Валерий Прохватилов

при участии Алексея Беклова

СНАЙПЕР ДОЛЖЕН СТРЕЛЯТЬ

Часть первая

ТРОЙНОЙ ТРАМПЛИН

Пролог

Если, предположим, в штате Вермонт какого-нибудь бедолагу приговорили к смерти через повешение, но в последний момент Верховный суд США, рассмотрев апелляцию, принял мудрое решение дать ему некий шанс и ему предложили выбор: либо прочная намыленная веревка, с последующей кремацией за счет штата, либо спуск на лыжах в ночное время в районе озера Шамплейн от известного всей округе спортивного пансионата «Спринг-бод» до жилищ, огоньки которых виднеются в долине, расположенной много ниже, — пусть он выбирает веревку и не задумывается. Ибо смерть на обычной виселице по сравнению с мясорубочно-спонтанным кошмаром спуска покажется ему невинной, сладкой и скоротечной. То есть в целом почти домашней.

Многочисленные перепады высокогорного массива Монтпилиер настолько круты в этих местах, настолько непредсказуемы, что, выскакивая на гребень, сумасшедший лыжник не то что в ночное время, но и при ярком солнечном свете просто не успеет увидеть внизу хотя бы намек на краешек спасительной ровной плоскости: весь путь к долине — это три отчаянных вертикали, каждая из которых, по прихоти природы, внезапно заканчивается естественной подкидной площадкой, образуя каскад трамплинов, по обычным житейским меркам непроходимых. В крайнем случае ураганная скорость спуска по инерции вынесла бы беднягу (говоря точнее — то, что от него осталось бы) и небрежно бросила на какой-нибудь утоптанный частный двор, наподобие того, как бурлящая накатистая волна выбрасывает порой на берег вязкое, тяжелое, искалеченное коротким штормом тело большой медузы, не имеющей в огромном своем объеме ни единой упругой связки. Почерневший от крови, теплый, драный мешок с раздробленными костями — вот во что неминуемо превратит несчастного этот нелепый по сути спуск, если по каким-то странным, неясным суду причинам он все же на него отважится. Так что — добрый ему совет — пусть выбирает все же простую, проверенную за века веревку, что позволит ему вскоре предстать если и не перед Всевышним, то хотя бы перед чинной похоронной командой в своем первозданном виде.

Одинокий лыжник, что стоял сейчас на краю обрыва, похоже, об этих сложных, авантюрно опасных рельефах спуска до поры ничего не знал. Знаменитый скоростник, участник многих крупных международных соревнований по прыжкам с трамплина, честолюбец, мечтавший попасть в состав олимпийской сборной, потерпевший вскоре ряд каких-то роковых и необъяснимых, но тем не менее сокрушительных поражений и три года назад вдруг бесследно исчезнувший с мировой арены, он действительно стоял сейчас на площадке у края пропасти, в равнодушно-беззвездном затишье этой странной унылой ночи, словно ожидая… ожидая, впрочем, — это-то как раз и не было понятно ему самому — чего? — но уж только не минорно-короткого звука гонга, не сухого, будто растресканного удара стартового пистолета, не, конечно, взрыва аплодисментов и свиста болельщиков за тугими барьерами ограждений, не истошных воплей знаменитого репортера и спортивного комментатора Арри Хьюза на стремительно налетевшем финише. Он стоял не двигаясь, словно памятник самому себе, словно четкий восклицательный знак, завершающий фразу о бренной сущности мира и тщетности всех надежд. Черный теплый гладкий костюм облегал его совершенное тело, как собственная кожа, на голове спортсмена был тяжелый защитный шлем, сквозь прозрачный опущенный козырек которого поблескивали очки для ночного видения, удлиненные краги придавали рукам сходство с клешнями краба.

Чего же он ждал?

Самые обычные человеческие эмоции были ему в этот час абсолютно чужды. Сердце, мозг и телесная оболочка, по стечению каких-то совершенно немыслимых обстоятельств, больше, казалось, не составляли целого — того великого триединства, что ложится испокон веку в основу личности. Почему-то он не осознавал и этого. Перед ним, как в спорте, стояла цель и была задача пробиться к цели. Практически невыполнимая задача, которую он обязан был выполнить.

Ночь легла безлунная, низкие тяжелые облака продвигались медленно, задевая уступы скал, и, как будто просачиваясь сквозь них, наполняли округу холодной немой торжественностью. Говорят, что дьявол любит такие ночи, отличая их за тот особый цепеняще-интимный фон, на котором он и взрывает столь жестокий и бессмысленный фейерверк самых гнусных своих проделок.

Позади загадочного спортсмена, вдалеке, за оградой пансионата, вдруг тихонечко, будто вопрошающе, тявкнул пес; тут же долетел характерный, как при передергивании затвора, звук захлопнутой автомобильной дверцы, и вновь все стихло. В этот миг черный лыжник и ухнул внезапно в бездну, словно лишний, надоевший природе дорожный камень, сбитый резким порывом ветра. Ночь рванулась ему навстречу с кинжальным свистом, он, казалось, не скользил на лыжах, а падал, падал, неминуемо приближаясь к невидимому пока трамплину, как самоубийца к покатому краю крыши. Склон был крут, бесконечен, звучен и уже поэтому — изумителен. Крылья дьявола, казалось, расправились за спиной пилота с хрустящим смертельным шорохом, когда он скорее угадал, чем различил сквозь очки для ночного видения синеватый неровный край подлетевшей навстречу пропасти, самой первой и не самой пока опасной. И едва он разогнул наконец колени, точная невидимая пружина, сладко распрямившись, кинула его, как гладкое отточенное копье, в фиолетовую колючую бесконечность неба, где как раз показалась в разорванных тучах белая безжизненная луна. Черный человек легко рассекал пространство над безмолвной корявой пропастью, над округой, ставшей снова на время четко видимой и объемной, над притихшей землей, которая могла встретить его через несколько секунд для короткой транзитной встряски, но могла и не встретить. В этом дьявольском спуске не было предусмотрено никаких гарантий.

Далеко внизу показались слабые беспорядочные огоньки жилищ. От летящего сверху монстра их надежно защищали три природных крутых трамплина и три пропасти, над которыми даже птицы инстинктивно замирали порой, неподвижно зависая в серебристых холодных сумерках.

Глава первая

Двойное убийство

С некоторых пор черноглазый низкорослый крепыш Кид Фрей стал считать себя человеком вполне счастливым. Это мирное ощущение незаметно поглотило душу Кида вскоре после того, как они, вместе с его терпеливой и верной Лотти, переехали в шале «Сноуболл», частное владение, отгороженное от суетного мира не только великолепными горами, но и четкими табличками, не рекомендующими вторгаться в его пределы. Территория, подвластная Киду Фрею, представляла собой романтическое и в то же время достаточно причудливое плато, понижающееся к востоку, а с трех остальных сторон словно бы обрезанное распадками, многочисленными извилистыми ущельями, над которыми безгранично царили горы.

Предусмотренные контрактом обязанности Кида Фрея были многообразны и в то же время просты. Кровь далеких индейских предков к пятидесяти шести годам не остыла еще в его крепко сбитом послушном теле, сухожильные руки одинаково легко управлялись с топором и с лопатой, а если надо — и с карабином. Надлежало содержать в порядке хозяйское шале, расположенное в самой живописной части плато; содержать и собственное полуфермерское, полусторожевое хозяйство, состоящее из рубленого дома и нескольких бытовых построек. Заодно уж, как водилось в этой довольно безлюдной местности, по контракту Кид числился и шофером, и егерем, и лесничим. Ровная и почти отшельническая жизнь супругов нарушалась лишь необходимостью два раза в месяц спускаться на машине в ближайший городок, чтобы проверить, пополняется ли их собственный скромный счет, и сделать необходимые продуктовые заказы.

Хозяева все реже и реже приезжали в шале, обычно сообщая о своем скором прибытии телефонным звонком. В этом случае сам темп жизни в шале убыстрялся настолько, что у Кида с Лотти кружились головы. Лихорадочный праздник словно взрывал округу и обычно продолжался дня три. О приезде хозяев извещал, как правило, секретарь, реже — сама Валерия, вторая жена хозяина, чаще других появлявшаяся в шале с компанией своих молодых друзей.

Взбалмошная веселая красавица и ее легкомысленные друзья откровенно нравились Киду. Четыре года назад, впервые приехав в эти экзотические места, восторгаясь просторным уютом шале, живописностью гор, снега, елей, она загорелась желанием проложить здесь лыжные трассы для слалома и фристайла. Современные трассы, снабженные подъемниками и всем, что необходимо для приема лыжников и гостей. Уилльям Чиверс, банкир-хозяин, всячески ублажавший молодую супругу, не препятствовал ее затеям, и трассы были проложены в кратчайший срок. На открытие съехались человек пятнадцать, как в таких случаях принято говорить, сильных мира сего, в том числе сам могущественный банкир, в окружении своей малочисленной, но весьма надежной охраны. Приглашенные Валерией знаменитости продемонстрировали свое мастерство, и с тех пор миниатюрными трассами никто не пользовался. Кид продолжал приглядывать за подъемником, за уютным домиком-раздевалкой, примостившимся на вершине холма, откуда начинался спуск, но с самого начала подозревал, что лыжная эта затея была никчемной. Слишком часто безудержная река фантазии молодой хозяйки меняла русло.

Накануне днем Кид и Лотти были вдруг встревожены лаем собак. Три огромные канадские лайки Фрея первыми учуяли поднимающийся из долины лимузин. Кид накинул на плечи полушубок, вышел на крыльцо и тоже увидел медленно преодолевающую подъем огромную голубую машину. Кликнув лаек, он посадил их на цепь и пошел встречать гостей, слегка удивленный тем, что никто не предупредил его в этот раз об их возможном прибытии.

За рулем сидела неотразимо привлекательная Валерия. Она остановила машину у левой обочины расчищенной от снега дороги.

— Привет, Кид, — махнула она рукой и, стараясь не поскользнуться, двинулась в его сторону.

— Добрый день, мадам, — в один голос приветствовали ее Кид и стоящая чуть поодаль Лотти.

— Как поживаете, Лотти? — Валерия так и искрилась весельем.

— Прекрасно, мадам, — ей в тон ответила подруга Кида, откровенно любуясь своей хозяйкой. Длинные черные волосы Валерии крупными локонами падали на воротник короткой меховой шубки. Она подошла, протянула руку сначала Киду, потом Лотти:

— Ну как? Скучаете тут… Мы вас совсем забросили… Я денька на два-три. Отдохнуть. Всё ли там в порядке, Кид?

— Как всегда, мадам, — почтительно сказал Кид.

— Закиньте нас быстренько туда. — Она не посчитала нужным представить им своего спутника, сероглазого, с короткой стрижкой блондина, равнодушно смотревшего на них поверх приспущенного стекла дверцы.

Кид пошел выводить вездеход. Из-за слишком крутого подъема добраться до шале на машине не представлялось возможным. Пришлось бы надевать на колеса цепи.

Вездеход, небольшой, удобный, с открытым верхом, медленно поднимался к шале. Ровный рокот мотора не мешал Валерии высказывать свой восторг. В голосе ее Кид ощущал волнение. Ничего не значащие слова, слетавшие с ее уст, предназначались лишь ее молодому спутнику.

— Господи, хорошо-то как! — щебетала Валерия. — Почему бы не приезжать сюда чаще? Покататься на лыжах, подурачиться, поваляться в снегу? Нам все некогда, некогда… Почему некогда? — задала она вопрос сама себе. — Вы здесь очень скучаете, Кид?

— Нет, мадам, — по-отечески грустно ответил Кид.

— А что же вы делаете все дни? Смотрите телевизор?

— Хозяйство большое, мадам. Надо ведь не только содержать в порядке шале. На моем попечении еще лес и собаки. Приезжайте, мадам, как-нибудь летом. Я покажу вам, какие удивительные здесь леса. А захотите, мы сходим с вами на охоту.

— И будем стрелять? Господи! А здесь есть медведи? Я мечтаю поохотиться на медведя.

— Это очень опасно, мадам.

— Опасно? Тогда тем более… Это же замечательно — все поджилки трясутся, из малины выбегает огромный медведь, а я… А я — от страха, не целясь — бах! бах!.. Да, наверно, это не так уж страшно, ваши злющие лайки все равно бы не дали меня в обиду.

— Мои лайки очень вас уважают, мадам, — галантно ответил Кид.

Вездеход подъехал к шале. Кид легко спрыгнул на очищенную от снега площадку и, оставляя широкие следы, пошел открывать дом.

Распахнув двери и чуть отойдя в сторону, он протянул Валерии ключи:

— Когда прикажете подавать обед, мадам?

Валерия глянула на своего спутника, словно хотела его о чем-то спросить, но тотчас же опять обратилась к Киду:

— Скажите Лотти, что мы будем обедать в восемь. Да, еще — домой я уже позвонила и сказала, что побуду здесь.

— Как вам будет угодно, мадам.

Никто из них в эту минуту не подумал, что из престижного спортивного пансионата, расположенного за распадком много выше шале, из окна верхнего этажа за ними можно наблюдать в мощный бинокль.

Завтрак приказано было подавать к одиннадцати, и Кид Фрей, словно желая войти в ритм жизни своих гостей, на другой день поднялся чуть позже обычного. Снежный заряд — экзотическая примечательность этих мест, — как всегда обрушившись ночью с крутого склона, покрыл все вокруг новыми бесчисленными сугробами, как бы задавая Киду основную часть нормы ежедневной его работы. Солнце, поднявшееся уже над лесом, зажигало сугробы миллионами разноцветных брызг. Кид по привычке щурился, с откровенным благодушием улыбался, лениво раздумывая о легкомыслии своей молодой хозяйки, о том, что едва ли суровый Чиверс одобрил бы этот ее приезд. Впрочем, личная жизнь Уилльяма Чиверса и Валерии Бренна его не касалась. К одиннадцати Кид успел переделать обычные хозяйственные дела. Лотти приготовила завтрак. Он перенес в вездеход довольно объемистую корзину с многочисленными судками, салатницами, кастрюлечками, опустил бульдозерный нож и, расчищая засыпанную дорогу, медленно двинулся к шале.

Наружная дверь была еще заперта. Кид несильно подергал за ручку шнура, извещая гостей звонком колокольчика о своем прибытии.

«Спят еще», — снисходительно усмехаясь, подумал он, тут же, впрочем, вспоминая, что обычно шум вездехода будил Валерию. «Молодежь, — бормотал он без укоризны, — такое дело…»

На звонок никто не отзывался. Кид удивился, опустил корзину, сошел с крыльца. Кинул взгляд на окна, внимательно осмотрел округу: нет ли свежих следов, не пришла ли гостям идея с утра покататься на лыжах. Подергал шнур еще и еще раз. Колокольчик дребезжал уже с заметным надрывом, но двери не открывались.

Кид еще раз бегло взглянул на окна, даже поневоле пожал плечами, а потом неторопливо пошел вдоль стены, огибая дом справа.

За первым же углом, где снег за эту зиму практически еще ни разу не расчищался, он, время от времени чертыхаясь, стал проваливаться в сугробы. Тревога нарастала, как все та же еженощная безудержная лавина, движения его стали нервными и поспешными, но именно поэтому Кид внезапно сам себе мысленно скомандовал «стоп!» — в нем проснулся охотник. Высоко поднимая ноги, видя сразу и край стены, и всю мерцающую округу, он стал продвигаться вперед увереннее, но в то же время расчетливей, осторожней. Он миновал второй угол, осматривая забранные сварной решеткой окна нижнего этажа. Занавески и шторы были задернуты, каждое окошко дышало миром, как бы говоря, что уют и покой есть не только очевидное, но и непременное условие, на котором великий Чиверс согласился основать здесь шале для своей молодой супруги.

За следующим углом начинался уступ с примыкавшей к шале пристройкой. Там помещалась кухня с выходом на площадку нижнего этажа и узорной лестницей, ведущей наверх. Всю пристройку можно было увидеть, только добравшись до этого проклятого, как будто все отступающего, все отодвигающегося угла.

Несмотря на то что одет он был сравнительно легко, Кид взмок. Пот катился по спине, приходилось отирать рукой лоб. Кид остановился, несколько раз глубоко вздохнул и затем — в три шага — оказался за последней чертой роковой безвестности.

То, что он увидел, заставило его замереть на месте. Сердце грохнуло, как барабан в миг свершения священного обряда казни, глаза померкли. Черная, искусно сваренная решетка кухонного окна, выходящего во внутренний двор шале, была сорвана и, покореженная, словно ее специально неистово терзали, одним углом торчала из снега. Середина оконной рамы была проломана каким-то жутким тупым ударом, и огрызки стекол темнели по ее краям, как зубы мертвой акулы, выброшенной из мрачных океанских глубин на скалы.

Все охотничьи инстинкты далеких предков разом были стерты в сознании Кида, мигом сбиты холодной слепой волной первобытного злого ужаса. Ошеломленный, он нелепыми кривыми прыжками кинулся к подоконнику, уцепился за нижний рваный край рамы и перевалился в кухню, продираясь животом сквозь остатки разбитых стекол. Так он и свалился на пол — под острый стеклянный звон, прозвучавший в тишине, как чья-то нелепая шутка на краю отверстой еще могилы.

Бегло оглядевшись, Кид прыжком пантеры ворвался в прихожую. Ключ от дома оказался на месте. Он отпер тугую дверь, выскочил зачем-то на крыльцо, резко повернул назад, на цыпочках уже вернулся в кухню, снова оглянулся и, вооружившись тяжелым разделочным ножом, подошел к ближайшей двери, ведущей во внутренние покои.

Чуть-чуть помедлив, выставив перед собой нож, левой рукой он рванул дверь на себя.

Это был центральный холл, служащий одновременно и столовой, и библиотекой. Толстый бежевый ковер на полу, инкрустированный серебром камин, раздвижной обеденный стол, десять стульев вокруг него, справа у окна журнальный столик с двумя креслами, на ореховой глади столика бутылка вина, два фужера, пепельница с окурками… На противоположной от двери стене — книжные полки с книгами, видеомагнитофоном, видеотекой, баром… Все на своих местах. В правом дальнем углу дверь, ведущая в узкий коридор, из которого можно пройти в две спальные комнаты…

Словно почувствовав, что на первом этаже никого нет, Кид кинулся в коридорчик, распахивая двери и оставляя их открытыми. Потом он быстро вернулся в прихожую, секунду помедлил перед лестницей и тихонечко, под жалобный скрип ступенек, стал подниматься на второй этаж. Там находились еще четыре спальни.

Валерию Бренна и ее приятеля он нашел во второй. Если просто бегло взглянуть на них с порога, можно было подумать, что оба спят. Но Валерия, неестественно закинув назад голову, немигающими глазами смотрела в потолок, рот ее был открыт. Одеяло закрывало ее лишь до талии, на шее и на груди виднелись кровоподтеки. Спутник ее лежал на животе, правая его рука свешивалась и словно упиралась в ковер.

Было ясно, что оба они мертвы. Плохо соображая, что делает, Кид все же осторожно подошел поближе, прикоснулся пальцами к плечу мужчины и тут же отдернул руку. В горле запершило, поневоле увлажнились глаза, Кид не то чтобы вздохнул, а скорее простонал и попятился к дверям, пытаясь включиться опять в реальность, из которой его вышибла эта обнаженная картина смерти. Ноги стали ватными, голова тряслась, тем не менее он каким-то чудом спустился в холл, сел возле телефона, снял холодную трубку и набрал необходимый номер.

— Офис Чиверса. Говорите, вас слушают, — послышалось в трубке.

— Господин секретарь, — попытался привычно промолвить Кид, узнав секретаря по голосу, но это у него не получилось.

— Я вас не понимаю, говорите громче, — слышимость была, как всегда, отличная.

— Господин секретарь, — почти крикнул Кид, — у нас несчастье!

— Кто это говорит?

— Господин секретарь, это я, Кид… Кид Фрей, из шале «Сноуболл».

— Хэлло, Кид. Что случилось?

— Несчастье, господин секретарь. Госпожу убили.

— Что? Ты с ума сошел? Или пьян?..

— Это ужасно, господин секретарь. Они лежат там оба. Кажется, их задушили.

— Повтори.

— Они убиты, господин секретарь. Что мне делать? Какой ужас! Что делать?

— Валерия была не одна?

— Да, с молодым человеком.

— Ты его знаешь?

— Нет, они…

— Когда они приехали?

— Вчера днем.

— Когда это случилось?

— Сегодня утром я…

— Хорошо. Ничего не надо объяснять. Я спрашиваю, когда это могло случиться.

— Сегодня ночью.

— Слушай меня внимательно, Кид. Закрой шале. Ничего не трогай до прихода полиции. Никуда больше не звони. Понял меня?

— Я понял, господин секретарь. Только в кухне выломано окно.

— Оставь все как есть, Кид. Ничего не трогай. Это приказ.

— Слушаюсь, сэр.

Глава вторая

Странный следователь

Чарлз Маккью был человеком среднего роста, средних лет и средней узнаваемости в толпе. Именно толпа с юных лет зачастую помогала ему осознать себя частью целого, но той частью, без которой ни толпа, ни любое другое целое не могли бы исполнить на сцене жизни той неизбежной житейской роли, что была уготована им судьбой на каждый конкретный час.

Будучи еще студентом родного Бостона он ввязался как-то в передрягу, где толпа пыталась растерзать голодранца-негра, заподозренного в дерзкой краже каких-то вонючих булочек с прилавка уличного торговца. Негр был худ, беззащитен, безгласен, а потому и не способен озлобить людей настолько, чтобы им немедленно захотелось свернуть ему шею набок. Вволю насладившись испугом парня, молча растирающего вялую вишневую кровь по грязной разбитой роже, улюлюкающая толпа готова была разойтись, разбрестись по домам, наплевав на этот мелкий, ничтожный случай, но тут именно Чарлз Маккью снова всех взвинтил и довел почти до истерики, став на время душой толпы, ее острым мозгом, железным сердцем, ядовитым желчным пузырем и черт знает чем еще. А когда на потной упругой шее был готов уже захлестнуться чей-то тонкий кожаный ремешок, Чарлз Маккью с ловкой цепкостью обезьяны снова влез на какой-то высокий щербатый пень и как дважды два доказал, что подонку-негру все же стоит оставить жизнь. Испытав себя этим странным образом, получив при этом огромное, почти физическое наслаждение, будущий адвокат и судебный следователь Чарлз Маккью воочию осознал, что быть независимым дирижером самых крайних ситуаций — это не просто его удел, но высочайший и редкий дар, поднесенный ему природой. Начав жизненную карьеру с мелких провокаций на рабочих митингах, Чарлз поднялся к сорока трем годам по служебной лестнице до ступеньки руководителя отделения ФБР, где высокое руководство считало его прагматиком, чей полезный талант, безусловно, был замешен на здоровом прямом цинизме. Это он в одиночку, причем в самом обычном житейском плане, разложил морально целое посольство одной восточной дружественной державы, что привело к самоубийству одного и к замене доброй трети остальных сотрудников, а в конечном счете — к важным экономическим уступкам в пользу США при закупках дешевой нефти. В результате в конгрессе был снят запрос о необходимости частичного расконсервирования собственных стратегических нефтяных запасов, а личный счет Маккью подошел наконец к шестизначной цифре. Нет, казалось, в природе моральной нормы, которой он готов был следовать, нет такой ценности, что вызывала бы у него какое-либо чувство, кроме искреннего презрения. Для начальства он всегда был особенно удобен там, где приходилось выполнять тонкую работу. Чарлз Маккью умело поддерживал эту репутацию, что приносило ему с годами все новые и новые дивиденды. В среде профессионалов он считался дальновидным стратегом и тонким тактиком, наделенным изощренным умом.

И все же, надо заметить, эти мнения и оценки отражали лишь внешнюю сторону натуры Чарлза. Подспудная же ее сторона наиболее полно проявлялась там, где он чувствовал себя хозяином положения. Хрестоматийно известный образ Киплинговой кошки, что гуляет сама по себе, в подсознании Чарлза присутствовал со студенческих лет. Редким людям приоткрывалось до конца то, что, по сути, являлось Чарлзом Маккью.

К этим редким людям, как ни странно, не относился и влиятельнейший банкир Уилльям Чиверс, постоянный заказчик и, как он сам считал, единственный хозяин Маккью. Чарлза, среди прочих, банкир причислял к той категории людей, которых он и ему подобные поднимали из небытия и наделяли властью не ради их достоинств, а ради тех четких функций, что им предписывалось выполнять. Уилльям Чиверс, вероятно, очень бы удивился, проявись какие-либо из личных качеств Чарлза достаточно явно. Маккью и не проявлял их, оказываясь под рукой великого человека в нужный момент как некая клавиша, на которую достаточно нажать — и тут же последуют все необходимые действия. И хотя действия эти, казалось, лишь подтверждали всегдашнюю исполнительскую готовность Чарлза, банкир удивился бы еще больше, узнав, насколько руководителю бостонского отделения ФБР на него, на Чиверса, наплевать. Чарлз Маккью обслуживал не сильных мира сего, а свою собственную причастность к этому миру, к самой системе. В этом был, разумеется, элемент игры, но играть он привык по собственным правилам, никогда не меняя их без достаточных на то оснований и особенно — по прихоти именно тех людей, от которых он, в общем-то, был зависим.

Взять хотя бы сегодня…

Когда Чиверс срочно вызвал его — отыскал не через секретаря, а сам, лично, — Чарлз Маккью сразу понял, что работа предстоит опять не иначе как тонкая, то есть из тех самых, о которых не надо писать отчета. Ну еще бы — убийство в шале жены «хозяина» и ее партнера. Делового партнера, как вначале попробовал объяснить ему ситуацию Уилльям Чиверс. То бишь компаньона по строительству лыжных трасс, изучающего чужой опыт в США и за их пределами.

Эта точная и конкретная фраза насчет «изучения чужого опыта» так понравилась Чарлзу своей естественностью, что он, при всей трагичности происшедшего, еле-еле сдержался и едва не прыснул в кулак, когда банкир на секунду отвел глаза. Но, однако, сдержался и только слегка откашлялся. Чиверс посмотрел на него при этом своим рыбьим потухшим взором, как на пыльный манекен где-нибудь за стеклом городской витрины.

«В общем, ладно, — подумал Чарлз. — Отвлекаться на эмоции сейчас не стоит. Надо ехать в шале, изучить все как есть, на месте… Пока ясно одно: эта сучка в конце-то концов допрыгалась. Никаких тормозов и хотя бы видимости приличий. Нет им дела до поддержания безупречной репутации одного из столпов бостонского делового мира! Ну а эти придурки — избиратели, вкладчики… Все готовы хотя бы одним глазком заглянуть на миг в пресловутую замочную скважину, где на скомканных простынях бьются двое, из высших, будто черти, пойманные в садок! Вот чем платит старый пердун за слепую минуту страсти… А теперь результат — два трупа и множество тухлых версий. Надо выбрать одну, которая всех устроит: обывателей, прессу, полицию и, конечно же, в первую очередь — руководство „Бостонской финансовой группы“. В том числе и эту старую перечницу, господина Реджа Уоллеса, который никогда ничего не прощает своим партнерам… Вот банкир и гудит, и гудит, будто шмель, выбирающий подходящее место для долгой спячки…»

Чиверс между тем отстраненно продолжал говорить и говорил так сухо и так спокойно, что в сознании Маккью, беспредельно допускающем все и вся, поневоле то и дело мелькала мысль: а не сам ли сверхмогущественный банкир между делом распорядился угрохать свою супругу? О которой, надо думать, не напрасно все последние месяцы ходили слухи, что она способна переспать не только, скажем, с марокканским послом, но и с его шофером? Чем не версия для кругов, оппозиционных банкиру Чиверсу?

Подъезжая сейчас к шале, коротко подсказывая маршрут своему водителю, Чарлз Маккью методично воспроизводил в памяти наиболее существенные детали тягостной той беседы. Криво усмехнулся, вспомнив, как нервы банкира все же в какой-то момент не выдержали. Он достал из бара бутылку виски, на три пальца плеснул и себе, и Чарлзу. Когда выпили, вынул из левой тумбы безразмерного письменного стола фотографию жены в деревянной рамке, очень долго ее рассматривал. «Ах, Валерия, Валерия…» — только и сказал он с непритворным тяжелым вздохом, возвращая портрет на место. Затем вновь обратился к Чарлзу:

— Понимаете, Маккью, жизнь есть жизнь… Все это и очень сложно, и очень просто… — Он помедлил, глядя в окно, и затем продолжил:

— Я не знаю, как вы повернете дело… Но прошу вас твердо запомнить одно… — Чиверс встал и вышел из-за стола. Встал и Чарлз, понимая интуитивно, что именно сейчас будут сказаны те единственные главные слова, подлинный смысл которых можно будет соотнести с приказом. Выполнение приказа будет щедро оплачено; выслушав его, отступать можно будет только на край могилы.

— Я прошу вас запомнить только одно, — повторил банкир очень тихо, но очень твердо. — Никакая полиция, никакие сплетни и злые домыслы не должны убедить меня, что моя жена со своим любовником может быть убита в одной из моих постелей. Где бы эта постель ни стояла — хоть на Марсе, хоть в шале «Сноуболл»… Ни один из местных полицейских чинов не должен подойти в эти дни к шале ближе, чем на пятнадцать миль… Кстати, я сам подобрал вам следователя. — Он назвал ничего не говорящее Чарлзу имя. — Это частное лицо, первоклассный сыщик, правда, немного с придурью, но дело знает, проверен. Ваш помощник Марк Брук доставит его на место. На все вместе дадите ему двое суток, от силы трое. Судя по отзывам, это какой-то уникум, для которого нет преград. Настоящий самородок — из тех, кто верит по-детски в истину. Таким образом, перед вами три задачи… всего лишь три. Первая — заткнуть рот прессе; вторая — вычислить и доставить ко мне убийцу; третья — самая простая: обеспечить молчание нашего самородка. Вечное молчание, — вдруг особенно отчетливо и довольно резко добавил он, подойдя к Чарлзу почти вплотную и снова глядя ему в глаза характерным своим взглядом ленивой и сонной рыбы. — В средствах вы не ограничены, соответствующие распоряжения даны. — Чиверс вновь вернулся к столу и с трудом засунул свой широченный зад в элегантное кресло с высокой спинкой. — Это все…

— Как прикажете, сэр, — по инерции, все еще стараясь осознать услышанное, обронил Маккью. — Будет сделано, сэр, — достаточно механически зачем-то добавил он и, коротко попрощавшись, пошел к дверям.

А что еще ему оставалось делать?

Из раздумий этих Чарлза вывел внезапно шофер, указав на табличку, где было написано «Сноуболл». На развилке стоял низкорослый крепыш, в меховом полушубке и высоких замшевых сапогах. Он держал в руках карабин с чуть опущенным вниз стволом, у его ног полукругом сидели три огромные канадские лайки.

— Все, прикончит сейчас, — ядовито буркнул шофер, плавно тормозя за десять — двенадцать метров до этого воинственного форпоста. — Вот где, мистер Маккью, успокоятся наконец наши души.

Низкорослый крепыш подошел между тем поближе, держа палец на спусковом крючке, и весьма недвусмысленно сунул ствол чуть ли не в физиономию Чарлзу, защищенному лишь стеклом на дверце, слегка приспущенным. Заговорил он, однако, предельно вежливо:

— Здесь частное владение, мистер. Я — Кид Фрей. Жду полицию. Извините, вам придется предъявить какой-нибудь документ.

Настроение у Чарлза сразу переменилось. Да-а, и впрямь — жизнь есть жизнь, как сказал этот старый пройдоха Чиверс… Вот стоит местный страж в окружении трех кровожадных гарпий. Госпожу и любовника ее просрал и теперь до скончания века будет каждому проезжему тыкать пушкой своей в лицо. Хорошо!

Улыбаясь, он протянул в окно документы. Человек, назвавшийся Кидом Фреем, внимательно их изучил, закинул карабин на спину, и возвращая документы, сказал:

— Слава Богу, что вы приехали, сэр. Я в полном вашем распоряжении. — Он прикрикнул на собак, они тут же присмирели и тихонько пошли за ним, словно понимая, что придется посидеть на цепи. Осторожно — чуть в гору — шофер тоже тронулся за ними на второй скорости.

Когда страж и его собаки свернули за угол дома, Чарлз вышел наконец из машины и сладко потянулся. Поджидая Фрея, он оглядел округу. На крыльцо вышла Лотти, он вполне дружески ей кивнул.

После тошного разговора с Чиверсом прошло всего три часа. По приезде в шале следствие началось, и теперь только от него, от Чарлза Маккью, зависит, насколько быстро оно закончится. Три задачи — это как те самые три точки, что всегда лежат в одной плоскости, где бы они в пространстве ни находились. Что ж, займемся теперь задачами…

Кид вернулся довольно скоро и сразу же обратился к Чарлзу:

— Чем могу помочь вам, сэр?

— Будь любезен, еще раз напомни имя.

— Кид, сэр, Кид Фрей.

— О'кей, Кид. Далеко ли машина, на которой приехала мадам?

— В гараже, сэр. Это здесь, рядом. — Кид махнул рукой в сторону хозяйственных построек.

— Покажи-ка ее, будь любезен, моему шоферу. А потом мы с тобой побеседуем. — Он направился к Лотти: — Хозяйка, найдется ли у вас небольшая комната, где мне можно будет поговорить с гостем, который вот-вот подъедет?

— Конечно, мистер! — Лотти засуетилась. — Может, вы желаете посмотреть? У нас есть две приличные комнаты для тех, кто сопровождает друзей миссис Чиверс.

— А что, кроме миссис Чиверс и ее друзей, здесь никто не бывает?

— С тех пор, как мы здесь работаем, никто.

— А давно вы здесь работаете?

— Скоро уже пять лет.

— Нравится вам здесь?

— Очень, сэр. Если бы не это несчастье.

Лотти глянула вдруг за спину Чарлза, вниз, на дорогу. От развилки поднималась еще одна машина.

— Наконец-то, — облегченно промолвил Чарлз, сознавая, что это мог быть только его помощник, Марк Брук, один из тех немногих в его окружении, кому он сейчас доверял не меньше, чем самому себе.

Марк заглушил мотор, вышел из машины и, опираясь на незакрытую дверцу, как-то странно уставился на своего патрона, улыбаясь при этом откровенно и весьма загадочно, что, в общем-то, было ему несвойственно. Он как будто чего-то ждал. Его спутник — а это мог быть только рекомендованный Чарлзу следователь — тоже вышел из машины.

«Лет пятидесяти, — фиксировал Чарлз с допустимой точностью, — рост сто шестьдесят пять, вес пятьдесят четыре, волосы черные, чуть с проседью, глаза карие, брови густые, почти сходящиеся у переносицы, нос прямой, губы тонкие, лоб высокий, с залысинами… Вредный тип», — подвел он итоги и, шагнув вперед, протянул руку.

— Чарлз, — только и сказал он.

— Андрей, — так же просто ответил следователь, жиденькая рука которого оказалась неожиданно крепкой.

Имя прозвучало отнюдь не так, как Чарлз слышал его от Чиверса. Тот назвал следователя Анджеем Городецки, и Маккью в ту минуту решил, что ему подсовывают поляка, скорее всего иммигранта. Все это, впрочем, станет ясным из досье, которое Марк, очевидно, привез с собой.

Не удержавшись, он все же спросил:

— Поляк?

— Поляк, русский, еврей, болгарин, американец — и даже чуточку эскимос… Вас не устраивает? — довольно агрессивно пошел на Маккью Андрей. Было видно, что с подобными вопросами ему уже прежде не раз приходилось сталкиваться. Улыбка на лице Марка стала шире и обстоятельней. Видимо, что-то в этом духе он и ожидал.

Чарлз Маккью успел только хмыкнуть про себя и вдруг тут же, с внезапно подступившим злорадством, подумал не начать ли ему решение трех задач, так умело сформулированных банкиром, непосредственно с третьей… То есть грохнуть этого самородка-интернационалиста где-нибудь вот здесь же, в распадке, да и взяться за дело так, как считает нужным он сам, а не кто-то иной вместе с целым набором его амбиций… И ведь точно, что уникум, — в этом Чиверс, пожалуй, прав. С ним придется держать ухо востро!

Сам Андрей между тем, казалось, про минутную вспышку уже забыл. Он вдруг сделал несколько шагов в сторону, встал перед капотом машины, огляделся, неожиданная улыбка чуть тронула его тонкие губы.

— Красота, черт возьми, — чуть слышно проговорил он, — курорт… — И опять повернулся к Чарлзу довольно резко: — Что? Так и будем торчать здесь, сэр? — Слово «сэр» он почти прокаркал. — Может, все же объясните, за каким таким дьяволом меня приволок сюда ваш вот этот амбал? — Он небрежно махнул рукой в сторону Марка Брука, который так и давился беззвучным смехом.

— Вот-вот, — сказал наконец Марк Брук, тыча пальцем в Андрея. — Когда ехали сюда, всю дорогу — цирк…

Но Маккью уже успел оценить ситуацию.

— Здесь произошло двойное убийство, — четко выговаривая слова, сказал он. — Вас рекомендовали мне как очень хорошего следователя… — Он собирался что-то еще добавить, но Андрей перебил его.

— Кто? — спросил он.

Чарлз секунду поколебался.

— Уилльям Чиверс.

— А-а, — разочарованно протянул Андрей, — это не рекомендация. Так вы что же, не удосужились заглянуть в досье? Или мистер Амбал не успел вас на этот счет просветить? Что там у вас в руках, Марк? Не мое ли досье?

Марк, в руках которого действительно была небольшая стандартная папка, инстинктивно убрал ее за спину. Улыбка сошла с его лица.

— Видите? Я прав, — тут же заявил Андрей, — а там, наверно, есть рекомендации посолидней той, что может дать мне Чиверс.

— Чьи же, если не секрет? — не без доли ехидства спросил Маккью.

— Ваши, фэбээровские. Или вы станете уверять меня, что вы из полиции?

— Ладно, хватит, — прервал его Чарлз, — об этом нам еще предстоит побеседовать… Вы готовы со мной сотрудничать? — резко спросил он.

— Да, если мне не будет никто мешать, — в тон ему ответил Андрей.

«Ладно, черт с тобой, перезрелый птенец, — сокрушенно подумал Чарлз Маккью. — Поглядим, каков ты окажешься в деле, а там…»

Он внимательно оглядел дорогу, ведущую вверх, к шале, поискал глазами молчаливо стоящего Фрея и, обращаясь к нему, спросил:

— Кид, мы можем подняться к шале на машине?

— Если только надеть на колеса цепи, сэр. Но я могу подкинуть вас туда на вездеходе.

— Хорошо. Поехали. Втроем… Марк, здесь есть две свободные комнаты, в этом доме. Сделай все, что нужно… А туда, наверх, никого без моего распоряжения больше не пускать. Поехали.

Андрей вытащил с заднего сиденья машины тяжелый баул. Кид тут же подхватил его и понес в вездеход. Двигатель гудел не особо громко, но до самого шале все молчали. Дорогу и площадку перед шале Кид успел расчистить. Как только выпрыгнули у крыльца на снег, он протянул Чарлзу связку ключей.

— Мистер Чарлз, — обратился тут же к нему Андрей. — Не знаю, так ли мне следует вас называть… Прежде чем мы войдем в дом, мне хотелось бы задать несколько вопросов…

Было видно, что взвинченность Андрея пошла на убыль, говорил он почти спокойно.

— Валяйте, — снисходительно сказал Чарлз. — Думаю, адресованы вопросы должны быть Киду.

Соглашаясь с ним, Андрей кивнул и обратился к уныло стоящему рядом Фрею:

— Будьте любезны, Кид, очень коротко расскажите, что же здесь произошло?

Выслушав его, Андрей задал следующий вопрос:

— Если я правильно понял, до окошка надо было добираться по снегу. Вы видели какие-нибудь следы?

— Если они оставлены ближе к ночи, утром их не увидишь, сэр. Такая уж у нас тут погода: днем солнце, ночью снежный заряд. Каждое утро я расчищаю сюда дорогу и вот эту площадку. Если господа вдруг приедут, все должно быть в порядке.

— А как еще можно попасть в шале, кроме той дороги, по которой мы ехали?

— Другим путем сюда попасть невозможно, сэр.

— Значит, преступник должен был пройти или проехать мимо вашего дома?

— И это невозможно, сэр.

— Почему?

— У меня три лайки. Если я не посажу их на цепь, к шале никто не пройдет.

— Хорошо. Оставим пока это. Чарлз, может, вы хотите что-то спросить?

— Подожду, — сказал Чарлз. — Надо все внимательно осмотреть.

Было ясно, что он решил до поры не мешать Андрею.

— В таком случае давайте откроем дверь, — сказал Андрей, — только не будем сразу входить все в дом.

Чарлз протянул ключи Киду. Нервничая, тот не сразу попал ключом в скважину. Открыв дверь, посторонился. Андрей постоял на пороге, приглядываясь, привыкая к тревожному полумраку. Свет падал в прихожую только из окна, расположенного слева на площадке второго этажа. Он повернулся к Фрею:

— Кид, принесите, пожалуйста, мой баул.

Едва Кид спустился с крыльца, Чарлз сказал:

— Мистер Городецки, я не думаю вам мешать, но моя задача — как можно скорее забрать оба трупа.

Андрей поднял на него глаза, но Чарлзу показалось, что он в данный момент его не видит. Взгляд был пустой, отрешенный, зрачки расширены, будто у юнца, который только что накурился травки.

— Да, да. Я это понимаю, — тихо сказал Андрей, — я постараюсь, я постараюсь. — В самом тоне Андрея было нечто такое, от чего Чарлз Маккью вдруг покрылся холодным потом. — Мы сейчас… Мы сразу… Одну минуту…

— Чертова сомнамбула, — буркнул Чарлз, оборачиваясь на звук шагов Кида Фрея.

Очень бережно Андрей взял из рук Кида Фрея баул, двинулся вдоль стены, осторожно пронес баул в угол напротив лестницы и склонился над ним. Когда он распрямился, в руках у него оказался странный прибор, нечто вроде теодолита, только гораздо меньшего размера и без подставки. Чарлз, однако, очень скоро сообразил, что это фотоаппарат, — правда, непонятно, какой конструкции.

— Вы свободны, Кид, — сказал Андрей, внимательно глядя в пол.

— Жди нас в вездеходе, — распорядился Чарлз.

Андрей вздрогнул, услышав Чарлза, и, казалось, только что о нем вспомнил.

— Чарлз, — сказал он, — можете идти за мной. Но не торопитесь и не вздумайте лезть вперед…

Чарлз в сердцах чуть было не чертыхнулся, но промолчал. Ладно, думал он, пусть работает. Отыграюсь потом.

Андрей двинулся к лестнице и стал подниматься наверх, фотографируя каждую ступеньку, а потом каждый метр пола перед собой. Аппарат работал без всякой вспышки, и в полумраке это казалось странным.

Так они добрались до второй спальни. Андрей, прихватив ручку платком, осторожно повернул ее и открыл Дверь. Наконец они увидели то, что несколько часов тому назад предстало перед глазами Фрея.

— Думаю, что через полчаса вы сможете их забрать, — как-то отрешенно сказал Андрей.

— О'кей. — В этом отзыве Чарлза, однако, не чувствовалось уверенности. — Вам понадобится какая-нибудь помощь?

Вопрос, похоже, не понравился Андрею, он словно очнулся.

— Если бы вы прочли досье, вы не спрашивали бы об этом, — проговорил он все же достаточно ровно. — Ближайшие полчаса мне никто не должен мешать, в том числе, простите, и вы. Безусловно, понадобится карта местности, лучше километровка. Если будут материалы для идентификации, я передам их вам позже. Как вы думаете, — неожиданно спросил он, — Чиверс ведь не дурак?

Чарлз в ответ только хмыкнул, губы его скривила саркастическая ухмылка.

— Вот и я думаю — не дурак, — заключил Андрей. — Похоже, в мое досье он заглянул раньше вас… Но, извините, я понимаю, что обязан торопиться. Вскрытия я, естественно, делать не буду. Оно, как я догадываюсь, и не понадобится, и все же… зрелище не из приятных… я терпеть не могу, когда… Через полчаса вы сможете их забрать.

Резко повернувшись, Чарлз ушел вниз.

Марк Брук и шофер ждали его в комнате для гостей. На придвинутом к стене столе стояли компьютер, факс, рация. Чарлз Маккью одобрительно кивнул и обратился к шоферу:

— Что с машиной?

— Все в порядке, шеф. Цепи надеты, так что обойдемся теперь без вездехода.

— А машина мадам?

— Осмотрел… Что касается меня, все готово. Если помните мою просьбу…

— Я помню, помню. У нас есть еще время. Марк, где досье? Я полистаю его, а вы ступайте перекусите.

Чарлз хладнокровно пытался проанализировать впечатление, которое произвел на него этот странный, по сути, следователь. За то короткое время, что он наблюдал Андрея, это впечатление несколько раз менялось. Больше прочего его почему-то тревожил взгляд, которым тот смотрел на него на пороге шале, и, конечно, странная, почти болезненная самоуверенность, за которой, вообще-то, угадывался высокий профессионализм. Или взять, к примеру, все тот же фотоаппарат… Что за странная конструкция? Ни в одном каталоге такой не встретишь…

Чарлз раскрыл досье, усмехнулся: и точно — интернационалист, каких только кровей не намешено… Со стороны отца дед — русский, бабка — еврейка; со стороны матери дед — украинец, мать — полячка. В 1987 году попросил политического убежища. Вот оно что! — нелегальный переход границы старшим следователем Ленинградской прокуратуры Городецким Андреем Павловичем. Так, так! Вена — Рим — Кельн — Париж — Бостон… Последние четыре года — в США… Чарлз искал документы, на которые намекал Андрей, те, что характеризуют его как профессионала… Вот — окончил юридический факультет Ленгосуниверситета, шестьдесят седьмой год. Последние десять лет — старший следователь. Так-так-так… Вот оно: запрос ФБР, агентурная информация петербургской резидентуры… Начал работу в Минске с раскрытия ряда «глухих» дел, связанных с убийствами, через два года направлен в Ленинградскую прокуратуру… Краснодар, Ташкентское дело, Ростовское дело… Чарлз вспомнил, что в какой-то ориентировке по ФБР названия этих дел, городов мелькали… Так, дальше… «все источники особо подчеркивают уникальную интуицию, тягу к автономным расследованиям, профессиональное владение рядом смежных с криминалистикой областей, в частности — специальной радиотехникой, электроникой, практически всеми видами экспертизы; отличается повышенным интересом к новейшим разработкам криминалистической техники… Владеет рядом уникальных приемов борьбы, адаптированных с учетом природных данных… В критических ситуациях агрессивен, жесток, но никогда не теряет голову… Круг друзей и знакомых очень узок, ограничен коллегами… Обладает рядом психологических свойств, природа которых неясна… Легко завоевывает доверие, особенно женщин…»

Последнее, что отметил Чарлз, касалось работы Андрея в частном сыскном агентстве Дью Хантера, ставшем за последние два года ведущим агентством Бостона, что напрямую связывалось с началом работы в нем Андрея Городецкого.

«Да, агентство Дью Хантера — это сегодня фирма, — подумал Чарлз. — Если там все такие фанатики, как Андрей, то становится понятным, почему у них круг клиентов за последнее время сильно вырос».

Глянув на часы, Чарлз заспешил. Лимузин ждал его. Преодолевая подъем, они двинулись к шале, кое-где все же пробуксовывая, несмотря на то что на колеса были надеты цепи.

Андрей ждал их на крыльце.

— Наверху я закончил, — сказал он просто, как о чем-то весьма обыденном. — Можете их забрать. На первом этаже постарайтесь ничего не трогать.

— Давайте, — кивнул Чарлз шоферу и Марку и, когда они исчезли в дверях, спросил:

— Итак, что же там произошло, мистер Городецки?

— А нельзя ли, пока мы здесь работаем, обойтись без «мистеров» и без «сэров»? Меня это сильно отвлекает, — сказал Андрей. Он опять посмотрел на Чарлза тем самым взглядом, который фэбээровца так смущал.

— Принимается, — очень дружелюбно сказал Маккью. Ему так не терпелось услышать версию происшедшего.

— Мне представляется, что все произошло следующим образом, — начал Андрей. Было видно, что он готовился к обстоятельнейшему, подробному рассказу. — Убийца, выломав решетку и разбив оконную раму… как ему это удалось, убей Бог, пока не знаю, ибо сделал он это настолько быстро, что наверху не успели встревожиться… Так вот — убийца поднялся по лестнице, и, только когда он появился в спальне, началась паника. Гость Валерии, парень молодой и весьма крепкий, видимо, бросился на него в чем мать родила. Оружие, кстати, ни с той ни с другой стороны не применялось. Убийца, похоже, не спешил, то ли наслаждался пикантностью ситуации, то ли еще почему-то. Пауза привела к тому, что схватка произошла у дверей… Если это можно назвать схваткой. — Говоря все это, Андрей прохаживался туда и обратно перед крыльцом и поглядывал по сторонам. Вдруг он резко прервал себя:

— Чарлз, идите быстро за мной!

В два прыжка они преодолели крыльцо, очень быстро миновали прихожую и прошли через холл. Андрей так спешил, что в первую спальню почти вбежал. Там остановился у окна, чуть отдернул штору.

— Что там, наверху? — Он показывал на видневшуюся часть здания, расположенного много выше шале, в горах, над обрывом, почти вертикально спускавшимся в распадок.

— Спортивный пансионат «Спринг-бод», — сказал Чарлз.

— Ясно! Так вот мы где! — Он вдруг глянул на фэбээровца взглядом снайпера: — Там есть ваши люди?

— Есть. Двое. — Сказав это, Чарлз, к своему же собственному удивлению, неожиданно поймал себя на том, что выдал эту информацию чисто автоматически, как какой-нибудь примитивный кассовый аппарат, что выбрасывает на два доллара чек за паршивый сэндвич. В принципе, отвечать на этот вопрос не следовало бы. Мысленно он в который раз чертыхнулся и невольно припомнил строку из досье: «Обладает рядом психологических свойств, природа которых неясна». Проклятый гипнотизер!

— Чем там заняты ваши люди?

— Полагаю, это вас не касается, — очень официально ответил Чарлз.

— Если так, меня здесь вообще ничто не касается, — моментально парировал Андрей. — Если бы не мое глубокое уважение к агентству Дью Хантера, у которого я имею честь состоять на службе, вашему Марку, смею заверить, могло очень сильно не повезти, он не очень-то осторожен. Согласитесь, то, что здесь оказался я, а не ваш следователь или следователи полиции, не может не наводить на некоторые раздумья. И заметьте: хотя я и начал работать, у меня до сих пор нет уверенности, что я не сделал большую глупость. Если мы не найдем общего языка, я не просто уйду — я так хлопну дверью, что стекла полопаются аж в конторе у Чиверса. И расхлебывайте тогда эту кашу сами. А точнее, не кашу, а откровенное, дурно пахнущее дерьмо. Сами, сами… И не надейтесь, что ваши люди смогут меня удержать.

— Кто вы такой, черт возьми, чтобы так со мной разговаривать? — заорал было Чарлз, но тут же опять наткнулся на странный прицельный взгляд. Задним числом он мог бы поклясться, что холодные глаза Андрея были с подсветкой, во всяком случае в тот момент, когда они стояли у этого треклятого окна, выходящего на «Спринг-бод». Правда, длилось это всего две-три секунды.

Не обращая внимания на вспышку Чарлза, Андрей еще чуть-чуть отодвинул штору, снова посмотрел на спортивный пансионат.

— А что, если за нами оттуда сейчас наблюдают не только ваши люди, а кто-то еще? — не спросил, а сказал он как бы в некотором раздумье. — Или наблюдали за шале, скажем, вчера ночью или позавчера? Едва ли ведь ваши люди занимаются там розыскной работой…

Слова Андрея, а может быть, не слова, а сам менторский тон, каким они были произнесены, снова будто взорвали Чарлза. Заскрипев зубами, он, казалось, готов был вот-вот вцепиться в птичью шею этого худосочного наглеца, чтобы тут же свернуть ее. К счастью, Маккью соображал быстрее, чем давал волю самым искренним своим чувствам.

— Так тебя и так, — сказал он с почти неприкрытой ненавистью. — И тебя, и твое агентство, и Чиверса, и его ссучившуюся жену! Всех вас — так и растак!

Разразившись этой тирадой, Чарлз как будто выпустил пар, и этого оказалось вполне достаточно, чтобы снова взять себя в руки. Он достал из кармана куртки радиотелефон, нажал кнопку:

— Марк?

— Слушаю, шеф, — моментально отозвался Марк Брук.

— Кто у тебя наверху, в отеле?

— Кроуф и Мэри Спилмен.

— Мэри Спилмен… Это про нее вы твердили, что она классно водит машину?

— Не то слово, шеф. Она — бывший каскадер в доброй дюжине голливудских съемок. Представляете себе — как-то ей…

— Бросьте лирику, — оборвал его грубо Чарлз. — Создается впечатление, что вам там нечем заняться.

— Я все время на связи, шеф, — виновато ответил Марк.

— Хорошо, — сказал Чарлз. — Мэри Спилмен — быстро сюда, Кроуфу проверить два верхних этажа отеля, левое крыло, восемь окон. Зафиксировать всех постояльцев, не по записи у портье, а как положено. И немедленно выкинуть оттуда всех — на то время, пока мы здесь работаем. Есть вопросы?

— Будет сделано, шеф.

Чарлз убрал аппарат и мельком взглянул на Андрея — не посмеивается ли тот над ним? Нет, он был весьма серьезен.

— Сядем в холле, — предложил Андрей. — Убийца в него не заходил… Так на чем же я остановился? — продолжил он, когда они опустились в кресла у журнального столика. — Так вот, схватка произошла у дверей. Но убийца, похоже, оказался много сильнее спутника Валерии. В сущности, он убил его одним ударом — в правый висок. Рука убийцы в это время была в перчатке. Удар нанесен с такой силой, что спутник Валерии — простите, но, чтобы лишний раз не унижать достоинства мистера Чиверса, будем называть его так, — так вот молодой человек отлетел к стене и, падая, ударился затылком о край трюмо. Помните, оно стоит вдоль правой стены? Пострадала верхняя часть затылка. В худшем случае это могло привести к потере сознания, но не более того. Повторяю: убит он был тем, первым ударом. Сломаны височная кость и правая скула. Этому удару позавидовал бы сам Мохаммед Али.

— Вы не фантазируете, Городецки? Что-то уж слишком складно, как в детективе.

— Я всегда фантазирую. — Андрей постучал пальцами по ореховой крышке столика. — Простите за многословие, но это помогает мне лучше увидеть преступника. Оперирую же я только фактами. Продолжать?

— Продолжайте.

— Валерия Бренна, — задумчиво произнес Андрей, — итальянка, южная кровь. Она не упала в обморок, не стала стыдливо прикрывать свои прелести. Схватив стул, она наискосок пересекла кровать и обрушила его на голову убийцы. Видимо, она была сильной и смелой женщиной. Но что можно было сделать? Прежде чем преступник отшвырнул стул, она уже вцепилась ногтями в его лицо. Это не остановило его. Левой рукой он поймал ее шею. Пальцы правой — ладонью вверх — сунул ей в солнечное сплетение. Она, стоящая на кровати, и он, стоящий на полу, оказались лицом к лицу, на одном уровне. Она обмякла в его руке. Это невероятно, но так, на весу, он ее и задушил. Не бросил, а мягко опустил на кровать, уложил головой на подушку… — Сделав паузу, Андрей посмотрел на Чарлза. Тот невозмутимо спросил:

— Что дальше?

— Дальше?.. Никаких следов грабежа или чего-нибудь в этом роде.

— И все же?

— Черт возьми, — чуть понизив голос, сказал Андрей, — чего ж еще? Этот неандерталец… я не знаю, шизик — не шизик… Он аккуратно уложил их в постель, Валерию даже прикрыл одеялом… Посмотрим, может быть, что-то еще покажет экспертиза?

— Н-да, — проговорил Маккью, вдруг почувствовав, что его руки до боли сжимают деревянные ручки кресла. — Неужели вы думаете, что в дальнейшем все так и окажется?

— В каком «в дальнейшем»? — пожал плечами Андрей. — В той части, что я рассказал, все было именно так.

Чарлз посмотрел на него с прежним недоверием.

— Может быть, вы так же подробно опишете и убийцу? — сказал он.

Андрей в ответ только хмыкнул, сокрушенно поднялся из кресла и совершенно серьезно сказал:

— Нет. Этого я, к сожалению, сделать пока не могу. Кое-что прояснится, когда я получу результаты анализов.

— Вы что же — и анализы собираетесь делать сами, здесь?

Тон его был скептическим.

— Главное не в этом. — Андрей явно игнорировал этот пустой вопрос. — Мы не сможем найти убийцу, — продолжал он, — если не установим, как он мог сюда попасть. Не с неба же он свалился? Пока еще светло, я пойду поброжу немного вокруг. Анализы сделаю ночью.

В девять часов вечера голубой лимузин Валерии Бренна, на который в городке не могли не обратить внимания, на большой скорости проследовал в сторону магистрали. Поскольку накануне его видели днем, свидетели готовы были поклясться, что за рулем, конечно же, сидела она, а рядом с нею — все тот же спутник, по поводу которого успели уже посплетничать. На выезде из города лимузин зацепил стоящий на обочине старенький «кадиллак», не особо повредив его, но все же оставив на левом переднем крыле царапину. Можно было предположить, что Валерия, прекрасно водившая машину, в этот раз была, пожалуй, несколько под хмельком.

В двадцать два пятнадцать в одном из отделений дорожной полиции раздался телефонный звонок. Звонили из кафе, расположенного почти у самого шоссе. Хозяин кафе Фрэнк Борг сообщил, что на таком-то участке дороги голубой лимузин, водитель которого, видимо, не справился с управлением и не вписался в поворот, сбил столбики ограждения, рухнул на большой скорости с откоса, вспыхнул и через минуту взорвался.

Через пятнадцать минут после звонка полиция прибыла на место катастрофы.

Шел третий час ночи. Следственная бригада работала быстро, по плану, ситуация была типовой, почти будничной, никаких загадок не предвещала. Лимузин Валерии был слишком заметен, поэтому его принадлежность полиция установила почти мгновенно. Сообщение о трагедии передали Уилльяму Чиверсу. Несмотря на глубокую ночь, банкир бодрствовал, сам взял трубку. На детали катастрофы реагировал с железной стойкостью и потребовал, чтобы останки двух обнаруженных в машине людей немедленно были доставлены в Бостон. Окончание следствия передали бостонской полиции.

Получив по факсу от Мэри Спилмен эту же информацию и выждав примерно час, Маккью связался с Чиверсом. Оба согласились с тем, что хотя дорожная катастрофа — это очень трагично, тем не менее и полицию, и прессу эта версия вполне устроит. Разногласия возникли по поводу дальнейшего хода следствия. Чиверс по-прежнему настаивал на том, что убийца должен быть найден. Маккью с горячностью утверждал, что усилиями одного следователя, которого он к тому же до сих пор толком понять не может, раскрыть до конца преступление скорее всего не удастся и требовал подключения своих сотрудников. Получив категорическое «нет», он порекомендовал сэру Чиверсу поручить дальнейшее расследование агентству Дью Хантера, у которого дела идут в гору, и припугнул его тем, что ответственность за окончание следствия с себя снимает.

Это было нечто новое. Никогда еще Чарлз Маккью не решался перечить Уилльяму Чиверсу, да и Чиверс вовсе не привык к тому, чтобы ему перечили.

— Вы забываетесь, Чарлз! — В голосе банкира откровенно звучала угроза.

— Нет, сэр, я профессионально оцениваю ситуацию, — более чем почтительно заверил его Маккью.

— Вас что же, не устраивает сотрудничество со мной? — попробовал сделать еще один заход Чиверс.

— Меня устраивает сотрудничество с «Бостонской финансовой группой», сэр.

Это был точно рассчитанный удар. Чарлз понимал, что, конечно же, не пресса волновала сейчас банкира, — прессе рот в конце-то концов действительно нетрудно заткнуть. Главное все же было выглядеть чистым в глазах правления финансовой группы. Маккью знал, что рискует, но предполагал, что правление не может удовлетвориться версией о гибели Валерии в катастрофе. Тогда Редж Уоллес и прочие члены клана потребуют выложить все карты на стол. Выложит ли он их все — это другое дело. Но в любом случае, прояви правление интерес к самому факту гибели Валерии Бренна, Чиверсу придется вести себя очень тихо! Инспирировать этот интерес Маккью ничего не стоило. Похоже, понял это и банкир, но упрямо настаивал на том, чтобы свои следователи к делу не привлекались.

— Делайте что хотите, нанимайте китайцев, малайцев, хоть колумбийцев, но чтобы наших в следственной группе я не видел.

Это была зацепка, которая Чарлза Маккью устраивала. Оба в чем-то уступили, и видимость согласия была достигнута.

Глава третья

В поисках версии

В мрачном настроении, отправив Марка спать, Чарлз опять сидел над досье Андрея Городецкого, пытаясь не столько разобраться в сложившейся ситуации, сколько в себе самом. «На черта он мне, в общем-то, сдался, этот интернационалист, — вместе с этой самой, „неясной его природой“ каких-то там личных свойств?» — мысленно уже не раз повторял он одно и то же. И так ли уж продуманно поступил Уилльям Чиверс, привлекая именно его, Андрея, на эту, гнусную в целом, роль? Ведь каков финал!.. «Обеспечить вечное молчание» — это очень легко сказать. Хотя Марк, конечно, выполнит все, что ему прикажут по этой теме, но ведь вовсе не обязательно этому Городецкому делать дырку в уникальном черепе. Будет потом приходить ночами — с интуицией своей треклятой и с подсвеченным волчьим взглядом… Привидение — с апломбом и ехидной кривой улыбкой, — этого никакие нервы не выдержат! А так, в целом, этот парень ничего… По-российски, правда, прямой и грубый, но ведь это не повод, чтобы его угробить, даже ради сохранения чьих-то семейных тайн! А из последнего разговора с закусившим удила банкиром Чарлз четко понял, что скорее всего дело этим и кончится. Не лучше ли уж тогда попробовать просто купить Андрея, — ведь не миллионы же ему платит Хантер в своей конторе!

За стеной, в соседней комнате, Марк не спал — долго гремел посудой, разговаривал с кем-то по рации. Потом постучал, доложил, что вернулись с задания шофер Чарлза и Мэри Спилмен. Не интересуют ли шефа какие-нибудь детали?

— Что там у них? — устало спросил Маккью — просто так, чтобы хоть что-то спросить.

— Мэри Спилмен говорит, что примерно через час они с Бобом туда вернулись. Потолкались среди любопытных, послушали, чем интересуются репортеры… И еще говорит, что трупы обгорели так, что полиция долго ломала голову — где сама Валерия, а где ее деловой партнер.

— Хорошо, иди. И передай им, что они заслужили отпуск. Пусть отдыхают. Накорми и пусть спят. Утром Мэри Спилмен отправишь обратно, к Кроуфу.

— Понял, шеф.

Марк ушел, и Чарлз опять погрузился в свои раздумья. Беспокоило его еще одно обстоятельство. Когда вечером стало темнеть и Андрей закончил рыскать по снегу, в том числе и на лыжах — что, надо сказать, тоже весьма поразило Чарлза, потому что тот не просто стоял на лыжах, а в пробежках его явно ощущался какой-то особый шик, — они с Андреем и Марк с Кидом около часа просидели над картой. Кида Фрея с пристрастием расспрашивали все трое, пытаясь выяснить, нет ли лазейки, пользуясь которой можно проскользнуть в шале, минуя дом сторожа… Фрей знал плато как свои пять пальцев, любую версию опровергал убедительно, а если с чем-то соглашался, то выходило, что приготовления для проникновения в шале оказались бы такими громоздкими, потребовали бы участия стольких специалистов, что на это обязательно обратили бы внимание — если и не сам Кид Фрей, то спасательная служба, патрулирующая ежедневно на вертолетах в районе «Спринг-бод», поскольку и трамплин, и сам пансионат привлекали многих спортсменов и любителей покататься на лыжах.

Эта мозговая атака вчетвером кончилась тем, что ни одно из предположений не приняли за рабочую гипотезу, хотя перебрали, казалось бы, все — вплоть до использования дельтаплана и прыжка с управляемым парашютом. Впору было говорить о небесном посланце и неизбежности Божьей кары. Больше всех расстраивался Андрей, которого отсутствие хоть какой-то версии выводило из себя. Когда они остались с Чарлзом вдвоем, он долго ворчал, что, похоже, все они вляпались в историю гораздо худшую, нежели предполагалось. Хотя и с самого начала ничего хорошего ожидать не следовало.

Чарлз ловил себя на том, что какие-то намеки, даже недомолвки Андрея он не в состоянии уже пропустить мимо ушей. И хотя пока не было сформулировано ничего конкретного, Маккью не мог уже отогнать навязчивую, но такую, в общем, естественную мысль о четко спланированном, заказном убийстве. А дальше… Дальше он не хотел и заглядывать.

Неожиданное решение пришло к нему как всегда внезапно: в сознании всплыло вдруг имя его европейского коллеги Сэмьюэла Доулинга. Нет, Чарлз Маккью не станет нанимать ни китайцев, ни малайцев, ни колумбийцев… Мистер Доулинг, по прозванию Рыжий Черт, — вот кто может ему помочь! Для него уж, по крайней мере, нет тайн — и не то что в спальнях каких-то банкиров Чиверсов, но и в кабинетах иных министров и глав правительств. И — что важно заметить — никто из них никогда не грозил Сэмьюэлу Доулингу заткнуть ему пасть навеки после окончания любых, даже самых деликатных дел.

…Ровно в пять утра Сэмьюэл Доулинг уже был на связи, что привело в конце концов к резкому повороту событий и судеб многих людей.

Поспать Чарлзу удалось не более трех часов. Разбудил его шум вездехода — Фрей выводил машину на расчистку дороги к шале. Едва Чарлз выбрался на крыльцо, следом появился Марк:

— Кофе, шеф.

— Давай, и покрепче. — Поздороваться ни тому ни другому не пришло в голову: вроде бы только недавно виделись.

Солнце не вышло еще из-за леса, но снег, отливая крахмальной синевой, матово блестел, как бы тянул к себе. Чарлз не удержался, зачерпнул его ладонями, растер лицо. «Эх, под душ бы», — подумал он, но почувствовал, что его неудержимо влечет к шале. Наскоро съев пару сэндвичей и выпив кофе, не стал ждать, когда вернется с расчистки Фрей, пошел пешком к шале, решив, что это поможет прогнать сонливость.

Андрея он увидел издали. Тот стоял у подъемника, в самом конце спуска, и смотрел вверх. Услышав шаги, обернулся; приветствуя, кивнул головой. Чарлз пожал ему руку, отметив щетину на щеках, круги под глазами.

— Поспать не удалось?

— А? Кажется, да… То есть — не удалось… — Андрей точно выплывал из глубокой задумчивости, рассеянный взгляд фокусировался на лице Маккью.

— Есть что-нибудь новенькое? — наугад спросил Чарлз.

Андрей — это его свойство Маккью про себя отметил — не реагировал на пустые вопросы. Собеседника это сплошь и рядом ставило в неудобное положение, но следователя это, похоже, не волновало. Андрей заговорил о том, что его тревожило в данный момент.

— Я знаю, как он ушел отсюда. По распадку. — Он провел в воздухе понижающуюся черту. — Спустился сразу за шале и — почти прямо на восток. Это я понял еще вчера, когда мы сидели над картой. Подниматься оттуда к шале действительно бессмысленно. Это миль двадцать в гору. Понадобилось бы двое суток. Зато обратно, если держать приличную скорость… За полчаса можно добраться до шоссе. А там машина — и всем привет! Но это все ерунда. Что без лыж нельзя было обойтись, и ежу ясно.

Насчет ежа Чарлз не понял, но идея, высказанная Андреем, все же показалась ему абсурдной.

— Двадцать миль? Ночью? — с сомнением спросил он. — Помнится, Фрей говорил, что там, если двигаться снизу, есть пара уступов, и приличных. Но если скатываться отсюда, уступы-то все же останутся.

— Я думал об этом. И если бы мы имели дело с обыкновенным человеком… А то — все странности, странности… Давайте проведем простейший эксперимент, — неожиданно предложил он и, не дожидаясь ответа Чарлза, направился к шале. Вездеход-бульдозер стоял около дома, рядом с ним копошился Фрей.

— Кид, идите-ка сюда, — поманил его издали Андрей.

Площадка перед домом была расчищена аккуратно, почти вплотную к фундаменту. Андрей подошел к окну, положил руку в перчатке на решетку.

— Вы видели, что произошло с кухонным окном? Разбивать раму не обязательно. Но вот нас трое. Цепляйтесь за решетку и давайте попробуем выломать ее так, как сделал этот тип.

— Хорошо ли это, мистер? — засомневался Фрей.

— Ладно, не разговаривай, — скомандовал Чарлз. — На черта она, такая решетка, которую можно сорвать руками.

Втроем они ухватились за стальные прутья.

— Раз! — подал сигнал Андрей.

Налегли, но, видимо, не очень сильно, так как решетка не поддалась.

— А ну еще, поднажали, — с азартом выкрикнул Андрей.

Не сговариваясь, все уперлись в стену — кто плечом, кто ногой, рванули, напрягая мускулы. Андрей отступил первым.

— Вот так. Вот вам и главная странность. Ладно, спасибо, Фрей, не будем вас отвлекать. Пошли, я покажу кое-что, — обратился он к Чарлзу.

Маккью поймал себя на том, что ему стало весело. «Чертов энтузиаст, — усмехнулся он про себя. — Бес в нем, что ли, сидит? И не спал ведь…»

— Садитесь, Чарлз. — Андрей указал на кресло, убрал с журнального столика пустую бутылку, фужеры, переставил их в бар, принес свой баул. — Сейчас я вам кое-что покажу. Что-то, может быть, следует отправить в лабораторию. — Он вынул из баула планшет с ячейками, в которых аккуратно располагались какие-то коробочки, пакетики, стекла. — Вот отпечатки пальцев правой руки. Четыре из пяти, большого пальца нет. Видимо, наклонился и оперся о кровать рукой, а там, на продольной части кровати, полировка… Это — частицы кожи из-под ногтей Валерии. — Он протянул Чарлзу двойное стеклышко, окантованное по периметру клейкой лентой. — Это — волосы, выдраны из коротко остриженной бороды. Наш громила — блондин. Это — образцы спермы. Образцы крови всех троих. Валерия таки изрядно его поцарапала. Видимо, схватился за физиономию, а потом — за постельное белье. Есть и отпечатки подошв… Но в целом это пока — лишь разрозненные детали… Вот на вертолете бы покататься. Стрекочет тут один… Кид сказал, что это спасатели.

— Это я попробую организовать… Однако, Андрей… Хоть вы и не говорите об этом, но, похоже, работал не профессионал.

— Абсолютнейший новичок!

— Вы полагаете, попытка идентификации ничего не даст?

— Пока нет данных.

Чарлз задумался.

— Ну хорошо. А как вы все же представляете себе спуск по распадку? Я ведь вам уже говорил — там два приличных уступа. Даже если он классный лыжник — так ведь не видно же ни черта… Хотя — стоп! Скажем, у него были специальные очки — для ночного видения…

— Вот именно. И знаете, Чарлз, мне не дает покоя этот верхний пансионат, как его… Да, «Спринг-бод». Чувствую, что должен там был кто-то торчать. Не сейчас, конечно, а раньше.

— Это уточняется. Как что-то станет известно, нам сообщат. Да, кстати, сегодня к вечеру у вас должен появиться помощник. Он прибудет в Бостон.

— Остается решить один вопрос: как же эта столь мускулистая сволочь сюда попала?.. Так что вы там говорите — помощник? Что за помощник? Зачем?

— Скажем так: для страховки, на всякий случай.

— Вы сомневаетесь, что я раскручу это дело и один? — Андрей опять смотрел на него странным взглядом, будто читая мысли. — Вижу, что не сомневаетесь. Но тогда — в чем дело?

— Обязательно ли все говорить до конца?

— Ну, если вы связаны какими-то обязательствами, как хотите… Так что с вертолетом?

— Сейчас устроим.

— Чарлз…

— Да.

— А я, кажется, знаю, как он сюда попал. Похоже, он действительно упал с неба. Давайте-ка вертолет. И я думаю, мы решим эту загадку.

Чарлз Маккью давно не чувствовал себя так странно. Этот выходец из России опутывал его своим влиянием, своим биополем, как паутиной. Однако это его уже не раздражало. Не раздражало и то, что Андрей, чувствуя, что они, конечно, стоят на совершенно разных ступенях общественной иерархии, совершенно не желал с этим считаться. Зная себе цену, самолюбивый и властный Маккью, сталкиваясь с более сильными, обычно умел свой норов маскировать. Этот же не только не прятался в защитную скорлупу, а жил и действовал так, словно имел изначальное право пренебрегать любыми условностями. Мысли Маккью постоянно возвращались теперь к этому обстоятельству. «Действительно, любопытный и очень неординарный тип», — не раз уже говорил он себе, чувствуя, что Андрей остается для него загадкой.

Со спасателями Чарлз договорился быстро. О шале «Сноуболл» они, конечно же, были наслышаны. И когда он, выдав себя за хозяина, попросил их за вполне приличную плату покатать своего «именитого» гостя, они согласились. Киду Чарлз приказал расширить площадку возле шале, чтобы удобней было посадить вертолет; Андрея попросил побриться. Через час следователь, прихватив с собой все тот же странный фотоаппарат, был уже в воздухе. А еще через два часа заявил: все, здесь мне больше делать нечего, пора в Бостон.

Бросив фразу о том, что знает, каким способом убийца добрался до шале, Андрей наотрез отказался отвечать на какие-либо вопросы Чарлза. В машине, пока добирались до аэродрома, и в вертолете, пока летели до Бостона, он спал. Ни шум винтов, ни телефонные переговоры Маккью — ничто, казалось, не могло его потревожить.

Почувствовав твердую почву под ногами, поеживаясь на ветру, гоняющем по летному полю поземку, он огляделся, словно пытаясь понять, куда он попал.

— Господин Маккью. — Официальность обращения оказалась для Чарлза неожиданностью, он подозрительно посмотрел на Андрея, ожидая очередного подвоха с его стороны.

— Слушаю вас, господин Городецкий, — откликнулся он, пытаясь подчеркнуть нелепость обращения, поскольку полагал, что установившиеся между ними отношения не требовали уже официальности, как-то не вязались с самой сутью Андрея.

Следователь, однако, не понял или не захотел понять, намека и продолжал так же сухо и официально, как начал:

— Предположим, мы обнаруживаем преступника, — что вы намерены делать?

— В мои обязанности входит как можно скорее арестовать его, — начиная раздражаться, ответил Чарлз, потому что вопрос показался ему, по меньшей мере, наивным.

— Так может рассуждать полицейский, а не сотрудник ФБР, — заявил Андрей.

— Послушайте, уважаемый, вы что, намерены меня учить рассуждать?

Андрея била дрожь. Сказывался недосып и огромное количество кофе, которым оба они без конца взбадривали себя до самого отъезда из «Сноуболла».

— Холодно здесь, — вполне по-человечески сказал Андрей. — Пойдем куда-нибудь. Что мы здесь торчим?

— Пошли. — Чарлз не хотел обострять отношения.

Их ждали машины. Почувствовав, что Андрею что-то от него нужно, Маккью сам сел за руль, велев Марку добираться на другой машине.

— Чтобы общаться с вами, надо быть терпеливой нянькой, — проворчал он, когда Андрей сел рядом.

— Может быть, может быть, — пробормотал тот рассеянно, пытаясь согреться, плотнее закутываясь в куртку. — Вот что, Чарлз, — заговорил он, опять становясь таким, каким видел его Маккью в шале, — как только мы получим результаты лабораторных анализов и информацию о ситуации в «Спринг-бод», я вам дам подробнейший портрет преступника. Думаю, вы найдете его довольно легко или будете знать, кого искать. Но если вы его сразу арестуете, вы все испортите. Есть в этой истории странности, которые выше моего разумения… Это что касается преступника. — Он с минуту помолчал и потом вдруг обратился к Чарлзу с вопросом: — Знаете, что означают те странности, с которыми мы столкнулись, пытаясь понять, кто он, преступник, и как он попал в шале?

— Пока я понял, что вас смутила его необычайная сила. Это вы продемонстрировали нам с Кидом. Об остальном вы не посчитали нужным мне сообщить, хотя, по-моему, это тактически глупо.

— Я просто должен проверить одну догадку, которая до сих пор кажется мне нелепой. Но если она подтвердится, нас скорее всего ожидает ловушка, тупик… Если вас принуждают к спешке, дело, вероятно, легко можно будет закрыть. Может, так оно и лучше. Мы найдем убийцу, но не истинного преступника… Впрочем… Даже не знаю, стоило ли говорить об этом. Хотя мне, в общем, не привыкать — грязь, она везде грязь. Где идет двойная игра, там наивные люди, вроде нас с вами, всегда в прогаре… Ну а что касается ваших планов, — разумеется, можете меня в них не посвящать…

Андрей говорил о вещах, которые самому Чарлзу не давали покоя. Осторожно разворачивая следствие, он, в сущности, начал уже нарушать договоренность с Чиверсом, привлекая своих людей — пусть пока к частным операциям, но все же расширяя возможность утечки информации. Если бы Чиверс удовлетворился (разумеется — вместе с прессой!) имитацией автомобильной катастрофы, и то осталось бы столько разных свидетелей: Кид, Лотти, «пиротехник»-шофер, Мэри Спилмен, изображавшая за рулем Валерию… Наконец — Андрей. Или даже Кроуф, что вместе с Мэри перетряхивал обитателей пансионата «Спринг-бод»… А к вечеру должен появиться еще один следователь, которого он буквально выпросил у своего европейского коллеги Сэмьюэла Доулинга. И если удастся выскользнуть из-под Чиверса, то, может быть, выпросил и не зря. В принципе, возможность взять в клинч банкира у него имелась, стоило лишь по каналу, известному одному Маккью, аккуратно пустить слушок, что с гибелью Валерии Бренна не все так чисто, как кажется. Слух этот дошел бы до ушей Старого Спрута — Реджа Уоллеса, и тогда игра приняла бы совершенно иной масштаб. Здесь бы пришлось согласиться с тем, что убийство заказное, и копать до конца. Андрей, пожалуй, был к этому готов, дело засасывало его, задевало профессиональное самолюбие. Интересно, правда, как он себя поведет, когда узнает об инсценировке аварии? Маккью терпеть не мог чистоплюев и прочих — с излишней совестливостью. Что здесь можно было ожидать от Андрея, он не знал, а следовательно, не мог себе позволить говорить о вещах, на которые они, возможно, смотрели по-разному.

— Хорошо, — сказал Чарлз. — Далеко не всё — в этом уж вы сами виноваты, но многое мне ясно. Отложим обсуждение до вечера. К девяти Марк заедет за вами. А пока скажите, где вас высадить.

Уже год, как Андрей мог позволить себе снимать двухкомнатную квартиру в трех минутах ходьбы от офиса Дью Хантера. Приняв душ, побрившись, наскоро перекусив, он почувствовал себя лучше. Решив, что застанет еще Хантера в конторе, он набрал его номер.

— Сыскное агентство Дью Хантера. — Голосок Моны, как всегда, звучал приветливо и многообещающе.

— Привет, детка.

— А! Вы опять за свое? — Мона сразу узнала его.

— Только для конспирации.

— Очередная красная шапочка?

— Нет. На этот раз серый волк.

— Вам шефа?

— И шефа тоже.

— Он, кстати, ждет вас, — по-моему, только поэтому не уходит.

— Тогда до встречи. Через пять минут я буду.

Вспомнив аэродромную поземку, он надел пальто, заменил шарф на более теплый, перед выходом на улицу поднял воротник.

Дью, похоже, действительно ждал его.

— Живой? — Он поднялся из-за стола, чтобы пожать ему руку.

За годы скитаний Хантер оказался единственным человеком, с которым Андрея связывали если не дружеские, то очень близкие отношения, проверенные двухлетней работой, риском и готовностью в любой момент поддержать друг друга. Это были два лучших года Андрея, как, впрочем, и Хантера. При всей несхожести характеров, они прекрасно уживались. Дью — типичный американец, трезвый, расчетливый — был в то же время открытым, добродушным, на странности и выходки Андрея смотрел с некоторой снисходительностью, а порой с обезоруживающим грубоватым юмором. Андрей оттаивал рядом с ним. Его резкость, грубость, самоуверенность, а иногда и жестокость, выработанные за годы мыканья по России и скитаний «по европам», рядом с Хантером смягчались, и он становился похожим на того Андрея, которого знал очень узкий круг его петербургских друзей и в первую очередь — однокашник по юрфаку Тёма Виноградов.

Андрея без всякого предупреждения так неожиданно выдернули из офиса, явившись за ним целой командой, что какое-то время Хантера не оставляла тревога. Не то чтобы он боялся за Андрея. Он, скорее, боялся за тех людей, которые, не зная его характера, могли натворить массу глупостей, а потом долго за них расплачиваться. Только один раз видел он Городецкого в деле, сам не имея возможности прийти на помощь. Андрею, к которому — из-за невысокого роста и внешней хрупкости — в среде сыщиков и полицейских прилипла уже кличка Мухач, на его глазах пришлось схватиться с тремя красавцами, не новичками в их деле, имевшими, казалось, возможность продырявить его, как какую-нибудь стандартную мишень в затрапезном спортивном клубе. Что произошло, Дью так и не понял, — сам Андрей категорически отказался отвечать на его вопросы, буркнув только, что дело — в технике. Но из троих нападавших двое оказались убитыми, а третий, придя в сознание, обнаружил, что закован в наручники. Хантер считал, что ему самому оставалось в той ситуации жить — считанные минуты, Андрей же — категорически и даже довольно грубо отказался признать, что спас Хантеру жизнь. Зная все это, он и волновался, несмотря на то что один из явившихся за Андреем оставил на столе Хантера чек на сумму, которая любого могла бы подкинуть в кресле.

И вот они стояли теперь и трясли друг другу руки, галантно раскланиваясь, — одним словом, откровенно паясничали, получая от этого огромное удовольствие.

— Живой, как видишь, — улыбался Андрей, и можно было лишь пожалеть, что в этот момент нет рядом Чарлза. Сильно бы удивился Маккью, поглядев на эту хитрую физиономию, почти по-детски довольную. — А ты меня уже небось похоронил?

— Да не то чтобы, но гроб на всякий случай все же заказал.

— Самый, конечно, дешевый — без кистей и розовеньких оборочек?

— Не столько дешевый, сколько малогабаритный.

— Ага! Это и есть американский юмор. Знаешь анекдот? Приходит муж домой, а у жены очередной любовник. «Опять? — кричит муж. — Убью». — «Ну что ты, миленький, — говорит жена, — какой же это любовник, это банкир». — «А, — говорит муж, — это другое дело, тогда я сейчас сварю вам кофе». Нравится?

— Ну еще бы! Как раз в твоем истинном духе, очернитель несчастный. А вообще-то, я тебя ждал.

— Соскучился со вчерашнего дня? Я что? Обещал прийти?

— Да так, знаешь, как-то странно ты вчера удалился. Я и подумал: почему бы тебе так же странно не вернуться? Только подумал, а ты тут как тут.

— Сейчас исчезну.

— А я надеялся, ты меня чем-нибудь новеньким порадуешь.

— С удовольствием бы, но порадовать нечем. Не исключено, что вмазался я, и здорово.

— Если судить по той сумме, которую нам оставили…

— Дью, я, в общем-то, насчет некоторой суммы и зашел. И знаешь, сумма мне нужна порядочная, тысяч десять наличными и не очень крупными купюрами. Стопроцентной гарантии, что я их тебе верну, нет.

— Когда они тебе будут нужны?

— Чем скорее, тем лучше.

— Завтра с утра — устроит?

— Вполне.

— Ты газеты, кстати, видел?

— Нет еще.

— Ну-ка, глянь. Там кое-что по поводу нашей общей знакомой. — И Дью протянул Андрею газеты.

«Валерия Бренна и Лео Флеминг. Гибель в автомобильной катастрофе», — прочел Андрей набранную крупным шрифтом надпись, пересекающую первую полосу.

— Может, разденешься? — предложил Дью, стараясь понять, какое впечатление произвела на Андрея новость.

Андрей, не раздеваясь, сел в кресло, рассматривая фотографии, сделанные на месте катастрофы, и портреты молодых, улыбающихся Валерии и Лео.

— Жаль, — сказал Андрей, — мы с тобой потеряли хорошего клиента.

— И это все, что ты можешь сказать?

— А что ты хотел, чтобы я сказал? Выразил соболезнование Уилльяму Чиверсу? Он в нем не нуждается. А эти двое — что ж? — они пожили в свое удовольствие. — И он поднял глаза на Хантера.

— И тебя это не касается? — спросил Дью.

— Нет, и тебя тоже, — жестко ответил Андрей.

Они помолчали. Что-то в поведении Андрея смущало Хантера.

— Андрей, а ты не хочешь сказать, за какую работу нам платят?

— Нет, не хочу. И те, кто нам платит, тоже тебе этого никогда не скажут. И слава Богу.

— И ты отказываешься от моей помощи? — с удивлением и — Андрей это почувствовал — с обидой спросил Хантер.

— Ты же видишь, что нет. К кому я пришел за деньгами?

— Это твои деньги.

— Не говори глупости, Дью. А то я заплачу крокодиловыми слезами, и Нил выйдет из берегов. А это знаешь, чем грозит? У-у! Асуанскую ГЭС придется поставить на капремонт. И мои соотечественники вновь примчатся туда — зарабатывать СПИД и доллары. Или язву желудка…

Говоря это, Андрей как бы вновь приглашал собеседника вернуться к их обычному, снимающему напряжение трепу, но Хантер не поддержал его:

— Это очень опасно — то, чем тебе придется заниматься?

— Пока нет, а дальше — черт его знает.

— Но ведь они не подозревают, с кем связались, а? — с надеждой спросил неугомонный Дью.

— Какая разница? — пожал плечами Андрей. — Пусть хитрят, пусть надеются. — И вдруг снова ухмыльнулся, как нашкодивший школьник. — Знаешь, Дью, как у нас говорят в России: «На всякую хитрую гайку есть болт с резьбой».

— Но ведь если что, я их из-под земли достану, как думаешь? — продолжал Хантер гнуть свою линию.

— Да не о том, не о том ты, — с досадой сказал Андрей. — Здесь совсем другое. В крайнем случае мне на какое-то время просто придется смыться. Опять побегаю… Для меня, как ты понимаешь, это не трагедия, — так сказать, быт.

— Понимаю, — все еще с сомнением буркнул Хантер и вдруг, не выдержав, ткнул его кулаком в плечо. — Так ты говоришь — «банкир», а это, дескать, «другое дело»? А?

Вспомнив анекдот, рассказанный Андреем, он все еще невесело рассмеялся.

— Ладно, — сказал он и, скомкав пачку газет, отбросил их в угол комнаты. — В таком случае я пойду и тоже сварю нам кофе.

Глава четвертая

Лоуренс Монд

Завершая рейс по маршруту Лондон — Нью-Йорк — Бостон, Лоуренс Монд, несмотря на длительность перелета, чувствовал себя бодрым, и не только потому, что давно научился спать в самолетах, которые, в принципе, он терпеть не мог из-за сковывающего однообразия позы в кресле и весьма ощутимой в его возрасте разницы поясного времени, — его бодрила явно авантюрная подоплека дела, по которому он летел, и сама новизна ситуации, неожидан ной и как будто возвращающей Монда в далекие уже годы начала его карьеры.

Накануне сэру Монду позвонил сэр Доулинг, старый друг семьи и коллега по разгадке двух или трех десятков самых темных и глухих уголовных дел, — богатырь, весельчак, выпивоха, юбочник, над которым близким позволялось незло посмеиваться и почти откровенно шутить в быту без боязни наткнуться на жесткий клинч или стремительный мощный кулак отпора. Позвонил сэр Доулинг, по прозвищу Рыжий Черт.

Похоже, кличку эту ему дали те, кого доставал он со дна жизни и выводил на чистую воду. С юных лет он был очень силен, подвижен, порой пронырлив; крупную голову не то мясника, не то молотобойца со лбом Сократа действительно украшала шикарная огненная шевелюра. Вскоре кличка так прилипла к нему, что не только многочисленные лихие ловцы удачи, но и коллеги стали именовать его между собой не иначе как Рыжий Черт или даже — совсем уж в узком кругу и для вящей краткости — просто Рычард. И хотя со временем Сэмьюэл Доулинг превратился из рядового зубастого сыщика — «ноги в руки» — в начальника одного из крупнейших полицейских подразделений Англии, а место огненной шевелюры заняла у него обширная розовая лысина, Рыжий Черт по-прежнему оставался Рыжим Чертом, сохранившим оптимизм и ухватки юности и умножившим природный темперамент на суровый опыт своих шестидесяти трех лет.

Лоуренс Монд давно привык к тому, что если звонит Сэм Доулинг, то звонит он по делу. Разумеется, Рыжий Черт мог бы позвонить другу Монду и без всяких дел — так просто, хоть среди ночи, как в старые добрые времена, — но одно дело тот прежний Рычард и другое — сегодняшний, отшлифованный и обкатанный жизнью Доулинг, научившийся ценить свое и чужое время. Отвлекать пусть и теплыми, но никчемными разговорами знаменитого теоретика и профессора права сэра Лоуренса Монда он бы ни за что себе не позволил.

Сэм испытывал к Монду ту порой неосознанную почтительность, которую выходцы из низов нередко испытывают к людям высокой родовой культуры, понимая, что не всего можно достичь горбом. Взлетев на вершину полицейской иерархии, Сэм не изменил своего отношения к Монду, вероятно, еще и потому, что считал нынешнего теоретика и бывшего своего коллегу-розыскника одним из крупнейших отечественных криминалистов. Каждое его деловое обращение к Лоуренсу означало, таким образом, еще и безусловное признание особых заслуг и уникальных возможностей коллеги.

В этот раз они очень быстро договорились о встрече, вскоре Доулинг уже сидел перед Мондом в одном из тех старинных глубоких кресел, что стояли между окнами в его гостиной. Их разделял невысокий столик, на котором стоял поднос с кофейником, рядом — чашки, сахарница, сливки, лимон, ликеры. Ни дочери Мари, ни дворецкого Джорджа в доме сегодня не было. Лоуренс Монд сервировал столик сам.

— Извини, Сэмьюэл, вот теперь я к твоим услугам, — начал он наконец, разливая кофе и поглядывая на гостя, который заметно нервничал.

— Понимаешь, старина… — Сэм замялся, словно не зная с чего начать. — Дурацкая ситуация. То есть нет. Ситуация, может быть, даже совсем банальная… — Он опять осекся и как-то беспомощно посмотрел на Монда.

Лоуренс вгляделся в него внимательней. Чтобы Доулинг попал в дурацкое положение, — он такого не мог себе представить. На его взгляд, это могло произойти лишь в двух случаях: либо обокрали банк «Филип Хилл», где у Доулинга находились все сбережения, либо его шустрая служанка Эмма опять беременна.

— Давай-ка сначала выпьем по чашке кофе. Ты же знаешь, я люблю хороший кофе. — Лоуренс Монд старался прийти на помощь, как-то хоть приободрить Сэма.

— Лоу, ты веришь, что я тебя люблю, можно даже сказать, боготворю? — заявил вдруг Доулинг, машинально хватая чашку и даже слегка расплескивая ее. — Для меня ты в нашем деле не просто авторитет, для которого… на который…

Этакого в их отношениях еще не было. Лоуренс поставил свой кофе на столик, откинулся в кресле, положив руки на подлокотники, и молча, серьезно стал смотреть в лицо бывшего коллеги.

— Ну что ты на меня так смотришь? — не выдержал Сэм.

— Рычард, дорогой, я не люблю истерик. Мне больно на тебя смотреть. Объясни, что случилось?

Сэм покраснел, что тоже само по себе было необычно, завертел огромной своей головой с остатками рыжих перьев, взгляд его обратился к потолку, потом к окнам.

— Черт бы их побрал, Лоу. Но я приехал к тебе с просьбой, потому что мне больше не к кому приехать, потому что ты единственный, кому я верю, как себе. А здесь такой случай, когда только себе можно верить. Дрянь случай. — Он вскочил и забегал по кабинету. — Представляешь, мне звонят в пять утра из Штатов, чтобы сообщить, что у них там ни черта не клеится! В высшем свете, в этом самом их высшем обществе… Да если бы хоть в об-ще-стве…

Последнее слово он с такой очевидной ненавистью разложил по слогам, что Монд невольно улыбнулся.

— Тебе смешно! — почти вскричал Сэм. — А мне, старина, представь, нет. Там, понимаешь ли, не просто общество, а целый банкирский клан. Финансировавший в прошлом частично программу СОИ, а теперь запускающий в небо свои рогатульки аж с мыса Кеннеди… В общем, околокосмические сферы вместе с их треклятым безвоздушным пространством и прочей мерзостью. И вот в этих сферах какая-то сволочь совершает двойное убийство. Одним махом в постели приканчивают любовников. Вместо того чтобы сразу заняться делом, эти пинкертоны всю округу забивают сверхсекретной агентурой и — тсс!.. Секрет! — Доулинг приложил к губам палец. — Околокосмические тайны, ты чувствуешь?.. Нью-йоркская, токийская, парижская и какие там еще биржи готовятся взлететь на воздух. Козерог наступил на хвост Скорпиону. Созвездие Рака вцепилось в Деву. Бык поднял на рога Водолея. Звезды сошлись так, Лоу, что, если ты в это дело не вмешаешься, Атлантический океан завтра выйдет из берегов, а Джомолунгма провалится в тартарары и я вместе с ней. Вот так, мистер Лоу.

Он замолчал, сел в кресло и одним глотком выпил остывший кофе.

— Лоу, если ты пошлешь меня к черту, я не обижусь, — продолжал он. — Это даст мне право послать к черту весь свет, как бы я ни дорожил своей карьерой. Я тогда устроюсь к тебе швейцаром и наконец-то буду иметь удовольствие видеться с тобой каждый день.

Он замолчал. Длительная тирада вернула его в нормальное состояние. Перед Мондом сидел прежний Доулинг, не умеющий отступать. Молчал и Лоуренс. Он понял, о чем идет речь. Надо провести очень быстрое и эффективное расследование; завершить его прежде, чем какая-нибудь информация просочится в печать, а потом подать ее в нужном освещении. Размышляя об этом, Лоуренс прислушивался к себе, с удивлением замечая признаки того нервного возбуждения, которое предшествует большой охоте.

— Кто-нибудь из наших общих знакомых там, за океаном, ведет это дело? — спросил вдруг Монд.

Можно было подумать, что спросил он нечто такое, от чего должен был рухнуть потолок. Сэм Доулинг побледнел, взгляд его опять метнулся вверх, потом в сторону. Он понял, что Монд соглашается с его предложением!

— Лоу, будь я проклят, — хрипло проговорил он. — Я обратился к тебе только по долгу службы. Я буду не я, если не понял, что ты соглашаешься?

— Ты не ответил на мой вопрос, — мягко заметил Лоуренс.

— Не ответил, — словно про себя проговорил Сэм Доулинг. — Что же тебе ответить?.. Мне позвонил — заметь, в пять утра! — сам руководитель бостонского отделения ФБР Чарлз Маккью. Ты о нем мог слышать от меня. Как я понял, предварительное следствие откровенно ему навязано. Эти самые «высшие сферы», гори они огнем, наняли какого-то безымянного умельца, вроде даже из иммигрантов. Уже тут я вижу некий прямой расчет: иммигранту ведь легче диктовать условия. Сделает все быстро и как надо — дадут чек и отправят в лучший отель Европы; докопается до сути — двинут разок по черепу и отправят в лучший мир. Если ты ввяжешься в это дело… — Он замолчал.

— Ты же сам предлагаешь мне в него ввязаться.

— По необходимости, Лоу. Я растрезвонил, как мог, — Сэм поднес к уху руку с воображаемой телефонной трубкой, — я рассказал господину Чарлзу, какой ты есть и что нет тебе равных, лишь для того, чтобы отказ твой, а стало быть и мой, выглядел правдоподобно.

— А я, пожалуй, не стану отказываться от столь лестного предложения, — улыбнулся Монд. — Не содрать ли нам с этих «высших сфер» гонорар по высшей ставке, сэр Доулинг?

— Так. — Доулинг поднялся, но теперь он ходил по кабинету не так нервно. — Понимаю… Лишние деньги нужны, как воздух…

Лоуренс не перебивал его, давая возможность отработать эту самую простую версию, объясняющую его согласие.

— Когда я сказал Маккью, этому своему знакомцу из ФБР, что так любит поднимать порядочных людей в пять утра с постели… когда я твердо ему сказал, кто ты есть и сколько будет стоить твоя работа, он мне тут же заявил, каналья, что какую бы сумму ты ни назначил, она автоматически будет увеличена в пять раз…

— Ну вот видишь! — засмеялся Лоуренс.

— Вижу, что ты спятил, старина, — сказал Сэм Доулинг.

— А может быть, чтобы взяться за такое дело, и надо спятить? — ответил Монд.

Перелет был слишком долгим, чтобы спать все время. То проваливаясь в дрему, то просыпаясь, Монд постепенно вспоминал то один, то другой эпизод той поры, когда они с Доулингом, можно сказать, почти мальчишками, начинали постигать премудрости нелегкой полицейской службы. И воспоминания эти все настойчивей возвращали Монда к мысли о том, что наконец-то пришла пора от научного затворничества возвращаться к активной следственной работе. Мысль эта пришла не сразу, не вдруг — сама жизнь подводила к ней Монда исподволь, и особенно по мере того, как рядом подрастала, постепенно проявляя свои способности, его дочь Мари. Чувствовал ли этот новый расклад в душе Монда проницательный старый Доулинг, когда неожиданно явился к нему с этим странным, казалось бы, предложением пуститься в столь дальний путь? Обычно начальник территориального полицейского управления обращался за содействием к другу лишь в наиболее трудных случаях, требующих ювелирного криминалистического анализа, а тут вдруг предложил ввязаться в дело, мало того что ординарное, так еще и с неким светским душком.

Очевидно, вот здесь-то Доулинг и хитрил, явно думая не столько о самом Лоуренсе Монде, сколько о его дочери Мари Монд. Сам он не просто любил Мари, выросшую на его глазах без рано умершей матери, но, как-то назвав ее в шутку племянницей, постепенно настолько уверовал в этот согревающий душу факт родства, что считал своим долгом не только опекать, но и поддерживать там, где только он мог оказать ей помощь.

Независимо друг от друга Лоуренс и Сэм приглядывались к ней особенно внимательно с того момента, когда она заявила, что идет учиться на юридический факультет. И если Монд отнесся к ее намерению скорее как к причуде, Доулинг сразу стал смотреть на нее как на будущего профессионала, побуждая участвовать в делах отца сначала в качестве секретаря, а чем дальше, тем больше в качестве первого помощника.

Сэмьюэл Доулинг никогда не скрывал, что отход Лоуренса от следственной работы его огорчает. И вот теперь, когда Мари исполнилось двадцать четыре года, он вынашивал идею побудить отца и дочь открыть свое собственное дело, но не примитивное сыскное агентство, а нечто принципиально новое, где бы научный потенциал Монда, подкрепленный финансовой и кадровой поддержкой полицейского управления, где Доулинг был хозяином, заработал с полной отдачей.

Нехитрая интрига Доулинга забавляла Лоуренса. Однако, наблюдая за успехами дочери, он все больше убеждался в том, что ее профессионализм вовсе не причуда и пришла пора серьезно думать о ее карьере. Собственное агентство, к которому он придет через это вот внезапное и отчасти даже спешное включение в подозрительное дело о заокеанском двойном убийстве… Современное агентство, где всегда найдется место и Мари, и ему самому, и Доулингу, перестанет быть утопией. Через столько лет вновь сменить кабинет ученого на непредсказуемое поле сыскной работы — значило теперь для Монда заново испытать себя. Именно поэтому с легким сердцем он и откликнулся на это пахнущее авантюрой предложение лететь в Бостон.

Предположение Доулинга о том, что в деле замешаны «высшие сферы» с их собственной логикой жизни и что это само по себе опасно, он принял в расчет, и сопровождающий его Рудольф, один из самых надежных сотрудников территориального управления полиции, в определенном смысле гарантировал снижение риска до уровня, обычного в их деле.

Более серьезным, однако, казалось ему то, что безымянному напарнику, с которым, как он понял, ему предстояло работать, может быть отведена роль овцы, предназначенной на заклание. Кем бы он ни был, этот нанятый иммигрант, пусть даже самой обычной пешкой в чьей-то закулисной большой игре, но чтобы так вот просто пустить человека в расход ради сохранения чьих бы то ни было жутких тайн, — это не укладывалось в его сознании. Впрочем, сейчас фантазировать на эту тему не имело смысла, и Монд решил, что разберется во всем на месте.

Эта встреча была как символ, как какой-то странный сюрприз, приготовленный судьбой через столько лет. Как это нередко бывает, жизнь оказалась фантастичнее самых разных предположений. Когда ему вскоре после прибытия представили его будущего напарника и тот, протянув свою сухую цепкую руку, тихо сказал: «Андрей», — Лоуренс Монд, не подавая вида, что прекрасно знает, кто такой Андрей Городецкий, демонстрируя академическую вежливость, посчитал для себя нужным лишь уловить, как поведет себя сам Андрей, пожелает ли он показать Маккью и его помощникам, что знает Монда.

В этом смысле Городецкий повел себя безупречно, словно опытный конспиратор, умеющий все просчитать на десять шагов вперед. В таких случаях говорят: ни один мускул не дрогнул на его лице. Это означало, что по каким-то своим причинам Андрей не хочет, чтобы об их знакомстве стало в этом кругу известно.

Познакомились они с Андреем Городецким пять лет назад, на научно-практическом семинаре, организованном. МПА — Международной полицейской академией для криминалистов — выходцев из стран Восточной Европы. Семинар по количеству участников был небольшим, всего четырнадцать человек, но это были люди, отобранные через иммигрантские службы из огромного числа кандидатов и затем еще и еще раз проверенные при помощи специальных тестов. Каждый из них был изгоем, отринутым родиной, каждый нес в себе пусть замкнутый, но достаточно цельный мир. Акция эта рассматривалась как гуманитарная, ее целью было, с одной стороны, помочь иммигрантам найти новую свою судьбу, с другой — использовать наиболее одаренных криминалистов в борьбе с преступностью. Для работы с ними на семинаре привлекались мировые знаменитости и светила юриспруденции, среди них и Лоуренс Монд. Кое с кем из участников семинара Монд продолжал поддерживать связь. Городецкий, один из самых талантливых его слушателей, почти сразу исчез из поля зрения. И в течение пяти лет Монд ничего не слышал о нем.

Глава пятая

Тройной трамплин

Маккью нервничал, во-первых, потому, что круг участников расследования продолжал расширяться. Появление в их компании Рудольфа, ни на шаг не отходящего от Монда, явно не предполагалось. Это был сюрприз, преподнесенный ему Доулингом. Во-вторых, Андрей продолжал молчать, требуя информации по «Спринг-бод» и результатов криминалистического анализа. Времени прошло еще слишком мало для того, чтобы всю работу проделать качественно, но его это словно не интересовало.

— Дайте то, что есть, — требовал он, и опять в глазах его мелькал странный волчий огонек, ничего хорошего не суливший окружающим.

Впятером — Чарлз Маккью, Марк, Андрей, Рудольф и Лоуренс Монд — они расположились в рабочем кабинете Чарлза, в его резиденции, находящейся в одном из домов, мало чем отличающемся от сотен других, лишь тем, что войти и выйти из него можно было и двумя, и тремя, и четырьмя способами.

Маккью, опустив информацию об инсценировке аварии, коротко ввел гостей в курс дела, заявив в заключение, что последние оперативные данные поступят в ближайшие пятнадцать минут, и демонстративно уставился на Андрея.

— Вам не терпится, Чарлз? — проворчал тот. — Хорошо, может, вы и правы. Во всяком случае, пока мы ждем результатов, я покажу вам, как лыжник попал в шале. Хотя предупреждаю, что история совершенно невероятная и, сколько я ни ломаю над ней голову, достаточной ясности у меня нет. Все те же странности, о которых я говорил.

Он достал папку и выложил на стол пачку фотографий:

— Это результаты аэрофотосъемки, которую я сделал с вертолета. Фотографии, как вы видите, несколько необычны, но и сделаны они необычным способом. Смотрите сюда — сначала общий план. Вот шале, домик сторожа, отель. Распадок, по которому ушел преступник, — вот он, уходит на восток. Вот дорога, ведущая к городку. — Он поднял голову, оглядел всех. — Пока все понятно. Так?

Все молча кивнули. Вопросов не было.

— А теперь смотрите сюда. — Андрей взял фотографию. — Видите тоненькую ниточку? Она тянется на запад и прерывается в трех местах. Начинается она почти у шале, а кончается вот где. — Андрей ткнул карандашом в фотографию и поставил на ней кружок. — А это, — продолжал пояснять он, — дорога, по которой можно проехать к отелю. Это горная дорога. Метров триста она идет в сторону северо-запада, потом резко сворачивает на север, проходит высоко над городком и где-то там дальше выбирается на магистральное шоссе.

Вероятно, вы уже поняли, к чему я клоню. Если по этой дороге двигаться к отелю, то вот от этого самого поворота до той точки, которую я обвел кружком, всего метров четыреста. — Андрей прочертил карандашом прямую линию. — Здесь лес, вполне проходимый. Преступник вышел на дороге из машины, прошел через лес и вот из этой самой точки, — он опять ткнул карандашом в кружок, — начал спуск к шале. Прерывистая линия — не что иное, как след от лыжни.

— А почему, собственно, он прерывается? — сразу спросил Монд.

— Прерывается он потому, что в этих трех местах пропасти, — ничего больше не поясняя, ответил Андрей, ожидая вопросов.

— Получается, что через них лыжник должен был перелететь? — продолжал спрашивать Монд.

— Совершенно верно.

— И что же тут невероятного?

— Невероятно здесь то, — вмешался Маккью, — что даже совершеннейший идиот не решится на такой спуск. Это же надо видеть глазами, — нет там и не может быть никакого спуска. А потом, Андрей, с чего вы взяли, что эта линия, которую вы нам показываете, — лыжня? Марк, — обратился он к своему помощнику, — скажите вы, но, по-моему, или я, или мистер Городецкий не в своем уме.

— Я склонен согласиться с вами, шеф, но, может быть… Не знаю, что и сказать. Предположение совершенно невероятное. Хотя Андрей сам говорил об этом.

— Мистер Городецкий, так что дает вам основание утверждать, что это лыжня? — спросил Монд.

— Ну, начну с самого простого. Чарлз, Марк, вы обратили внимание, что когда Кид расчищает дорогу к шале, по ее сторонам образуются вертикальные срезы?

— Ну да, — откликнулся Чарлз.

— Что вам они напоминают?

— А нельзя ли ближе к делу? И без загадок, — поторопил его Маккью, которому боковые срезы дороги ничего не напоминали.

— Хорошо, — усмехнулся Андрей. — А мне этот срез напомнил вафлю — этакая мякоть с колючей прослойкой. Колючая прослойка — это наст, успевающий все же образоваться, несмотря на еженощные снежные заряды. Наст этот я почувствовал и тогда, когда спускался к шале с горы, предназначенной для фристайла. Утром на другой день я попытался найти свой след. Снизу его не было видно, но гора заслоняла и те пропасти, что были за ней, да я на какое-то время и забыл про них. Тогда-то я и увидел нечто вроде просеки, поднимающейся высоко в горы. Я на подъемнике опять добрался до домика-раздевалки. Пропасть была на месте, но за ней начинался подъем, уж очень напоминавший трамплин. С него можно было разогнаться, перепрыгнуть пропасть и уже практически без риска спуститься к шале.

— Если я вас правильно понял, — перебил его Монд, — вы ведете к тому, что преступник воспользовался как бы каскадом трамплинов?

— Да, — сказал Андрей, — и, когда эта безумная мысль пришла мне в голову, я решил проверить, а нет ли на нашей горе еще какой-нибудь лыжни, кроме моей. Ведь прошло-то всего две ночи. Тут мне и вспомнился срез дороги, так сказать, «эффект вафли». Я еще раз поднялся на подъемнике, прихватив с собой лопату, вырыл поперек горы небольшой окопчик, начиная примерно с того места, где спускался сам. Нашел сначала свою лыжню, а потом еще одну под снегом, оставленным двумя снежными зарядами. Продавленный наст очень хорошо ее сохранил. Я уже не сомневался, что убийца попал в шале именно таким путем. Оставалось выяснить, действительно ли существует каскад трамплинов, которыми можно было воспользоваться? С вертолета я увидел и сфотографировал этот каскад. Снимки — это уже специальная съемка — показали мне и лыжню по всей длине трассы, которую выбрал преступник.

— И все это представляется вам вероятным? — с сомнением спросил Монд.

— В том-то и дело, что нет, несмотря на то что факты, казалось бы, — вот они. Невероятность в самой структуре каскада. Посмотрите на схему. — Андрей вынул из папки рисунок, на котором в разрезе изображались по всей длине трасса спуска и пересекающие ее пропасти. Все склонились над ним.

— Общий перепад высоты восемьсот метров?! — с удивлением воскликнул Марк.

— Да, — подтвердил Андрей, — площадки отрыва от трассы, видите, вот они, все три. Но обратите внимание на крутизну спусков. Скорость на первом же отрезке должна быть такой, что лыжника швырнет чуть ли не сразу к шале. Что бы от него осталось, легко представить — мешок с костями. Но он-то оказался живехонек! Невероятная вероятность. Надо бы, конечно, сделать расчеты. Но я успел провести кое-какие эксперименты. Мы с одним умельцем сделали макет этого каскада и пускали по нему разного веса шарики — все с первого же трамплина улетали черт-те знает куда.

— Андрей, — Чарлз явно приуныл, — все это очень интересно, просто-таки захватывающе интересно, но дальше-то что?

— Дальше надо посмотреть, что там накопали ваши сотрудники, Чарлз.

Только тут вспомнили, что обещанные пятнадцать минут давно прошли. Чарлз нервно ткнул пальцем в кнопку переговорного устройства и, уставясь в пространство, словно к нему-то и обращался, спросил:

— Где материалы?

— Материалы готовы, сэр, — прогудел динамик.

— Давайте их сюда.

Секретарь положил бумаги на стол Маккью и вышел.

Андрей, словно они предназначались именно ему, сгреб всю пачку документов и, просматривая лист за листом, передавал их Монду. Остальных присутствующих документы, похоже, интересовали меньше. Не сговариваясь, все согласились, что последнее слово останется за Андреем и Мондом.

— В общем, все так, как я и предполагал, — сказал Андрей, протянув последний лист Монду. — Главное, что я хотел узнать, здесь есть. Номер на последнем этаже отеля занимала дама, назвавшаяся вымышленным именем и выехавшая рано утром, то есть почти сразу после совершения преступления. Описание ее получено, розыск ведется. Хочу обратить ваше внимание вот на что: из этого окна вся трасса трамплина видна как на ладони. Главное же не в этом, а в том, что у преступника был сообщник, точнее, сообщница. Я это — вы помните, Чарлз, — предполагал. Стало быть, имеет место, скажем пока скромно, хорошо подготовленное преступление, а следовательно, оснований недоумевать у нас стало меньше. Надо теперь, не торопясь, разобраться в тех невероятностях, на которые мы уже наткнулись и на которые, может быть, еще наткнемся. Что я предполагаю дальше? Лабораторные анализы дают нам материалы более чем достаточные для того, чтобы идентифицировать преступника: отпечатки пальцев, кожа, волосы, кровь и так далее. Это факты, против которых не попрешь. Мы с мистером Мондом должны решить уже чисто техническую задачу — дать как можно более полное описание преступника. Потребуется нам с полчаса. Но чтоб никто не мешал.

— Ради Бога. — Чарлз с трудом верил тому, что услышал от Андрея, — он откинул портьеры, закрывающие часть стены, и открыл дверь в соседнюю комнату. — Забирайте все, что вам надо, и работайте.

У дверей Андрей обернулся:

— Вот еще что… Попробуйте пофантазировать: что все-таки можно сделать, чтобы спуск по этому идиотскому каскаду оказался возможным?

Как он и обещал, подробное описание преступника через полчаса оказалось готовым. Спокойно, невыразительно, как бы с ленцой он читал:

— Рост — сто семьдесят восемь — сто девяносто, вес — около девяноста килограммов, хорошо развитая мускулатура, обладает большой физической силой. Волосы светлые, носит усы и бороду. В прошлом спортсмен, специализация — прыжки с трамплина. В недавнем прошлом занимал одно из ведущих мест в национальном, а возможно, и мировом спорте. Вероятно, употреблял полистероиды, возможна дисквалификация по результатам допингового контроля…

Глава шестая

Идентификация

Провести идентификацию преступника, опираясь на данные, представленные Андреем и Лоуренсом, не составляло труда. Человек, несколько лет входивший в спортивную элиту, да еще в таком специфическом виде спорта, как прыжки с трамплина, был слишком заметной фигурой. Через какие-нибудь двадцать минут снятые с компьютера данные легли на стол Маккью.

— Пауль Кирхгоф, — подчеркивая каждую букву, произнес он. — Не знаю, как вам, господа, нам с Марком это имя хорошо известно. Дело в том, что Кирхгоф возглавляет ИЦПП — Интернациональный центр психологической поддержки. Говорю по памяти, хотя не сомневаюсь, что вся информация на этот счет у нас есть. — Он помолчал, видимо размышляя, как более коротко ввести в курс дела собравшихся у него в кабинете. — Возник центр пять-шесть лет тому назад после хорошо организованной шумихи по поводу судьбы выдающихся спортсменов, покидающих большой спорт. Нашлись богатые спонсоры, идею поддержали спортивные профсоюзы. Короче, центр возник и начал работать. Находится он недалеко, здесь, под Бостоном, на территории знаменитой психиатрической лечебницы, под ее патронажем. Центр действительно международный. По ряду причин мы приглядываем за ним. Кирхгоф, прежде чем возглавить его, около года находился в нем в качестве клиента. Ну, и так далее. Ваше мнение, господа, о наших дальнейших действиях.

— Чарлз, вас очень торопят? — спросил Андрей.

Маккью глянул на него, заподозрив, что вопрос задан неспроста.

— Это выяснится дня через два-три, — ответил он.

— После того, как станет ясно, проглотят ли газеты приготовленную для них «утку». Так? — пожелал уточнить Андрей.

— Если вас устраивает такая постановка вопроса, можете считать, что так.

— Я бы не ставил этот вопрос, если бы вы не темнили, Чарлз. Теперь же, когда имя убийцы известно и все нити расследования в ваших руках, не пришло ли время прямо ответить на простой вопрос: зачем мы с мистером Мондом вам понадобились? Не затем ли, чтобы за наш счет прикрыть темные дела господина Чиверса?

Чарлз помрачнел. Выпад Андрея с очевидностью показал, что взаимоотношений, на которые, казалось бы, он уже мог рассчитывать, между ними нет. Андрей с присущей ему проницательностью, видимо, чувствовал двойственную позицию, занимаемую Чарлзом. Оба они какое-то время играли втемную. Указав на убийцу, Андрей тем самым раскрыл свои карты и, очевидно, того же требовал от Маккью, который не готов был к этому, потому что Чиверс все еще маячил у него за спиной.

— Мистер Монд, — Чарлз решил уйти от прямого ответа, заручившись поддержкой Лоуренса, — вероятно, поставленный мистером Городецким вопрос неожиданен для вас так же, как и для меня. Я рассчитывал на вас обоих как на профессионалов высшей квалификации, и, согласитесь, расчет мой оправдался, преступник найден!

— Мистер Маккью, — откликнулся Монд, — вам в свою очередь придется тогда согласиться, что моей заслуги в розыске преступника нет.

— Но ведь и дело еще не закрыто. Вся полнота информации в наших руках. Я полагаю, что и профессиональное любопытство нельзя сбрасывать со счетов. Мистер Городецкий справедливо указал на ряд неясностей: преступник необычен, феноменален… Преступление слишком хорошо спланировано. А значит, мы не только должны взять преступника, надо найти его сообщников.

— Если преступление спланировано, это означает одно: мы имеем дело с заказным убийством. Если это так, то почему мы не ставим вопрос: кому это выгодно? Кто-нибудь пытался выяснить, что собой представляет завещание Уилльяма Чиверса? — Глаза Андрея недобро блестели. — И что означает, в конце концов, имитация катастрофы? Это тоже входит в полноту информации? Вводя мистера Монда в курс дела, вы очень ловко умолчали об этом.

— Можно подумать, что этот факт вам не был известен. — В голосе Чарлза появились жесткие нотки.

— Но я узнал об этом не от вас.

— Господа, — вмешался Монд, — может быть, вы потрудитесь объяснить суть ваших разногласий?

— А суть проста, — выпалил Андрей, — определенные круги города Бостона заинтересованы в том, чтобы ни само преступление, ни его мотивы не стали достоянием гласности. И знаете почему? Потому, например, что пришлось бы доказывать, что не сам сэр Чиверс угробил свою жену. А оснований для этого у него было больше чем достаточно. Нашему агентству, кстати, было поручено наблюдать за личной жизнью супруги Чиверса. А теперь, Чарлз, что вы нам можете предложить? Задержать преступника и представить его присяжным, заявив, что вместо Валерии Бренна он удавил ее любимую кошку? Или заплатите нам с мистером Мондом за то, чтобы мы тайно удавили Пауля Кирхгофа? А что вы прикажете делать с теми, кто этого самого Пауля направил в шале? Сколько, интересно, они вам платят — вам лично — за уничтожение следов?

— Хватит! — Маккью грохнул ладонью по столу. — Я терпел ваши выходки достаточно долго. Вы переходите уже все границы. Не хотите понять, что со мной можно работать, — черт с вами! Можете убираться — вы свое дело сделали… Мистер Монд, — Чарлз демонстративно повернулся спиной к Андрею, — гостиница для вас заказана и оплачена. Вы еще не отдыхали с дороги. Я благодарю вас за то, что вы откликнулись на просьбу помочь нам. Надеюсь, дня два-три вы еще пробудете здесь. Я и мои люди привыкли иметь дело с хладнокровными профессионалами, а не с экзальтированными истериками. С вашего позволения, если мне понадобится консультация, я обращусь к вам. Всё. Марк вас проводит.

Придя в гостиницу, в кармане пальто Монд обнаружил визитную карточку Андрея Городецкого, частного агента сыскного бюро Дью Хантера.

Психиатрическая лечебница, на территории которой находился ИЦПП, представляла собой сложный научно-медицинский комплекс. Расположенный в живописной местности под Бостоном, отгороженный от мира почти трехметровой стеной, собранной из панельного бетона, он занимал обширную территорию, спланированную таким образом, чтобы все три его подразделения — медицинский, научный и спортивный — могли функционировать независимо друг от друга, служа в то же время единой цели поддержания и возвращения здоровья.

Лечебница славилась прежде всего как медицинское учреждение, благодаря великолепному подбору врачей и почти идеальным условиям содержания больных. Правда, услугами ее могли пользоваться лишь люди весьма состоятельные. Именно сюда стекались доходы, обеспечивающие общее благополучие комплекса.

Центр психологической поддержки представлял собой полукоммерческую организацию. Значительная часть его доходов обеспечивалась за счет пожертвований крупных фирм, участвовавших, как правило, в спортивном бизнесе, пожертвований общественных организаций и частных лиц, в том числе выдающихся спортсменов. Особой статьей дохода была реклама, в которой от лица центра участвовали те из спортсменов, которых ИЦПП принял под свое крыло ради психологической или социальной реабилитации.

Научное подразделение считалось убыточным, и суть его деятельности была известна лишь узкому кругу лиц. Владельцем, менеджером и главным специалистом учреждения являлся доктор Кадзимо Митаси, организаторскому и медицинскому таланту которого и было оно обязано своим процветанием.

Звонок в кабинете доктора Митаси раздался в девять часов утра. Начальник охраны доложил, что доктора по личному делу желает видеть мистер Маккью. Доктор, что случалось исключительно редко, посчитал возможным принять посетителя лично, прекрасно зная, с кем он имеет дело.

Чарлз пребывал в скверном расположении духа. Короткий сон не помог ему избавиться от ощущения допущенного просчета. Он так и не смог решить, правильно ли поступил, выставив за дверь Андрея и дав понять Монду, что и без его услуг обойдется. Можно было утешаться тем, что этот шаг окончательно прояснил его отношения с Чиверсом и тем самым позволял действовать более решительно, привлекая к расследованию всех, кого он посчитает нужным. И в то же время он не мог избавиться от ощущения, что постоянно чувствует присутствие Андрея, словно с ухмылкой наблюдающего за ним со стороны и посверкивающего глазами. Впрочем, внешне Чарлз выглядел таким, каким его привыкли видеть, — сосредоточенным и готовым к действию.

Тон, каким он начал разговор с доктором, свидетельствовал об этом.

— Мистер Митаси, надеюсь вы догадываетесь, что мой визит не связан с моими личными проблемами?

— Я не исключаю этого, мистер Маккью. — Широкая добродушная улыбка осветила лицо доктора.

— Жаль, доктор. Придется исключить. Меня привело к вам служебное дело. Я располагаю материалами, позволяющими мне предъявить одному из ваших служащих обвинение в убийстве двух человек.

Тень, пробежавшая по лицу Кадзимо Митаси, не изменила, однако, общего его добродушного выражения.

— Что же мешает вам это сделать, господин Маккью?

— Мешает мне это сделать авторитет вашей клиники, который мне как должностному лицу небезразличен.

— Это заявление делает вам честь.

— Может быть, поскольку в мои обязанности входит не только находить и карать преступников, но еще и заботиться о достоинстве страны и ее учреждений. Проще говоря, нам далеко не всегда нужно расследование, которое может обернуться международным скандалом.

— Мистер Маккью, если бы передо мной сидел мой соотечественник, я бы понял столь длительное вступление как дань национальной традиции. Но мои американские друзья научили меня другой манере ведения беседы. Не могли бы вы выразиться яснее: о ком идет речь и что бы вы хотели от меня услышать?

— Обвинение предъявляется Паулю Кирхгофу.

— Паулю? Но этого не может быть.

— Почему?

— Потому что он не столько мой служащий, как вы выразились, сколько наш пациент. А это значит, что он находится под постоянным наблюдением.

— Вы хотите сказать, что он не работает у вас, а лечится? — Чарлзу вдруг вспомнилось утверждение Андрея о тупике, в который они попадут, если будут раскручивать дело об убийстве в шале.

— Он работает у меня, но не руководит восстановительным центром, а представительствует от его имени. Согласитесь, психологически вполне оправдано, когда спортивное подразделение возглавляет, пусть даже формально, бывший знаменитый спортсмен. Это очень важно для тех спортсменов, которые обращаются к нам за помощью сами или которых нас просят принять спортивные организации. В последнем случае мы заключаем с ними специальные договоры. Что же касается Кирхгофа… Он нуждается в постоянном наблюдении. С представительскими функциями он успешно справляется только потому, что постоянно получает медицинскую помощь.

— То есть он все-таки больной?

— Да, и весьма серьезно.

— И если мы предъявляем ему обвинение и привлекаем его к суду, то медицинская экспертиза объявляет его невменяемым?

— Именно так.

— Но я предупреждаю вас, господин Митаси, это будет независимая медицинская экспертиза.

— Это не имеет значения. Дело в том, что вы не сможете предъявить Паулю обвинение. Как я понимаю, преступление совершено не на территории лечебницы, следовательно, чтобы его совершить, Пауль должен был бы ее покинуть. А это исключено. Говоря на вашем языке, алиби Кирхгофа безупречно.

— Улики, находящиеся в наших руках, тоже безупречны.

— Я читаю детективные романы, господин Маккью, и знаю, как ловко иногда подтасовывают улики. Раз преступление совершено, тут не о чем говорить. Но Пауль не мог совершить его. И то, что он не отлучался с территории лечебницы, могут подтвердить слишком многие.

— Доктор Митаси, может быть, вы недооцениваете возможности той организации, которую я представляю. До истины мы все равно доберемся. Но я должен предупредить вас: укрывательство по законам нашего штата приравнивается к преступлению. И я не случайно начал разговор с того, что заинтересован в добром имени вашей лечебницы.

— Я, естественно, тоже заинтересован в этом. И мне хотелось бы убедить вас, господин Маккью, в том, что у меня нет оснований что-то от вас скрывать. Здесь какое-то недоразумение, и я готов к сотрудничеству с вами, чтобы его разрешить.

И опять Чарлзу показалось, что Андрей был прав, рекомендуя ему не спешить. Стоило ли являться к Митаси только на том основании, что все улики указывали на Пауля Кирхгофа? Да, они были очевидны, но ведь настаивал же Андрей на том, что надо найти того, кто наблюдал за шале из отеля «Спринг-бод». Ясно, что для совершения преступления необходимы были по крайней мере две машины. Прав Андрей, утверждая, что следовало бы проверить версию о мотивах преступления, касающихся наследства Чиверса. Только еще начал прорабатываться вопрос о технических возможностях спуска с тройного трамплина.

Чарлз должен был признать, что, попав под профессиональное обаяние Андрея, он изменил своему принципу — проявлять особую осторожность, когда имеешь дело с людьми типа Чиверса. Веди он расследование своими методами, оно пошло бы по иному пути. Даже если бы все кончилось только имитацией катастрофы и полным провалом дальнейшего расследования — ничего бы страшного не произошло. В конце концов, раскрывается не каждое убийство.

Но, пойдя на поводу у Андрея, он явно увлекся, посчитав, что добраться до преступника будет легко. Надо было или до конца довериться следователю и тогда полностью держать его в курсе всех дел, или уж сразу отказаться от его услуг. И вот теперь он от них отказался.

Его одолевала злоба и на этого вальяжного японца, давно, видимо, американизировавшегося, и на Чиверса, подсунувшего ему следователя, и на Андрея с его дурацкими выходками, которые по непонятным причинам он так долго терпел.

Начинать приходилось все сначала, и начинать с того, что необходимо пугнуть этого самоуверенного индюка, явно пытающегося прикрыть Кирхгофа. Пугнуть и не торопясь наблюдать — не зашевелится ли он и его помощники, давая новую ниточку для расследования.

— Хорошо, мистер Митаси, предложение о сотрудничестве принимается. Мне только хотелось бы, чтобы вы ясно представили себе, что это будет означать. — Чарлз заговорил тоном, не сулящим ничего хорошего. — Мне необходимо будет проверить алиби всех ваших сотрудников, которые в момент совершения преступления находились или могли находиться за пределами вашей лечебницы. Это первое. Второе: я хотел бы ознакомиться с системой охраны территории, которая находится в вашем ведении. Третье: Кирхгофа придется допросить и подвергнуть медицинской экспертизе. Готовы ли вы сотрудничать со мной на таких условиях?

— Условия не кажутся мне неприемлемыми. Правда, сказанное вами мало согласуется с заботой о добром имени лечебницы.

— Речь идет о двойном убийстве, доктор. И это уже ваше дело — позаботиться о том, чтобы ваши сотрудники не болтали лишнего.

— Что ж, попытайте счастья. — Кадзимо Митаси опять лучезарно улыбался. — Боюсь только, что вы впустую потратите время.

Однако доктор Митаси все же не знал, с кем он имеет дело. Сбросив, как ему думалось, все путы, Маккью развернул такую деятельность, что психиатрическая лечебница, взятая в плотное кольцо его агентов, казалось, затрещала по швам.

На другой день слушок, пущенный Маккью по тайному каналу, достиг ушей всесильного Реджа Уоллеса.

Глава седьмая

Старый Спрут

— Господин Маккью, может быть, вы знакомы, но я все же хочу представить вам моего адвоката Флитта. — Маккью и Флитт кивнули друг другу. — Вы знаете, я давно уже не у дел и, как старая сплетница, живу воспоминаниями и слухами. Но Бостон — это город, где вырос и стал человеком мой отец, где вырос и, осмелюсь сказать, достойную жизнь прожил я. Согласитесь, что тот круг людей, с которыми я сроднился, продолжает меня интересовать. Можете смеяться над стариком, но знаете, какая пресса меня волнует больше всего? Самая что ни на есть бульварная. Светские сплетни — кто на ком женился, кто с кем развелся; кто родился, кто помер; кто был на приеме у банкира М., какие драгоценности надела миссис Н., ну и прочие глупости. И вдруг узнаю — какое несчастье! — погибла Валерия Бренна. Что ж! — все мы ходим под Богом. Я выразил свои соболезнования Уилльяму и рад был услышать, что не только полиция, но и вы лично занимаетесь этой трагедией…

Они сидели в знаменитой «Круглой библиотеке» Реджа Уоллеса, расположенной в особняке отца первой жены Чиверса, куда Маккью пригласили для беседы. Реджа Уоллеса, и не без основания, считали негласным главою «Бостонской финансовой группы». За благообразной внешностью почтенного усыхающего старика скрывался суровый хранитель устоев общества, к которому принадлежал весьма узкий круг людей. И хотя официально он уже не входил в правление группы, влияние его всеми признавалось неоспоримым, а вынесенный им приговор считался окончательным.

— Вы знаете, — продолжал он, — что моя дочь слишком рано оставила нас. И хотя Чиверс женился второй раз, я продолжаю его считать своим зятем, и все, что касается его, принимаю близко к сердцу. Я понимаю, что отрываю вас от дел, но, простите старика, мне хотелось бы не из газет понять, как же это могло произойти? Валерия Бренна! Мы ведь так все ее любили. — Он замолчал, и когда-то пронзительные черные глаза его, теперь подернутые белесоватой дымкой, уставились на Маккью.

— Я понимаю вас, господин Уоллес. Поверьте, ваши переживания трогают меня. Все мы считаем вас совестью Бостона, и то, что вы сделали для города и для страны, не имеет цены. Это большая честь, что именно меня вы пожелали выслушать.

— Маккью, друг мой, вы понуждаете меня наговорить и вам кучу комплиментов. Не будем, дорогой, мы с вами не барышни. Пожалуйста, слушаю вас.

— История и трогательна, и трагична, сэр! — начал Чарлз. — Вы, вероятно, знаете, что Валерия была прекрасной спортсменкой… Скоростной спуск, теннис, плавание… Чиверсы имеют владения рядом со «Спринг-бод», где проводятся международные соревнования по прыжкам с трамплина. Менеджером ближайших соревнований был назначен Лео Флеминг. Чиверсы выступали спонсорами этих соревнований. Валерия предложила Лео использовать «Сноуболл» как тренировочную базу для наших лыжников. Валерия пригласила его, чтобы на месте посмотреть, что нужно сделать для удобства гостей. Судя по тому, что мы обнаружили в шале, перед возвращением они с Лео немного выпили. Вероятно, это и послужило причиной несчастья. Валерия обожала быструю езду, за рулем почти всегда сидела сама. Из-за превышения скорости не раз ей приходилось иметь дело с полицией. Остальное вы, вероятно, знаете уже из газет. Скорость была огромная, баки полные, да еще и в багажнике две запасные канистры. Вот, пожалуй, и все, что я могу сказать.

— Флитт, — Уоллес обратился к адвокату, — я думаю, будет разумно, если наша беседа с господином Маккью найдет отражение в достаточно солидной газете. Что вы думаете по этому поводу?

— Безусловно, сэр. Я позабочусь об этом. Вашу беседу с мистером Маккью я записал на магнитофон. Если разрешите, я предоставлю ее в распоряжение какого-нибудь приличного журналиста.

— Отлично, Флитт. Сделайте это сразу и попросите принести нам чего-нибудь выпить.

Пока слуга подавал напитки, Чарлз, впервые попавший в «Круглую библиотеку», посматривал по сторонам. Библиотека действительно находилась в круглой комнате.

Напротив массивных дверей располагались два широких, высотою метра по три, окна, закругленных вверху и отороченных массивными шторами. Комната была отделана красным деревом. Вдоль стен высились книжные шкафы, разделенные галереями, на которые можно было подняться по овальным лестницам, начинавшимся слева и справа от дверей. Вдоль потолка по всей окружности шел резной деревянный бордюр. Потолок и пол были инкрустированы ценными породами дерева. Инкрустированным был и овальный стол, по разные стороны которого сидели гость и хозяин.

— Дорогой Маккью, я не могу уже баловать себя выпивкой, вы ухаживайте, пожалуйста, за собой сами. Если то, что нам принесли, не устраивает вас, не стесняйтесь, здесь, прямо за вами, бар. Чувствуйте себя как дома.

— Благодарю вас, господин Уоллес. — Чарлз выбрал херес.

— Чарлз, позвольте мне называть вас так… Отдавая должное Валерии, — он помедлил, — не будем забывать, что поведение ее не было безупречным. Я в свое время остерегал Уилльяма, но он не послушал меня. Я не пророк, но ожидал, что в ближайшие год-два что-нибудь да случится. Большая игра требует большого умения правильно себя вести. Валерия этого не поняла. И все же есть события, которые должны развиваться своим чередом. То, что произошло, для меня неожиданно. Я скажу прямо, это мне не нравится. Версия, которую вы изложили, прекрасна. Расследование полиции подтверждает каждое ваше слово. Чиверсу этого недостаточно. Он требует найти убийцу и покарать его. Я согласился с ним, но при одном условии: это дело вы и я возьмем на себя. Он уже сделал глупость, поручив агентству Дью Хантера следить за своей женой. Больше мы ему делать глупости не дадим. Вы понимаете, куда я клоню?

— Пожалуй, да, сэр.

— Скажем так, я открываю для вас специальный счет. Ни цента вы не должны брать из федерального бюджета, чтобы нигде не было никакой зацепки. Я же позабочусь о том, чтобы руки ваши были свободны. Чиверс тоже вас не будет тревожить. Скажу вам так: нас интересует не судьба кого-либо из Чиверсов или судьба убийцы, нас интересует судьба капитала, которым весьма умело распоряжается Чиверс… А теперь скажите мне, что же произошло на самом деле?

— Двойное убийство, сэр.

— Так, это я слышал от Чиверса. Убийца уже известен?

— Да, сэр.

— Кто он?

— Пауль Кирхгоф.

— О Господи! Как это могло случиться?

— На почве ревности — версия очень вероятная.

— Он уже арестован?

— Пока мы за ним следим.

Уоллес задумался.

— Я так понимаю, что Уилльям еще об этом не знает?

— Совершенно верно, сэр.

— Отсюда следует, что вы, Чарлз, в убийство из ревности не верите?

— Те материалы, которыми мы сейчас располагаем, не подтверждают это.

— С вами приятно иметь дело, Чарлз. — Он помолчал. — Очень важно, чтобы и дальше вы были так же откровенны. То, что знаете вы, вам положено знать по должности. Но что-то знают и те, кто работает под вашим руководством. Может ли владение этой информацией повлиять на жизнь этих людей?

— При известных обстоятельствах — да.

— Что это за обстоятельства?

— На моих людей можно посмотреть как на нежелательных свидетелей и постараться убрать их.

— Вас это не устраивает?

— Я сказал бы больше, сэр. В этом случае следовало бы начать с меня.

— Вы настолько доверяете своим людям?

— Чего бы я стоил в противном случае?

— Верно, верно… Первым может потребовать убрать свидетелей Чиверс. Так?

— Именно так, сэр.

— Если бы такое требование последовало, стали бы вы его выполнять?

— Нет.

— Почему?

— Я слуга общественной системы, а не господина Чиверса.

— Неплохо сказано. Спасибо, господин Маккью. Именно этого я от вас и ждал. Я очень рад, что вовремя пригласил вас. Но у меня есть еще пара вопросов. Скажите, если преступник будет задержан и мы найдем пристойный способ покарать его, может ли версия убийства из ревности выглядеть достаточно убедительной, я имею в виду, для Уилльяма?

— Думаю, что да, сэр.

— Ну что ж, это то, что нужно… И последнее: вы полагаете, что убийство заказное?

— Я не сомневаюсь в этом.

— Я говорю не только от своего имени, Чарлз. Доведите дело до конца. Полагаю, нам придется держать его за семью печатями. И дай Бог, чтобы нам не пришлось извлекать его на свет. Но я должен знать, за кем присматривать. Я думаю, вам не надо объяснять почему. Ну а если свидетели станут мешать кому-то еще, кроме Уилльяма, у вас достаточно возможностей, чтобы взять ситуацию под контроль. Не так ли?

— Совершенно верно, сэр.

— Разрешите пожать вам руку, господин Маккью. Я испытал невыразимое удовольствие от общения с вами. Видите, я нашел способ вернуть вам комплимент. — И он продемонстрировал два ряда великолепных искусственных зубов.

«Старый Спрут, — думал Чарлз, направляясь к машине, — гореть тебе в геенне огненной тысячу лет».

Глава восьмая

Бойня

Восточный ветер постепенно набирал силу. Поднимаясь из распадка, насыщенный влагой Атлантики, он натыкался вдруг на горы, образовавшие огромную подкову. Скользя вдоль нее, он поворачивал направо, надеясь найти перевал и ринуться дальше, через Аппалачи, словно только там, над Тихим океаном, ждал его покой. Но на пути его были только горы. И он повторял их изгиб, обжигаемый их ночным холодом, плотнел, угрюмел и вдруг опять оказывался в устье распадка, откуда начинал бег в надежде найти несуществующий перевал.

Новые потоки воздуха, вливающиеся в распадок, заставляли его подниматься выше, и ветер летел по второму кругу, столь же бессмысленному, как первый. Горы присасывались к его океанскому теплу, вбирали тепло в себя, и он, густея, постепенно превращался в поток стремительно несущихся крошечных плоских кристалликов.

А в горы втягивались третий и четвертый потоки, и над плато закручивалась огромная воронка, поднимающаяся все выше и выше.

И вот она достигала вершины гор, и, казалось, тут-то ветер и кинется через них. Но там, над горами, гудели иные ветры, могучие, жесткие, пронизанные звездным холодом. Рядом с ними закручивающаяся воронка казалась ничтожной, крошечной, словно воронка песочных часов.

И тогда восточный ветер, поднявшийся уже на семь ярусов, словно обезумев, обрушивал всю свою ярость на плато, горы, пропасти и распадки, не в силах избавиться от них. Переохлажденная океанская влага, кипящая в верхних ярусах воронки невидимыми тучами, низвергалась вниз снежным зарядом. Ветер бушевал часа два, но к середине ночи начинал выдыхаться, слабел, воронка рассыпалась, и, когда последние снежинки достигали земли, над плато повисали неподвижные звезды.

Прислушиваясь к ветру, Фрей прикидывал, что до снежного заряда оставалось еще часа два — два с половиной. Пора было укладываться спать, поэтому телефонный звонок показался ему никчемной помехой. Не сразу, но он понял, что звонит человек, которого он видел всего лишь однажды — все на том же открытии лыжных трасс, некто Дик, из близкого окружения сэра Чиверса, то ли родственник, то ли друг дома — Фрей тогда и не понял. Дик сейчас был чем-то сильно взволнован, говорил, что надо спешить, что он уже в городке, и просил встретить его.

Кид включил освещение перед домом и во дворе, вскинул на плечо ружье, взял на поводок одну из лаек и пошел к дороге. Собака занялась лаем раньше, чем он услышал звук мотора.

— Тихо, тихо, свои, — успокаивал ее Фрей.

Дик выбрался на снег. Лайка, поводя мордой, искоса поглядывая на него, злобно ворчала.

— Кид, надо срочно поговорить, пройдем в дом. Да убери ты своего пса. — В голосе его чувствовалась напряженность.

Кид взял лайку на короткий поводок.

— Проходите, мистер. Я только привяжу собаку. Лотти! — крикнул он. — Встречай мистера Дика.

Фрей появился почти сразу. Дик только еще снял утепленную куртку. Лотти, принимая ее, спросила:

— Желаете поужинать, сэр?

— Нет, не сейчас, у меня срочное дело к Киду. Где мы можем поговорить?

— Пойдемте наверх, сэр, — предложил Фрей.

— Садись, Кид, — сказал Дик, когда они оказались в гостевой комнате. Самому ему не сиделось, он прохаживался перед сторожем, словно искал слова, которые никак не складывались в нужную фразу.

— Вот что, Кид, — начал наконец он. — Я должен знать правду. Что здесь случилось?

Фрей слишком хорошо помнил то, что втолковывал ему перед тем, как покинуть «Сноуболл», Чарлз Маккью: никому, ни под каким видом, пусть это будет даже сам Уилльям Чиверс, не говорить о том, что произошло убийство. Фрей усвоил это. А то, что он увидел по телевизору, многое объяснило ему.

— Я не совсем понимаю вас, сэр, — ответил он, стараясь поймать взгляд Дика.

— Кид, я спрашиваю еще раз. И не надо кормить меня сказками об автомобильной катастрофе. Что здесь произошло?

— Миссис Чиверс и господин Флеминг, как я понял, приехали сюда, чтобы посмотреть лыжные трассы. Господин Флеминг планировал использовать шале как тренировочную базу перед соревнованиями по прыжкам с трамплина. На другой день они уехали. О том, что они погибли, мы узнали с Лотти по телевизору.

Дик остановился, широко расставив ноги, и зло уставился на него:

— Не знаю, кто вдолбил тебе в голову эту чушь. Эта шлюха всех нас поставила под удар. За всеми, кто знал ее, установлена слежка. Дело грязное, и Чарлз Маккью не хочет впутывать в него лишних людей. Это он просил меня немедленно приехать сюда, потому что считает, что вы с Лотти можете быть убиты как нежелательные свидетели. Можно догадаться, что меня эта просьба не радует.

— Этого не может быть, сэр.

— Ты по-прежнему настаиваешь на своем? А если мы сейчас поднимемся в шале?

— Вездеход к вашим услугам. Если вы желаете переночевать там, я отвезу вас туда.

— Ты хочешь сказать, что там полный порядок?

— Как всегда, сэр.

— А окно в кухне? — почти закричал Кид.

Осведомленность его смутила Фрея. Но почему же тогда Маккью, так настойчиво внушавший ему держать язык за зубами, не предупредил его о возможном появлении Дика? Мог бы предупредить его и Марк, присутствовавший при том разговоре. Забыл? Что-то здесь было не так. Но что — Фрей понять не мог. Следовало бы сразу позвонить Марку, но в присутствии Дика, подумал он, делать это не очень-то удобно, лучше подождать, может, он действительно отправится в шале. Пока же он решил действовать так, как учил его Чарлз.

— Я опять не понимаю вас, сэр. Что вы имеете в виду, говоря об окне?

— Что оно было выломано. Или Чарлз мне соврал?

— Может быть, он подшутил над вами, сэр.

— Вот как, подшутил? — Дик, казалось, колебался, что-то обдумывая. — Я не намерен вас пугать, Кид. Хотите, настаивайте на своем. Но Чарлз велел мне прихватить с собой оружие. Видите? — Он вынул спрятанный в наплечной кобуре револьвер. — Но это игрушка по сравнению с тем, что может оказаться в руках убийц, которые приедут по ваши с Лотти души. А раз я здесь, то и по мою. Я мог бы уехать, и черт с вами. Но боюсь, что не успею.

Неожиданно собака, привязанная у крыльца, залилась неистовым лаем. Его подхватили лайки, привязанные за домом.

— Всё, поздно, доболтались, — закричал Дик. — Где у вас ружья? — Он поспешно сунул револьвер назад в кобуру. Фрей колебался лишь минуту.

— Сейчас, мистер. — Он выскочил из комнаты и тотчас вернулся с двумя ружьями и патронташами.

— Скорей, Кид, — торопил его Дик.

Они мгновенно зарядили ружья.

— Запри двери. Лотти пусть сидит в доме. Свет во дворе погаси. Спускай собак, — командовал Дик. — Я заведу свою машину во двор. Быстрей, быстрей.

Как только Дик оказался в машине, Кид отстегнул карабин на ошейнике лайки, сидящей у крыльца, и чуть подтолкнул ее:

— Вперед, вперед!

Она пулей полетела вниз по дороге. Он, опережая въезжающую во двор машину, кинулся к двум другим лайкам. Они тоже исчезли во тьме. Дик выскочил из своей машины.

— Кид, — крикнул он, — вы с этой стороны дома, я — с той. Осторожно, не высовывайтесь зря, у них могут быть автоматы.

Собаки с хриплым лаем скакали вокруг машины. Она резко затормозила напротив крыльца. Правые дверцы распахнулись. Одна из лаек, оказавшаяся между машиной и крыльцом, шарахнулась было в сторону, но автоматная очередь подкинула ее, разрывая на части. Разбрызгивая кровь, она рухнула на снег мертвой.

Кид ни о чем уже не думал. События разворачивались как в дурном телевизионном сериале. Только на карту ставилась не жизнь манекенов, больше напоминавших мешки с кровью, а жизнь Кида и его Лотти, их судьба, которая, казалось, наконец-то им улыбнулась. Кид лежал за углом дома, в тени, раскинув ноги, прижав приклад к плечу. Те, в машине, смутно вырисовывавшиеся при слабом свете висящего над крыльцом фонаря, не успели сделать ни одного шага, как Фрей, поставив рычажок на автоматическую стрельбу, выпустил по ним все пять зарядов. Тут же откинувшись к стене, он торопливо набил патронник. Почти сразу в угол, за которым он укрывался, ударила автоматная очередь, вырывая щепки, повизгивая в снегу.

— Не все, значит, — с угрозой проговорил Фрей, уверенный, что по крайней мере двое уже никогда не будут стрелять. Он осторожно встал, прижимаясь спиной к стене, держа ружье стволами вверх. Лаек не было слышно. Это означало, что они отскочили и залегли в снег, готовые кинуться на чужих, опасных, по первому его сигналу. Кид притопнул левой ногой, проверяя надежность опоры, набрал полные легкие воздуха и что есть силы крикнул: — Вперед!

Он знал, что должно произойти. Лайки молча кинутся на врага, и тогда…

Услышав крики, он сделал быстрый шаг вправо. Один за другим грохнули два выстрела. И все смолкло. Лайки отскочили в сторону и сели на снег. Кид, держа наготове ружье, медленно двинулся к машине. Все было кончено. Первыми выстрелами он уложил двоих. Двое других выскочили из машины и залегли за ней. Один из них стрелял в Кида, другой, видимо, караулил, когда он высунется. То, что их встретили огнем, стало для нападавших неожиданностью, про собак, оказавшихся умней их, они просто забыли. Кид топтался вокруг машины, медленно осознавая весь ужас происшедшего. Лайки, будто понимая, что переживает хозяин, перебирали передними лапами и жалобно повизгивали.

— Лотти! — хрипло выкрикнул Фрей, пытаясь сдержать перехватывающие горло рыдания. И тут он увидел приближающегося Дика. С недоумением, не узнавая, Кид уставился на него.

— Вы, вы… — пробормотал он, — почему вы не стреляли? — И вдруг закричал: — Почему ты не стрелял, сукин сын?

Дик казался смущенным.

— Не кричите на меня, — тихо сказал он. — Не так просто стрелять в человека.

— В человека? Это что — люди? Что я им сделал? Вы же знали, что это убийцы, — кричал Фрей.

— Да, знал.

Лотти стояла у крыльца, глядя на них расширенными от ужаса глазами, не в силах вымолвить ни слова.

— Что же я наделал? Что я наделал? — простонал Кид.

— Не мучайтесь, Фрей. Я же предупреждал, что они хотят убить вас и Лотти. — Дик приставил ненужное уже ружье к машине. Лайки гостя не трогали, потому что от его рук пахло ружьем Кида. Они преданно смотрели на хозяина, ожидая его одобрения или новой команды.

Дик обходил машину, разглядывая убитых.

— Я же говорил, что у них могут быть автоматы. А вы не захотели сказать мне правду, Кид. Что бы им здесь делать, если бы Валерия погибла в автомобильной катастрофе? Все сложнее, все гораздо сложнее, а вы и не догадываетесь об этом, Кид. Плетете какие-то детские сказочки.

Глаза его возбужденно блестели, растерянность и смущение прошли, их место заняло любопытство. Он поднял один из автоматов, разглядывая его, проверил — заряжен ли. Покачал головой. Подошел к машине со стороны дома, приглядываясь к тем, кто лежал внутри, видимо желая убедиться, что они мертвы.

— Чистая работа, — похвалил он, — вы мастерски стреляете, Кид. Правда, надо признаться, что и я стреляю не хуже. — Он медленно поднял ствол автомата и выпустил две короткие очереди, сначала в Кида, потом в Лотти.

От лаек он предусмотрительно отгородился машиной, но им понадобились секунды, чтобы достать его. Одну он успел пристрелить, когда она была уже в воздухе, и тут же почувствовал жгучую боль в ноге. Вторая лайка вцепилась в нее, рванула, свалила его в снег, норовя достать горло. Отбиваясь от нее левой рукой, в которой был зажат автомат, он судорожно пытался достать револьвер. Собака трепала его, страшная клыкастая пасть мелькала перед его лицом. Он совал в нее тонкий ствол автомата, цепляя другой рукой кобуру, ломая об нее ногти. Он выпустил в собаку всю обойму. Тяжело дыша, поднялся, не чувствуя еще собачьих укусов.

— Все испортила, дура, — процедил он сквозь зубы и прислушался.

Восточный ветер набирал силу, надо было спешить. Он подошел к одному из убитых, вынул у него из-за пазухи револьвер. Свой тщательно вытер платком, прижал к нему кисть убитого и опустил его руку, сжимающую револьвер, в снег. То же проделал с ружьем, положив его рядом с Лотти. Прошел в дом, поднялся в гостевую комнату, отступая, тщательно затер щеткой следы. Огляделся, еще раз проверил, не упустил ли чего.

Укусы начинали болеть, особенно левая нога. Он чувствовал, что в ботинок стекает кровь. Выругался, прихрамывая побрел к машине. Осторожно, объезжая трупы, вывел ее со двора и, набирая скорость, покатил вниз.

Ветер крепчал, воронка поднималась уже к вершинам гор. Скоро должен был ударить снежный заряд, замести следы, засыпать трупы. Но об этом можно было уже не думать.

В ожидании снежного заряда городок словно впал в спячку. И хотя вероятность наткнуться на патрульную машину была очень мала, Дик предпочел окружную дорогу, петляющую вдоль окраин. Желание скорее добраться до шоссе побуждало увеличить скорость, но он сдерживал себя, несмотря на все усиливающуюся боль в ноге. Левая рука болела не так сильно, но когда он натянул на нее перчатку, чтобы остановить все еще сочившуюся кровь, почти сразу же руку охватил огонь. Боль пульсировала, время от времени пронизывая руку иглами, достающими почти до плеча. Раны следовало немедленно промыть и перевязать, но он терпел, решив, что сделает это не раньше, чем все же доберется до шоссе.

Думать о том, все ли он сделал как надо, не имело смысла, но это отвлекало от боли, и Дик раз за разом прокручивал в воображении сцены, разыгранные у дома Фрея. Что-то в спешке, конечно же, было упущено, но скорее всего это были мелочи, которые снежный заряд припрячет от самых пристальных глаз. Волновало его другое: как случилось, что так тщательно разработанная операция провалилась. Казалось бы, предусмотрено было все. Удалось предугадать даже фальшивую катастрофу.

Но тупиком должно все было кончиться там, в шале. Для того чтобы решить нерешаемую, как он считал, задачу, понадобилось всего два дня. И кто это сделал? Не полиция, не люди Маккью, а какой-то частный сыщик, наемный поденщик, пешка!

Злоба захлестывала его, притупляла боль. И он пытался представить, как разряжает обойму, только не в лайку Фрея, а в этого… с польской фамилией. Утешало то, что не сегодня завтра выскочка тоже отправится в мир иной и никогда уже не сунется в чужие дела. Но как им все-таки удалось выйти на Пауля? Сколько раз он прогонял эту часть программы, вводя все новые и новые помехи, пока не довел ее до идеального состояния!

И вдруг, забыв о боли, он расплылся в улыбке — были еще и вторая, и третья части программы, в которых с неизбежностью увязнет любое следствие. За это он мог поручиться. Главное, что свидетели, если Маккью и удастся их вычислить, в руки следствия не попадут…

…В тот решающий день мистер Дик инструктировал Стеллу особо тщательно. Инструктаж казался необычным, он напоминал разбор новой компьютерной игры, которой — она и не помнила даже, кто предложил, — дали название «Лыжник»… Вот он появляется на вершине горы. На экране вспыхивает красная точка «Внимание!» — лыжник готовится к спуску. Красная точка начинает пульсировать. Как только на ее месте вспыхивает зеленая, Стелла должна нажать кнопку «Старт». Лыжник кидается вниз. Гора плавно меняет профиль и вдруг заканчивается обрывом. Лыжник взмывает в воздух. Собственно, сам он замирает на месте. Это гора смещается на экране, меняя профиль. Перелетев через пропасть, лыжник скользит дальше. И вот новый обрыв, и еще один обрыв. Спуск становится более пологим, и лыжник наконец замирает. Стелла немедленно нажимает следующую кнопку. Лыжник снимает лыжи, вскидывает их на плечо и начинает двигаться к появившемуся на экране дому… Дальше, как только лыжник останавливается, она должна нажать еще одну кнопку. Словом, серия импульсов с точно выверенной последовательностью. И так до тех пор, пока экран не погаснет.

Последний раз всю программу надо будет прогнать в номере отеля «Спринг-бод». Зачем? Стелла знает, что подобные вопросы задавать не положено. А пока в течение двух дней номер в ее распоряжении. В ее распоряжении деньги, много денег. Она может позволить себе все: кататься на лыжах, сидеть в ресторане, поплавать в бассейне, потанцевать, если кто-то захочет ее пригласить. Она наденет красивое платье, она будет врать, выдавая себя за богатую бездельницу. Она не очень красива, но фигурка у нее что надо, и танцует она здорово.

Утром после той ночи, когда она поможет лыжнику перепрыгнуть через пропасти, она должна сесть на первый же автобус, идущий от отеля до ближайшей железнодорожной станции, и вернуться в Бостон.

Два дня и две ночи пролетели мгновенно. Операция «Лыжник» прошла блестяще. Но, что интересно, праздник на этом не кончился! Оказалось, что на станции ее ждет машина. Это был серебристый «опель» с бостонским номером. Очень бойкий шофер, знавший ее по имени, перехватил Стеллу по дороге к железнодорожной кассе и передал распоряжение Дика пожить несколько дней на его собственной вилле, в районе Кингстона. Стелла сразу приняла это как знак судьбы, предполагая, что заинтересовала мистера Дика не только как исполнительная сотрудница… Однако мистер Дик не приехал. К концу третьего дня за ней приехал все тот же бойкий шофер. Уезжать было жалко. Крошечная вилла с видом на Гудзон явно уплывала, растворялась как бы в тумане. Стелла с грустью думала о том, что едва ли это когда-нибудь повторится.

Шофер погрузил ее чемодан в багажник, раскрыл перед ней дверцу заднего сиденья, занял место за рулем, обернулся к ней, и последнее, что она увидела, — баллончик в его руке, из которого ей в лицо ударила струя газа…

…Когда Киппо, наскоро перекусив, вернулся к своему старенькому «пикапу», то обнаружил, что в его кабине сидит какой-то подозрительный тип, бородатая физиономия которого Киппо весьма не понравилась.

— Ты чего? — изумленно воскликнул он.

— Садись, — хрипло, но вполне миролюбиво распорядился пассажир, — есть возможность хорошо подзаработать.

— Смотря на чем. — Это уже был деловой разговор, а подзаработать Киппо никогда не отказывался.

— Отвезешь человека куда скажут, и все дела.

— И что я буду с этого иметь?

— Держи аванс. Сделаешь все как надо, получишь столько же.

Киппо быстро сообразил, что предлагаемую ему сумму не заработать и за неделю. Он сел за руль и глянул на пассажира, ожидая распоряжений.

— Трогай, я скажу, куда ехать, — приказал тот.

Выбрались из Бостона. Минут через двадцать пассажир велел притормозить у машины, ждавшей их на обочине. Из нее молча перенесли в «пикап» какие-то сумки, небольшой деревянный ящик, зачехленные лыжи. Двое мужчин расположились в салоне, и бородатый наниматель махнул Киппо рукой:

— Двигай! Деньги получишь, когда доставишь этих людей на место.

Путь оказался неблизким, и когда, попетляв по горным дорогам, они наконец остановились у ажурных ворот, на которых в свете фар хорошо прочитывалась надпись: «Спринг-бод», шел уже двенадцатый час. Несмотря на усталость, возвращаясь домой, Киппо был весел, считая, что если все любители горных катаний столь щедры, то жить можно. Есть на что теперь два дня отдохнуть, гульнуть с друзьями и побаловать Линду, дав ей возможность забыть о клиентах хоть на какое-то время.

Все получилось как нельзя лучше. «Такой бы заработок — да раз в неделю», — думал Киппо. Но шальные деньги как приплыли, так и уплыли. Неделя кончилась, а заработок не подворачивался. И тут ему опять повезло. Когда он, усталый и злой, почти подъехал уже к своему дому, на дорогу шагнул человек и махнул рукой, предлагая остановиться. Оказалось, что это все тот же бородатый тип с подозрительной рожей. Киппо ему обрадовался как родственнику.

— Привет, Киппо! — сказал бородач. — Как мои клиенты? Не обидели?

— Все в порядке. — Киппо улыбался, чувствуя, как лишние деньги явно оттягивают его новому знакомому карман.

— Наверно, устал? А то я мог бы кое-что предложить.

— Да я не против, — радостно сказал Киппо.

— Молодец! Надо забрать тех ребят, которых ты отвез в горы. Правда, они будут нас ждать ближе…

— Понимаю, — еще более радостно сказал Киппо, — это значит — скатились они на лыжах от «Спринг-бод» прямо куда-нибудь под Нью-Хейвен, а?

— Наблюдательный ты парень, Киппо, — подмигнул ему бородач-заказчик, припечатав к рулю две бумажки по десять долларов. — Трогай.

Примерно через час он велел ему свернуть вправо, на грунтовую, но довольно приличную дорогу, втягивающуюся постепенно в лес.

— Недалеко осталось, — сказал пассажир, — как увидим огни, считай — приехали.

Минут через двадцать впереди действительно мелькнул огонек. Вскоре свет фар выхватил из темноты ворота и уходящий влево и вправо забор.

— Подожди, я открою. — Спутник Киппо выбрался из «пикапа», развел в стороны половинки ворот, махнул перед собой рукой, давая понять, что можно въезжать во двор. Киппо въехал в ворота, помедлил, не зная, что делать дальше, наконец открыл дверцу машины и спустился на землю. В этот момент на затылок ему обрушился тяжелый удар кастета…

Несмотря на то что он промыл и перевязал раны, Дик чувствовал себя все хуже. Боль несколько поутихла, но теперь казалось, что горит уже вся левая половина тела. Его мутило, по временам он боялся, что потеряет сознание раньше, чем доберется до дома. Остановив машину у входных дверей, он с трудом преодолел восемь ступенек, отпер дверь и прямо в прихожей набрал номер врача.

Шел четвертый час ночи, трубку долго никто не снимал. «Вставай, старый», — бормотал Дик. Наконец ему ответили.

— Доктор, извините, что так поздно, — быстро заговорил он. — Это Дик. Такая нелепость — меня здорово покусала собака. Думал — пустяк, но боюсь, не было бы заражения крови. — Голос его пресекся, чувствовал он себя совсем плохо.

— Так, понял, — откликнулся врач, знающий его очень давно и понимающий, что напрасно Дик не стал бы его беспокоить. — Минут через пятнадцать буду.

Дик едва дотащился до гостиной, почти упал на диван, вспомнил, что забыл закрыть входную дверь, но решил, что это и хорошо, так как идти отпирать ее, когда придет врач, у него могло попросту не хватить сил.

Очнулся он на другой день, не понимая, где он и сколько времени пробыл без сознания. Открыв глаза, он повернул голову и встретился с немигающим колючим взглядом Реджа Уоллеса. Вот уж кого он хотел видеть меньше всего! «Старый Спрут не иначе опять оказался прозорливее других. Может, это и к лучшему?» — мелькнула надежда. Но тут же он сообразил, что встреча эта может обойтись ему очень дорого. С дедом шутки были плохи.

— Ты слышишь меня, Дик? — спросил Уоллес.

— Да. — Дик кашлянул, потому что голос его прозвучал тихо и хрипло, попытался сесть, и это удалось ему без особых усилий. Голова кружилась, но в целом он чувствовал себя сносно. — Где я… Мы?

— В морском госпитале, тебе пришлось сделать переливание крови, мой мальчик.

— Это было так серьезно? — Дик не знал, что говорить.

— Все уже позади. Благодари нашего доктора, он сделал все как надо. — Уоллес замолчал, внимательно наблюдая за Диком.

— Ты давно здесь? — спросил Дик, желая выиграть время и сообразить, что же означает появление рядом с ним деда — пронюхал он что-нибудь или нет? Значит, что-то пронюхал, решил Дик. Уоллес молчал, и Дику захотелось задать ему еще вопрос, чтобы хоть как-то прояснить ситуацию.

— Я все время был без сознания?

— И да, и нет, — неопределенно ответил Редж, — ты слишком много болтал. В бреду, мой мальчик, в бреду. И деду пришлось, как видишь, взять на себя роль сиделки. А теперь, может быть, ты объяснишь мне, почему тебя не устроила смерть Валерии в автомобильной катастрофе?

Дик насторожился:

— Я не понимаю твоего вопроса. Почему она должна была меня устроить или не устроить?

— Всякая смерть, мой мальчик, одних огорчает, других радует.

— Моя мачеха меня нисколько не интересовала.

— Ну-ну, зачем же так примитивно? В бреду ты много говорил о ней, и, если бы это услышали чужие уши, у тебя были бы большие неприятности. Хотя, надо сказать, я иногда жалею, что на месте Лео Флеминга не оказался ты. И знаешь, ничего бы в этом мире не переменилось. Разве что к лучшему.

Это было уже слишком. Кровь бросилась в лицо Дику, он исподлобья, зло глянул на Уоллеса:

— Ты не смеешь так говорить. Знаешь, что я не могу тебе ответить достойно.

— О достоинстве тебе самое время помолчать, внучек. Если то, что ты натворил за последние дни, будет иметь последствия, я не смогу тебе помочь.

— Ты следил за мной?

— Присматривал, мой мальчик. Кому же, как не мне, за всеми вами присматривать? Ты ясно помнишь, что, к примеру, позапрошлой ночью ты делал в «Сноуболле»?

— Меня там не было.

— А! А я думал, что ты пытался там найти следы Пауля Кирхгофа. Или мне это приснилось?

— Кирхгоф — маньяк, сумасшедший, его место там, где он сидит уже не первый год.

— Это кто тебе сказал, доктор Митаси?

Дик похолодел. Вот оно что! Старый Спрут увязал факты, которые не должны были увязываться, ни в коем случае. Неужели это работа все того же проклятого полячишки?

— Я его убью, — прошептал он довольно явственно.

— Кого? — насмешливо спросил Уоллес. — Кирхгофа, Митаси, или Маккью, или этого… Городецкого? Ты слишком кровожаден, мой мальчик. Не надо ли и тебе посидеть в соседней палате с Паулем? А? Может, там тебя научат молчать, даже когда ты бредишь?

Дик испугался. За странными предположениями Реджа явно просматривались размышления о том, не стоит ли тем или иным способом угомонить самого Дика. Прозвище Старый Спрут давно уже прилипло к Уоллесу. Но Спрут не всегда был старым. Темные слухи приписывали ему подвиги, от которых стыла кровь отнюдь не у невинных младенцев. Родственными узами Редж не очень-то дорожил.

— Так вот, — помолчав, тихо заговорил Уоллес, — будем считать, что похождения твои кончились. Еще недельку поживешь здесь. Посмотрим, как будут развиваться события. Если все кончится благополучно, через неделю отправишься в Европу. И чтобы в Бостоне я тебя в ближайшие два года не видел. Ты меня понял?

Поздно вечером Редж Уоллес позвонил Маккью.

— Это вы, Чарлз? — Он не посчитал нужным представиться, полагая, что его нетрудно узнать по голосу. — Как движутся наши дела?

— Можно считать, вполне удовлетворительно, сэр.

— Есть какие-нибудь затруднения?

— Скорее, странности. И я не хотел беспокоить вас прежде, чем в них разберусь.

— О Чарлз, вы меня огорчаете! Я понимаю, что вам сейчас не до меня. Когда идешь по следу… Да… Но чем же скрашивать мне мои дни, как не собиранием слухов, сплетен, странностей. А вы как раз странностями не спешите меня порадовать.

— Дело в том, мистер Уоллес, что Кирхгоф не совсем нормален.

— Не совсем нормален или совсем ненормален?

— Доктор Митаси утверждает, что за ним нужен постоянный уход.

— Так-так-так… И он к тому же любовник Валерии?

— Боюсь, что нет.

— Нет? Но согласитесь, это было бы весьма пикантно. И очень, очень правдоподобно. Это, кстати, играет на ту версию, которую вы изложили так убедительно. А скажите Чарлз, поступили ли деньги на тот счет, который я обещал вам открыть?

— Все в порядке, сэр.

— Так, так, очень хорошо. И знаете что, Чарлз? У нас ведь была еще и третья версия, что-то вроде заказного убийства, если я не ошибаюсь. И помнится, я даже просил вас над ней поработать. Так вот, я снимаю свою просьбу. Более того, мне очень не хотелось бы, чтобы в этом направлении делались какие-либо шаги. Ясно ли я выражаюсь, мистер Маккью?

— Вполне, мистер Уоллес.

— Ну а что касается этого спортсмена… Думаю, Уилльяма версия об убийстве из ревности должна удовлетворить. Дело о гибели Валерии мы, следовательно, можем считать закрытым, не так ли, Чарлз?

— По всей видимости, так, сэр.

— Повторюсь, мистер Маккью: с вами очень приятно иметь дело. Желаю вам успехов. Спокойной ночи, Чарлз.

— Спокойной ночи, сэр.

«И про странности забыл, старый черт», — пробормотал Чарлз, пытаясь оценить, что мог означать этот телефонный звонок. А означал он, скорее всего, одно: Уоллесу стало известно, кем было организовано убийство Валерии и Лео, и он не хотел, чтобы это стало известно ему, Чарлзу. По каким-то иным каналам Редж добрался до конца раньше, чем это удалось им с Марком, и, если они не ограничатся в расследовании тем, что связано с Паулем Кирхгофом, следует ждать больших неприятностей. Деньги, о которых не забыл упомянуть Редж, теперь можно рассматривать не столько как средства, направленные на расследование, сколько в качестве взятки за то, чтобы это самое расследование прекратить. Разумнее было бы так и сделать. Лезть в грязь, от которой так и трясло Андрея? Стоит ли?

Вспомнив следователя, он вышел из-за стола, подошел к окну. Ночь, снег. Жена и дети спят, привыкнув к тому, что и дома голова его забита чем-то, не имеющим к ним никакого отношения. Где-то в городе — Андрей и Лоуренс. Интересно, нашли они общий язык или каждый занят своими размышлениями о том, зачем они ему понадобились? Лоуренса он почувствовать не успел. На пару они смотрелись забавно: перезревший мальчик, которому забыли привить хорошие манеры, и рафинированный джентльмен.

За Андреем интересно было бы понаблюдать. Неужели есть человек, которого он не способен вывести из себя? Или это только реакция на двусмысленное положение, в которое Чарлз вынужден был его поставить? И надо же! — он успел его выставить до первого разговора с Реджем Уоллесом. Интересно, скрутили бы они Кирхгофа, так ловко прикрытого Кадзимо Митаси? «Ничего, господин доктор, — подумал он со злорадством, — ты у меня еще попляшешь, прежде чем я от тебя отстану».

Глава девятая

За чужой счет

— Получается, что все четырнадцать человек из того нашего великолепного семинара сейчас при деле. Впечатляющая отдача! Вы, Андрей, единственный выпали из моего поля зрения. Но теперь и вы, слава Богу, нашлись. Я очень этому рад, хотя обстоятельства нашей встречи более чем трагичны.

Они — Андрей и Лоуренс — сидели в номере Монда. Неожиданно оказавшись без дела в городе, который и тому, и другому фактически был чужим, они второй уже день проводили вместе, обсуждая детали закончившегося для них расследования и обмениваясь новостями, накопившимися за годы, пока они не виделись.

Андрей опять не походил на того человека, каким привык его видеть, к примеру, Чарлз. Кстати, резкость и нетерпимость, продемонстрированные следователем при последнем разговоре с Маккью, несколько озадачили Лоуренса. Он приписал эти качества исключительно той напряженности, в которой пребывал Андрей, видимо нутром уловивший, что завершение следствия может для него самого плохо кончиться. Теперь же, в этих личных беседах, он вновь казался ему таким, каким он привык его видеть, — живым, добродушно открытым, но при этом предельно собранным, как всегда готовым к напряженной работе сыщика.

Монд затронул душу Городецкого еще там, на семинаре. Андрей быстро выделил Лоуренса из числа других весьма достойных преподавателей за несомненно ощутимую элегантность преподнесения материала, который он предлагал своим слушателям. За блестящую эрудицию и самое простое человеческое умение расположить к себе, как бы даже чуточку приглушая аристократизм, откровенно ему присущий. Одним словом, за артистизм.

Их расположенность друг к другу создавала ту атмосферу понимания, которая давала возможность чувствовать и видеть гораздо больше того, что выражалось в быту словами.

— Не знаю, насколько это покажется вам интересным, а точнее — правдоподобным, — продолжал Монд, — но мое пребывание здесь исключительно случайно. Месяца три-четыре тому назад мне и в голову не пришло бы сорваться вдруг с места и кинуться — куда? — в Бостон!.. Как будто мало на земле более интересных и загадочных мест. Однако я здесь. Будь я привержен мистике, я бы сказал, что наша с вами встреча — знак судьбы, может быть, та последняя капля в переполненной чаше мнений, которая помогает спуститься с небес на землю. Не удивляйтесь и, ради Бога, не смейтесь, но именно здесь я принял наконец окончательное решение, которое, возможно, многим моим знакомым покажется странным. Если не сказать конкретней — экстравагантным. Короче, я решил основать нечто вроде частного сыскного агентства, несколько, может быть, необычного по своим функциям, но все же агентства. Ну вот, я уже вижу, что и вам смешно. Вы что же — думаете, я родился профессором? А не хотите ли знать, кем я начинал карьеру? Обычным рядовым полицейским. Одно время я, с присущим возрасту максимализмом, считал, что это блажь моего отца, бывшего в то время не последним человеком в сфере юриспруденции. Но такова была семейная традиция — начинать с азов. Чтобы лучше ощутить свой разбег. Чтобы должностное чванство не разъело тебя до времени. До сих пор я благодарен отцу за ту жертвенную решительность, с какой он отправил меня почувствовать, что такое дно жизни.

Андрей действительно рассмеялся:

— Не иначе, вас опять потянуло на дно, сэр? Тогда, надо заметить, вы правильно поступили, прилетев сюда. Чарлз Маккью в этом смысле любопытнейший объект для профессиональных наблюдений. И делишки, которые он тут проворачивает, натурально попахивают многолетней грязью, зачерпнутой на самом дне. И у меня, например, нет уверенности, что этот придонный приторный запашок мне лично не придется еще понюхать.

— А вы не слишком суровы к нему, Андрей? Мне показалось, что он готов к сотрудничеству с вами.

— Может быть, но у меня аллергия на подобный тип сыщика. Этакий принципиальный и неподкупный слуга двух господ. Человек двух правд, двух моралей в одной системе. Я насмотрелся на них в России. Господи, как они все похожи!

— Ладно, оставим это. — Монд почувствовал, что затронул больную тему.

— Мистер Монд, если бы не это столь нагло обставленное приглашение к расследованию убийства в шале, я бы мог уже сегодня считать, что нашел наконец здесь, в Бостоне, гавань, где есть смысл на сравнительно долгое время бросить якорь, — в конторе Хантера. Вы видели Хантера? За восемь лет скитаний я впервые нашел человека, который… Короче, я мог бы назвать его другом.

— Но не назвали?

— Понимаете, в моем возрасте обзаводиться новыми друзьями, пожалуй, поздно. А старые друзья, даже если их нет рядом, где-то они все-таки есть. Как-нибудь, — он усмехнулся, подумав, насколько предположение маловероятно, — как-нибудь, если представится случай, я расскажу вам не только про свой родной Питер, но и про Тёму Виноградова. Днем звезд не видно, но мы знаем, что звезды — в небе. Эта простенькая аксиома вполне приложима к дружбе. Видели снимки, которые я сделал в «Сноуболле»? Они сделаны аппаратом конструкции Виноградова. Когда мне пришлось покидать Россию, он снабдил меня кое-чем. Благодаря ему я жив и имею честь беседовать с вами. Такое помнится всегда.

— Я понимаю вас и надеюсь, что вы не посчитаете мой предыдущий вопрос бестактным. Мне хотелось бы вернуться к разговору об агентстве. Каким я его себе представляю? Ко мне часто обращаются за консультациями по наиболее сложным, а иногда и совершенно глухим делам. И не только частные лица. Но одно дело дать консультацию, другое — самому провести расследование. Полагаю, что получить под эту идею средства мне тоже удастся. Остается только найти сотрудников. Я посчитал бы за честь, если бы вы согласились со мной работать.

— Звучит заманчиво, мистер Монд. Но пока я ничего не могу обещать.

— Время терпит. Однако я хочу оставить вам две визитки. Одна — моя, другая — моего детройтского друга. Он хорош на тот случай, если станет вдруг совсем худо. Достаточно назвать мое имя, и вы получите любую помощь. Данные на второй визитке лучше запомнить.

Андрей понял, о чем идет речь. Он внимательно прочитал написанное от руки, прикрыв глаза, сосредоточился, запоминая адрес и телефоны. Затем вернул визитку Монду.

— Спасибо, — сказал он. — Меня не оставляет ощущение опасности. Я замечал, что это бывает кое с кем из людей нашей профессии. И знаете, что я еще подметил? Когда ощущение опасности переходит в страх, человек неминуемо погибает. Но это так, к слову. А что касается вашего будущего агентства, простите за любопытство, из той нашей семинарской группы вы намерены кому-либо еще предложить сотрудничество?

— А кого бы вы предложили, Андрей?

— Первым я назвал бы Вацлава Крыла.

— Видите, как интересно! Я тоже думал о нем. — Он хотел добавить что-то еще, но тут зазвонил телефон. Лоуренс снял трубку:

— Слушаю вас.

— Мистер Монд, добрый вечер. Вас беспокоит Марк Брук.

— Добрый вечер, Марк.

— Мистер Монд, у меня есть информация, которая, может быть, вас заинтересует. Но сначала я хотел бы спросить: вы не знаете, где сейчас Андрей?

— Здесь, у меня. — Лоуренс обернулся, прикрыл трубку и тихо сказал, обращаясь к Андрею: — Ведомство Чарлза по наши души.

— Новость такая. — Марк, видимо, принял слова Монда к сведению. — В «Сноуболле» произошла настоящая бойня, шесть трупов, в том числе Кид и Лотти. Городецкий знает, кто это. Этим делом занимается полиция. Мы не вмешиваемся.

— Марк, послушайте… Уж не хотите ли вы, чтобы вмешались мы?

— Нет, не то. Официально вмешиваться не надо. Но там лейтенант Пайк. Это мой друг. Он не отказался бы от помощи.

— Вы дипломат, Марк.

— Да, мистер Монд. В данном случае приходится им стать.

— Подождите минутку, я переговорю с мистером Городецким.

— Хорошо, жду.

Лоуренс быстро пересказал услышанное Андрею.

— Ваше мнение? — спросил он.

— Кид и Лотти, — как бы про себя проговорил тот. — Будь я проклят, если чего-то в этом духе не ожидал. Было же Чарлзу сказано — не надо спешить… Я бы туда, пожалуй, съездил. — Последняя фраза прозвучала почти как угроза.

— Мы едем в «Сноуболл», Марк, — тут же отреагировал Лоуренс.

— Спасибо, мистер Монд. Через пять минут у гостиницы вас будет ждать машина. Она в вашем с Андреем распоряжении на все то время, на какое она вам понадобится. Она неплохо оборудована, мистер Монд.

— Хорошо, Марк, — коротко бросил Монд.

Едва они вышли из гостиницы, к ним подъехала машина. Шофер вышел из нее и сделал шаг им навстречу.

— Мне поручено передать вам это, сэр, — обратился он к Монду. — Здесь пакет документов, которые вам будут необходимы.

— Разве вы не едете с нами? — с удивлением спросил Монд.

— Нет, сэр. Я могу быть свободен?

— Вероятно, да… — В голосе Монда все еще слышалось удивление.

Он сел за руль.

— Как вам это нравится, Андрей?

— Мне это совсем не нравится. Главное, чтобы мы не взлетели на воздух раньше времени. Но если это и произойдет, то скорее всего не в городе. Поехали. Мне еще надо кое-что захватить с собой.

— Надо бы подождать Рудольфа, — заметил Монд.

— О черт, я совсем забыл о нем!

Рудольф появился минуты через три, сел на заднее сиденье, сказал, ни к кому не обращаясь:

— Я осмотрелся, пока вроде все чисто.

Двинулись к Андрею. Собирать ему было особо нечего. Он взял тот самый баул, что уже путешествовал с ним в «Сноуболл», и спустился вниз. Открыв дверцу машины, он попросил:

— Не могли бы вы минуточку-другую подышать свежим воздухом? Я все же хочу кое-что проверить.

Лоуренс и Рудольф выбрались из машины, с интересом наблюдая за ним. Андрей юркнул внутрь, захлопнул за собой дверцу, достал из кармана куртки плоскую коробку, размером чуть больше зажигалки, нажал на ней кнопку, приложил коробок к уху, затем нажал другую кнопку и опять замер, прислушиваясь к чему-то.

— Можно садиться, — он распахнул дверцу, — ни подслушивающего микрофона, ни часовой бомбы нет. Искать пластиковую здесь не совсем удобно. Давайте хоть выберемся из центра.

— Вы это все серьезно? — спросил Лоуренс.

— Есть такая русская поговорка, мистер Монд: пуганая ворона куста боится. Я предпочитаю прослыть такой вороной. Не хочется демонстрировать наши внутренности добропорядочным местным жителям. Кстати, вы обратили внимание — щелк, щелк — и порядок. Не надо ничего вынюхивать, расковыривать. Это один из подарков моего друга Тёмы Виноградова. Уровень японский и чуть повыше. Исключительно удобно.

К «Сноуболлу» они добрались под утро. У дороги, поднимающейся к шале, их остановил полицейский, потребовал документы. Просмотрев их, он удовлетворенно кивнул:

— Лейтенант Пайк ждет вас.

Лейтенант совсем не походил на полицейского. В кожаной куртке, отделанной искусственным мехом, в джинсах, заправленных в высокие ботинки, он скорее напоминал засидевшегося в студентах бейсболиста: постриженные ежиком русые волосы, широкий лоб, голубые глаза, трафаретная белозубая улыбка. Видимо, получив сигнал от полицейского, проверявшего у них документы, он вышел встречать приехавших.

— Доброе утро, господа. — Он пожал всем руки. — Марк порекомендовал мне дождаться вас и по возможности ничего не трогать. Признаться, я очень любопытен, и он знает эту мою слабость. Вот и уговорил меня кое-чему поучиться у вас. — Он, улыбаясь, подмигнул им, давая понять, что и сам не промах. — Как это ни грустно, — добавил он, — спешить теперь некуда. Давайте с дороги перекусим, а я обрисую вам ситуацию в общих чертах.

Из рассказа лейтенанта Пайка следовало, что Кид не спустился, как он это делал обычно, в городок за продуктами. Его поставщик, недоумевая, поднялся на машине к дому сторожа и увидел засыпанные снегом трупы и машину. Дверь в дом оказалась распахнутой. Он тут же вызвал полицию, а полицейские — Пайка с его следственной группой. Пайк в свою очередь позвонил Марку, зная, что тот проявляет к «Сноуболлу» особый интерес. Внешне, рассказывал Пайк, все выглядит примерно так: кто-то решил расправиться с Кидом Фреем и его женой. Бандиты, видимо, не учли, что Кид, во всяком случае по словам местных жителей, отличный охотник. Похоже, что его кто-то предупредил, и он устроил засаду. Силы, однако, оказались равны — нападающие и защитники перестреляли друг друга. Фрею, видимо, очень помогли его собаки.

— Если его предупредили, почему же он сразу не обратился в полицию? — спросил Андрей.

— Объяснение здесь может быть только одно, — сразу же ответил Пайк, — у него не было для этого времени.

— Андрей, — предложил Монд, — вы лучше других ориентируетесь здесь. Будет разумно, если мы с Рудольфом поступим под ваше руководство. Естественно, вы, лейтенант Пайк, — хозяин, последнее слово за вами. Мы ни в коем случае не хотим вмешиваться в ваши полномочия.

— О'кей! Меня это устраивает, — заявил лейтенант, — считайте, что я и мои люди тоже поступаем в распоряжение вашего следователя. Кое-чему поучиться — не грех. Со мной еще четверо, в том числе — врач. Итак, господин Городецкий?

— Хорошо, — подхватил Андрей, — только, извините меня, я буду обращаться ко всем без формальностей. Лейтенант работает со мной. Пайк, среди ваших людей есть трасолог? Отлично. С ним работает Рудольф. Остальные — каждый по своему профилю. Далее — вся информация, какой бы незначительной она ни казалась, немедленно передается Лоуренсу. За вами, сэр, стратегическая оценка ситуации и увязывание всех фактов в одно целое. Работать начинаем через двадцать минут, после того, как мы с лейтенантом закончим специальную фотосъемку.

Через двадцать минут Городецкий пригласил всех собраться в комнате на первом этаже.

— Внимание, господа! Перед вами так называемые контрастные фотографии. Снимки сделаны с высоты второго этажа. С ними надо научиться работать. Их особенность: каждая среда, имеющая свою плотность, обнаруживается на фотографии той или иной степенью контрастности. Давайте на одной из фотографий интересующие нас объекты, чтобы выделить их из фона, обведем по контуру. Вот машина, — он обвел контур фломастером, — вот пять трупов. Шестой — у самого крыльца, поэтому на фотографии его нет. Вот трупы собак. А вот оружие, которое можно различить: ружье Кида, автоматы… Этой фотографией пользуются все. Одну отдаем трасологам. Остальные в запасе. Как видите, не все можно спрятать под снег. Ваше впечатление, лейтенант?

— Для начала неплохо.

— Лоуренс, что у вас?

— Если исходить из версии Пайка о том, что Кид Фрей был предупрежден, — и я готов эту версию поддержать, — то он не должен находиться на том месте, где находится сейчас.

Андрей: То есть вы предполагаете, что Кид должен был стрелять из засады?

Монд: Да.

Рудольф: Но он мог подумать, что убил всех нападающих, и выйти на место, где он сейчас лежит.

Пайк: Тогда кто-то из нападающих должен был остаться в живых и выстрелить в него.

Трасолог: А в нападающего в свою очередь должна была бы выстрелить Лотти. Но из второго ружья не стреляли. Это мы уже установили.

Монд: Явная неувязка. Но она разрешится, как только доктор поможет нам установить, каким образом были убиты нападающие.

Андрей: Можно двигаться дальше. Снег придется расчистить. Надо проложить коридоры так, чтобы получить доступ к трупам. Рудольф, в хозяйстве Фрея наверняка есть лопаты. Найдите их. Лоуренс, проследите, пожалуйста, чтобы нам не прохлопать какую-нибудь деталь. Лейтенант, мы с вами должны разгадать, с какого места Кид Фрей начал стрельбу.

Восемь человек сосредоточенно и неторопливо начали привычную для каждого работу, сначала, шаг за шагом, освобождая площадку перед домом от мешающего им снега, потом аккуратно удаляя снег с трупов, беря пробы крови, отыскивая отпечатки пальцев на оружии, описывая вещи, найденные у убитых, стараясь не оставить без внимания ни одной улики.

Солнце поднималось все выше, грело головы, спины, хотелось распрямиться, зажмуриться, подставить солнцу лицо и, улыбаясь, блаженно застыть, радуясь тишине, миру, покою. Но люди были заняты другим. Судьба связала их с иной, темной стороной жизни, сделала привычной работу на грани жизни и смерти. Слуги возмездия, они были старательны, как муравьи, собирая по крупицам истину, которая, осознав себя, принесет новые жертвы и новые страдания ради высшего человеческого права — права на жизнь.

Объем информации нарастал. Монд, расположившись в просторной комнате Кида, убрав со стола все лишнее, фиксировал факты, сопоставляя их, чертил схемы, пытаясь восстановить картину преступления.

Часа через два почти одновременно все стянулись к его столу, расположившись кто где, не очень заботясь о том, чтобы не наследить, не напачкать в этом уютном доме. Мужчин этих некому было упрекнуть.

Монд оглядел собравшихся:

— Похоже, господа, все хотели бы еще раз попытаться представить, что же произошло, опираясь на те результаты, которые есть сейчас у нас в руках. Как события развивались?.. Давайте вернемся к версии о том, что Кида о нападении предупредили.

Пайк: Версия подтверждается следующими фактами. Во-первых, мы нашли место, откуда Фрей начал стрельбу. Он выжидал, лежа за левым углом дома. Двое нападающих — назовем их так, как они помечены на фотографии, номерами один и два, — были убиты, как только попытались выбраться из машины. Во-вторых, на левом углу дома следы автоматных пуль, судя по всему, следы ответной очереди.

Андрей: Что любопытно, за правым углом дома тоже кто-то лежал в засаде. Скажу так: либо Кид менял позицию, хотя времени у него, скорее всего, для этого не было, либо у него был напарник.

Монд: Не могла это быть Лотти?

Андрей: Пока оснований для такого утверждения нет.

Рудольф: Лайка, та, что лежит ближе всего к дому, оказалась первой жертвой. Убита длинной очередью из автомата, принадлежащего нападающему под номером два. Это, кстати, свидетельство того, что нападающие не ждали засады, собирались действовать уверенно и не спеша. Нападающий номер один — переднее правое сиденье машины — так и не успел произвести выстрела.

Трасолог: Оба получили по две пули шестнадцатого калибра. Ружье пятизарядное, стрельба велась в автоматическом режиме. Пули рассчитаны на крупного зверя — кабана, медведя…

Врач: Любое из четырех ранений может считаться смертельным.

Монд: Почему лайки не кинулись на двух оставшихся в живых, позволили им стрелять?

Полицейский: Стрелял из них только один, видимо давая второму возможность занять позицию. Если бы лайки сразу на них кинулись, нападающие без труда бы их пристрелили. Я знаю эту породу собак: без приказа хозяина они под пули не полезут. Если постараться, мы, скорее всего, сможем найти, где они залегли в снег, ожидая команды.

Рудольф: Точно. Фрею нужно было время на перезарядку ружья. Как только он это сделал, он подал им команду. Лайки заставили нападающих вскочить, тут Фрей и влепил им по пуле.

Трасолог: Всего две пули, и обе в голову.

Врач: Это мгновенная смерть.

Монд: Следовательно, на этот момент в живых должны были оставаться Кид, Лотти и две лайки. Могло ли случиться так, что после вторых выстрелов Кида хотя бы один из нападавших остался в живых?

Врач: Совершенно исключено. Получить в голову пулю шестнадцатого калибра!..

Полицейский: Если бы кто-то остался жив, лайки бы его добили. Они же, похоже, мгновенно отскочили, если и успели что, так малость потрепать одежду.

Монд: Таким образом, можно сделать предположение, что здесь был еще один человек. Он-то и застрелил Кида, Лотти и двух оставшихся в живых лаек. Что говорит в пользу этого предположения? Прежде всего, из какого оружия были убиты Кид и Лотти?

Трасолог: Это можно было сделать из автоматов, принадлежащих нападающим два и четыре. Баллистическая экспертиза нам это уточнит. У двух других нападавших обоймы полные. Из автомата убита и вторая лайка — вот она на фотографии. Стреляли в упор. Определенно можно сказать, что третья лайка убита из револьвера нападающего номер три.

Рудольф: Здесь неувязка. Если бы он был жив, почему бы ему не стрелять из автомата? Автомат, однако, оказался придавленным его телом, в правой же его руке был револьвер. В последнюю лайку стреляли не просто в упор, а отталкивая стволом собаку от себя. Израсходована вся обойма. Револьвер оказался в трех метрах от убитой собаки. Кобура у нападающего номер три от другого револьвера.

Монд: Я думаю, у нас есть все основания утверждать, что Кид и Лотти были убиты кем-то, во-первых, после того, как Фрей расправился с нападающими; во-вторых, этот кто-то пытается убедить нас, что нападающие и обороняющиеся перестреляли друг друга.

Андрей: Я хотел бы обратить внимание на следующее: у Кида не просто был напарник. Это человек, которого Кид хорошо знал; это человек, который предупредил Кида о нападении, и, наконец, это человек, которому требовалось уничтожить не только Кида и Лотти, но и тех, кто должен был их убить. Думаю, что именно он направил сюда убийц и он же подставил их под пули Фрея. Не сомневаюсь, что, если бы Фрею не удалось это сделать, ему пришлось бы сделать это самому. Очень может быть, что его знали собаки и поэтому не трогали, пока он предательски не убил хозяев. После этого ему пришлось схватиться с лайками. Обратите внимание на фотографию, видите, какой темный фон около третьей лайки? Отсюда убийца стрелял в хозяев, здесь ему пришлось бороться с лайками. То, что автомат помог ему лишь в одном случае, говорит о том, что последняя оставшаяся в живых лайка добралась до него и если не загрызла, то только потому, что он сумел все же вытащить револьвер. Думаю, что покусала она его сильно. Вот вам, лейтенант, след: ищите того, кто сильно пострадал от укусов собаки, и ищите его в Бостоне. Нам же теперь предстоит хорошо поработать над сбором данных, уличающих именно этого — якобы напарника. Кстати, Лоуренс, внесите в свой реестр: на втором этаже следы были тщательно заметены, но найдена смазанная капля крови. Скорее всего, это кровь из раны, оставленной укусами. Анализ крови взят.

Глава десятая

Нападение

Они возвращались по тому же шоссе, по которому неделю назад возвращался из «Сноуболла» лимузин Валерии. Лейтенант Пайк, пожимая им на прощанье руки, говорил:

— Я рад, что мне довелось поработать с вами. Марк очень хвалил вас, но, скажу честно, я не предполагал, что все так здорово получится. Вы замечательные парни. Остальное, как говорит Андрей, дело техники. Счастливого пути.

И вот этот «счастливый путь» они одолевали километр за километром. И опять ночью, словно все участники событий сговорились скрыть от посторонних глаз то, что произошло в «Сноуболле». Рудольф вел машину. Разговор, теперь уже спокойный и неторопливый, по-прежнему касался тех или иных сторон расследования.

— Андрей, — поинтересовался Монд, — вы сознательно не упоминали про убийство в шале?

— Знаете, я посчитал, что Чарлз Маккью или Марк сказали лейтенанту все, что хотели сказать. Корректировать их действия едва ли имело смысл.

— Вы, следовательно, и Марка не хотите ставить в известность о наших действиях?

— А зачем? Это дело Пайка. Мне бы хотелось как можно скорее развязаться со всем этим. Да, пожалуй, мы им больше и не понадобимся. Раз дело поручено полиции, значит, Маккью свое дело сделал.

— Но ведь мы не знаем, кто организовал нападение на Кида и Лотти. По логике вещей, это должен быть тот же, кто организовал убийство Валерии и Лео. Слишком уж похоже на то, что здесь убрали свидетелей.

— Похоже, — сказал Андрей. — Но, по-моему, убрать свидетелей выгодно как этому организатору, так, может быть, и Чарлзу Маккью.

— Мне кажется, вы передергиваете, Андрей, — подал реплику Рудольф, — ему-то зачем?

— Этот вопрос мы уже обсуждали, — ответил Андрей, — и мое участие в этом деле, и ваше пребывание здесь по-прежнему дают пищу для размышлений. Это же вмешательство во внутренние дела суверенной державы.

— Ну да, интервенция, — съязвил Рудольф.

— А что, вам с сэром Лоуренсом только парашютов и не хватало, а так — натуральный десант.

Монд невесело усмехнулся.

— А я, кстати, где-то на заднем плане как раз размышляю о парашюте, — сказал он. — Все же тройной трамплин, особенно когда смотришь на него в натуре, совершеннейшая дикость, и если бы Кирхгоф каким-то образом не притормаживал, он бы непременно сломал себе шею.

— Я тоже думал об этом, — сказал Рудольф. — Используется же парашют при посадке реактивных самолетов.

— Загадку эту интересно было бы, разумеется, решить, но больно уж Чарлз спешил. — Андрей не скрывал досады. — Я тогда на обсуждении у Маккью специально не упоминал об этом, но, возможно, вы обратили внимание, когда смотрели бумаги, что ширина лыж, которыми пользовался Пауль Кирхгоф, несколько необычна. Хорошо бы еще знать, какой они были длины. Я бы поинтересовался, где их приобрели, а скорее всего, изготовили по индивидуальному заказу.

— Вы полагаете, что на обычных лыжах Кирхгоф не смог бы добраться до шале? — спросил Монд, чувствуя, что Андрей клонит именно к этому.

— По-моему, да. Мне все время вспоминается катание с гор при плюсовой температуре. Когда спускаешься в оттепель с крутой горы, а смазка, скажем, не та, непременно ткнешься носом в снег. Меня это всегда здорово раздражало. Чтобы не упасть, надо принимать очень низкую стойку, но в этом случае ты уже не летишь, а ползешь с горы.

— Вам приходилось много кататься на лыжах? — В вопросе Монда Андрею почудилось недоверие, и это его задело.

— А как же, — с ехидной усмешкой заметил он, — в России, как известно, весь год зима, и медведи ходят по улицам регулярней иных автобусов. Мы без лыж — никуда. «Соломоны» привычней любому шкету, чем школьный завтрак… Гляньте, однако, что получается: если скольжение замедленное, сила инерции тянет лыжника вперед. Чтобы он не упал, ему надо помочь сохранить равновесие, тем более при таком нестандартном спуске… Почему бы при этом Кирхгофу не использовать парашют?

Монд подумал, что в этих словах Андрея трудно уловить границу между шуткой и новой версией, но все-таки вслух сказал:

— Сложно, слишком все это сложно… И в первую очередь — сама теоретическая невозможность такого спуска.

— В том-то вся и беда. Но ведь спуск-то был!

— Андрей, а вам не хотелось бы посмотреть на Пауля Кирхгофа? — поинтересовался Рудольф. — Лично меня этот странный субъект притягивает, будто символ неких ирреальных, почти что потусторонних сил.

— Да, хотелось бы посмотреть, — с раздумьем сказал Андрей. — Но с большим удовольствием я бы глянул на того, кто все это столь цинично связал в клубок. Меня не оставляет мысль, что есть здесь нечто такое, что от нас ускользает…

Вторая ночь в дороге начинала сказываться. Возбуждение, возникающее при работе на месте преступления, и соответствующая ему собранность уступали место желанию расслабиться, на какое-то время вычеркнуть из сознания большинство противоречивых деталей дела. Кажется, все трое понимали, что участие их в расследовании на этот раз действительно подошло к концу. Клонило в сон.

— Рудольф, не сменить ли вас? — предложил Андрей.

— Пока порядок, — Рудольф мельком взглянул на него, — начну клевать носом, кого-нибудь из вас разбужу. Отдыхайте.

Они проснулись оттого, что машина остановилась. Рудольф подавал ее задним ходом к ночному кафе, стеклянный фасад которого, закрытый изнутри цветным занавесом, светился неярким светом.

— Давайте-ка перекусим, — сказал Рудольф как о чем-то уже решенном, — а потом, если кто захочет меня сменить, я не буду возражать.

— Годится, — пробормотал Андрей, выбираясь из машины, прогоняя остатки сна. Он и Лоуренс направились было к кафе, но, видя, что Рудольф замешкался, приостановились.

— Я сейчас, — заверил он их. — Закажите мне что-нибудь. Мечтаю съесть большой кусок мяса под красным соусом.

Оставшись один, он огляделся. Кафе стояло чуть в стороне от перекрестка дорог. Вероятно, летом оно процветало. Зимой, да еще в ночные часы, хозяевам, видимо, приходилось запасаться изрядным терпением, чтобы дождаться посетителей. Какого-либо жилья поблизости видно не было. Рудольф посчитал, что машину он поставил удачно. С той стороны шоссе, откуда они приехали, ее можно было заметить лишь проскочив кафе, так как слева ее прикрывали засыпанные снегом густые колючие кусты.

Слежку он заметил, когда они проехали от шале километров сорок. Та машина вынырнула из-за какого-то случайного поворота и пошла за ними, не зажигая огней. Сколько в ней человек, заметить он не успел. Встречных машин практически не было, пустынное шоссе позволяло развивать любую скорость, и он постепенно начал наращивать ее. Держать в поле зрения машину с потушенными огнями было не так-то просто. В зеркальце она отражалась лишь в редком освещении придорожных построек.

Лоуренс и Андрей спали, он не собирался их будить, полагая, что ему представляется возможность выполнить работу, ради которой шеф его, Доулинг, и отправил его сюда вместе с Мондом. Следовало только проверить, действительно ли за ними следят, или привычная осторожность побуждает его видеть опасность там, где ее, возможно, и нет.

Рудольф успел почувствовать, что «крайслер», за рулем которого он сидел, действительно оборудован как надо. Марк тут не прихвастнул. И поскольку рисковать понапрасну Рудольф не хотел, он решил положиться на скоростные качества машины.

Когда стрелка спидометра достигла отметки «сто сорок», он понял, что преследователи идут на пределе. Следовало выбрать относительно прямой участок шоссе и попытаться оторваться от них. На придорожное кафе он обратил внимание, когда они ехали в «Сноуболл». До него оставалось еще миль двадцать. Он вырубил и переднее освещение, и габаритные огни и затем почти вдавил педаль газа в пол. «Крайслер» словно растворился в темноте и через какое-то время свернул к кафе.

Идущая за ними машина чуть было не проскочила мимо. Но нет, видимо, местность водитель прекрасно знал. Плавно затормозив, он подал машину немного назад и встал. Вышедший на обочину мужчина внимательно присматривался к силуэту «крайслера». Рудольф наблюдал за ним сквозь стекла, стоя в тени, уверенный, что тот не может его видеть.

Чуть помедлив и решив, вероятно, что в «крайслере» нет никого, человек осторожно двинулся в сторону инспектора, намереваясь, должно быть, проверить, не дремлет ли все же кто-то в машине. В очень слабом, рассеянном освещении, идущем от окон кафе, Рудольф пытался рассмотреть потенциального противника, прикидывая, можно ли ожидать серьезного нападения. Темно-серое, длинное, свободного покроя пальто. Под ним так, чтобы не бросалось в глаза, легко можно скрыть не только револьвер, но и легкий автомат. Когда мужчина подошел достаточно близко, Рудольф понял, что это совсем молодой парень, почти мальчишка. Однако правую руку он держал в кармане. Можно было ожидать, что он действительно вооружен. Вот он почти вплотную приблизился к машине, продемонстрировав полное отсутствие опыта, быстро прильнул к стеклу, пробуя разглядеть, находится ли кто-нибудь в салоне, подал сигнал кому-то, оставшемуся в машине, и только теперь увидел направленный ему в лицо револьвер.

— Полиция, — тихо сказал Рудольф. — Повернись…

Не столько голос, сколько сам вид Рудольфа говорил о том, что надо крепко подумать, прежде чем с ним связываться. Он и его противник явно принадлежали к разным весовым категориям.

Молодой человек покорно повернулся и, не дожидаясь приказания, поднял руки. Рудольф выскользнул из машины, ощупал его пальто, быстро найдя то, что искал, переложил револьвер в свой карман и затем, резко оглушив парня коротким ударом в шею, подтолкнул его обмякшее тело в снег, в кусты. И уже через три секунды «крайслер» инспектора, разворачиваясь, рванулся вперед.

Те, в машине, видимо, не поняли, что произошло с их товарищем, и ничего не предпринимали. «Крайслер» ударил их машину правой частью бампера, под углом, подкинул и перевернул на крышу. Удар был рассчитан профессионально. Сам почти оглушенный, Рудольф, сдав немного назад, все же выбрался из «крайслера», побуждаемый жгучим желанием довести дело до конца.

Почти тотчас из дверей кафе выскочили Андрей и Лоуренс и кинулись к нему на помощь, ничего еще не понимая, но зная, что должны быть рядом с инспектором.

— Что случилось? — издали еще крикнул Монд.

— Вздумали за нами следить. — Рудольф ходил вокруг опрокинутой машины, проверяя, можно ли открыть какую-нибудь из дверей. Ухватившись за одну из ручек, он рванул ее на себя. Дверцу заклинило, открыть ее не удавалось, машина ходила ходуном, покачиваясь на крыше. Ударом ноги Рудольф вышиб одно из боковых стекол, опустился на колено, заглянул внутрь.

— Еще двое! — проговорил он жестко, сквозь зубы, ухватив кого-то и пытаясь вытащить через высаженное окно. — Еще один юноша, — ворчал он, — иди-ка, иди-ка сюда… Сейчас дядя Руди тебе объяснит, почему нехорошо гоняться ночью за старшими…

Он выволок наружу второго, слабо сопротивляющегося преследователя, встряхнул, поставил его перед собой и вдруг неожиданно, без всяких предисловий, отвесил ему две такие оплеухи, что он комом рухнул к его ногам.

— Полежи, — сказал он, поворачиваясь к машине, намереваясь приняться за следующего. И тут внутри машины грохнул выстрел. Пока Руди занимался со вторым парнем, Андрей успел забраться в машину. Выстрел предназначался ему. Лоуренс и Рудольф на мгновенье замерли.

— Что ты нервничаешь, придурок, — как из бочки, раздался изнутри голос Андрея, — или тебе добавить? Давай, давай, слышал, снаружи тебя ждет добрый дядя, давай!

В проеме бокового стекла показалась кудлатая голова третьего пассажира злосчастной машины. Руди и Лоуренс ухватили его с двух сторон за куртку и вмиг выдернули наружу. Вслед за ним выбрался и Андрей.

— Удивительный стрелок, — сказал он, поправляя куртку, — с расстояния в восемь дюймов чуть мне ухо не оторвал. — Андрей оглянулся по сторонам и вдруг замер, уставясь туда, где немного в стороне стоял «крайслер». — А там что? — спросил он Рудольфа.

— Там третий из их компании, — ответил тот. — Да он, кажется, ожил? — изумился он искренне. — Уж не собирается ли удрать от нас? Придется пойти добавить…

— Погоди, дай я с ним разберусь, — перебил Андрей и побежал к машине.

Первый из преследователей, побывавший в руках Рудольфа, пытался завести «крайслер». Но ключей зажигания не было, как не было и времени, чтобы иным способом завести машину. Поняв наконец, что ничего у него не выйдет, и заметив бегущего в его сторону Андрея, он выскочил из машины и кинулся в сторону шоссе, во тьму, надеясь таким образом спастись. Видимо, он не совсем еще пришел в себя, к тому же бежать по снегу мешали длинные полы пальто.

— Стой! — скомандовал Андрей, продвигаясь наперерез. — Стой, стрелять буду!

Убегающий замер, оглянулся и понял, что его обманули — никакого оружия в руках преследователя не было. Да и сам он, кстати, не походил на того громилу, что сцапал его у «крайслера». Этот явно уступал ему и в росте, и в силе. Отбиться от него как будто не представляло труда, и, если не подоспеют его дружки, можно попытаться скрыться в темноте. Он принял типично бойцовскую стойку, демонстрируя, что сдаваться не собирается. Андрей остановился от него в трех шагах.

— Хватит бегать, пойдем, — сказал он мирно, — можно было уже понять, с кем имеешь дело…

Парень молчал, все так же стоя в бойцовской позе, что при его длиннополом пальто выглядело довольно нелепо.

Андрей решил сменить тактику.

— Слушай, недоносок, — сказал он резко, — шагай по-доброму. Нам еще надо с тобой побеседовать. Так не хочется заставлять тебя на четвереньках ползти в кафе…

Говорил он теперь насмешливо, откровенно дразня длиннополого, побуждая его броситься вперед. Тот лихорадочно расстегнул пальто, сбросил его на дорогу и метнулся рывком к Андрею. Тут же мелькнула его нога, нацеленная в голову. Реакция Андрея была достойной. Он присел, пропуская ногу над собой, и мгновенно нанес короткий, исключительно болезненный удар в напряженную ягодицу. Пальцы правой руки Андрея, выброшенной как жало змеи, казалось, едва коснулись шеи юнца. Он вздрогнул и рухнул на землю. «Так-то вот лучше, — вздохнул Андрей. — Это мой привет тебе от Бори Богданова, светлая ему память…» Он склонился над парнем, пытаясь привести его в чувство, даже положил ему на затылок пригоршню снега. «Ладно, хватит, вставай, — бормотал Андрей, — побеседовать еще надо, вставай…»

Глава одиннадцатая

Гриф по прозвищу Птичка

Захваченных отвели в кафе. В зале весьма торжественно — иначе это просто нельзя назвать — компанию встретил хозяин заведения. Слева и справа от него стояли два здоровяка, ростом и комплекцией под стать Рудольфу.

Уловив необычность минуты, Монд в присущей ему светской манере представил хозяина, весело подмигнув Рудольфу.

— Господин инспектор, — заявил он, — мистер Городецкий и я уже имели честь познакомиться с владельцем этого замечательного придорожного заведения мистером Грифом Холидеем. С удовольствием представляю его, в свою очередь, вам.

Руди, мгновенно оценив театральный ход Лоуренса, тут же с полной серьезностью поддержал его игру. Голова Рудольфа гордо вскинулась, чуть заметная доброжелательная улыбка тронула губы, рукопожатие было крепким.

— Господа, — будто намереваясь произнести настоящую речь, заявил Гриф Холидей, — разрешите мне представить вам моих сыновей. Старший — Голд Холидей, младший — Сильвер Холидей. Мы не без удовольствия наблюдали за вами, господа, и заверяю вас, в любую минуту готовы были прийти вам на помощь. То, что вы здесь продемонстрировали, я раньше видел только в кино. Голливуд, господа. Если бы я успел снять все это на видеокамеру, можно с уверенностью сказать, и внуки мои, и правнуки были бы обеспечены, несмотря ни на какие экономические бури. Ужин ждет вас. Я постараюсь не ударить в грязь лицом. Ну а этих мокрых от страха кроликов, если хотите, можете предоставить мне: до утра я запру их в надежном месте, а потом передам полиции.

— Вы очень любезны, мистер Холидей. Благодарим вас и непременно воспользуемся вашей любезностью. — Монд благодарно кивнул. — Но, если позволите, нам хотелось бы переговорить с этими молодыми людьми, и лучше с каждым в отдельности. Потом мне надо будет связаться с лейтенантом Пайком.

— О, мистер Монд, Пайк — мой друг. Здесь не будет никаких проблем. Выбирайте из них любого, и я покажу, где можно с ним побеседовать без помех.

— Пошли. — Рудольф положил руку на плечо тому из задержанных, что пытался стрелять в Андрея.

— Мистер Монд — так вас, кажется, называют, — я хотел бы срочно позвонить отцу, — обратился вдруг к Лоуренсу, принимая его за старшего, длиннополый, побывавший в руках Рудольфа и Городецкого.

— А на кладбище позвонить не хочешь? — дружелюбно спросил Рудольф.

Хозяин, хлопотавший за стойкой, расхохотался.

— Честное слово, прекрасно сказано! — прокомментировал он слова инспектора.

Лоуренс молча просматривал бумаги, отобранные у задержанных. Андрей стоял у них за спиной, готовый пресечь любую попытку неповиновения.

— Мистер Холидей, — Лоуренс поднял голову от бумаг, — вам ничего не говорит имя Хиббон?

— «Хиббон и Скотт», торговая фирма, Бостон, — выпалил хозяин, — торговля недвижимостью, стройматериалами, перевозки.

— Замечательно, — удовлетворенно проговорил Монд. — Хиббон — ваш отец? — вопросительно глянул он на длиннополого. — А вы, стало быть, Сид Хиббон? И чем же вы хотели порадовать своего отца? Сказать, что ночью на пригородном шоссе вы намеревались перестрелять почтенных джентльменов, а они как назло помешали вам это сделать?

— Вы напрасно иронизируете. — Сид, очевидно, стал приходить в себя. — Имя Хиббон слишком хорошо известно в деловом мире.

— А что, Сид, папаша у тебя тоже разбойничает на большой дороге? — спросил Андрей. Это была издевка, которую Холидей тоже не преминул отметить.

— Вы попали в точку, мистер Городецкий. Папаша Хиббон — разбойник, каких мало.

Рыбьи глаза Сида вспухли, он глянул с ненавистью, и Холидей, реакции которого можно было позавидовать, тотчас отреагировал на этот взгляд.

— Ты еще посмотри на меня, ублюдок, — заверил он, — и я, не дожидаясь лейтенанта Пайка, выпущу из тебя кишки и отдам собакам!

Угроза, прозвучавшая в этих словах, была убедительной. Сид притих.

— Вот что, мистер Холидей… — продолжил Монд.

— Извините, сэр, — перебил его Холидей, — если это вас не затруднит, зовите меня просто Гриф, мне это будет приятно. Местным фермерам я еще известен под кличкой Птичка. — Довольный, он опять рассмеялся. Ситуация, чувствовалось, воспринимается им с удовольствием.

— Хорошо, Гриф, — согласился Монд. — Я хотел бы получить ваш совет.

— К вашим услугам, сэр!

— Вот что, Гриф, — сказал Монд. — Почему-то мне кажется, что у этих молодых людей, задержанных нами, зверский аппетит. Это не гуманно — морить их голодом. Деньги, как выяснилось, у них есть. Не согласитесь ли вы угостить их ужином? Почему бы им не раскошелиться? Это — первое. И второе… Не считаете ли вы как хозяин, что происшествие нанесло моральный ущерб вашему заведению? Ущерб, который должен быть возмещен?

— Сэр, я в восхищении. Воистину мне послало вас провидение. Мне и в голову бы не пришло глянуть на ситуацию с такой точки зрения. Я полностью согласен с вами. Ущерб колоссальный!

— Вот и отлично, — подвел итог Монд. — Укажите точную сумму, во что эта ночь может обойтись молодым охотникам. А я помогу вам все соответствующим образом оформить. И не скромничайте, Гриф. Пусть отцы потом их поучат — если не добропорядочности, то хотя бы уж бережливости…

Рудольф одного за другим уводил задержанных на допрос. Монд готовил рапорт для Пайка, не без основания полагая, что именно ему следует передать всю троицу, избегая ненужных объяснений с местной полицией. Ситуация опять оказалась непредсказуемой. Все новые и новые нити вплетались в канву расследования, но стоило их чуть натянуть, тут же рвались, оставляя место догадкам и предположениям, требуя новых фактов.

Допрос задержанных дал не много. Некто Крюк через Сида нанял их за хорошие деньги, поручив проследить за машиной, которую следовало перехватить в определенном месте на шоссе. Машина задержанных принадлежала Хиббону-младшему. Половину гонорара они получили сразу, а вторую половину Крюк обещал выплатить, если задание будет выполнено. Сид получил подробнейшее описание примет Андрея. Было видно, что нанимателя интересовал только он.

Соучастники Сида Крюка не видели. Хиббон-младший, не обладавший наблюдательностью и не блиставший умом, тоже толком о Крюке ничего не знал. Тот не оставил даже телефона, по которому его можно было бы разыскать. Сида он обещал найти сам. Почему вся троица согласилась принять участие в слежке и возможном уничтожении Андрея, понять было нетрудно: деньги. Вечно их не хватало, хотя родители не скупились.

Холидей, которому помогала жена и младший из сыновей, накрыл для задержанных шикарный стол, сопроводив свои усилия счетом, повергшим трапезников в такое уныние, что аппетит у них пропал. Решено было пригласить к столу полицейских, которые прибудут с Пайком.

Ждать лейтенанта пришлось часа полтора. К удивлению Монда, потревожившего его среди ночи, тот откликнулся на просьбу прибыть в кафе с чисто американским энтузиазмом, сразу ухватив суть дела.

Хозяин объявил Лоуренса, Рудольфа и Андрея своими гостями, категорически отказавшись брать с них деньги. Наконец-то и у них появилась возможность сесть за стол.

На переговоры с прибывшим Пайком, передачу ему задержанных и материалов предварительного следствия ушел час. Усталые, невыспавшиеся, они все же отказались от предложения Холидея переночевать у него, полагая, что есть еще ряд вопросов, которые, не откладывая, надо обсудить.

— Мистер Монд и вы, господа, — на прощанье сказал хозяин, — если в этих краях вам когда-нибудь понадобится помощь, я, мои сыновья и наши друзья — в вашем полном распоряжении. Спросите у лейтенанта Пайка, и он скажет, чего мое слово стоит!

Гриф проводил гостей до машины, проследил, как они вывернули к шоссе.

За руль «крайслера» сел Андрей.

— Интересно, развяжемся мы когда-нибудь с этим делом? — задал он риторический вопрос, как только отъехали.

— Я только одного не могу понять, — сказал Рудольф, — зачем для такого дела надо было нанимать юнцов? — В его голосе было слышно искреннее недоумение.

— Этот Крюк нас с вами не уважает, — с усмешкой ответил ему Андрей.

Монд молчал, но, несомненно, размышлял о том же странном происшествии у кафе.

— И все же самое неприятное в этой самой истории — то, что нам с вами придется расстаться, — сказал Андрей. — И чем скорее, тем лучше.

— Это еще почему? — возмутился Руди.

— Вы же поняли, что они нацелены на меня. И мне слишком знакомы привычки подобной братии, они не отстанут, пока не ляжешь на дно. Можно уничтожать и калечить исполнителей, но, пока не доберешься до заказчика, ничего не изменится, будут появляться все новые и новые практиканты.

— И кто, вы считаете, наниматель? — осторожно спросил Монд.

— Их может быть два. Или тот самый организатор, на которого мы наткнулись в шале, — думаю, это кто-то из ближайшего окружения Уилльяма Чиверса, — или мистер Маккью.

— Я уже говорил, с Чарлзом Маккью вы переигрываете, — напомнил Рудольф.

— Какое это, в конце концов, имеет значение? Еще раз придется подставиться, а там — уходить. Для этого я должен остаться один. Не подумайте только, что им удастся со мной расправиться. Черта с два. Мне приходилось иметь дело с мастерами покруче этих.

— Андрей, вы помните мое предложение, об агентстве? — спросил Монд. — Оно остается в силе.

— Помню. Спасибо. И все-таки жаль уходить с насиженного места. С Хантером мне неплохо работалось.

— А детройтский адресок не забыли? — напомнил Монд.

— Здесь все в порядке. И я вовсе не исключаю, что придется воспользоваться этим вашим предложением, мистер Монд.

Никому из них и в голову не пришло обратиться в тот день за помощью не только к Чарлзу Маккью, но и в полицию.

Глава двенадцатая

Не хлопнуть ли дверью?

От кафе Холидея до Бостона слежки за собой они не заметили. И все же Андрей решил быть предельно осторожным. Прихватив баул, он выскользнул из «крайслера» на одной из людных улиц, еще и еще раз проверил, чисто ли у него за спиной, и только после этого позвонил Дью Хантеру.

— Привет, Дью!

— О Господи! Где ты пропадаешь?

— Отрабатываю зелененькие.

— Черт бы их побрал вместе с Чиверсом!

— Будем надеяться, что он заберет только его.

— Ха-ха, я умираю от смеха.

— Я зайду к тебе. Только через черный ход. Не забудь открыть.

— Я что — девица? Боишься меня скомпрометировать?

— Ну, если ты из тех девиц, которых еще можно чем-то скомпрометировать, то да.

— Ждать тебя сейчас, юморист отпетый?

— Буду через двадцать минут.

— Я жду.

Андрей еще раз проверил, нет ли слежки. Это нужно было сделать для того, чтобы не засветить Дью Хантера. У него вдруг возникла идея, которую под занавес следовало бы осуществить. Он сам посчитал ее сначала мальчишеской — слишком уж она казалась рискованной, — отдалял ее, убеждал себя, что она подсказана уязвленным самолюбием, тем, что опять собирались гнать его по белу свету, как зверя, которого непременно надо убить. Но идея обрастала деталями, не давала покоя. Постепенно прорисовывался осмысленный план действий, в котором свое место находилось не только ему самому, но и Дью Хантеру. Но Хантеру предстояло остаться здесь, поэтому участие его в задуманной операции афишировать нельзя было ни в коем случае.

По черному ходу он поднялся прямо в контору Хантера. Дверь на площадке третьего этажа открыл своим ключом и оказался в объятиях Моны.

— Вот это встреча! — воскликнул он, целуя ее в щеку и не спеша вырваться из ее крепких рук.

— Городецкий, — она чуть отодвинула его от себя, — Боже мой, на кого вы похожи! Не говорите мне только, что это Дью замучил вас поручениями. Сейчас же признавайтесь, кто она: очередная блондинка, брюнетка, гречанка, филиппинка? Разве так можно обращаться с мужчиной? Я ей глаза выцарапаю!

— Мона, деточка, вы, как всегда, соблазнительней любой из них.

— Я же вам запретила называть меня деточкой!

— А я и забыл.

— Забыл… Боже мой, где вас носило? — Она отступила, держа руки так, словно в любой момент готова была его подхватить. — Вы хоть на ногах-то держитесь?

— Держусь, но из предпоследних сил. Сейчас вот поговорю с шефом — и спать.

— Я вас берусь проводить, а то вы еще заснете по дороге.

— А я никуда не пойду. Буду спать здесь.

— Так-так… Может, вы и девочек начнете сюда водить?

— Только для того, чтобы посмотреть, как вы их будете разрывать на части.

Хантер наблюдал за ними, стоя в дверях своего кабинета.

— Язык у него, видимо, в работе не участвовал, — заметил он. — Посмотри, как мелет! Заходи.

Офис, или контора, как именовал владения Хантера Андрей, состоял из приемной, где командовала Мона, небольшого кабинета шефа и еще одной комнаты, назначение которой менялось в зависимости от обстоятельств. В нее, минуя кабинет, и направился Андрей, поставил баул и, откинувшись к спинке, сел на диван, служивший им местом случайного отдыха.

— Мне и правда надо поспать часов пять-шесть, — сказал он, прикрывая глаза. — А потом… Потом я, скорее всего, отправлюсь в бега. И боюсь, дружище Хантер, надолго.

— Все-таки кто-то хочет тебя добыть?

— Да.

— Кто?

— Точно не знаю. Эта вот неточность и не дает мне покоя. Сегодня вечером или ночью при большом желании можно выяснить, что к чему. Дью, ты, кажется, рвался мне помочь? Есть возможность. Но риск, риск… Сплю до семнадцати ноль-ноль. Может быть, после сна затея не покажется мне столь умной, как сейчас. Если не лень, к этому времени постарайся проверить, приглядывают за моей квартирой или нет? Только, ради Бога, чтобы тебя никто не видел и не слышал. А еще лучше — пошли туда кого-нибудь из ребят понадежнее.

— Будешь спать?

— Да, извини, сил нет.

Проснулся он ровно в пять, прислушался. В кабинете Хантера было тихо. Мысль его вернулась к затее, которую он сам считал авантюрой, чем-то вроде последней гастроли Андрея Городецкого в благословенном городе Бостоне. Следовало бы подождать, какие новости принесет Дью, уточнить, продолжается слежка или нет? Если нет, жизнь могла войти в нормальную колею, и они вернулись бы с Хантером к обычным делам, работая на все возрастающий авторитет их скромной фирмы. А вот если — да, значит, он все же стоит кому-то поперек горла. Кто бы ни противостоял ему, мотивы преследования в любом случае не казались Андрею разумными. Если это тот, кто обеспечил фантастический тройной прыжок Кирхгофа, то, вероятно, он вначале рассчитывал, что до лыжника следствие добраться не сможет. В этом случае, понятно, никакие свидетели были не страшны. Сам по себе провал операции тоже еще ничего не значил, если бы Чарлз Маккью повел себя умно и не торопился с выходом на Пауля Кирхгофа. Почему он все же спешил? Скажем, его торопил Уилльям Чиверс. Но ведь и Чиверсу после того, как была организована мнимая катастрофа, спешка ничего не давала. В таком случае инициатива Чарлза представлялась или намеренной провокацией с целью вспугнуть преступников, вынужденных в таком случае как-то проявить себя, или просто неумным ходом с непредсказуемыми последствиями.

В первом случае следовало просчитать все варианты поведения организаторов убийств, в частности возможное стремление убрать свидетелей, а точнее, всех тех, кто мог подтвердить факт насильственной смерти Валерии и Лео. Если бы Чиверс удосужился это учесть, Кид и Лотти остались бы живы. Мало того, разве не Чарлз спровоцировал вторичную поездку Андрея, да еще в сопровождении Лоуренса и Рудольфа, в «Сноуболл», чем, разумеется, дал понять преступникам, что в покое их не оставят? Нацеленность их на Андрея представлялась в этом случае ответным ходом, объявлением войны, следующим шагом после убийства сторожа и его жены. Войны на уничтожение, ход которой впрямую будет зависеть от того, как развернутся события вокруг Пауля Кирхгофа.

Все это означало, что Чарлз просчитался и не понял, с какой серьезной организацией он имеет дело, с противниками, которые могут себе позволить пожертвовать четверкой наемных убийц в убеждении, что это сойдет им с рук.

Чарлз Маккью, однако, не производил впечатления наивного простака. Профессиональная имитация автомобильной катастрофы подтверждала это и позволяла оценить события в «Сноуболле» с иной точки зрения. Что, если устранением свидетелей вынужден был заниматься он сам, подчиняясь давлению Чиверса и ему подобных? В этом случае мотивы убийства Валерии и Кида оказывались разными, а следовательно, разными были и организаторы убийств.

Если только Дью обнаружит, что слежка за квартирой не прекращена, надо будет или тихо исчезнуть, или, говоря словами шефа, дать им все же понять, на кого они поднимают руку, то есть дать-таки последний концерт.

Анализируя сложившуюся ситуацию, Андрей вдруг понял, что прекращение слежки вряд ли его обрадует. Он не очень удивился этому выводу, чувствуя, что «Сноуболл» не отпускает его, побуждая добраться до первопричины связанных с ним злоключений.

И все же не в этом было главное. В нем поднималось, наливаясь ненавистью, то темное, от чего, благодаря Дью Хантеру, он, казалось, успел избавиться. На него — как когда-то, лет восемь назад в России, — вновь началась охота, пошла игра, ставкой в которой была его жизнь. Кстати, он не слишком дорожил этой жизнью, давно убедившись, как ничтожна цена, которую можно за нее предложить. На бирже человеческих ценностей слишком многие играли на ее понижение. Огромные массы людей безропотно соглашались с этим. В борьбе добра со злом организованное зло раз за разом одерживало верх. Только беспредел, способный пожрать сам себя, заставлял общество время от времени искать пути его обуздания. Одним из тех, кому общество повелело стать на пути беспредела, и оказался Андрей.

Но выяснилось другое: и с беспределом можно было бороться лишь постольку поскольку, не искореняя, а лишь обуздывая его. Обуздание подчинялось своим и довольно строгим правилам игры, нарушать которые никому не позволялось. Не понимающих этого считали если не дураками, то чудиками. Находиться рядом с ними считалось опасным. От них следовало держаться подальше, или их держать подальше от себя.

Андрей как раз и принадлежал к числу этих чудиков. Пока он был молодым, его наставляли, ценя способности, и поучали, зная, что жизнь обуздывает и самых строптивых. Профессиональные успехи его оказались столь высоки, что бдительные питерские наставники все же прозевали момент, когда он стал относительно независимым, и вдруг оказалось — опасно неуправляемым. И все же его долго терпели. Практически до тех пор, пока он не начал подбираться к неприкасаемым. Это было уже слишком, и последовал приказ — убрать! Вот тогда и начался этот гон, ощущаемый сначала отдаленно, когда территория твоя только еще обкладывается флажками и ты еще дремлешь в своей норе, не подозревая о надвигающейся опасности. Потом шум, поднятый загонщиками, заставляет тебя насторожиться, выбраться из норы, оглядеться. Уже в собственной парадной в упор расстрелян Боря Богданов, не просто тренер твой и учитель, но скорее твой старший брат. Ты не понимаешь еще, что обложен со всех сторон, уверенный, что уйдешь, что всегда найдется лазейка, через которую можно ускользнуть.

И вопреки всем правилам игры, смертью отомстив за смерть друга, ты уходишь — уходишь, наплевав на ограждающие дорогу флажки, на профессионалов-загонщиков и на собственную карьеру…

Размышления Андрея прервал приход Хантера. Осторожно заглянув в дверь и убедившись, что Андрей не спит, он, оседлав стул, уселся перед ним.

— Как это ни печально, Городецкий, но за квартирой твоей приглядывают.

— И много их?

— Четыре человека на двух машинах.

— Ты подумай! А ведь чтобы хлопнуть человека, вполне хватит и одного. Стало быть, сильно я им досадил, как думаешь?

— Может, стоит дать деру прямо отсюда, не связываясь с ними? Я, правда, не спросил, куда ты, собственно, намереваешься отправиться? А с этого надо было бы начинать. Мой совет: пробирайся в Россию, а мы с Моной к тебе в гости нагрянем. Времена, слава Богу, другие.

— Это мысль. Но честно скажу: домой я пока возвращаться побаиваюсь. Слишком я злой и кровожадный. А в Питере осталось у меня два-три знакомых, которым я бы не пожелал со мной встретиться.

— И куда же ты двинешься?

— Есть маршрут…

— Кстати говоря, есть и деньги. Переведены на наш счет неким Марком Бруком. Это тебе ни о чем не говорит?

— Говорит. Это или мои отступные, или похоронные.

— Вот как? Но я все же приготовил тебе еще одну пачку наличных. Не думай только, что я себя обидел. Все по-честному.

— О'кей! А теперь давай обсудим главное…

Глава тринадцатая

Гений электроники

Дом Андрея был взят под наблюдение с двух сторон. Гостей, скорее всего, ждать следовало с черного хода. С этой стороны улица была не только менее многолюдной, но и освещалась она скромнее. Наблюдатели казались пограмотнее тех, что следили за Андреем, Лоуренсом и Рудольфом по дороге из «Сноуболла». Пользуясь машинами, они время от времени сменяли друг друга, выжидая, когда с улиц уберутся последние полуночники и город заснет.

Андрей не исключал, что в квартире может быть засада, потому отправился туда первым, вооружившись приспособлениями из арсенала Тёмы Виноградова, что, как он не без основания считал, на этом этапе операции гарантировало ему безопасность.

Черным ходом и здесь пользовались редко, поэтому он, демонстрируя наблюдателям предусмотрительную настороженность, поднялся в квартиру по нему. На лестнице никого не было. Это лишний раз убедило его в том, что преследователи не хотят поднимать лишнего шума. Видимо, они были уверены, что сумеют проникнуть в его квартиру, а может быть, уже проникли.

Перед своей дверью он достал из кармана нечто напоминающее миниатюрную ракетницу, присоединил к ней сверху миниатюрный экран, нажал с тыльной стороны «ракетницы» кнопку. Экран осветился ровным светом, выхватывая из пространства очертания случайных предметов. Меняя фокусировку, Андрей, как рентгеном, метр за метром прощупал квартиру. Никто его не ждал.

— Никого, — с сожалением проговорил он, отпер дверь и, включив на кухне свет, прошел в соседнюю комнату. Наблюдатель со стороны фасада торчал возле газетного киоска, поглядывая на освещенное окно его кухни. Он стоял на открытом месте, как бы нарочито демонстрируя себя Андрею.

Хантер должен был подойти минут через сорок. Дью имел дубликат ключей и от парадной, и от квартиры Андрея. Предполагалось, что он войдет в дом уверенно, как один из жильцов, не имеющих к Городецкому ни малейшего отношения.

Достав плоскую глубокую сумку с наплечным ремнем, Андрей не торопясь стал укладывать в нее вещи, необходимые в дороге. Подозрения насчет причастности Чарлза к слежке за ним начали рассеиваться. Андрей полагал, что сотрудники Маккью, скорее всего, встретили бы его в квартире. Но ее явно никто не посещал. Чтобы проверить это, он включил прослушивающее устройство, которым пользовался, проверяя машину, предоставленную им Марком для поездки в «Сноуболл». И оно ничего не показало.

Для каждого из приспособлений Тёмы Виноградова в сумке имелся свой отдельный кармашек. Все, что не могло ему понадобиться в самое ближайшее время, Андрей разложил по своим местам. «Ракетницу», посчитав, что она в любой момент должна быть под рукой, осторожно пристроил на столе. Пользоваться ею ему предстояло лишь в третий раз. Вспомнив об этом, он невольно подумал о Тёме Виноградове…

В Питере судьба их свела еще в 1963 году, когда они оказались в одной студенческой группе университета. Среди первокурсников, стремившихся подчеркнуть свою самостоятельность, понимаемую в основном как мускулистость и мужественность, оба они выглядели цыплятами. Доля пренебрежения, с которой они были встречены, видимо, и толкнула их на первых порах друг к другу. Вскоре выяснилось, что и попали-то они в группу как бы не совсем законно. Андрей, в интернациональных особенностях биографии которого бдительные университетские кадровики явно не разобрались, просочился на юридический факультет исключительно благодаря золотой медали, которая в те времена еще что-то стоила, а Артем, закоренелый троечник, благодаря дядиной протекции, которая стоила много больше любой медали.

Выяснилось также, что эти двое не чета всем остальным. Тёмин дядя оказался крупным криминалистом, в подчинении которого, помимо всего прочего, имелась лаборатория, где Тёма не просто околачивался на правах племянника, а числился лаборантом, получая полставки, но имея право бывать в лаборатории когда ему вздумается. А объяснялось это тем, что сотрудники лаборатории самым серьезным образом Артема считали гением электроники.

Родители его были репрессированы по «Ленинградскому делу» в 1949 году и через год расстреляны. На Васильевском острове, в коммуналке, в двух комнатах, выходящих окнами на Большой проспект, Артем остался вдвоем с теткой, которая и воспитывала его и которую он почитал как мать. Вскоре появился у него отчим, а точнее, дядя, тот самый криминалист, которому предстояло еще сделать карьеру.

В десять лет Тёму записали в радиокружок, окончательно определив тем самым его судьбу.

Сначала в доме появились самодельные радиоприемники, потом портативные передатчики, затем по полу стали ползать диковинные модели дистанционного управления вездеходов и луноходов. Однажды дядя Дима обратил внимание на то, что Артем вечерами штудирует толстенный том, непохожий по виду на школьный учебник. Глянув на обложку, он прочитал: «Радиоэлектроника». Дядя, заподозрив вначале, что, глядя в книгу, племянник, по классической пословице, видит в ней фигу, решил проверить свою догадку и был совершенно обескуражен, обнаружив, что Тёма знает разделы книги почти наизусть. Он попросил Артема показать, что тот еще читает, и племянник выложил перед ним еще два десятка книг все из той же области.

Поразмыслив, дядя как-то взял Тёму с собой и отвез в ту самую лабораторию, которой в будущем, в числе прочего, ему предстояло руководить. Так он отдал племянника в руки Василия Егоровича — заведующего лабораторией, попросив проэкзаменовать его, а заодно присмотреться, что же он такое конкретно наизобретал. Начали сотрудники лаборатории с того, что посмотрели на вездеходы, затем распатронили два-три из них, изучили пульт управления, а потом, разобравшись с тем, что успело уже попасть в Тёмину голову при его заочном учебном методе, Василий Егорович вышел в соседнюю комнату, плотно прикрыв за собою дверь, и, позвонив дяде Диме, почему-то шепотом разъяснил ему, что племянник у него гений.

Василий Егорович взял Тёму под свою опеку. К моменту поступления на юрфак за ним числилось полтора десятка изобретений. Некоторые из них были тщательно засекречены.

Сдружившись с Андреем, Артем чем дальше, тем больше посвящал его в чудеса криминалистической техники. По поводу некоторых из его изделий между ними возникали отчаянные споры, поскольку Андрей считал, что далеко не всякое изобретение можно патентовать, а тем более пускать в дело. Коснулись они, в частности, и той самой «ракетницы», что лежала сейчас у него на столе. На самом деле это был ультразвуковой пистолет, снабженный магнитным усилителем и специальным лучевым прицелом, для которого не существовало преград — ни стен, ни экранов.

Артем гордился изобретением, считая, что нашел панацею в борьбе с бандитизмом. Более приземленный Андрей сначала спокойно, потом все более яростно доказывал ему, что изобретение это нельзя никому до поры показывать и вообще лучше о нем забыть, потому что оно с неизбежностью попадет не только в руки охотников за преступниками, но и к самим преступникам, как любое другое оружие. А уж они-то в момент не только растиражируют его, но и усовершенствуют.

— Ты, Мария Кюри-Склодовская, — шумел он, — хочешь открыть мирный атом? Синхрофазотрон в милицейской сумке? Не соображаешь, чем это кончится?

— Друг мой, — отбивался Артем, — ты не понимаешь самых простых вещей. Не я, так кто-нибудь другой изобретет эту штуку, если уже и не изобрел.

— А тебе, широкомасштабный и всеядный ты мой, не приходит в дурную голову, что есть вещи, которые в наше время вообще нельзя изобретать? У тебя, кроме двух технических извилин, еще хоть какая-нибудь присутствует под лохматой крышей?

— Ну почему, почему же — две? — обижался Тема.

— Потому что у современного хомо сапиенс их должно быть по крайней мере четыре: две зловредные технические и две нормальные человеческие.

Артем в этих спорах только внешне казался беззащитным, но на самом деле убедить его в чем-нибудь оказывалось очень трудно. К «игрушкам» своим он относился нежно, как мать, ослепленная родительским чувством. Через тихое его упрямство Андрею зачастую приходилось просто проламываться.

Споры между ними могли длиться часами. Так или иначе, Андрей, пожалуй, одерживал все же верх. Ряд Тёминых изделий изготовлялся в одном, иногда в двух экземплярах. Но главное, чего добился Андрей, — Артем, считая в душе, что попусту тратит время, изобрел нестандартный способ делать свои «игрушки» невоспроизводимыми: при попытке исследовать их устройство, они самоуничтожались.

Кое-что из этих уникальных «игрушек» Артем навязал Андрею, когда тот в восемьдесят шестом покидал Россию…

На Хантера, когда он поднимался к Андрею, никто не обратил внимания. Он прошел в дом неторопливо, как обычный жилец, возвращающийся с работы в урочный час. Наблюдатели то исчезали, то появлялись снова. Было ясно, что от намерений своих они не откажутся.

Еще и еще раз оговорив детали операции, Андрей и Дью сразу после полуночи погасили в квартире свет и заняли наблюдательные посты, просматривая подходы к парадному и черному ходам. Как они и предполагали, преследователи выбрали черный ход. Около трех часов ночи на противоположной стороне улицы остановилась машина, чуть подальше, почти на самом углу, — вторая. Через несколько минут из первой машины вышли двое. Либо ключом, либо отмычкой открыли дверь и стали подниматься по лестнице.

Андрей взял со стола «ракетницу», включил экран и встал напротив двери. Вскоре из-за нее послышался характерный металлический звук. Было ясно, что один из гостей подбирал отмычки.

Андрей поднял «ракетницу», поправил фокусировку, повел стволом в одну, потом в другую сторону. Хантер, стоя чуть сзади, молча наблюдал за ним, зная по опыту, что вопросы задавать бесполезно, хотя о смысле манипуляций Андрея мог лишь догадываться.

Городецкий вытянул руку. Один за другим раздались два еле уловимых на слух щелчка.

— Теперь можно и поспешить, — помедлив секунд пятнадцать, сказал Андрей с неприкрытой злостью. Он открыл оба замка и распахнул дверь на лестницу. Потенциальные убийцы лежали на площадке недвижно, чуть привалясь друг к другу. Плотные ребята, в черных безликих куртках, каждому на вид чуть более тридцати.

— Втаскиваем, — спокойно сказал Андрей.

На лице Хантера был написан ужас.

— Ты убил их? — шепотом спросил он.

— Нет, — обронил Андрей, — часа через два очухаются.

Хантер, будто забыв, что надо спешить, неуверенно посмотрел на него, на лежащих у порога.

— Дью, шевелись, — умоляюще сказал Андрей, — ты же знаешь, как работает эта штука. Давай, давай! При твоей профессии вредно разевать рот на такие мелочи.

Они затащили «гостей» на кухню, быстро вывернули карманы, сняли с них широченные черные куртки; найденные вещи, в том числе два пистолета с глушителями, сложили на столе. Хантер все же не выдержал, проверил у того и другого пульс.

— Ну как, живы? — желчно спросил Андрей. — Неужели ты думаешь, я стал бы впутывать тебя в мокрое дело?

— Пульс есть, — словно не слыша его, проговорил Дью Хантер.

— Пульс есть, — подхватил Андрей, — наглости предостаточно, как очнутся, в баре — бутылка виски… — Желая подбодрить друга, Андрей пытался вернуться к привычной для них манере разговора. Не получалось. Хантер держался скованно и молчал.

— Дью, послушай… а может быть, ты уйдешь? — резко спросил Андрей. — Со стороны фасада нас уже никто не караулит, взгляни!

Это сразу подействовало.

— Черт бы меня побрал! — сказал Дью. — Ради Бога, прости, Андрей. Давай-ка их свяжем. Я думаю — все — о'кей!

Теперь предстояло осуществить самую опасную часть плана. По-настоящему это понимал только Андрей. Хантер за два года работы с ним привык к тому, что тот практически не ошибался, когда просчитывал шаги противника. И сейчас ему казалось, что дальнейшее произойдет так, как и предполагал напарник.

План их, в общем-то, был довольно прост. Надо было надеть верхнюю одежду оглушенных Андреем киллеров и, пользуясь непроглядной тьмой, проскочить неузнанными от парадной до их машины. Разумеется, те двое, из второй машины, наблюдают за первой, контролируя ситуацию. Все дальнейшее и будет зависеть от того, как поведут себя эти двое: предпочтут ли скрыться, разгадав подмену и, возможно, зная уже, что случилось с теми, у кафе Грифа по кличке Птичка, или… У этого «или» было множество вариантов, и самый вероятный мог вполне закончиться вульгарной стрельбой. Действовать предстояло по обстановке, импровизировать, что, в общем-то, тоже было обоим вполне привычно.

Глава четырнадцатая

Крюк

Наблюдая за входом в дом и за первой своей машиной, Крюк нервничал. Самая обычная, стандартная операция стала вдруг давать сбои. Правда, она не нравилась ему с самого начала. К каждому новому заданию он готовился тщательно, продумывая детали, подбирая людей, изучая обстановку. Смерть, считал он, не любит спешки даже тогда, когда убираются второстепенные фигуры.

На всю операцию Дик дал ему тридцать шесть часов. Крюк считал, что так дела не делаются, но возражать было бессмысленно. Во-первых, потому, что за работу полагались приличные деньги, во-вторых, Дик не просто держал его за горло. У него в руках оказались факты, трети которых вполне хватило бы, чтобы десять раз отправить Крюка на электрический стул. А с ним вместе и кое-кого из его команды.

Началось все два года тому назад. Как-то в одной из явочных квартир раздался звонок, и человек, не представившись, стал перечислять имена, которые можно было вычитать из газет, но ни в коем случае нельзя было без веских оснований связать с его именем. Крюк слушал молча, пытаясь сообразить, что бы это могло значить.

— Что дальше? — спросил Крюк, когда наконец на том конце провода появился намек на паузу.

— Хочу предложить тебе работу, — послышалось в трубке.

Крюк секунду подумал, потом сказал:

— А не боишься стать следующим в этом прискорбном списке? Я ведь могу начать работу с того, что выпущу тебе кишки.

— Мне это сделать проще, — ответил голос, — я, правда, имею в виду не свои кишки.

— Хорошо, давай дальше. Но покороче.

— Короче некуда. Позвони мне завтра в двенадцать. Я скажу, где мы сможем встретиться.

И говоривший назвал свой номер.

Крюк невольно поймал себя на том, что во время разговора слегка вспотел.

Угрозу свою Крюк не просто собирался осуществить. Хороший знаток его прежних дел перед тем, как отправиться в лучший мир, должен был бы в деталях описать, каким образом к нему попала столь исчерпывающая информация. Оставить телефон! И такой простак имеет наглость предлагать ему работу! И при этом, надо думать, бесплатно, поскольку оснований для шантажа у него более чем достаточно.

— Найди-ка мне, чей это телефон, — приказал он одному из своих помощников, тому самому, что сидел сейчас с ним в машине. Через некоторое время Крюк с удивлением рассматривал записку, которую помощник положил ему на стол. Дело поворачивалось более чем неожиданной стороной. Ведомство, откуда звонили, оказалось весьма значительным. Крюк невольно подумал, что несколько легкомысленно помянул о чужих кишках.

Неожиданности, однако, на этом не кончились. Ему было предложено подобрать двенадцать молодцов для охраны солидной бостонской фирмы. Они официально принимались на работу. Крюку же предлагалось вознаграждение за каждого из охранников при условии, что он отвечает головой за их профессионализм и умение держать язык за зубами.

Так началось сотрудничество, успешно продолжавшееся в течение двух лет. Какую работу в действительности выполняли его люди, Крюк не знал, но претензий к ним не было. Эти же люди выполняли и работу по ликвидации свидетелей событий, развернувшихся вокруг «Сноуболла».

Программистку и шофера ликвидировали без шума, они исчезли, как вода в песке, не оставив никакого следа. А дальше начались провалы. Подумать только — потерять сразу четверых, когда опасаться следовало только сторожевых собак! Дик упрямо утверждал, что они нарвались на засаду, и приказал убрать того, кто, по его мнению, вообще вынудил их заниматься свидетелями. Этого главного, описание которого Дик дал Крюку, удалось засечь только на обратном пути из «Сноуболла». И тут Крюк должен был винить уже самого себя. Он решил, расширив круг исполнителей, убить двух зайцев сразу: убрать наконец пронырливого поляка и замазать кровью породистых бостонских деток, нанятых якобы только для того, чтобы проследить за машиной, идущей в Бостон. Один из них, Сид Хиббон, уже принимавший участие в мокром деле, должен был пристрелить Андрея, и тогда двое других оказались бы соучастниками убийства и никуда бы из рук Крюка уже не делись. Затея провалилась с треском, и только тут он понял, что имеет дело с профессионалом, и пообещал удавить его собственными руками.

Мышеловка была поставлена и теперь с минуты на минуту должна была захлопнуться.

Они стояли метрах в сорока пяти от первой машины. Время шло. Наконец из парадной вышли двое, быстро пересекли улицу, уверенно хлопнув дверцами, сели в машину, и она почти тотчас тронулась. Крюк и его напарник, как и было условлено, последовали за ней. Ощущение успеха было полным, как никогда.

Странности начались почти сразу же: первая машина вдруг пошла не по тому маршруту, по которому ей следовало идти. Крюк жестко выругался.

— Ощущение, что оба спятили, — сказал он своему напарнику. — Вызови их, Арнольд.

Телефон машины не отвечал, попытки нагнать ее не удавались. Крюк знал, что сидящий за рулем не новичок в своем деле, но, слава Богу, и с ним самим мало кто мог сравниться в мастерстве вождения. Первая машина явно уходила на окраину города, избегая центральных улиц.

— Ставлю десять против одного — они удирают, — неуверенно сказал Арнольд.

— От кого, от нас, что ли? — сразу завелся Крюк.

— Черт их знает… Создается впечатление, что их там до смерти напугали.

— Это их-то? Ты скажешь тоже…

— Что ж тогда мы за ними гонимся? Куда они денутся?

— Кто — они? — коротко бросил Крюк и вдруг, в догадке, похолодел.

— Как — кто? — Напарник его запнулся. — Ты думаешь… Но их ведь двое…

— Тут ты прав, — физиономия Крюка перекосилась, и он грязно выругался, — знать бы только, кто эти двое!

Не сговариваясь, они достали револьверы и сняли их с предохранителей.

А передняя машина уходила все дальше за город, и достать ее никак не удавалось.

По загородному шоссе неслись уже на предельной скорости. Местность стала пустынной. Постепенно передняя машина стала замедлять ход. Крюк догнал ее и держался сзади, метрах в пятнадцати… Не зная толком, кто в ней, обгонять ее не имело смысла — слишком просто можно было нарваться на пулю. Передняя машина свернула вдруг к обочине. Крюк ударил по тормозам. Держа револьвер в руке, напарник его уже распахнул дверцу…

— Дью, — сказал Андрей, потянувшись с заднего сиденья и похлопав Хантера по плечу, — машину ты вел классно, словно родился за баранкой. Давай только договоримся, что сегодня ты больше ничему не будешь удивляться.

— О'кей! Я еще раз убедился — лучше бы им с тобой не связываться. Смотри, ведь все получилось, как ты предсказывал. Это все-таки поразительно.

— Ну-ну, ты, я смотрю, расчувствовался. Начинай притормаживать. Посмотрим, чем нас еще порадует эта ночка.

Он повернулся лицом к идущей сзади машине. Темные очки защищали его от слепящего света фар. Ноги он упер в пол, колени в сиденье, сжимая в правой руке все ту же «ракетницу», в левой — нечто подобное ей, с небольшим раструбом впереди экрана.

— Дью, съезжай на обочину, — сказал он.

Идущая сзади машина тоже вильнула вправо и резко затормозила. Следя за открывающейся дверцей, Андрей поднял «ракетницу», навел ее на водителя и нажал на спуск. Что с водителем дело неладно, напарник его не заметил — выстрелы не слышались, разбитые стекла не разлетались брызгами, из передней машины никто не выскакивал. Вытянув руку с револьвером, он кинулся вперед. И тут словно солнце взорвалось у него в голове. Боль была нестерпимой, будто по глазам хлестнули прутом. Револьвер вывалился у него из рук, ноги подогнулись, он упал на колени и, закрывая лицо руками, раскачиваясь из стороны в сторону, закричал.

Андрей знал, что с ним происходит. Когда-то это адское изобретение Тёмочки он опробовал на себе. Минут пять-шесть противник его будет в шоковом состоянии и только потом поймет, что ослеп, не зная, временно или навсегда. Этими минутами и надо было воспользоваться.

Андрей вышел из машины, мельком взглянул на водителя, уткнувшегося носом в руль, открыл заднюю дверцу второй машины, подхватил под мышки стоящего на коленях и по-прежнему ничего не понимающего «слепца» и с трудом пропихнул его на заднее сиденье. Ворочая, как куклу, он пристроил его в угол салона, защелкнул наручники на запястьях и цепочку от них пропустил под металлическую основу переднего сиденья. Несчастный уже не кричал, а только тихонько ныл. Андрей ждал, когда тот несколько придет в себя. Наконец он начал стихать, потом дернулся, почувствовал на руках наручники, ощупал их и только тут сообразил, что ничего не видит.

— Крюк, — закричал он резко. — Крюк, что со мной? Где мы?

Это была новость, на которую Андрей не мог даже и надеяться. Его вовсе не прельщала необходимость выколачивать из бандита информацию, которая вдруг сама пришла в руки. Значит, за рулем сидел Крюк, в гости к которому он и намеревался наведаться, чтобы узнать, кто стоит во главе дела, развернувшегося вокруг шале «Сноуболл».

Андрей глянул на часы. Три сорок. Гонка длилась около получаса. Еще полтора-два часа Крюк будет в бессознательном состоянии. Сидеть и ждать, когда он очнется? Нет, не все складывалось так, как он вначале предполагал. Здесь Хантер ошибся. С другой стороны, берлога Крюка могла оказаться на другом конце города, да к тому же еще и под охраной. Пришлось бы с ней разбираться. Андрей вдруг понял, что, размышляя на эту тему, чувствует себя уже на пути к Буффало, то есть нацеливается на Детройт. Оставалось только решить, добираться ли до него через Канаду или не рисковать и двигаться вдоль озера Эри.

— Кто здесь, — заволновался напарник Крюка, дергая и словно пытаясь разорвать цепочку, — что вы со мной сделали?

— А ты, приятель, что собирался сделать со мной? — Андрей несильно ткнул напряженными пальцами ему в солнечное сплетение. Бандит вскрикнул, и Андрей понял, что он близок к истерике. — Ну, я кого спрашиваю?

— Ничего я не собирался делать. Почему я ничего не вижу?

— А вот это спроси у доктора.

— У какого еще доктора?

— У окулиста, — хмыкнул Андрей. — А будешь плохо себя вести, так еще и оглохнешь, я позабочусь. Понял? Кто такой Крюк?

— Крюк, и всё. Какой еще Крюк? — взвизгнул бандит.

— Тот самый Крюк, который отправился уже в ад вслед за теми двумя подонками, что вы подослали ко мне в квартиру, — заорал на него Андрей. — Хочешь быть следующим? — Он схватил его за горло. — Кто он?

— Киллер, — прохрипел тот.

— Исчерпывающая информация. Это я и без тебя знаю, болван.

Андрей обыскал его, обыскал Крюка, отбирая то, что так или иначе могло помочь установить, кто попал к нему в руки, выключил свет в салоне и пошел к первой машине, где его терпеливо поджидал Хантер.

— Скучаешь, сыщик? — быть может, излишне бодро спросил он, боясь, что Дью опять впал в панику от увиденного.

— Все в порядке. Я вроде бы начинаю уже привыкать к тому, что ничему не надо удивляться, когда имеешь дело с тобой. — Внешне Хантер был спокоен, но Андрей понимал, что нужно время, чтобы согласиться или не согласиться с тем новым, что обрушилось на него.

— Знаешь, кто сидит за рулем той машины? — спросил он. — Крюк. Осталось одно — помочь мне пересадить его на заднее сиденье.

— А дальше что?

— Дальше? Дальше ты с некоторым количеством информации возвращаешься назад и передаешь все Лоуренсу, в том числе про тех двоих, что остались в моей квартире. А он сам пусть решает, что делать. Я же исчезаю в неизвестном направлении. Как говорится, ищите меня по карте…

— Понятно, — с сожалением проговорил Дью. — А этих ты намерен взять с собой?

— На кой ляд? Отвезу подальше, врежу по паре раз да и высажу. А там пусть гоняются — или они за Чарлзом, или Чарлз за ними. Как собаки за собственным своим хвостом.

— Думаешь, сам ты уже в безопасности?

— А никакой опасности и не было. Мы же сами ввязались в это дело. Риск был. Теперь и его нет. Пошли, мне нужна твоя помощь.

Крюк оказался весьма грузен. Не без труда они перетащили его на заднее сиденье второй машины, надели наручники, присоединили их к цепочке, на которой уже сидел его напарник, ослепленный самому ему непонятным образом. Проделали все это молча, не обращая внимания на его всхлипывания и вскрики. Андрей захлопнул дверцу машины и поманил Хантера за собой.

— Дью, дружище, как это ни грустно, пора прощаться. Я еще буду ругать себя за то, что втравил тебя в эту авантюру. Но тебя никто не видел и не слышал. Все должно быть в порядке. И все же звони Лоуренсу так, чтобы тебя не могли засечь. Себя не называй. Документы, если они ему понадобятся, пошли по почте. Не понадобятся — сожги. Не мне тебя учить, но все же следов в машине постарайся не оставлять, и от нее избавься поаккуратней.

Хантер вдруг притянул его к себе, обнял, потом отстранил, держа за плечи:

— Не исчезай.

— На какое-то время исчезну. Как только все нормализуется, позвоню.

— Мы ведь неплохо сработались, Городецкий.

— Мы чертовски здорово с тобой сработались, Дью. Не грусти, кто знает, как еще все повернется. Привет твоим девочкам. А Моне скажи, что она чудная детка, и жаль… Она умница и сама сообразит, о чем я жалею. Ну, прощай!

Посмотрев, как Хантер развернулся, Андрей подобрал оброненный бандитом револьвер, бросил на сиденье рядом с собой и выехал на шоссе. Надо было как можно дальше продвинуться в сторону Буффало.

Захваченные бандиты сидели рядом. Их руки, схваченные наручниками и притянутые к арматуре переднего сиденья, не давали им отодвинуться друг от друга.

— Отцепи его от меня! — неожиданно вдруг крикнул напарник Крюка.

— А чем он тебе не нравится? Это же твой шеф.

— Не хочу сидеть рядом с трупом.

— Ничего, он еще теплый.

— Отцепи! — заорал тот вновь.

— Будешь орать, я тебе рот заткну, — пригрозил Андрей. — Ты еще ничем не заслужил джентльменского обращения. Один вопрос я тебе уже задал. Теперь второй: кого вы успели угробить из тех, кто помогал Паулю Кирхгофу?

— Я об этом ничего не знаю.

— Это мы чуть позже проверим.

— Как это ты проверишь?

— А ты не знаешь, как это делается? Например, защемляются яйца в дверной косяк…

— Все равно мы тебя шлепнем, шлепнем!

— Только не ты. Скорее всего это тебя шлепнут. Кому ты нужен, такой? А знаешь ты много, слишком много…

Бандит притих, стараясь держаться подальше от Крюка. Андрей, пользуясь тем, что машин на дороге практически не было, гнал и гнал. Фары выхватывали из пространства холодную безветренную ночь.

Часа через полтора Крюк первый раз шевельнулся. Напарник, сидящий с ним рядом на одной цепи и считающий его мертвым, напрягся, дернулся. Это привело к тому, что Крюк шевельнулся еще раз и перевалился в его сторону. Его напарник, ничего не видящий и не понимающий, что происходит, рванулся истово — ему почудилось, что труп хватает его. Мнительный, как все убийцы, он живо себе представил, как адская душа Крюка отделяется от прикованного цепью тела и тянется к нему — не с мольбой о возмездии, а с целью его убить. Крик ужаса вырвался из его горла, и был так страшен, что Андрей едва не потерял управление.

— Он хватает меня, хватает, — орал бандит.

— Так тебя и растак! — злобным шепотом произнес Андрей. — Да заткнешься ты, наконец?

Губы Городецкого были плотно сжаты, глаза горели тем странным огнем, который так поразил Чарлза при их первой встрече в шале, движения были порывисты и точны, как у человека, который прекрасно знает, что ему надо делать. Сделав остановку, он быстро достал из сумки аптечку, обошел машину и открыл дверцу с той стороны, где находился Крюк. Высвободив из наручников его правую руку, Андрей стащил с нее сначала рукав пальто, потом рукав пиджака, закатав рукав рубашки, зажег свет в салоне машины, присмотрелся, отыскивая вену. В руке у него оказался черный блестящий пакетик. Андрей рывком вскрыл его и осторожно вынул небольшую пластмассовую ампулу, тонкий конец которой был закрыт колпачком. Под колпачком находилась короткая игла. Вена на руке Крюка была хорошо видна. Городецкий поднес к ней ампулу, воткнул иглу в вену и выдавил жидкость. Ампулу убрал и пакетик спрятал в карман. После этого он привел в порядок одежду Крюка и снова надел наручники.

Второго пассажира трясло, как будто в лихорадке. Он уже не орал, а испуганно жался в угол.

— Сейчас он у нас заговорит, — медленно, низким голосом произнес Андрей, нарочито нагнетая атмосферу жути, — сейчас ты услышишь, как он отчитывается на том свете за свои грехи… Ты меня слышишь, Крюк?

Веки бандита затрепетали. Андрей быстро выключил свет в салоне, потрепал его по щеке.

— Ты слышишь меня, ты слышишь меня? — повторял он. — Говори, говори, ты слышишь меня?

Бандит начал что-то несвязно бормотать, отдельные слова разобрать было трудно, но сам голос Крюка вызвал у его напарника новый приступ ужаса.

— Говори, говори, — настойчиво повторял Андрей, ожидая, что через волевой барьер его негаданной жертвы вот-вот прорвется плохо контролируемый сознанием словесный поток.

— Слышишь меня? «Сноуболл», «Сноуболл»…

— «Сноуболл», — внятно произнес вдруг Крюк, — надо, надо…

— Что надо? Говори, говори, что надо сделать? — давил на него Андрей.

— Надо Стеллу… надо встретить Стеллу… Отвезти на виллу…

— «Спринг-бод», «Спринг-бод», — подсказал Андрей.

— Программистку убрать… чтобы никто… в карьер…

— Кто убрал программистку?

— Программистку убрать… Это нельзя… Убью! — с угрозой вдруг произнес Крюк и продолжил: — Мельник, Мельник… этот умеет…

— Кто такой Мельник, как его имя?

— Это он… Стеллу, Киппо… он… он…

— Кто приказал их убрать? Говори, говори!

— Нет, нельзя… это смерть… нет… нет…

— Кто приказал? Говори, говори!

— Дик, Дик… это Дик…

— А-а-а! — закричал вдруг, втягивая голову в плечи, второй бандит, словно уворачиваясь от какого-то неслыханного удара.

«Вот оно, вот, — подумал Андрей, — ради чего затевалась вся эта свара, вот ради чего рисковал Дью Хантер, хотя не имел на это права». Оставался еще один шаг, шажок, мгновение — и он будет знать все. Он потянулся ко второму бандиту, рывком схватил его за горло и подтянул к шефу:

— Быстро, быстро, кто такой Дик? Кто такой Дик? Говорите, говорите оба!

Почувствовав себя рядом с беспрерывно бормочущим что-то Крюком, напарник его почти потерял сознание.

— Дик Чиверс! — выкрикнул он, словно освобождаясь от неимоверной тяжести. — Это Дик Чиверс! — И, тяжело ткнувшись лбом в спинку переднего сиденья, он истерически разрыдался.

— Так, Дик Чиверс, прекрасно, — машинально повторил Андрей вслух. — Стало быть, привет тебе, Чарлз Маккью, от почтенного и уважаемого семейства Чиверсов!

Андрей сел за руль, словно вычеркнув из памяти двух подонков, находящихся за его спиной. Глянул на часы. Скоро шесть. Автоматически включил зажигание, медленно выехал на шоссе.

Острое совестливое сожаление о том, что он впутал в подобное дело Хантера, охватило его. О себе он пока не думал. Два года с Хантером, казалось, вернули его в человеческое общество, где есть дом, семья, любовь близких, от которой ожесточенное сердце смягчается, где на тебя смотрят доверчиво и радостно, не просто как на человека, тянущегося к теплу, но и самого способного дарить это тепло искренно и щедро.

И вдруг кто-то чужой, запредельный, гнусный напоминает тебе, что ты изгой, ниггер с белой кожей, никто, — и все благоприобретенное благодушие мгновенно соскакивает с тебя. Ты опять становишься тем, кем тебя приучили быть — загнанным зверем, опасным, сильным, знающим себе цену. И ты, оправдывая себя тем, что сам в любой момент был готов прийти на помощь, втягиваешь вдруг близкого человека в игру — в игру, где победителей не бывает.

Надо было немедленно дозвониться Хантеру, предупредить, чтобы он ни в коем случае не пытался связаться с Мондом.

Андрей остановил машину. Было еще достаточно темно, действия его едва ли могли привлечь внимание пассажиров тех редких машин, что начали уже попадаться ему навстречу.

Первое, что он сделал, — взял лежавшие на переднем сиденье отнятые у бандитов револьверы и — без обойм — зашвырнул их в снег, подальше от дороги. Отомкнув и высвободив цепочку, прикрепленную к наручникам, он приказал своим пленникам покинуть машину. Крюк, оглушенный действием транквилизатора, еле шевелился, ничего еще не соображая. Для его напарника приказание Андрея означало одно: сейчас их выведут из машины и ликвидируют, то есть сделают то, что сам он неоднократно практиковал. Но сил для сопротивления у него уже просто не оставалось. На ощупь, боясь споткнуться, вслед за Крюком, которого тащил Андрей под руки, он выбрался наружу. Крюка шатало, но он все же держался на ногах. Андрей отвел их подальше от машины, ткнул в какой-то сугроб, вернулся назад, сел за руль и, не оглядываясь, заспешил в сторону Буффало. Внимательно следя за дорогой, он взял трубку радиотелефона, набрал номер Дью Хантера и, как только услышал его голос, проговорил:

— Никуда не звони. Убери все.

— Понял, — успел только сказать Хантер и услышал гудки отбоя.

Теперь опять надлежало рассчитать все точно. Начиная с того момента, как в одежде навестивших его квартиру налетчиков они с Хантером сели в первую машину. Это произошло в три десять. В распоряжении Крюка, выманенного ими за город, оказалось полчаса, в течение которых он мог вызвать подмогу. Сделано это, вероятно, не было, иначе его подручные подоспели бы как раз тогда, когда Крюк очнулся и Андрей допрашивал его. С другой стороны, в это время они находились уже достаточно далеко от Бостона. Если кто-то и следовал за ними, то, ничего не обнаружив, вполне мог повернуть назад. Но Крюк мог поступить и по-другому — дать приказ проверить квартиру Андрея с тем, чтобы понять, что же там такое произошло.

Не одно, так другое наверняка бы случилось, знай Крюк точно, кто сидит в машине. Но он видел, что в машину сели двое. Судя по всему — его люди, и если он что-то и заподозрил, то не раньше, чем машины начали петлять по городу. Здесь бы вот и следовало поднимать тревогу. Андрей все больше укреплялся в мысли, что Крюк этого не сделал. В противном случае кто-то из его помощников обязательно попытался бы связаться с ним по телефону, наверняка зная, что телефон в его машине есть. Теперь следовало разобраться в том, почему он этого не сделал. Приказ убрать свидетелей Крюк мог получить только после того, как Чарлз Маккью впрямую вышел на Пауля Кирхгофа. Это сразу стало известно Дику Чиверсу, вероятно уверенному в том, что Чарлз вынужден будет прикрыть его, как он сделал это в случае с Валерией Бренна. Помимо Кида и Лотти, которые могли подтвердить факт насильственной смерти Валерии и ее любовника, — по крайней мере, если судить по тому, о чем проговорился Крюк, — убиты были еще двое: Стелла, программистка, наблюдавшая за шале с высоты отеля «Спринг-бод», и какой-то Киппо, вероятно знавший или видевший Кирхгофа и тоже оказавшийся опасным свидетелем.

Из ситуации, как ее представлял себе Андрей, вовсе не вытекала необходимость убирать свидетелей. Это лишь добавило хлопот Чарлзу с его фэбээровцами и Пайку с его командой. И уж совсем нелогичным выглядело причисление к свидетелям, подлежащим устранению, самого Андрей. Абсурдность происходящего могла объясняться только одним — какими-то особенностями личности самого Дика Чиверса, как минимум, недалеким его умом, проявившимся, понятно, не в странном способе убийства Валерии — здесь во многом следовало бы еще разобраться, — а в откровенно небрежной и открыто бандитской манере уничтожения свидетелей. За всем этим чувствовалась какая-то чванливая уверенность в безнаказанности и возведенная в принцип подлость. Что могло напугать Дика Чиверса? Вероятно, очень немногое. Судя по тому, как рьяно Чарлз принялся заметать следы преступления, Дика разве что могли пожурить, тем более что Валерия Бренна явно была бельмом на глазу для высшего бостонского общества. Даже собственный ее муж и тот начал было собирать на нее компромат. Кто знает, может, старший и младший Чиверсы действовали сообща?

Значит, не страх побудил Дика расправиться со свидетелями, скорее — шкодливая трусость, боязнь оказаться дураком в глазах тех, чье мнение для него так важно. Фантастический, с патологической тщательностью разработанный план убийства оказался блефом. Не поднятая на ноги полиция штата, а какой-то пришлый иммигрантишка докапывается до сути дела в два дня. У избалованного ребенка отняли любимую игрушку. И с ненавистью он приказывает убить того, кто это сделал. Спасти лицо можно, только показав, какой ты крутой. Любая осечка на этом пути ведет к истерике. А тут следует осечка за осечкой. Андрей опять появляется в «Сноуболле». Не полицейские, которым всегда можно заткнуть рот, а снова черт знает кто… Ну так убить его!.. И опять происходит скандальный срыв. И вот тут-то требуют к ответу главного исполнителя. Вот почему Крюк оказывается в засаде, контролируя операцию, вот почему не связывается он со своими помощниками: добыть жертву собственными руками — дело его пиратской чести.

С Крюком все стало ясно, и это означало, что у Андрея есть еще какой-то запас времени. И он гнал и гнал машину в сторону Буффало.

Теперь следовало разобраться с Чарлзом Маккью. До сегодняшних событий, точнее, до выхода на Дика Чиверса можно было еще гадать, какую он займет позицию. Как профессионал, он не мог не оценить перспективу сотрудничества с Андреем, именно с ним, так как Монд оказался всего лишь гостем. Не вмешайся Дик, Чарлз довел бы следствие до нужной точки, не позволив никому идти дальше предела, установленного хозяевами. Теперь же ситуация изменилась. Рано или поздно сведения о том, что Крюк выложил все подчистую, дойдут до Дика. Дойдет ли до него, что он сам фактически поставил себя под удар, или ему помогут это понять, — не имеет значения. Если утомленные его глупостью хозяева Бостона решат — довольно, и в назидание другим сдадут его правосудию, судьба Андрея никого не заинтересует. И как следователь, и как свидетель он никому не будет нужен. А вот если хозяева решат, что Дика Чиверса надо спасать, тогда Чарлзу Маккью, повязанному уже фальсификацией результатов следствия в «Сноуболле», деваться станет некуда. И тогда уже за Андрея примется не банда наемных убийц, а служба безопасности.

Ах, если бы можно было знать, когда это произойдет! Может быть, через сутки, а может быть, через час. Во всяком случае, спокойно добраться до Буффало ему едва ли дадут.

Глава пятнадцатая

Вокруг Пауля Кирхгофа

После того как Чарлз, которому надоели выходки Андрея, выпроводил его при всех, дела, все закручивающиеся вокруг «Сноуболла», пошли не так, как ему хотелось бы. Ускользающий из рук Пауль Кирхгоф, бойня у дома Кида Фрея, требование Старого Спрута прекратить поиски истинного виновника убийств, попытка покушения на группу, возвращающуюся из шале «Сноуболл»… Многовато.

После встречи с Городецким словно что-то переменилось в нем. Никогда бы прежде он не позволил себе намеками побуждать Марка звонить Монду и разводить канитель вокруг желания или нежелания мистера Лоуренса — разумеется, в сопровождении Андрея — полюбопытствовать, что случилось с Кидом Фреем и Лотти. В том впечатлении, какое на него произвел Андрей, было что-то от наваждения. И этот странный его взгляд, с волчьими искорками в глазах. Кажется, Чарлз не удивился бы, обнаружив, что глаза Андрея фосфоресцируют в темноте. Вообще, этот странный следователь словно подорвал его жесткую уверенность в себе.

Добравшись до Пауля Кирхгофа, Чарлз желал вернуть эту уверенность сторицей. Кадзимо Митаси первым почувствовал это на своей шкуре. Психиатрическая лечебница буквально оказалась поставленной с ног на голову. Допустив сотрудников Маккью в свои владения, Митаси, казалось, выпустил руль управления из своих рук. Люди Чарлза перетрясли все подряд. Они тщательнейшим образом обследовали возможности проникновения на территорию лечебницы или незаметного исчезновения из нее. В этом вопросе у доктора все было продумано надлежащим образом: средства сигнализации использовались новейшие, начальник охраны производил впечатление опытнейшего профессионала, персонал охраны хорошо знал дело.

Другая группа сотрудников Чарлза занималась медицинским персоналом, наблюдавшим за больными, пытаясь найти неувязки в алиби Кирхгофа. Кое-кому из наиболее близких по роду работы к Паулю было предложено пройти проверку на детекторе лжи. Испросив разрешения у Кадзимо Митаси, они подверглись испытанию, но следствию это ничего не дало.

Алиби сотрудников, которых так или иначе можно было заподозрить в причастности к преступлению в «Сноуболле», оказалось безупречным, за исключением одного. Дело касалось Стеллы Липс, программистки, обслуживающей диагностические компьютеры.

За четыре дня до событий в шале она получила отпуск, которому предшествовала большая премия, получаемая изредка наиболее добросовестными сотрудниками клиники. Это нашло отражение в ее личном деле, безупречном во всех отношениях. Но именно она провела два дня в пансионате «Спринг-бод» как раз в то время, когда Пауль Кирхгоф совершил тот фантастический полет по направлению к шале. Служащие пансионата ее опознали по фотографиям, но записанной в номере она оказалась не под своим именем. Прибыла она в «Спринг-бод» и покинула его на специальном автобусе, доставлявшем туда клиентов от железнодорожной станции, то есть тех из них, кто не всегда решался подняться на машине к пансионату по горным дорогам. Последний раз ее видели именно в этом автобусе, после чего следы ее терялись. Отпуск Стеллы еще не кончился, но ни дома, ни в пансионате никто не знал, где она намеревалась провести его оставшуюся часть. Никакой прямой связи между ней и Кирхгофом, а тем более его фантастическим прыжком не просматривалось. Поиски ее продолжались. Но предсказание Кадзимо Митаси о том, что Маккью бесполезно потратит время, фатальным образом сбывалось.

Оставались лишь факты, уличающие Кирхгофа, и сам он, имеющий безупречное алиби, подтвержденное многими сотрудниками клиники. Кадзимо вежливо улыбался, не напоминая Чарлзу о своем предсказании. Маккью улыбался в ответ, но улыбка его, скорее, напоминала не особо завуалированный оскал.

После событий, происшедших у кафе Грифа Холидея, Рудольф категорически отказался хоть на минуту оставлять Монда одного, требуя, чтобы тот немедленно собирался домой. Несмотря на прямые возражения Лоуренса, он вселился в его гостиничный номер и только что не спал на его пороге. Монд пробовал протестовать, делая полушутливые заявления чуть ли не о нарушении прав человека и ограничении свободы личности, на что невозмутимый Рудольф ответствовал:

— Вы не дома, сэр, и я, к сожалению, не ваш дворецкий. Ни уволить меня, ни уменьшить мою зарплату не в ваших силах. Как раз чтобы этого не произошло, я должен неукоснительно выполнять предписания своего начальства. Я отвечаю за вашу жизнь, и хотите вы этого или нет, вам придется мириться с неизбежными неудобствами, хотя чем уж я вас так стесняю, убей Бог, до меня не совсем доходит.

Лоуренс и сердился, и посмеивался над ним. Рудольф относился к той категории людей, для которых работа служила главным стержнем существования. Слово «мастер» едва ли подходило к нему, скорее, это был ремесленник в том классическом понимании этого слова, которое относилось к домануфактурному производству. Но Доулинг не зря приставил его к Монду. Пусть и в узком диапазоне оперативника, он владел всем необходимым, что требовала от него работа. Если бы кому-то некоторые из его особенностей показались уникальными, он бы сильно удивился. Например, он легко мог бы продемонстрировать то, что фигурально называется «всадить пулю в пулю». Оперативника, не умеющего это делать, Рудольф посчитал бы за человека, который взялся не за свое дело, и скорее всего удивился бы, за что ему платят деньги. Когда ему понадобилось нейтрализовать тех, кто преследовал их до кафе Грифа Холидея, он не задумывался, как это лучше сделать, — он перевернул их машину с такой же легкостью, как другие переворачивают монету. И Доулинг не случайно без всяких согласований отправил в Бостон именно Рудольфа.

Вселение Рудольфа в апартаменты Монда произошло сразу же после их возвращения из «Сноуболла». Оба, пожалуй, были смущены тем обстоятельством, что им столь внезапно пришлось расстаться с Андреем. Каждый из них размышлял о последних событиях, которые то и дело всплывали в их разговорах.

— Какое он на вас произвел впечатление? — спрашивал Монд, и Рудольфу не надо было объяснять, о ком идет речь.

— Я бы с удовольствием работал с таким следователем, сэр. Думаю, он бы понравился комиссару Доулингу.

— А вам не кажется, что он слишком уж категоричен и резок?

— Мне этого не кажется, сэр. То, что он шутник, — это да. С ним работать не скучно.

— Но ведь все-таки Маккью выставил его не без основания, — больше для того, чтобы послушать, как к этому отнесся Рудольф, чем для того, чтобы сравнить их точки зрения, спрашивал Монд.

— Доулинг бы этого не сделал, сэр. — На своих позициях инспектор стоял уверенно. — А сделав, не стал бы, к примеру, подсылать к нам своего помощника, чтобы заманить вас с Андреем в «Сноуболл», на подмогу к Пайку.

Тут Рудольф попал в самую точку — такое действительно не вязалось с характером Сэма Доулинга.

— Сэр, — спрашивал в свою очередь Руди, — а что вы все-таки думаете про этот самый странный тройной прыжок?

— Помните, друг мой, что говорил по этому поводу Городецкий? Здесь безусловно есть странности. И на ряд вопросов попросту нет ответов. Ну вот, например. Мастерство Кирхгофа не вызывает сомнений, какие-то специальные технические приспособления, конечно же, могут быть изобретены, чтобы обеспечить лыжнику необходимую скорость. Но я неплохо представляю себе, что такое спорт больших достижений. Каждый мастерский прыжок с трамплина — это колоссальная психофизиологическая нагрузка, почти предельная, требующая изматывающих тренировок. Тройной прыжок, то есть утроение этой нагрузки на весьма коротком отрезке времени, — вещь невероятная. Не следует забывать к тому же, что Пауль уже три года не выступает в соревнованиях, то есть должен иметь место эффект растренированности. Это вот и смущало Андрея и, кажется, в не меньшей степени и меня. Признаться, инспектор, я и торчу-то здесь с наивной надеждой взглянуть на Кирхгофа.

— Сэр, — извиняющимся тоном говорил Рудольф, — меня все же больше беспокоит то, что мы расстались с мистером Городецким. Причем в очень неподходящий для него момент. Мне все кажется, что он боялся не за себя, а за нас…

— Это наверняка так.

— А не получается ли, что мы попросту бросили его?

— Я довольно хорошо его знаю, инспектор. Кое-что известно мне из его прошлого. Он сделал так, как считал нужным.

— И мы ничем не могли ему помочь?

— А вот это выясниться несколько позже, друг мой…

На последний вопрос Монд ответил весьма уклончиво, и Рудольф посчитал себя не вправе требовать разъяснений.

Некоторая неопределенность ситуации нервировала Монда, но интуиция подсказывала ему, что или Городецкий, или Маккью должен себя хоть как-нибудь проявить.

На следующий день после того, как Андрей Городецкий «ушел в бега», Лоуренс и Рудольф с утра отправились в Кембридж — городок в пригороде Бостона, известный миру благодаря расположенному здесь Гарвардскому университету. «Подышим книжной пылью», — сказал Монд своему телохранителю, намереваясь не только пройтись туристом по знаменитому студенческому городку, но и ознакомиться с публикациями, посвященными столь известному в прошлом спортсмену Паулю Кирхгофу. Компьютерный каталог позволил ему быстро отобрать наиболее значительные газетные публикации и затем получить их копии. Во второй половине дня они вернулись в гостиницу и принялись сортировать полученный материал.

Биография Пауля Кирхгофа словно специально предназначалась для газетных репортеров, чем те и не преминули воспользоваться. Отец Пауля — горноспасатель альпийского туристского комплекса — поставил сына на лыжи чуть ли не раньше, чем тот выучился ходить. Работа горноспасателя, если на нее смотреть глазами туристов и газетчиков, представлялась весьма романтичной, что и нашло отражение во многих публикациях, искусно переплетавших выдумку и реальность. Однако она требовала не только мастерского умения стоять на лыжах. Простому смертному невозможно было представить себе ситуацию, когда, скажем, горноспасатели с носилками, на которых находился пострадавший, спускались к туристскому комплексу. Чтобы понять, какой филигранной техникой спуска или подъема обладают спасатели, какая согласованность и уверенность должны быть в каждом их движении, — на это следовало посмотреть.

Но от спасателей требовалось не только спортивное мастерство. Туристский комплекс — это прежде всего сервис, это постоянное общение с разношерстной и капризной клиентурой, зараженной модными увлечениями, особенно слаломом и скоростным спуском. Готовность в любой момент прийти на помощь, выносливость, дисциплинированность, терпимость — качества, столь необходимые спасателю, — воспринимались Паулем как нечто само собой разумеющееся. Мальчишки и даже девчонки, его сверстники и сверстницы, растущие в этой атмосфере, — все намеревались стать в будущем чемпионами мира и Олимпийских игр.

В четырнадцать лет Пауль заметно опережал многих, в шестнадцать впервые принял участие в европейском первенстве по скоростному спуску, сразу войдя в первую десятку. В семнадцать получил предложение от знаменитого финского тренера, отметившего его удивительную координацию, попробовать свои силы в прыжках с трамплина. С этого момента большой спорт стал жизнью Кирхгофа, шаг за шагом поднимающегося к вершинам мировой славы. Регулярно получаемые вторые, третьи, четвертые места сделали его заметной фигурой в спорте. Но это был мир, где не просто требовались талант и упорство. Упорными и талантливыми здесь были все. Еще это был мир политики и денег, тщеславия и зависти, мир, где лишь первому доставалось все.

Шли годы. Роль вечно второго или вечно третьего, тогда как первые все время менялись, ложилась на душу Пауля все более тяжким психологическим бременем. На тренировках, особенно с 90-метрового трамплина, он совершал прыжки, которые не удавались самым выдающимся спортсменам, но на соревнованиях они его неизменно оттесняли. Пауль начал тайно принимать анаболики. Какое-то время это сходило ему с рук. Но вот однажды перед очередным мировым первенством проверка на допинг дала положительный результат. Его отстранили от соревнований, пробу проверили-перепроверили и дисквалифицировали Пауля Кирхгофа на два года. Это был конец. Но оставались пока еще какие-то крохи славы, бешеное тщеславие и деньги, деньги… Допингом стали алкоголь и наркотики. Все пошло по простому кругу: деньги кончались, здоровье разрушалось, о возвращении в большой спорт не могло быть и речи.

И вот тогда отец Пауля и бывший тренер знаменитого в прошлом прыгуна с трамплина чуть ли не силой отвезли его в США, в город Бостон, штат Массачусетс, в знаменитую лечебницу, при которой начал действовать Интернациональный центр психологической поддержки (ИЦПП). Тогда-то Пауль впервые и встретился с Кадзимо Митаси. Поставленный диагноз прозвучал как приговор: прогрессирующее психическое заболевание. Требовалось постоянное наблюдение за его здоровьем, и Пауль остался в клинике. Тягу к алкоголю и наркотикам сняли. Знаменитый лыжник, в нормальном состоянии производящий самое благоприятное впечатление на окружающих, стал директором ИЦПП и даже возобновил тренировки.

Но что-то, видимо, в душе его оказалось необратимо подорванным. Периоды депрессии учащались. Он стал бредить идеей какого-то совершенно необыкновенного фантастического прыжка. Постепенно она оформилась в идею прыжка с тройного трамплина. Этот каскад трамплинов снился ему ночами. Он без конца рисовал его, что-то прикидывал, рассчитывал, моделировал на графопостроителе, навязывал идею окружающим, утверждая, что, совершив такой прыжок, он станет первым лыжником мира.

Последнюю часть этой истории Чарлз Маккью узнал от Кадзимо Митаси, убеждавшего его отстать от Пауля, — человек болен. В подтверждение этого он выложил перед ошеломленным Чарлзом груду чертежей и рисунков, выполненных Кирхгофом, — на всех был тройной трамплин. Между тем информацию о тройном прыжке Чарлз Маккью держал в тайне как свой последний козырь.

Эту часть жизненной истории Пауля Кирхгофа Лоуренс Монд услышал от Маккью, явившегося к нему в гостиницу с этими самыми рисунками и чертежами. По разным причинам имени Андрея ни тот ни другой не упоминали, хотя именно он предсказывал, что следствие с неизбежностью попадет в тупик.

— Мистер Монд, — начал Чарлз с порога, — я ожидал всего чего угодно, но только не этого. Полюбуйтесь! Как вам это нравится? — И он выложил перед Мондом произведения Кирхгофа.

— Садитесь, мистер Маккью, — предложил Лоуренс. — Сейчас мы попросим, чтобы нам принесли кофе и, если хотите, выпить. Что бы вы предпочли?

— Виски, — коротко бросил Чарлз.

Рудольф отправился сделать заказ, а они склонились над чертежами. Пока Лоуренс перебирал их, Чарлз поведал ему историю болезни Кирхгофа.

Монд пытался рассортировать рисунки. Сначала разделил их, отложив в сторону те, что выглядели выполненными наиболее тщательно. Потом рассортировал каждую из стопок, подбирая рисунки наиболее похожие друг на друга, то укрупняя, то дробя группировки.

— Я уже колдовал над ними, — раздраженно пробурчал Чарлз.

— И что же? — Монд с интересом поднял на него глаза.

— А ни черта похожего на то, что есть на самом деле.

— Вы это заметили?

— Тут бы и слепой заметил.

— Чарлз, у вас, наверно, есть данные, приходилось ли Кирхгофу прыгать с трамплина в «Спринг-бод»?

— Да, он был там. Почти четыре года тому назад, незадолго до дисквалификации.

— Он уже принимал анаболики?

— Очевидно, да.

— Вы беседовали с ним?

— Имел счастье, в голове у него пусто, как в гнилом орехе.

— Ни одной зацепки?

— Ни единой.

— А что-нибудь о тройном прыжке вы у него спрашивали?

— Нет, приберегал на закуску.

Монд вдруг отложил в сторону чертежи и стал внимательнее рассматривать рисунки.

— Вы уверены, Чарлз, что здесь все, что нарисовал Кирхгоф?

— Когда имеешь дело с таким типом, как доктор Митаси, — Чарлза передернуло, — ни в чем нельзя быть уверенным.

— Это хозяин психиатрической клиники?

— Да.

— А где сейчас Пауль?

— В спецбольнице. С ним работает группа психиатров. Так сказать независимые эксперты.

— У меня есть предложение, — сказал Монд. — Что, если нам попробовать провести один эксперимент?

— Вот именно, один, — не дослушал его Маккью, — надеюсь, вы предложите вздернуть его, а еще лучше — вместе с доктором, и посмотреть, что из этого выйдет.

— У меня несколько иное предложение, если не возражаете?

— Давайте.

— Во-первых, я думаю, мы без труда сможем установить, все ли здесь рисунки.

— Это каким же образом?

— Вы правы, мистер Маккью, в том, что рисунков, напоминающих тройной трамплин в «Сноуболле», тут нет. Это навело меня на мысль, что их специально могли убрать. Вы не спрашивали доктора, часто ли Пауль их рисует?

— Он утверждает, что чуть ли не все свободное время.

— Это как раз то, что нам надо. Предложение мое сводится к следующему. Оставить на пару часов Пауля одного и снабдить его всем необходимым для рисования. Ну, бумагой, фломастерами, карандашами и прочим. Это первое. Второе: надо наших мастеров попросить изготовить рисунки и чертежи, аналогичные тем, что лежат перед нами. Тоже в двух вариантах — рисунки и чертежи. Но чтобы это были рисунки, по рельефу постепенно как бы приближающиеся к тому, что можно увидеть в «Сноуболле». То есть надо попытаться восполнить недостающее. А потом попробовать предъявить все это Паулю.

— И что нам это даст? — На губах Маккью появилась саркастическая усмешка.

— Это даст ответ на вопрос — обманывает ли вас Митаси.

— Я и так знаю — он врет, как бульварный репортер.

— Но у вас же нет возможности его уличить.

— И появится, если Пауль примет наши рисунки за свои, так?

— Примерно так.

— Попробуем, хотя и этим пройдоху Митаси не зацепить.

— Во всяком случае, хорошо бы сделать видеозапись нашей встречи с Кирхгофом, Чарлз…

Глава шестнадцатая

Лицом к лицу

В специальной полицейской больнице, куда Пауль Кирхгоф был доставлен для проведения независимой психиатрической экспертизы, ему предоставили отдельную палату. Рисовальные принадлежности, казалось, стимулировали его недуг. Склонясь над столом, прикусив нижнюю губу, он настолько увлекся работой, что не обратил внимания на вошедших. Лоуренс и Чарлз, пока полицейский санитар ставил для них стулья, с интересом разглядывали его.

Паулю исполнилось уже двадцать восемь, три года прошло с тех пор, как его дисквалифицировали. Два года находился он под наблюдением Кадзимо Митаси. Высокий, сильный, хорошо тренированный мужчина. И все-таки трудно было представить, что вот эти руки, лежащие на столе, не так давно легко сорвали оконную решетку, что не под силу оказалось сделать потом троим.

— Пауль, — окликнул санитар, — с тобой пришли побеседовать.

— А? — Он словно очнулся, поднял голову, улыбаясь, предложил: — Присаживайтесь, господа. Вы тоже хотите меня о чем-то спросить? Спрашивайте. Я за свою жизнь дал столько интервью, что отвечать на вопросы стало моей второй профессией.

— А первая ваша профессия? — спросил Монд.

— Первая? — Пауль рассмеялся. — Не поверю, что вы не знаете. Иначе бы вы сюда не пришли.

— Верно. — Лоуренс улыбнулся, и, надо сказать, трудно было бы не улыбнуться, глядя в лицо Кирхгофа — вот уж кто менее всего походил на преступника. — Верно, — повторил Монд, — считайте, что и мы хотим взять у вас интервью. Удобно ли вам здесь, мистер Кирхгоф?

Пауль в недоумении огляделся:

— Знаете, в бесконечных переездах как-то перестаешь замечать обстановку. — Казалось, он несколько смущен.

— Я много слышал о ваших успехах, — постарался успокоить его Монд, — но больше всего меня поразила ваша интереснейшая идея тройного прыжка.

— Правда? — Пауль оживился. — Тогда смотрите сюда. Я как раз работаю над проектом его осуществления. Тройной прыжок с трамплина! Это рекорд двадцатого века!

— Но кто же согласится построить такой трамплин? Это же безумно дорого, — предположил Монд.

— Да, да, вы правы, — согласился Пауль, — но это неважно. Я рассчитал множество проектов, от самых сложных, для мастеров высшего класса, таких, как я, до, так сказать, цирковых, показательных. Здесь, к сожалению, нет компьютера, но я продолжаю работать, иногда из случайного наброска может родиться великолепная идея.

— Действительно, посмотрите сюда, — Монд обратился к Чарлзу, протянув ему несколько набросков. — Очень интересно, мистер Кирхгоф. Мы захватили с собой и некоторые другие ваши рисунки. Скажите, неужели все они принадлежат вам? — Он протянул ему пачку рисунков, среди которых находились и те, что были изготовлены сотрудниками Маккью.

Кирхгоф лист за листом просмотрел всю пачку.

— Да, — сказал наконец он с гордостью. — Это моя работа.

— Замечательно, — ободрил его Монд. — Вы знаете, меня особенно заинтересовали некоторые из ваших проектов. — Он отобрал из пачки те, что не были сделаны Кирхгофом. — Вот, например, этот. Можно ли относиться к нему серьезно? Посмотрите, какой страшный перепад высот!

— Прыжки с трамплина — удел смелых, — уверенно заявил Пауль.

— И вы могли бы совершить такой прыжок?

— Я — да.

— А еще кто-нибудь из выдающихся спортсменов?

— Только после меня.

— Почему? — удивился Монд.

— Я никому не позволю воспользоваться моим проектом. — Пауль серьезно посмотрел на посетителей.

— Н-да, — не выдержал Чарлз, и Лоуренс поспешил переменить тему разговора.

— Вам приходилось выступать в «Спринг-бод»? — спросил он.

— «Спринг-бод»? — Кирхгоф задумался. Маккью так и впился взглядом в его лицо. — Затрудняюсь ответить, не помню.

Лоуренс попробовал зайти с другой стороны. Протянув ему чертеж, выполненный по рисунку Андрея, он предложил:

— Мистер Кирхгоф, ваши чертежи носят сугубо инженерный характер, тогда как на некоторых ваших рисунках делается попытка представить себе совершенно конкретное место, где мог бы в реальности находиться ваш тройной трамплин. Могли бы вы, скажем, вот этот чертеж попытаться вписать в пейзаж, совсем приблизительно, не вырисовывая деталей, так, как это делается, скажем, на обычных детских рисунках?

Кирхгоф с интересом посмотрел на Монда, улыбаясь, погрозил ему пальцем:

— Э-э! Уж не хотите ли вы украсть мою идею?

Монд рассмеялся:

— А не кажется ли вам, мистер Кирхгоф, что это я хочу подарить вам свою?

— Черт возьми, а ведь вы правы! — воскликнул Пауль.

— Тогда я предлагаю следующее, — подхватил Лоуренс, — давайте независимо друг от друга попытаемся действительно вписать эту схему в какую-то местность, знакомую нам по прошлому. И я подарю вам то, что у меня получится.

— Идет, — азартно согласился Кирхгоф.

Они сели по разные стороны стола, на середине которого россыпью лежали фломастеры, и, прикрывая свои художества свободной рукой, принялись рисовать, выбирая по цвету то один, то другой фломастер. Маккью скептически наблюдал за ними, с тоской думая о том, что и это ничего ему не даст.

Через пятнадцать минут, хитро переглянувшись, оба «художника» с гордостью выложили перед Чарлзом Маккью свои произведения. Они несколько отличались и по качеству, и по цвету, но изображено на них было фактически одно и тоже — перепад трамплинов над «Сноуболлом».

По просьбе Маккью два члена независимой экспертной комиссии ждали их.

— Профессор Оунли, профессор Гейзинк, профессор Монд, — представил Чарлз присутствующих друг другу.

— Господа, — обратился затем он к экспертам, — я понимаю, что работа ваша еще не закончена, но нам с мистером Мондом было бы очень важно услышать ваше мнение о нашем подопечном.

Профессора переглянулись, и Оунли заговорил, очевидно выражая и свое мнение, и мнение коллеги.

— Мы можем подтвердить, — сказал он, — что диагноз поставлен верно — прогрессирующее психическое заболевание. Простите, я не думаю, что имеет смысл утомлять вас специфическими медицинскими терминами.

— А можно ли уточнить, профессор, что именно в данном случае означает понятие «прогрессирующее»?

Профессор Оунли внимательно посмотрел на Монда:

— Это означает, что ремиссия, то есть промежуток между приступами, становится со временем все короче.

— Извините, профессор, не сочтите мой вопрос невежливым, — Монд слегка поклонился, приложив к груди руку, — но, если я не ошибаюсь, вы общались с пациентом всего два дня…

— Я понял вас, — перебил его профессор Оунли, — и не надо извиняться. Вопрос ваш вполне закономерен. Естественно, этот наш вывод строится не на прямом наблюдении за пациентом, а на основании исследования клинических данных, предоставленных в наше распоряжение.

— А есть какие-нибудь объяснения тому, что болезнь прогрессирует?

— Видите ли, мы еще не можем точно ответить на ваш вопрос, но, возможно, это связано с новообразованиями, обнаруженными нами в тканях мозга. Вероятно, это результат операции, проведенной два года назад, но пока это лишь предположение.

— Спасибо, господа. Я вполне удовлетворен. Благодарю вас. — И Монд посмотрел на Чарлза, ожидая его вопросов. Но у Чарлза вопросов, похоже, не было. Он лишь вежливо поблагодарил обоих профессоров за эту небольшую консультацию, и они расстались.

Чарлз был мрачен, видимо понимая, что это последняя их встреча с Лоуренсом и что тот едва ли удовлетворен результатами своего приезда в Бостон. Молчание затягивалось.

— Мистер Монд, — произнес наконец Маккью, — похоже, на этом наше с вами сотрудничество заканчивается. К сожалению, не все прошло так гладко, как хотелось бы. Должен сознаться, хотя это и не извиняет меня, руки мои с самого начала были связаны.

— Может быть, в следующий раз нам повезет больше, мистер Маккью. — Монд улыбался, но это была всего лишь улыбка вежливости. — Желаю вам довести это дело до удовлетворительного конца. По моим представлениям, оно вовсе не безнадежно.

— Благодарен вам за сочувствие, мистер Монд, — ответил Чарлз. — Позвольте пожелать вам счастливого пути. Передайте от меня благодарность и самый искренний привет Доулингу.

Они пожали друг другу руки.

— Последний вопрос, мистер Монд.

— Прошу вас.

— Вы не уехали потому, что хотели побеседовать с Паулем?

— Да.

— Я так и думал. Всего хорошего.

Редж Уоллес несколько переоценил свое могущество. Дик понимал, что приказу деда убраться в Европу он не сможет не подчиниться. Тут было кому принять решение, не спрашивая у него совета. Однако это вовсе не означало, что перед отъездом Дик лишит себя удовольствия хлопнуть дверью. Пусть Старый Спрут считает себя провидцем. Чиверс-младший все-таки Чиверс. А Чиверсы любят доводить всякое дело до конца. Сам он на месте Реджа непременно выставил бы охрану и контролировал телефонные разговоры. Уоллес оказался выше этого, в чем Дик весьма скоро смог убедиться. Никто не мешал ему разгуливать по госпиталю и разговаривать по любому телефону. Единственный запрет касался возможности покидать госпиталь. Да и надо-то было Дику не много — дать знать Крюку, где его, Дика, нужно искать. Последний из тех, кого он приговорил, все еще жил, но, зная Крюка, Дик был уверен, что настырный поляк доживает свои последние часы. А когда до премудрого Уоллеса дойдет, что именно удалось провернуть Дику Чиверсу, будет поздно что-либо менять, и самому же Старому Спруту придется позаботиться о том, чтобы все концы были спрятаны в воду.

С часу на час Дик ждал известия о том, что с полячишкой покончено. Но желанное известие покуда не поступало. Шел третий день после его разговора с Реджем, а Крюк все молчал. Тогда он сам попытался найти его, но ни первый, ни второй явочные телефоны не отвечали. Самоуверенность Дика понемногу пошла на убыль. «А что, если…» — эта мысль не часто посещала его, а тут неожиданно мелькнула в сознании. Как человек неуравновешенный, слабый, он гнал ее, слишком рано привыкнув к тому, что большинство неразрешимых вопросов рано или поздно разрешались как бы сами собой, кем-то, кто обязан был подобные вопросы потихонечку разрешать. Тот же Уоллес, словно подтверждая это, явился в нужный момент. И хотя Чиверс-младший знал, что угроза его не пустой звук, в силу опять-таки своего характер он боялся Реджа, только пока тот был рядом, а когда его рядом не было, сознание как бы отодвигало его в тень, и он словно переставал существовать, а вместе с ним и исходящая от него опасность.

В сегодняшней своей ситуации Дик в очередной раз победил себя и не позволял инстинктивным страхам отравлять свое существование. Целеустремленно не позволял, но… лишь до того самого момента, когда Крюк все же наконец отыскался. И когда до Дика дошло, что Андрей Городецкий вытряхнул из бандитов все, что из них можно было вытряхнуть, вот тогда уже пришел настоящий страх.

Выход оставался только один — кинуться в ноги к тому же Реджу Уоллесу, биться головой об пол, клясться страшными клятвами, но вымолить обещание спасти, защитить, спрятать, все следы запутать, заткнуть рты — и прежде всего, разумеется, все тому же растреклятому полячишке, третьему, кто знал их с Уоллесом тайну, и явно третьему лишнему.

Кончилось это тем, что в «Круглую библиотеку» Уоллеса опять потребовали Чарлза Маккью. Но рядом со Старым Спрутом на этот раз сидел не его адвокат, а один из заместителей директора ФБР. Тогда-то Чарлз и понял, какой огромной властью обладает Редж Уоллес на самом деле. Чарлзу Маккью совершенно недвусмысленно было рекомендовано ликвидировать главного свидетеля по делу «Сноуболл». Полномочия, предоставленные ему, практически были неограниченные.

Глава семнадцатая

Встреча

Вернувшись домой из Бостона, Лоуренс, если они, конечно, не отправлялись куда-нибудь с Мари, почти все вечера просиживал в личной библиотеке. Пристрастившись вдруг к Чехову, он с удивлением узнавал в нем то, что считал ранее открытиями Набокова и Хемингуэя. Избитая, на первый взгляд, фраза Андрея о вечной русской зиме и медведях на улицах задела его. Фактически Андрей упрекнул его в дилетантских представлениях о его стране.

Что ж, Россия, какой преподносили ее газеты, мало привлекала Монда. Даже русская классика, знакомая ему с юных лет, понятно, не давала прямой возможности представить эту страну такой, какой она и была в действительности. «Перестройка» — стремительное, словно беглый огонь, понятие, быстро ставшее интернациональным и зазвучавшее по-русски на всех языках планеты, — слишком откровенно обрела для него вскоре неожиданный криминальный смысл, мало что прибавив к представлению о событиях, разворачивающихся на Востоке. И тогда же впервые у него мелькнула мысль о том, что в России, или хотя бы в Петербурге, пора побывать!

Прислушиваясь к себе, он осознавал, что все с большим нетерпением ждет весточки от Андрея. С тех пор как они с Рудольфом высадили его на одной из улиц Бостона, он ничего о нем не знал.

Между тем идея создания юридического агентства «Лоуренс Монд» приобретала реальные очертания. Лоуренс и Мари подготовили необходимую документацию. Сэмьюэл Доулинг вышел в министерство внутренних дел с ходатайством о частичном финансировании нового агентства, призванного, в числе прочего, обеспечить расследование наиболее сложных уголовных дел. В постоянный штат агентства должны были войти четыре человека: Лоуренс и Мари Монд, Вацлав Крыл, с энтузиазмом откликнувшийся на предложение Монда, и… Четвертое место оказалось пока вакантным.

Слух об этом, к удивлению Лоуренса, распространился быстро. Последовали предложения от достаточно известных специалистов, но Мари, фактически приступившая к выполнению функций секретаря еще не зарегистрированного официально агентства, получила от отца вполне четкое указание — никому ничего не обещать.

С момента возвращения Монда из Бостона прошел почти месяц, тем не менее он продолжал ждать, надеясь, что так или иначе Андрей все же даст знать о себе. Ожидания его в конце концов оправдались, но несколько неожиданным образом. Международный телефонный звонок застал его в библиотеке.

— Мистер Монд? Я к вам с небольшим поручением от одного вашего заокеанского друга, — говорила женщина. — Он просил меня позвонить отсюда, из Франции. Человек, которого вы ждете, прибудет во второй половине дня, в эту пятницу, на ближайший к вам аэродром, но не пассажирским рейсом. Ваш друг просил передать, что прибывающего скорее всего будут встречать.

Женщина повесила трубку.

Монд представил, как его детройтский коллега тщательно взвешивал каждую из туманных фраз, что он только что выслушал, как просил повторить все слово в слово, ничего не упустив.

Главное читалось, конечно же, не в том, что Андрей прибудет на частном самолете. Преследователи, похоже, вычислили-таки детройтского коллегу Монда, а это означало, что поиск велся серьезно и жизнь Андрея по чьей-то прихоти до сих пор висела на волоске. Сообщение означало и другое: в Детройте Городецкого не нашли, скорее всего его успели переправить в Канаду, где он и отсиживался до времени. Но времени этого хватило, чтобы от детройтского коллеги протянуть ниточку к Монду, а значит, и понять, что Андрей ушел от преследователей не без его помощи. Если они решили Андрея убрать, то одну из ловушек несомненно следовало поставить на дороге от аэропорта до коттеджа Монда, на Грин-стрит, 8. Понятно, что если и удастся вывезти Андрея с аэродрома, то преследователи явятся и сюда, а это означало, что без помощи Доулинга Монду было не обойтись.

Размышляя, Лоуренс встал с кресла и расхаживал по библиотеке, сунув руки в карманы перетянутого поясом халата. В движениях его появилась резкость, губы чуть кривились в усмешке. Он поймал себя на том, что ему не надо бороться с желанием немедленно позвонить Сэмьюэлу Доулингу.

Как договорились, в управление полиции он приехал к часу. Милена, секретарша Доулинга, поднялась при его появлении:

— Вас ждут, мистер Монд. — Она распахнула дверь, ведущую в апартаменты хозяина управления.

Доулинг шел уже ему навстречу. Сероглазый, с обширной розовой лысиной, заменившей некогда буйную рыжую шевелюру, могучий, пышущий здоровьем, улыбающийся — всем своим видом он показывал, насколько рад дорогому гостю.

— Лоуренс, дружище, наконец-то ты до меня добрался! Проклятые телефоны не дают общаться как положено близким людям.

Лоуренсу Монду при каждой встрече с Доулингом хотелось спрятать улыбку. И не удавалось. Доулинг восхищал его жизненной энергией, кипящей, высекающей искры житейских радостей и в то же время совсем не вяжущейся с его внешней мягкостью. От Лоуренса, однако, не укрылось пристальное желание бывшего коллеги угадать, что привело сюда Монда, не баловавшего полицейское управление своими посещениями.

— Сэм, — Монд взял себя в руки и сразу перешел на серьезный тон, — мне, похоже, понадобится твоя помощь.

— Помощь? Лоу, я надеюсь, ты не сомневаешься, что получишь ее?

— Конечно нет. Но, видишь ли, должен сознаться, я тебя крепко подвел.

— Ты? Меня? — Доулинг расплылся в улыбке так, словно хотел продемонстрировать все свои прекрасные зубы сразу недоверчивому дантисту.

— Подожди, послушай меня…

— Давай. Я — весь внимание.

— Завтра я должен встретить в аэропорту того самого следователя, с которым мы разматывали историю, связанную с шале.

— Ага, разматывали, — отметил для себя Доулинг.

— Но дело в том, что, по сведениям, полученным мной из Детройта, скорее всего здесь его будут встречать не самые сговорчивые ребята из ФБР.

— Ну, естественно, не самые, — прокомментировал его слова Сэм. — Так, так. Дай подумать. Это что же получается? Получается, что ты у них из-под носа увел человека, на котором они, можно сказать, уже поставили крест?

— Примерно так.

— Когда я привыкну к твоим выходкам, старина? Никогда. Ай да Монд! И заметь, Рудольф ничего мне на этот счет не сказал. И здесь узнаю твой почерк. Ладно. Об этом я еще подумаю. Однако на кой черт он тебе понадобился, этот смертник?

— Видишь ли, во-первых, все дело он распутал сам…

— Разумеется… Но в твоем присутствии. Тут бы и любой распутал.

— Раньше, Сэм, значительно раньше.

— Брось. Не верю.

— И тем не менее это так. Когда я туда добрался, следствие фактически заканчивалось. Оставалось только ткнуть пальцем в того, кого надо было брать.

— Чего ж он не ткнул?

— Представь себе, ткнул.

Доулинг крякнул, досадуя на то, что не самый умный вопрос сорвался с языка.

— Ну а во-вторых, — Лоуренс очень серьезно посмотрел на Доулинга, — у меня сложилось впечатление, что этот человек нам нужен.

— Нам? — переспросил Доулинг. — То есть и тебе, и мне? — Он не скрывал удивления.

— Да, — настойчиво повторил Монд. — Есть профессионалы, которыми рождаются.

Дальше Доулинга ни в чем не надо было убеждать. Он отлично знал, что и его самого Лоуренс Монд ценит не за службистское прилежание, а за некие другие качества, позволившие ему, Доулингу, сделать не просто хорошую карьеру, а числиться в ряду лучших специалистов полицейского ведомства.

— Следовательно, — подвел он итог, — ребята из ФБР опять хотят пошалить на нашей территории, рассчитывая, что мы закроем на это глаза. Так?

— Так, Сэм.

— Ну, пусть попробуют…

Мари и Лоуренс Монд сидели в машине. Рудольф дежурил у площадки, куда подгонялись все частные самолеты. Руководил всем Доулинг, заявивший, что в оперативных делах он разбирается лучше Мондов. Предложение доставить гостя в их фамильную резиденцию он отверг сразу. Сэм знал, с кем имеет дело, а потому считал, что слежка может вестись не только за Мондами, но и за всеми, кто с ними связан. Андрея решили временно поместить в одну из квартир, имевшихся в распоряжении полицейского управления как раз для подобных случаев. За домом Мондов установили осторожное контрнаблюдение.

Лоуренс и Мари сидели в машине уже четвертый час, по очереди выходя из нее, чтобы размяться. На короткое время Рудольфа подменял Инклав, еще один из подручных Доулинга. О прибытии частных самолетов им сообщали по рации из диспетчерской. Их уже прибыло два, но ни на одном из них Городецкого не оказалось. О заходе на посадку третьего самолета сообщили лишь в двадцать один пятнадцать. Они увидели его, когда он начал выруливать на стоянку. Теперь следовало следить не за ним, а за Рудольфом. Мари включила зажигание. Маленький, видимо спортивный, самолетик, подрагивая крыльями, двигался в их сторону. Едва он замер, как почти сразу же из-под его крыла коротко три раза мигнул фонарик. Мари так рванула с места, что Лоуренса отбросило на сиденье.

— В вашем распоряжении четыре минуты, — сообщил по рации диспетчер.

— Нам хватит, — будто отвечая ему, чуть слышно сказала Мари. Машина притормаживала уже у самолета. Два человека, в руках одного из которых был саквояж, одновременно открыли задние дверцы машины, и не успели их еще захлопнуть, как машина, набирая скорость, неслась уже через взлетные полосы к противоположной стороне аэродрома. Через три минуты они оказались на шоссе.

— Внимание! Внимание! Слышите меня? — говорил Рудольф.

— Наконец-то! Слышу тебя прекрасно. Как дела? — откликнулся Доулинг.

— Все в порядке.

— Гость с вами?

— Да.

— Мари, ты меня слышишь?

— Да, — коротко ответила она.

— А как там поживает мистер Лоуренс?

— Рад тебя слышать, Сэм.

Доулинг рассмеялся:

— Ну славно! Лоу, проследи, пожалуйста, — извини, что напоминаю, — чтобы наша девочка точно следовала по маршруту. Не забывайте следить за скоростью. Руди, будь внимателен — минуты через две-три…

— Шеф, похоже, это случилось раньше, — перебил его Рудольф.

— Раньше? Ну и отлично. Лоу, я не буду вам больше мешать. Помните, что мы не теряем вас из виду. Связь не отключайте.

Про Андрея словно забыли. Он медленно приходил в себя, переключаясь с лягушачьего, как он его окрестил, полета с бесконечными прыжками с одного крохотного аэродромчика на другой на новый ритм жизни. Там, в Канаде, безвылазно живя на ферме мрачного молчаливого француза, он изнывал от тоски, не зная, куда себя деть, мечтая лишь об одном — чтобы про него вообще все забыли. Но вот теперь эти трое людей в машине, летящей сквозь тьму, и еще какие-то люди на связи, озабоченные, по-видимому, его судьбой, — свидетельство того, что нет, его не забыли. «Интересно бы знать, — думал он, — на что я им сдался?» Слова Монда заставили его наконец включиться в эту игру.

— Чуть быстрее, Мари, — сказал Монд. — Не надо их подпускать так близко.

— Мистер Лоуренс, — спросил Андрей, — если это не государственная тайна, куда мы теперь спешим?

Вместе с Мари следя за дорогой, Монд только чуть повернул к нему голову.

— Это не тайна, — сказал он. — В двух словах, ситуация следующая. В городе мы проверимся — действительно ли за нами хвост. Оторвемся от них, пересадим вас в другую машину, а сами поедем домой, на Грин-стрит, 8, утешая себя надеждой, что где-нибудь по пути люди Чарлза Маккью нас догонят. Важно им показать, что мы якобы доставили вас к себе. Вы в это время будете отдыхать в другом месте, а мы пока разберемся с теми, кто вами интересуется. Честно говоря, все это тянется слишком долго. И надоело!

— Мне, признаться, тоже, — откликнулся Андрей, — хотя я так и не могу понять, вам-то зачем эти хлопоты?

— Я бы не назвал это так, — сказал Монд.

— Мари, они явно не тянут, — перебив их, вмешался Рудольф.

— Поняла, — сразу отозвалась Мари и немного сбросила скорость.

— Внимание! — прозвучал в динамиках уверенный голос Доулинга. — Действовать строго по плану. У нас все готово.

— Принято, — ответил Рудольф.

Машины одна за другой втянулись в город. Здесь Мари потребовалось все ее мастерство вождения. Лоуренс командовал:

— Левый поворот, скорость — шестьдесят; правый поворот, два квартала, скорость — семьдесят пять; сразу за супермаркетом — правый, скорость шестьдесят пять; сразу левый, три квартала, скорость — восемьдесят…

— Шеф, — почему-то с явным удовольствием заявил Рудольф, — они четко идут за нами!

— Понял, — отозвался Доулинг, — продолжайте по плану…

Лоуренс, словно штурман на трассе ралли, продолжал руководить действиями Мари. Преследователи не отставали, хотя проигрывали им примерно с квартал. Выскочили на площадь. Мари провела машину по большому радиусу. Свернули направо, проскочили виадук, нырнули под мост и наконец двинулись по прямой, никуда уже не сворачивая.

— Андрей, — Руд и положил руку ему на плечо, — сейчас мы сделаем крутой поворот направо. Там будет стоять машина, в которую вы мгновенно должны пересесть. Задняя дверца машины будет открыта. Не забудьте свой саквояж… А пока держитесь покрепче.

— …скорость шестьдесят, — сказал Лоуренс, — следующий перекресток.

И тут Андрей даже зажмурился — из боковой улицы поперек их движения выползал огромный туристический автобус. Где-то справа и сзади завизжали тормоза. Мари резко нажала на газ, и их машина, словно прыжком, проскочила вперед перед самым носом автобуса.

Рудольф оглянулся назад. Несколько шедших за ними машин рассыпались веером, встали на встречную полосу, на левый и правый тротуары и в секунду перегородили проезд. Где-то там застряла и машина преследователей. Мари, резко затормозив, повернула направо и сразу остановилась, чуть не стукнув впереди стоящую машину.

— Бегом! — крикнул Руди. Андрей тут же выскочил, и забравшая его машина исчезла за поворотом.

— Мистер Городецки, — произнести «и» краткое в конце фамилии Андрея Доулингу было никак не по силам, — мне хотелось бы познакомиться с вами поближе.

Они сидели в гостиной той квартиры, куда доставили Андрея после стремительного побега с аэродрома. С тех пор прошло три дня, но и трех дней хватило вполне, чтобы довести Городецкого до предельно взвинченного состояния. Жаловаться на что-либо было трудно. Трехкомнатная квартира на четвертом этаже в самом центре городка располагала к отдыху и покою. В распоряжении жильца было все, что только он мог пожелать. Но Андрей находился не в том состоянии, чтобы радоваться набитому свежими продуктами холодильнику, или набору видеокассет, или бару, переполненному напитками. Поэтому обращенные к нему слова Доулинга он воспринял без должного энтузиазма.

— Мистер Доулинг — кажется, так мне рекомендовано вас называть, — не слишком любезно начал Андрей, — жизнь научила меня быть разборчивым в знакомствах. Допускаю, что я многим обязан вам. Однако я не принимал на себя никаких обязательств. Если это в вашей власти, обрисуйте мне, пожалуйста, ситуацию, в которой я оказался, и, по возможности, разъясните, чего от меня хотят?

Доулинг с любопытством разглядывал сидящего перед ним человечка — именно так ему хотелось назвать Андрея, — тощего, с возбужденно блестящими глазами, с обтянутыми кожей скулами, четко прорисованными костями рук. Если бы не Лоуренс, явно заинтересованный в этом симпатичном нахале, Доулинг просто выставил бы его за дверь, предоставив превратностям судьбы, выпадающим на долю всякого иммигранта.

— Ситуацию? — переспросил он, и Андрею почудилась ирония в том, как он это сказал. — А какая сторона ситуации вас интересует: политическая, экономическая или, положим, юридическая?

— Признаться, меня интересует только одно: долго ли еще будет продолжаться эта игра в прятки?

— Вы куда-нибудь спешите? — Доулинг улыбался. — Если мы порекомендовали вам пожить здесь, то, как вы понимаете, это для вашего же блага.

Он вдруг посерьезнел, брови его сдвинулись, и даже некоторая свирепость проступила в чертах лица.

— Не исключено, что мне придется заниматься вашей натурализацией. А потому, нравится ли вам это или нет, а познакомиться нам поближе придется.

— Я кому-то понадобился?

— Уверяю вас — не мне лично.

— Кому же? Мистеру Монду?

— Вот именно, Лоуренсу Монду.

— Зачем?

— Зачем? Это надо спросить у него. Однако он уверен, что вы не откажетесь от его предложения.

— Что же он предлагает?

— Прежде чем мы будем обсуждать эту тему, нам придется весьма обстоятельно покопаться в вашей биографии.

— Вот с этого, мистер Доулинг, и следовало начинать. Допрос?

— Если, коллега, вам это нравится больше, то назовем это так — допрос.

— Что ж, начнем.

— Биографические данные потом. Сейчас меня интересует следующее. Ваша профессия?

— Следователь.

— Университет, колледж?

— Юридический факультет университета.

— Москва?

— Ленинград.

— Так. Как давно вы выехали из России?

— Восемь лет назад.

— Работали по специальности?

— Два последних года в Бостоне.

— Где?

— Частное сыскное агентство Дью Хантера.

— Как вы попали в поле зрения… э-э… Чарлза Маккью?

— Трудно сказать. Несколько удачных расследований, растущая популярность агентства, в котором я работал.

— Почему вам пришлось скрываться?

— Мистер Доулинг, я полагаю, что здесь вы лучше информированы, чем я, и даже — чем мистер Монд. Чарлз Маккью, как я полагаю, ваш, а не наш знакомый.

Доулинг насупился:

— Хорошо. Однако что-то все же побудило вас пуститься в бега?

— Интуиция. — Андрей явно посмеивался над ним, но Доулингу, как ни странно, это начинало нравиться.

— Интуиция, — констатировал он. — Понятно. А я почему-то думал — привычка. Со слов Лоуренса, вы представились мне этаким бегуном на длинные дистанции… Москва — Париж — Нью-Йорк и так далее, и без остановки.

— Вы очень наблюдательны, сэр, хотя в моей биографической географии или географической биографии разбираетесь пока слабо, здесь Маккью может дать вам сотню очков вперед.

— Кто, кому и что даст — это мы в ближайшее время выясним. А, Городецкий?

— Здоровая мысль, но я всегда считал, что дураков бесполезно учить по общешкольной программе.

— Ну, не скажите, не такой уж Чарлз дурень…

— Не был бы, — подхватил Андрей, — если бы не ставил на темную лошадку.

— Под лошадкой вы подразумеваете… дайте мне вспомнить… Чиверса?

— Совершенно верно.

— И что же, Чиверс, он — тоже не умен?

Андрей рассмеялся:

— Сдаюсь! Вы меня неплохо поддели. Признаться, сам этим грешу — купить собеседника. Но вот — попробуйте оценить ситуацию… Происходит двойное убийство. Чарлз и прочие сильные мира сего решают инсценировать автомобильную катастрофу. Это удается. Если ты не дурак — поставь на этом жирную точку. Если дурак — будь, по крайней мере, дураком осторожным, не спеши… Но я тоже хорош — мне бы сразу послать их всех к чертовой матери, но дело-то фантастическое, уникальное, чуть ли не с чертовщинкой… Подготовленное с патологической изощренностью — не отстать! И что делает Маккью, когда мы ему указываем на преступника, а точнее — на исполнителя? Он отправляется его арестовывать, утверждая, что это его прямая обязанность. Трижды я его предупреждал, что не все здесь так просто, что здесь явно заготовлена ловушка, глухой тупик. Этот «не дурак» лезет прямо в него. Результат? Тут же начинают устранять свидетелей — еще четыре жертвы, не считая того, что убивают убийц. Пятым нежелательным свидетелем оказываюсь я. Сначала за мной гоняются наемные убийцы. Троих из них обезвреживает Рудольф, четверых — я. В результате вне закона меня объявляет еще и ФБР. Я не удивлюсь, если сюда прибудет лично мистер Маккью.

— Уже прибыл.

— Надеюсь, вы шутите, мистер Доулинг.

— На этот раз нет.

— Ну не идиотизм ли? Я что — Садат, Кастро, Руджи? Кому я нужен? Вот вам и ответ на вопрос — почему я ушел в бега. С сумасшедшим лучше не связываться, от сумасшедшего лучше бежать, а то еще угробишь его ненароком.

— Мистер Городецкий, а что, если нам выпить по коктейлю?

— А, черт! Самое время.

— Позвольте я их приготовлю.

Доулингу «человечек», как он окрестил его про себя сначала, все больше нравился, и, может быть, прежде всего потому, что удалось вывести его из того напряженного состояния, в котором он его застал. А может быть, потому, что в этой неуемной беспокойной душе почудилось Доулингу что-то… Он подыскивал, как бы поточнее это определить, но решил, что, пожалуй, спешить не стоит. Предложив Андрею коктейль, он заметил:

— И все же можно считать, что дело, судя по всему, кончилось благополучно.

— У меня такого впечатления не сложилось.

— Сужу по тому, какая сумма перечислена на ваш счет.

— На мой счет? — Доулинг не без удовольствия отметил удивление Городецкого.

— Да, на ваш счет. Монд отказался от причитающегося ему гонорара в вашу пользу, полагая, что никакой его заслуги в расследовании нет. Во всяком случае, он так считает. Года на два вы можете считаться относительно обеспеченным человеком.

— Похоже, вас это сильно радует, — снова съязвил Андрей.

— Да, — твердо ответил Доулинг, — это позволит вам быть искренним, принимая или отвергая предложение Монда.

— Может быть, вы и правы.

— Это утешает, — заключил Доулинг. — Далее действовать будем так. Вы поработаете с моими помощниками. Вам придется попотеть, заполняя разные там бумажки. Каждое ваше слово будет тщательно проверено. Если в ваших похождениях окажется что-нибудь этакое, — он неопределенно повертел в воздухе своей лапищей, — никакое заступничество Монда вам не поможет. Вы меня поняли?

— Вполне.

— И последнее. — Доулинг на какое-то время задумался. — Я хотел бы, чтобы на вопросы, которые вам предложат, вы отвечали так же четко и ясно, как в беседе со мной. Если из последних слов вы сделаете заключение, что я удовлетворен нашим разговором, вы не очень ошибетесь, мистер Городецкий.

И он протянул Андрею руку.

Глава восемнадцатая

На Грин-стрит, 8

Наблюдение за особняком Монда велось непрерывно. Люди Чарлза установили, что постоянных обитателей в доме трое: сам мистер Монд, его взрослая дочь и старый слуга, довольно рано укладывающийся спать. Кроме них, в особняке регулярно появлялась приходящая прислуга и, по всей видимости, помощник или какой-то иной сотрудник хозяина — мужчина лет тридцати, рослый, крепкий, с походкой хорошо тренированного человека. С уверенностью можно было утверждать и главное: тот, кем интересовались наблюдатели, поселился в правом крыле особняка, в крайней комнате второго этажа. Дважды его удалось заметить стоящим у окна.

Решение о захвате приняли сразу, как только ближе к вечеру Монд с дочерью отправились куда-то, и, судя по количеству вещей, загруженных в машину, отправились надолго. В доме, по всей видимости, оставались только старик слуга и Андрей. В его окне на втором этаже горел свет.

Подождали, пока стемнеет. По короткому сигналу с трех сторон двинулись к особняку. Двое — к парадной двери. Один — к гаражу, из которого, как установили, имелся внутренний вход в дом. И еще один — к дверям, выходившим в сквер. Парадную дверь вскрыли без особых хлопот. По одному осторожно вошли в холл, погруженный в полную темноту. Одновременно вспыхнули два фонарика, обшаривая стены.

И тут за спинами вошедших прозвучала короткая, как выдох, команда, и, прежде чем они успели что-либо предпринять, точные профессиональные удары обрушили их на пол. Через минуту, не пришедшие еще в себя, они сидели на том же полу, накрепко привязанные спинами друг к другу, со спутанными ногами и пластырем, залепившим рты. Те двое, что мастерски провели эту операцию, не проронив ни звука, разделились и бесшумно направились к черному ходу и дверям, ведущим в гараж.

Дверь черного хода открывалась наружу и имела два замка. Один из них никак не хотел поддаваться. Было слышно, как тот, кто находился снаружи, не торопясь, пробует одну отмычку за другой. Наконец замок щелкнул, дверь медленно распахнулась. Человек, стоящий за ней, с полминуты помедлил, осторожно переступил порог и прикрыл ее за собой. Сделав в темноте несколько шагов, он наткнулся на еще одну дверь. Опять звякнули отмычки, и в этот момент вспыхнул свет.

— Полиция, руки вверх! — прозвучало у него за спиной.

Он хорошо знал, что такое полиция, и тем более в той ситуации, в которой он оказался. Малейшее неосторожное движение — и все будет кончено. Словно чувствуя уже пулю между лопаток, он медленно поднял руки и прижал их ладонями к двери, перед которой стоял.

— Молодец, — прозвучало у него за спиной, — если и дальше будешь вести себя тихо, останешься цел. — Говорилось это спокойно, медленно, с такой уверенностью, что становилось жутковато.

— Повернись ко мне, — последовала команда.

Не опуская рук, он повернулся, рассчитывая увидеть глядящее в грудь дуло. Перед ним стоял полицейский. Следя за каждым его движением, на указательном пальце левой руки он покачивал наручники. Не отрываясь, они смотрели друг на друга.

— Надеюсь, вы узнали меня, коллега? — спросил полицейский.

— Рудольф?

— Он самый. С гораздо большим удовольствием я посидел бы с вами, Марк, в каком-нибудь тихом кабачке за кружкой пива. И мне бы не хотелось, чтобы с вами случилось то, что случилось с вашими товарищами, имевшими неосторожность проникнуть в дом с другой стороны. Поскольку мы тут не одни, вам придется надеть вот это. — И Руди протянул ему наручники.

Фэбээровец колебался.

— Марк, там, в «Сноуболле», мне показалось, что вы человек вполне разумный, — убеждающе заговорил опять Рудольф. — Не будем портить друг другу нервы. Ваш шеф не понял, что мистер Монд не частное лицо. За ним стоит, уверяю вас, вся наша полиция. Даже того, что случилось сегодня, вполне достаточно для грандиозного скандала. Думаю, шеф ваш будет очень огорчен, если вы наделаете глупостей. Если вы поведете себя правильно, уверяю вас, сэр Доулинг найдет способ помочь вам спасти свое лицо. Вы поняли меня?

— Понял. Давайте ваши наручники.

— И не сердитесь на меня, Марк. Я бы с удовольствием поработал с вами в паре.

— Спасибо, Рудольф.

Они прошли в холл, и тут Марк, у которого были скованы лишь руки, с благодарностью глянул на Рудольфа.

Холл был ярко освещен. Группа из трех человек, располагавшаяся на его середине, выглядела весьма жалко. Те двое, что проникли в дом через парадную дверь, уже пришли в себя. Они так и сидели, прикрученные друг к другу, с унынием глядя в пол. Третий лежал на боку, придвинутый к ним почти вплотную. Руки его были сунуты между ног и прикручены к щиколоткам. У всех троих рты оказались залеплены пластырем. Марк содрогнулся, подумав, как мучительно трудно придется их отдирать.

— Инклав, — обратился Рудольф к одному из своих товарищей, кивнув в сторону того, что лежал на боку, — что-нибудь вышло не так?

— Похоже, он не понял ситуации. И что самое странное, пытался вытащить пистолет, — сказал Инклав. — Эти американцы все какие-то слишком нервные: не успеешь глазом моргнуть, они уже хватаются за оружие.

Руди молча кивнул и укоризненно глянул на Марка, словно тот был виноват в столь неразумном поведении пострадавшего.

Стояла полнейшая тишина, и поэтому раздавшиеся в глубине дома шаги заставили всех вздрогнуть и насторожиться. Справа от парадной лестницы, ведущей на второй этаж, медленно распахнулась тяжелая дверь, и перед собравшимися в холле предстал высокий старик в швейцарской ливрее и с подносом в руках.

— Господа, — важно произнес он, — позвольте предложить всем вам кофе. Он заварен по моему собственному рецепту.

Полицейские машины и машина Монда подошли к дому одновременно. Доулинг с врачом и Андреем и с сопровождающими их полицейскими вошли в холл через парадный вход. Рудольф, Инклав, Марк Брук, расположившиеся вокруг небольшого столика за чашками кофе, встали. Сэм Доулинг, мощный и грозный, в распахнутом пальто, заложив руки за спину, с минуту молча созерцал весьма живописную картину. Не исключено, что театральная эта сцена разыгрывалась специально для Андрея.

— Джордж, — обратился Доулинг к тут же появившемуся дворецкому, — сегодня у сэра Монда будет много гостей. Обо всех надо будет позаботиться. Как твои запасы?

— Все будет в порядке, мистер Доулинг, не сомневайтесь, — ответил ему слуга Монда. — Как я понимаю, господа захотят поужинать. Я накрою стол в гостиной, сэр.

— Спасибо, Джордж. Возьми себе помощника. — И он ткнул пальцем в молодого полицейского. — Этих, — он показал на пленников, — развязать. Доктор, осмотрите их и приведите в порядок. Потом всех — в мою резиденцию, там накормить, и пусть отдыхают. Руди, Инклав, проследите, чтобы все было по высшему разряду. Все. — И сопровождаемый Андреем, он пошел в кабинет Лоуренса.

Поджидая его, Монд стоял у своего рабочего стола, Мари тут же сидела в кресле. Доулинг улыбался.

— Мари, нашего строптивого гостя я поручаю теперь вам. Городецкий, будьте бдительны. Это прелестное дитя, сама того не желая, всех сводит с ума. Я бы и сам сошел, не будь она моей племянницей. — Он подмигнул Мари: — Забирай его. Не возражаешь, Лоу, если я займу твое место?

Лоуренс молча кивнул. Мари подошла к Андрею, приветливо протянула руку:

— Комната ваша готова, пойдемте, я провожу вас.

Сэм Доулинг, расположившись в рабочем кресле Монда, потыкав пальцем в клавиши, стал ждать, когда на другом конце снимут трубку.

— Чарлз, старина, извини, что так поздно. Это Доулинг. — Он подмигнул Лоуренсу, прикрыл трубку ладонью и тихо проговорил: «Немая сцена из последнего акта пьесы». — Ты слышишь меня, Чарлз? — громко сказал он. — Слышишь? Вот и отлично. Значит, так. Ребята твои, все пятеро… да, да, не четверо, а пятеро, координатор ведь тоже с ними… Так вот, они гостят у меня. Претензий к ним пока никаких нет. Никаких. Но прежде, чем вернуть их тебе, надо, старина, кое-что обсудить. Что?.. Нет, не думаю… Это и в твоих, и в моих интересах. Согласен? Я рад это слышать. Мы с тобой всегда хорошо понимали друг друга. Тогда так: спускайся вниз, в вестибюле тебя ждет моя секретарша, этакая симпатичная блондинка, как в кино, ты ее сразу узнаешь. Впрочем, как только ты появишься, она сама к тебе подойдет. Да, да. Она проводит тебя к машине. Да нет, зачем же к полицейской? Ну, сам увидишь. И учти, я приглашаю тебя в очень приличное общество, будут дамы… Хорошо, мы ждем.

— Люблю, когда люди быстро соображают, — это он говорил уже Монду.

— Ну, и чему ты радуешься? — спросил Лоуренс, не очень, видимо, склонный разделять с ним веселье.

— Как чему? Королевская опера, последний акт. Выходит главный герой и потрясает публику каскадом нежных рулад.

— Я не уверен, что мне хочется их услышать. И, ради Бога, не вздумай столкнуть их с Андреем.

— А было бы забавно, — мечтательно произнес Доулинг.

— Сэм, ты как дитя. Ты что, забыл, зачем они сюда прибыли?

— Ладно, ладно — шучу. Могу же я, черт меня возьми, пошутить?

Они сидели в гостиной, за столом, явно не рассчитанным на большое число гостей. Во главе стола располагался Лоуренс Монд, справа от него — Доулинг, слева — Чарлз. Рядом с Доулингом сидела Мари, рядом с Чарлзом — Милена, на которую он откровенно заглядывался. Джордж, облаченный во фрак, обслуживал гостей и хозяев. Казалось, атмосфера за столом царила дружественная, и события, происходившие лишь пару часов назад, отодвинулись далеко. Едва ли это было так, но впечатление непринужденности возникало благодаря Доулингу, одну за другой рассказывавшему либо забавные, либо трагические истории, участниками которых постоянно оказывались то он с Лоуренсом, то он с Чарлзом. Доулинг, казалось, хотел подчеркнуть, что их троих связывают давнишние, и не только деловые, отношения.

Когда Джордж подал десерт, Доулинг, извинившись, обратился к Монду:

— Лоу, с твоего разрешения мы с Чарлзом пойдем выкурим по сигарете. И я бы не возражал, если бы Джордж подал нам кофе в твой кабинет.

Они вышли в холл, где совсем еще недавно располагались охотники за Андреем и те, кто их повязал, и прошли в кабинет Лоуренса.

— Присаживайся, Чарлз, кури, — предложил Доулинг, — и не торопись задавать мне вопросы. К тому, что я наговорил за столом, необходимо добавить совсем немного. Ты, видимо, понял, что я не хочу портить отношения ни с тобой, ни с Лоуренсом. Мы делаем одно дело, и интересы этого дела должны быть выше частностей. Убийства в «Сноуболле» — частности. Это, быть может, звучит цинично, но это жизнь. И если кому-то надо, чтобы какие-то концы в этом деле оказались спрятанными в воду, давай их спрячем, но так, как это хочется нам, а не какому-то там бостонскому барону.

Перед Доулингом Чарлзу не имело смысла бодриться, улыбаться, делать вид, что ничего не произошло. Операция закончилась полным провалом. Сэм должен был понимать, что чувствует Маккью, какой сверхболезненный удар нанесен по его самолюбию, поэтому сразу и без обиняков предлагал свою помощь, ни словом не намекнув, что Чарлз вломился в его пределы, подрывая деловое доверие, существовавшее между ними много лет.

Доулинг внимательно и серьезно смотрел на Чарлза.

— Ты полагаешь, — начал тот, — что если кому-то не понравится, как завершилась операция, то…

— Будем считать, что она завершилась успешно, — перебил его Сэм.

Доулинг явно предлагал сыграть, но — в свою игру. Азарт охоты, поддерживающий Чарлза в последний месяц, позволил ему на какое-то время забыть о той жалкой роли, какую, в сущности, вынудили его играть. С отвращением вспоминая свое сидение в «Круглой библиотеке» Реджа Уоллеса, он должен был признать, что, рассыпаясь перед ним мелким бесом, он не только не блефовал, надеясь все же обставить Старого Спрута в этой дурной игре, а скорее попросту сдавал одну позицию за другой, то есть сам лез в силки, которые тот расставил. Не поздно ли теперь думать о том, что Уоллеса все же можно переиграть?

Доулинг, словно почувствовав колебания Маккью, решил подойти к делу с другой стороны.

— Ты, наверное, догадываешься, — заговорил он, — что, уговорив Монда лететь в Бостон, я не мог не поинтересоваться, чем и как вы там занимались. С твоих слов я понял, что дело-то в общем рутинное, но с душком. Теперь я смотрю на него несколько иначе. Не буду скрывать, прежде всего потому, что оно заинтересовало Лоуренса. Не знаю, как далеко вы там у себя продвинулись в расследовании — все же прошел месяц, — но не исключено, что мы кое-какую информацию сможем тебе подкинуть.

— Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что Андрей, пока отсиживался в Канаде, подготовил по этому делу отчет.

— В Канаде, — как бы про себя проговорил Маккью.

— Чарлз, я не про Канаду, а про отчет. Про Канаду мы поговорим отдельно.

— Извини, Сэм… Так что там, в отчете?

— Ты сначала скажи: ты это дело бросил?

— Почти да.

— Что значит «почти»? Соберись, я что-то тебя не понимаю.

— Что тут понимать? В общем-то они загнали меня в тупик.

— Кто — они?

— С одной стороны «бароны», как ты выражаешься, а с другой — мой шеф. А это, я тебе скажу…

— Вот теперь послушай, что я тебе скажу. — Доулинг встал и прошелся по кабинету. — Пока вы тут играли в засаду, извини за игривое выражение, я думал, и думал прежде всего о тебе. Думал о том, имеет ли кто-нибудь право тебя или меня заставить таскать для них каштаны из огня? Кто такой Дик Чиверс? — неожиданно спросил он.

— Дик Чиверс? — Вопрос, казалось, застал Маккью врасплох.

— Да, кто такой Дик Чиверс? И какую роль он сыграл во всем этом деле?

— Господи, значит, и здесь Андрей оказался прав?

— Да не в этом дело, Чарлз! Дело-то в том, что на совести этого самого Дика — восемь трупов. Понимаешь? Восемь! А ты мне говоришь, что тебя загнали в тупик.

— Почему же восемь?

— Это ты узнаешь из отчета. А кто такой Крюк?

— Ты совсем заклевал меня, Сэм. Кто такой Крюк, я знаю. Им занимается полиция.

— Все еще занимается? Интересно!.. Им месяц назад занялся Андрей, мимоходом, так сказать, на бегу. И Крюк отчитался-таки перед ним, назвав в том числе и Дика Чиверса.

— Когда же это он успел?

— Насчет «когда» и «как» он молчит, а вот до чего докопался — все в отчете.

— Короче, ты считаешь, что у нас в руках такая информация…

— …что никакие «бароны» и никакие твои шефы нам не указ, шли бы они подальше.

— И все же представь себе, что произойдет утечка информации.

— Я не думаю, что она произойдет. Иначе нам с тобой — грош цена. Однако надо довести дело до конца таким образом, чтобы ни одна собака не посмела на тебя тявкнуть. И помни, что есть еще я и есть Лоуренс Монд, который не нам с тобой чета. Вот так вот.

— А что будет с Андреем Городецким?

— Он будет работать в юридическом агентстве «Лоуренс Монд».

— Даже так?

— Так, Чарлз. Монд, кстати, утверждает, что никакой его заслуги в обнаружении Пауля Кирхгофа нет, в основном все сделал Андрей.

— Ну, в общем-то, да, — неохотно согласился Чарлз.

— А теперь, хочешь угадаю, что во всем этом деле раздражает тебя больше всего?

— Ну?

— Как удалось Андрею проскочить мимо твоих лап. Я прав?

— Прав, черт бы меня побрал!

Доулинг понял, что цель, которую он перед собой ставил, достигнута.

— Тогда слушай, — сказал он. — С ребятами твоими все в порядке. Они отдыхают, и при этом — не хуже, чем на первоклассном курорте. С тобой, я считаю, мы квиты, а?

— Ну положим…

— Давай без «ну», Чарлз: ты забыл предупредить меня о визите, я забыл предупредить, что заманил твоих ребят в гости. Принимается?

— Принимается, — чуть помедлив, сказал Маккью.

— Я очень рад, что слышу это. А теперь попробуй угадать: что меня больше всего раздражает в этой истории?

— Как удалось Андрею проскочить мимо моих капканов?

— Точно. Поэтому мы с тобой сейчас попьем кофе, а потом помозгуем, как кое-кто ухитряется уйти от преследования, когда уйти от него невозможно.

На следующий день Лоуренс, Мари и Андрей в последний раз просмотрели подготовленные документы. Официальная регистрация юридического агентства «Лоуренс Монд» была назначена на завтра. Ожидалось прибытие последнего из штатных сотрудников, Вацлава.

— Вацлав Крыл, — сказала Мари задумчиво. — Я, конечно, совсем не знаю его… Как считаешь, Андрей, он сможет — прямо вот так, на ходу — включиться в наше первое дело?

— А что, — со всегдашним своим ехидством спросил Андрей, — агентство «Лоуренс Монд» успело обзавестись уже первым делом?

Мари молча положила перед ним довольно пухлую папку, на которой стоял регистрационный номер и фломастером было выведено название, прочитав которое Андрей удовлетворенно хмыкнул:

— Считай, что Вацлав уже включился…

На обложке папки стояло всего два слова:

«ТРОЙНОЙ ТРАМПЛИН».

Часть вторая

СНАЙПЕР ДОЛЖЕН СТРЕЛЯТЬ

Глава первая

Буканьеры Его Величества[1]

Каждую среду Мари исчезала из дому по вечерам с пунктуальностью ответственной сиделки, торопящейся к изголовью безнадежного, а потому особо щедро оплаченного клиента. Ни работа в агентстве, ни дурная погода конца мая не могли до поры изменить ее недельного расписания: в среду в шесть Мари под любым предлогом выскальзывала из дома, выводила свой черный блестящий «бьюик» из гаража и, аккуратно прикрыв за собой ворота, словно растворялась в прохладных туманных сумерках.

Если в это время Андрей был «дома», то есть в отведенном ему у Мондов просторном флигеле, он всегда подходил к зарешеченному снаружи окошку, провожая взглядом Мари. Стоя с сигаретой во мраке флигеля, он видел, как ее машина беззвучно огибает усадьбу слева и уходит тихо с холма — все дальше и дальше вниз, в сторону шоссе, на котором при хорошей скорости ровно через двадцать минут замаячат беспорядочные огни Бэдфул-каунти, живописного местечка, названного так по имени самого крупного владельца недвижимости в той округе графа Элтона Бэдфула.

Дело ясное, в эти тягостные минуты говорил сам себе Андрей, глядя в пепельное окошко с грустью старшего брата, ненароком прознавшего об амурных делах сестренки. Где-то в Бэдфул-каунти у Мари есть друг. Тут не надо и разъяснений. Лет на десять старше ее и, вполне возможно, женат. Вот отсюда и строгое расписание этих встреч. Хорошо оплачиваемый чиновник, берущий к тому же взятки. Врет жене, что по средам у него вечерние заседания, от исхода которых зависит не только благополучие их семьи, но и сам ход жизни всех остальных сограждан, с непременными атрибутами деловой повседневной скуки. Здесь и местная промышленность, и торговля, и сбор налогов, и организация полицейской службы. К предстоящему уик-энду приходится каждый раз подводить итоги… В общем, врет напропалую, как заправский хмельной охотник, потерявший ружье в трясине… Наглый тип — в котелке, в приталенном тусклом пальто и с фаллическим черным зонтиком. Своротить бы ему при встрече нос на бок, гниде. Или скулу… Пусть по средам ходит потом к дантисту, черт бы его побрал!

Отведя душу подобным образом, Андрей нехотя отходил от окна, падал в низкое кресло, дергал шнурок торшера и раскрывал том Франкла. Сборник научных статей был издан с изяществом, какое могло бы польстить самому Шекспиру. Упражняясь в переводе, Андрей за месяц дошел всего лишь до тридцать восьмой страницы. «В чем же состоит оно, пресловутое „единство человека“? Где мы легче найдем его? — будто в яви стучался Андрею в душу знаменитый профессор психотерапии. — Там, где человек, подобно старому кувшину, весь расколот щелями и трещинами, то бишь „качественными скачками“…»

«Да, должно быть, старею», — сокрушенно думал Андрей, сам себе стараясь хоть чем-нибудь объяснить ту безмерную глубину досады, какую ему доводилось испытывать всякий раз даже при случайном взгляде на ускользающую из дома девушку. Будто ускользала не Мари, а какая-то своенравная, затаенная и несформулированная мечта — о домашнем очаге и о самом заурядном быте, где нет ни погонь, ни выстрелов.

В доме Лоуренса Монда — при всем радушии хозяина и ненавязчивости комфорта — он все чаще и чаще чувствовал себя неловко, будто опытный стайер, который бесконечно долго сидит на старте. Долгое время сам себе он не мог сказать — в чем тут дело? Деятельный от природы, склонный к бродяжьей жизни, он попал вдруг в какую-то непонятную обстановку, почти курортную. Внешне все складывалось удачно: дом, работа, далеко не новый, но крепкий еще «фольксваген», счет в «Барклейзе» и… масса времени. В этой массе пустого времени, как казалось ему, и была загвоздка. Что-то вечно мешало, что-то томило его ночами и, как ноющий зуб, заставляло порой откровенно хвататься за голову. Кто он нынче, по сути, с точки зрения обычных житейских мерок? Постоялец, турист, нахлебник? Мимолетный гость в столь почтенном и традиционно радушном английском доме? Приживальщик, застрявший в роскошном флигеле, как тот самый забавный заезжий дядюшка, от которого все в доме ждут если и не прямых чудачеств, то уж откровенных завирально-крутых историй и рассказов о бурной молодости. Про таких, как он, в России обычно говорили не зло, но с какой-то, пожалуй, неприкрыто жалостливой насмешливостью — «пристеныш»… Словом, старый кувшин, весь покрытый сеткой щелей и трещин. До единства ли тут, о котором так просто и так доступно талдычит Франкл на изящных своих страницах?.. Где ты, новый качественный скачок?

Как-то раз посреди глухой и почти бесконечной ночи Андрея будто что-то подбросило, будто в подсознании сработал какой-то особый импульс: он проснулся с бьющимся сердцем, в безотчетной тревоге, как нередко бывало в тот окаянный, почти лиходейский месяц, когда он уходил от Чарлза. Месяц злобной охоты, маскировки, расчета и дерзкой логики… Там была погоня, и была врожденная интуиция, сотни раз спасавшая его, уводившая его от фатального исхода при любой роковой случайности, ну а здесь?.. Что случилось, что может случиться — через час, через сутки, через неделю? В чем причина этой постоянной тревоги, досады, саднящей душевной боли?

Он закурил и, чуть взбив подушку, стал вспоминать свой сон. Сон был — впрочем, как всегда — беспорядочным и бессвязным, но в целом каким-то легким, почти невинным. Ему снился далекий Бостон, а точнее — не просто Бостон, а родная почти что до сладкой боли контора Хантера, будто в яви, осязаемо точно, во всех подробностях, вплоть до серебристой полоски пыли на нижней полке, слева от его собственного стола. Никому ничего он не разрешал там трогать в его отсутствие. Да и на столе все лежало в том же порядке (или в беспорядке?), как он оставил: груда папок, стопка газетных вырезок, перламутровая пепельница, календарь и подарок Моны — смешная фигурка зайца. Мона, в светлом свободном платье, с неизменной своей непокорной челкой, вполоборота сидела в удобном кресле возле компьютера и, казалось, внимательно вслушивалась во что-то, о чем толковал ей Хантер. Великолепный Дью в спортивном сером костюме, вечно ухмыляющийся и такой надежный, привычный Дью стоял посреди конторы с дымящейся чашкой кофе, и по жесту свободной руки Андрей видел, что он вынужден не просто говорить, а настойчиво убеждать в чем-то Мону, терпеливо доказывать свою мысль, отчего огромные серьезные серые глаза Моны щурились, что всегда означало одно — крайнюю степень сомнения, недоверия к детали, к какому-то факту и в конечном счете потребность ответно высказаться. Некий будничный и очень спокойный день, идущий в привычном рабочем ритме. Как немое кино, где любимые герои продолжают жить, отделенные от реальных твоих забот чуть мерцающим в темноте полотном экрана. Словом, без тебя… Без Анджея Городецки… Без веселого, злого, зубастого, безрассудного пса-охотника, чья судьба — разгребать помойки и грязь на задворках мира.

«Вот так сон, — с непомерным удивлением, но и в то же время достаточно отстраненно сказал сам себе Андрей. — Будто помер и откуда-то сверху видишь, как идет без тебя тут жизнь. И ведь главное — не можешь ни вмешаться, ни встрять в разговор, ни просто подать сигнал…»

Он погасил сигарету и, закинув руки за голову, стал смотреть в потолок, продолжая прислушиваться к тревожным ударам сердца. Правильно говорят — чем владеем, того не ценим. Неужели все так и будет на самом деле, если его невзначай угрохают? Где-нибудь на обочине ляжет, с пробитым навылет черепом, и никто не осиротеет…

Утром, во время самой обычной, то есть весьма интенсивной разминки, ему никак не давалось тройное сальто. Это был звоночек, и Вацлав Крыл, посмеиваясь над ним, предлагал пари на пять кружек пива, утверждая, что пик формы Андреем пройден, причем не далее как минувшей ночью. Дескать, вообще трудно спать сном праведника под одной крышей с красивой женщиной, даже если она — коллега по твоей основной работе: мысли одолевают… Андрей сразу обозлился, коротко разбежавшись, выполнил двойное сальто вперед с приземлением на упругую площадку подкидного мостика — и уже с него четко сделал три оборота, так взмыв в воздух и так красиво сгруппировавшись, что Крыл восхищенно ахнул. Тело Андрея промелькнуло перед ним, как велосипедное колесо, летящее на огромной скорости, где все спицы слились в один серебристый отсвет.

— Очень уважаю пиво, — сказал Андрей. — А уж если на халяву, то-о-о!.. — И он восторженно закатил глаза.

И они действительно потом пили пиво, два часа отдав спортзалу и сорок минут бассейну, приняв душ и плотно позавтракав здесь же, в небольшом кабачке при спортивном комплексе. Кабачок, бассейн и прекрасно оборудованный спортзал принадлежали полицейскому управлению Сэмьюэла Доулинга. Здесь все были равны, как в бане. Рядовые полицейские, сержанты, офицеры полиции с одинаковым старанием качали мышцы, отрабатывали приемы всех видов боя. По любезному разрешению сэра Доулинга, Городецкий и Крыл два-три раза в неделю тоже приходили в спортзал. Если, разумеется, позволяла работа в агентстве Монда.

Вот об этом — о работе у Монда — они и толковали сегодня, сидя в углу кабачка, никуда не спеша, наслаждаясь тишиной, нарушаемой только мягким рокотом кондиционера да редким звоном бокала у дальней стойки, где привычно орудовал Томми Стиггенс, бывший сержант полиции, вышедший на пенсию несколько лет назад. Еще реже, чем звон бокала, раздавался легкий звон дверного колокольчика, возвещавшего о каждом, кто переступал порог этого достаточно уютного заведения.

— Как сыр в масле, — сказал Андрей, когда Вацлав подвинул к нему через стол очередную кружку пива. — Глядя на тебя, с удовольствием вспоминаю нашу русскую поговорку: как сыр в масле… Так и плывешь…

Вацлав умиротворенно хмыкнул, потом прищурился и, откинувшись в удобном высоком кресле, только вздохнул:

— А ты?

— А-а… — с какой-то безнадежностью протянул Андрей. — Я как кость. Старая сухая кость, отброшенная чьим-то расчетливым сапогом в кювет. Никому не по зубам, но и в пищу уже не гож. Сколько мы уже тут с тобой торчим — в общей сложности?

— Да уж месяцев семь, а что? — Вацлав благодушно пожал плечами. — Я считаю, что на хлеб мы зарабатываем честно, а остальное как-то само прикладывается. — Он вдруг коротко хохотнул и, слегка опершись на стол, озорно подмигнул Андрею. И стал весело перечислять, загибая поочередно пальцы: — Домик есть… Денежка есть… Девочек в достатке… Добрый дядюшка, наконец, в лице сэра Монда… — Было видно, что он хочет вовлечь Андрея в столь привычную в их среде манеру трепа, при которой вся досада, все проблемы простой обыденности испаряются без следа, как случайные дождевые капли с лобового стекла машины при доброй скорости. — Не бери в голову — мир прекрасен!

Он опять откинулся в кресле, закурил, щелкнув кварцевой зажигалкой, и смотрел теперь на Андрея дружелюбным взглядом большого хищника, словно приглашая разделить с ним всю радость мира.

— Оптимист, — раздраженно буркнул в ответ Андрей. — Оптимисты, я слышал, помирают в своих постелях, под игривые звуки веселой полечки. И при этом все еще продолжают подрыгивать в такт ногами… Так и отходят.

Тут уж Вацлав откровенно расхохотался. Улыбнулся и Андрей. Томми Стиггенс изредка поглядывал на них из-за стойки бара, чтобы не упустить момент, когда Вацлав Крыл подаст какой-нибудь характерный знак, может даже, просто слегка шевельнет бровями, подзывая его к своему угловому столику. Он давно уже привык, что эти двое хоть и вечно спорят между собой, но заказывают хорошо, платят щедро и почти всегда покидают кабачок с добродушным смехом, о котором можно помнить потом весь вечер. Ибо в нем не только добродушие, но и задор, и хитрость.

Вацлава Крыла, впрочем, как и любого в команде Монда, можно было считать личностью примечательной. Он был моложе Андрея почти на семнадцать лет. В свои тридцать с небольшим Крыл по виду напоминал избалованного судьбой чехословацкого защитника, только что закончившего выступать за сборную хоккейную команду своей страны: развернутые плечи, мощный торс, крепкие ноги, густые, зачесанные назад черные волосы, серые под жесткими бровями глаза, четко вычерченный профиль, чуть тяжеловатый подбородок. В целом лицо несколько плакатное, но живое, особенно когда Вацлав улыбался. Сухопарый Андрей казался порой рядом с ним занудой. Если был, конечно, не в настроении.

Как ни странно, при всей разнице в возрасте и несходстве характеров, они сравнительно легко находили общий язык — и в деле, и в час досуга. Было нечто, что связывало их надежней самого надежного страховочного троса, объясняя взаимопонимание и готовность в любую минуту прийти на помощь. Говоря короче, на шершавой ладони времени главные линии их судьбы совпали: оба были эмигрантами, и оба — не по своей воле. Если и здесь была разница, то лишь в одном: сын известной тележурналистки и политического обозревателя из «Руде право» Вацлав Крыл оказался на Западе совсем ребенком — ему не исполнилось еще и семи лет, когда «Пражская весна» вынудила его родителей покинуть пределы мятежной родины.

Унаследовав от матери незаурядные филологические способности, Крыл легко вошел в новую для него среду, быстро освоил языки — сначала немецкий, чуть позднее — английский. Мать надеялась, что в будущем он пойдет проторенной тропой — то есть станет журналистом, но глава семьи, Томаш Крыл, безапелляционно прервал традицию, категорически потребовав специализации сына в одной из трех областей: экономика, социология или юриспруденция. Здесь он видел перспективу, стабильность, деньги. Мать сидела без работы по многу месяцев, сам Томаш Крыл был к тому времени рядовым сотрудником чешского отдела студии Би-би-си. Вацлав Крыл окончил юридический колледж Кембриджа и в двадцать два года с блеском выдержал конкурс, объявленный знаменитой корпорацией «Хоукер-Клейн», где и получил место эксперта технического отдела.

На первых порах от него требовалось не много — пунктуальность и исполнительность. Но уже через два года, когда Крыл, при любом раскладе, должен был, как наиболее достойный, занять место руководителя отдельного подразделения по борьбе с промышленным шпионажем и утечкой информации, кто-то из начальства среднего звена решил, что он слишком самостоятелен, слишком принципиален, слишком нетерпим, особенно там, где дело касалось чьей-то профессиональной небрежности. Мятежный дух родителей, много лет гонявший их по Европе, укрепился в Вацлаве, сделавшись основной, наиболее устойчивой чертой его характера. Крыла перевели в другой отдел, потом — в третий… Служебному продвижению «иностранца» откровенно мешали, но помешать росту его профессионализма, естественно, не могли. Крыл в те годы был не просто самолюбив, но скорее даже откровенно тщеславен. Роль хорошего исполнителя постоянных, интересных, но все же вторых ролей предельно ему наскучила. Выбрав точный момент, когда путы контракта оказались чуть-чуть ослаблены, он ушел из «Хоукер-Клейн», унося с собой не только трехмесячное пособие, но и весь свой почти шестилетний опыт. Кроме прочего, Крыл успел за эти годы успешно окончить знаменитый заочный Открытый университет, расположенный в Мильтон-Кейнсе, куда ему приходилось ездить два раза в год — для защиты письменных рефератов, сдачи экзаменов или просто для консультаций. Именно наличие второго диплома и личных связей, обретенных за годы работы в «Хоукер-Клейн», принесло наконец молодому юристу (солиситеру-эксперту, агенту по борьбе с промышленным шпионажем, если надо — шпиону, если надо — розыскнику) не только деньги, но и личную независимость. Имя Вацлава Крыла практически никогда не мелькало в прессе, но почти в каждом третьем из сорока семи комиссариатов полиции Соединенного Королевства в картотеке имелись сведения о нем как о специалисте, способном в оговоренные контрактом сроки добыть информацию хоть из кратера вулкана Сакурадзимо, хоть из сейфа депутата палаты общин.

А потом была та, памятная, встреча — с сэром Лоуренсом Мондом, с Андреем Городецким — на закрытом семинаре, проведенном по проекту Международной полицейской академии, где четырнадцать изгоев, вновь обретших гражданство, права, социальный статус, перед тем как разъехаться по домам, по странам, дали слово не только помнить друг друга, но и по мере сил помогать друг другу, как бы далеко ни забросила их профессия.

— Поздно мы родились, — шутил в тот день на прощальном банкете Вацлав. — Если бы мы жили, к примеру, в семнадцатом веке, мистер Монд обязательно бы заделался буканьером Его Величества. Мы ходили бы с ним от Фолклендов до Каракаса, по всей Атлантике.

— Это точно, — с улыбкой ответил Монд. — Более того, я уверен, что с такой вот командой мы затмили бы славу самого Генри Моргана!

— Как сказать, — возразил Андрей. — Думается мне, что и там кое-кто из нас сидел бы весь век в цепях на испанских галерах за вольнодумство.

— Лично тебя я бы выкупил, — парировал тут же Крыл. — То-то бы сейчас наросли проценты!..

К настоящему времени трое из четырнадцати участников знаменитого семинара Монда были убиты: двое — в Колумбии при выполнении правительственных заданий, связанных с наркобизнесом, и один — в Кувейте в ходе подготовки операции «Буря в пустыне». Эти сведения привез с собой Вацлав Крыл, когда Городецкий с трудом отыскал его, приглашая работать в агентство «Лоуренс Монд». Таким образом, не считая Вацлава и Андрея, действующих «буканьеров» теперь оставалось девять. В свое время Монд поручил Мари собрать все сведения о них. Он подшил документы в отдельную папку, к превеликому удовольствию Крыла так и написав на ее обложке: «Буканьеры Его Величества».

Вацлав Крыл не догадывался при этом, что сам Монд под словами «Его Величества» в данном случае имеет в виду одно понятие, горькое и старое как мир: Его Величество Случай.

Для Андрея и Вацлава смерть товарищей — пусть и не близких, но, по сути, связанных с ними и целью, и общим смыслом их непростой профессии — эта смерть тоже входила в тот замкнутый круг понятий, от которых Андрей в последнее время откровенно комплексовал.

— А вообще-то хорошо жить на всем готовом, — сказал он Вацлаву, в сотый раз оглядев пустующий кабачок, с выражением лица, как будто он только что надкусил лимон. — Создается впечатление, что оканчиваешь дни в неком прекрасном доме, где нет ни дверей, ни окон. Еще месяц, и я буду знать о мире лишь то, о чем говорится в вечернем выпуске новостей.

— Ничего, ничего, — утешал его Крыл. — Мы с тобой себе цену знаем. Когда потребуется…

— Ты — святой человек, — перебил Андрей. — В том-то и кошмар… Сам подумай: «Когда потребуется!..» И сэр Доулинг, и добрый дядюшка Монд, как ты изволил выразиться, тоже знают нам цену. Но тем обиднее. Оба, по-моему, относятся к нам как к какому-то сверхсекретному оружию, применить которое можно только в самой бредовой, в самой критической ситуации. В пресловутый час «X». Если, разумеется, вице-премьер не наложит вето. А когда такое оружие устаревает, его грузят в свинцовый ящик и топят в море. Предпочтительней в чужих водах.

— Не преувеличивай, не надо, — благодушно заметил Вацлав. — Ты, по-моему, сегодня так и рвешься грудью на комплименты. За шесть месяцев три раскрытых дела — не так уж плохо!

— Два любительских шантажа и бездарная попытка полусумасшедшей старухи обвинить в краже бриллиантов родную дочь! Все подобные дела можно раскрывать по телефону, не выходя из дома.

— Это точно, — чуть усмехнулся Крыл. — Только кто же это, интересно, недавно менял на своем «фольксвагене» левую переднюю дверцу? Не знаешь?.. Я бы ее оставил. Пулевые отверстия так хорошо смотрелись… Как три точки в конце кассации, где содержится клятвенное обещание начать жизнь сначала.

— Производственные потери, — сказал Андрей.

— Жаль, что министерство внутренних дел не относит наше производство к разряду вредных.

— Хочешь получать пакет молока к обеду?

— И три дня к отпуску.

Томми Стиггенс подошел к их столику и собрал на поднос пустые кружки и тарелки. Андрей попросил принести еще соленых орешков. Когда Стиггенс отошел, Крыл сказал:

— Кстати, об отпуске. Знаешь, чем мне пришлось заниматься последний год? Я отслеживал маршруты, по которым от Чаньчжоу до Гонконга идут наркотики. И потом дальше — в Перу и Швецию. Вот такой четырехугольник. Мой напарник был убит на моих глазах. А я, из-за каких-то подлых инструкций, не имел права ему помочь. Чтобы не засветиться. И лишь через месяц понял, что его подставили специально. Понимаешь меня? Его смерть была спланирована заранее! Именно поэтому мне сравнительно легко удалось проследить всю «цепочку», и лихим ребятам из Интерпола оставалось только пошире расставить руки.

— Это и есть работа, — сказал Андрей. — Только одни исполнители предпочитают ощущать на спине мурашки, а другие — нежные пальчики какой-нибудь смазливой зверушки из «Блэк-Найт-гарден». Мы с тобой, к несчастью, любим и то и другое. Главное, чтобы в наших контрактах было как можно меньше закрытых пунктов.

— Вроде запланированного убийства моего напарника?

— Да.

— Хорошо. Ты — прагматик. Ты готов исполнить любую, самую дьявольскую работу ради самой работы. Так ты устроен. Но подумай: слежка, свист пули, большая драка, сам запах смерти — не становится ли все это с годами той самой кухней, где наш повар готовит для нас самые любимые блюда? — Крыл с досадой раздавил в серебристой пепельнице погасшую сигарету и смотрел теперь на друга с тревогой, прежде ему не свойственной.

— Нет, — сказал Андрей. — Так ставить вопрос нельзя. Тут мы снова приходим к проблеме курицы и яйца — что раньше? Есть преступность — есть наша с тобой работа. Что поделаешь, если эта самая кухня определяет в моем организме обмен веществ? Именно поэтому моя кобура должна быть всегда расстегнута.

— Когда моего напарника убивали, — сказал Крыл тихо и глядя куда-то в угол, — моя кобура тоже была расстегнута… Они его не просто убили… Пока я стоял среди зрителей, прикидывая хрен к носу и не имея права вмешаться, с него, с живого, содрали кожу… Я это видел. Он мог тихо шепнуть всего лишь два слова или даже просто кивнуть на меня — он этого не сделал. Ему не исполнилось еще тридцати пяти…

Подошел Томми Стиггенс, поставил перед ними блюдечки с орешками и вновь исчез.

— Ладно, — тоже очень тихо сказал Андрей. — Все в порядке, малыш. Все будет в порядке. Ты заслужил свой отпуск…

Через несколько минут они молча поднялись, расплатились у стойки со Стиггенсом, который любезно пригласил их бывать почаще, и направились к выходу. Каждый из них напоминал сейчас стальную пружину, Крыл — взведенную до предела, Андрей — расслабленную. Колокольчик над матовой черной дверью проводил гостей дребезжащим сиротским звоном, выпустив их под какой-то безумный, совершенно непонятно когда подошедший дождь. Из-за этого дождя вдоль пустынных тротуаров неслись отчаянные потоки.

Ближе к выходу из кабачка стояла машина Вацлава. Не сговариваясь, оба прыгнули в нее, все равно успев зачерпнуть полные ботинки воды. И от этого неожиданно вновь вернулось к обоим хорошее настроение.

И ни тот ни другой до поры не знали, что именно в это серое утро в Бэдфул-каунти, практически рядом с ними, произошло непредвиденное событие — из разряда тех, что по своей трагичности заставляют помнить потом о себе в течение многих и многих лет…

Глава вторая

Выстрелы в Бэдфул-каунти

Округ Сэмьюэла Доулинга в криминогенном отношении испокон веку считался благополучным. Поэтому, когда в среду утром один из его помощников, капитан Рикарден, сообщил ему по внутренней связи об убийстве в окрестностях фамильного замка Бэдфулов, Доулинг не поверил своим ушам. За последний год в его округе было совершено всего два убийства, что особо было отмечено в двух последних закрытых сводках министерства внутренних дел. Сообщение Рикардена мигом стряхнуло с него все остатки благодушного настроения, с каким он приехал сегодня утром в свою контору. За столом вновь сидел сейчас прежний Доулинг, Рыжий Черт, а для краткости — просто Рычард, с тем холодным суровым взором, от которого, как гласила молва, цепенели собаки, смолкали птички, а веселые девицы из «Блэк-Найт-гарден» роняли бокалы с шампанским прямо на пол.

Капитан Рикарден ждал, в трубке было слышно его дыхание.

— Кто убит, известно? — спросил Доулинг через три-четыре секунды, которые ему потребовались, чтобы взять себя в руки.

— Нет, сэр. Пока что мне известен лишь сам факт убийства.

— Кто сделал заявление?

— В девять двадцать позвонила женщина, сэр. Как я понял, из автомата.

— Назвалась?

— Нет, сэр. То есть — да, назвалась, но не полностью, только имя — Марфи.

— Как?

— Марфи, сэр…

— Черт бы ее побрал, — буркнул Доулинг и немного ослабил галстук. — Когда выслана опергруппа?

— В девять двадцать четыре, сэр.

Доулинг посмотрел на часы. Было девять тридцать четыре.

— Послушайте, Рикарден, — сказал он уже спокойнее, — эта ваша, как ее… Марфи… Вы уверены, что она дождется приезда Руди?

— Обязательно дождется, сэр. Я уверен — дождется… Она, правда, была, как говорят, не в себе, но ведь это понятно. Она сильно плакала, все время повторяла: «убийство» и «Марфи, Марфи»… Настоящая истерика. Но место, где находится телефонная будка, указала довольно внятно. Это юго-западная граница владений Бэдфулов, сэр. Там, где от шоссе отходит новая магистраль, направо.

— Знаю. Там еще решетка ограды под углом выходит прямо на край дороги.

— Все точно, сэр.

— Хорошо, Рик. Я уехал. Сиди на связи. Если будут какие новости, сообщай мне их сразу, прямо в машину.

— Слушаюсь, сэр!

Доулинг вышел в приемную, коротко бросил Милене фразу, из которой только одна она, его бессменная секретарша, способна была понять, где он будет находиться в ближайшие час-полтора-три-десять, и устремился к лифту. На крыльце он с тревогой взглянул на небо. Черные махровые тучи ползли так низко, что, казалось, они вот-вот начнут задевать за крыши соседних зданий.

Дверца его «мерседеса» была распахнута.

Только вышли на магистраль, грянул дождь, и тут же мягко загудел сигнал радиотелефона. Доулинг взял трубку. Суховатый, даже слегка скрипящий голос Рикардена звучал как будто в консервной банке:

— Сэр, только что звонил Руди. У них есть новости. Я сказал, что вы… — В трубке затрещало, в небе полыхнули зигзаги молний, на какое-то время голос помощника Доулинга словно потонул в тягучих раскатах грома. Потом вновь вынырнул: —…В общем, дело оказалось сложней, чем представлялось вначале, сэр!

— Мне наплевать на то, что вам представлялось, Рик! — моментально взорвался Доулинг. — Что сказал вам Руди? Где он, черт побери?!

— Я на месте, шеф! Я на месте… Слышите меня? — Низкий, медленный голос Руди, словно откуда-то сбоку и очень издалека, вдруг прорвался сквозь все помехи и треск эфира. — Если слышите меня, шеф, ответьте!

— Я тебя хорошо слышу, Руди! Что там у вас?

— Мы тут по колено в воде, возле этой проклятой решетки, шеф. Как дети Ноя. Дождь такой, что смоет не только кровь, но и все следы в округе на двести миль. Этот ненормальный старик дворецкий непрерывно грозится, что пришьет меня, если я не прикажу внести трупы в дом!

— Трупы?! — так и рявкнул в машине Доулинг. — Что у вас там за битва? Какие трупы?..

Голос Руди звучал бесстрастно:

— Здесь у нас, шеф, два трупа. Убит молодой граф Бэдфул и какая-то женщина, приехавшая первым утренним поездом. Прикажите Рикардену перекрыть дороги и прислать людей. Нам придется прочесывать весь район. Если бы не этот проклятый ливень!

— Рик, ты слышал? — глухо бросил Доулинг в трубку, сжав ее так сильно, что пальцы свело. — Оцепление, дороги… Ты слышал?

— Слышал, сэр, — негромко сказал Рикарден. — Я уже принимаю меры… Все патрульные машины предупреждены.

— Хорошо, — сказал Доулинг и опять вызвал Руди.

— Слушаю, шеф, — отозвался тот так ясно, будто был где-то рядом. «Мерседес» начальника управления окружной полиции летел сквозь дождь на предельной скорости.

— Эта женщина, Руди… — очень медленно начал Доулинг, — та, что вызвала полицию… Кажется, ее зовут Марфи… Она никуда не делась? Вы застали ее?

— Женщина сидит на заднем сиденье моей машины. С ней Инклав. Он, по-моему, пытается ее допрашивать. Но она, похоже, придет в себя не раньше чем через час-другой. Ее имя, кстати, Силена Стилл. А Марфи — это ее собачка. Вернее, то, что от нее осталось. Ведь собачку здесь тоже угрохали, шеф. Я велел ничего не трогать, но Силена Стилл затащила ее в машину и теперь все время плачет над ней, как если бы это был ребенок.

«Господи, собачка, — подумал Доулинг, — ну какая, к черту, еще собачка?»… Но вслух сказал:

— Ладно, разберемся. Проследи, чтоб больше никто ничего не трогал. Любопытных там нет?

— В такой ливень, откуда?

— В крайнем случае — в шею! Всех гони в шею, ты понял?

— Понял, шеф. Где вы, кстати, сейчас?

— Подъезжаем, — ответил Доулинг. — До развилки мили четыре.

И он вырубил связь.

Ливень кончился. Его матовая завеса, гонимая сильным ветром, вдруг ушла куда-то в сторону, за холмы, как будто ее и не было. Впереди, по ходу машины, повисла двойная радуга. Только теперь сидящий за рулем сержант Фрэнсис Кроуфорд выключил дальний свет, которым был вынужден пользоваться во все время этой шальной поездки. Комиссар Доулинг, полулежа на заднем сиденье своей черной летящей крепости, слегка приспустил окошко, и в салон ворвался свежий сосновый запах. Это столь внезапное раздвоение цвета, запаха, звука мира привело к раздвоению мыслей Доулинга: беспощадный и стремительный Рыжий Черт гнал сейчас машину к месту убийства наследника сэра Бэдфула, а добрейший благочинный Сэм Доул, с чуть заметной ленцой развалившийся на упругом заднем сиденье, даже не пробовал погасить в сознании очень сентиментальную и очень простую догадку о том, что запах озона всегда ему нравился больше, чем запах пороха.

И однако, как только машина комиссара пришла на место, беспощадная по сути своей реальность сразу резко расставила все по своим местам.

Сержант Фрэнсис Кроуфорд, миновав широко распахнутые ворота центральной аллеи, подогнал «мерседес» к юго-западной границе владений Бэдфулов. Управляющий Джордан Томпсон принес огромный чугунный ключ и с невероятным скрежетом распахнул калитку, которая до этого не открывалась уже лет десять. Полицейские машины, с двух сторон перекрыв дорогу, пропустили к месту трагедии только тех, кто по долгу службы мог оперативно включиться в дело. Впрочем, из-за утреннего ливня посторонних было ничтожно мало. Несколько добропорядочных джентльменов оживленно жестикулировали возле дальнего полицейского заслона, очевидно высказывая свои догадки и строя версии.

Главное, нет прессы, отметил Доулинг. Значит, слухи об убийстве не достигли еще ушей вездесущего Арри Хьюза. А иначе здесь бы уже кишел настоящий муравейник, черт бы их всех побрал!..

Доулинг заставил себя выйти из машины нарочито медленно, сразу же стараясь охватить всю печальную панораму взглядом. Каждый раз, когда он выезжал на место, именно этот, самый первый, как бы даже немного лениво скользящий взгляд, не просто фиксировал обстановку, как телекамера, но скорее задавал темп расследованию. Неповоротливый только внешне, комиссар полиции был человеком точного обдуманного расчета, отсекающего любую суету и спешку. В данном случае он увидел не только своих людей — несколько патрульных машин, две «скорых», передвижную лабораторию, трасолога, двух фотографов, ловко орудующих портативными «полароидами», позволяющими через пять-семь минут получить без пленки и реактивов качественные цветные снимки, — он увидел и черную от прошедшего ливня землю, и сочные красные крыши многочисленных дворовых пристроек Бэдфулов, и изумрудную зелень кустов, газона… И на этом контрастном фоне — ослепительную белизну носилок, приготовленных к отправке и стоящих сейчас на земле, возле чугунной ограды замка. Серебристые простыни, будто снизошедшие с небес крылья большого ангела, чуть свисая, прикрывали тела.

Доулинга встретил инспектор Инклав. Вместе они подошли к носилкам. Инклав поочередно откинул простыни, комиссар полиции бегло глянул на лица мертвых: у обоих точно посередине лба чернели маленькие пулевые отверстия.

— Почерк мастера, шеф, — сказал Инклав, снова опуская на лица простыни. — Кто бы ни был этот молодчик, не хотел бы я сейчас оказаться у него на мушке.

— Личность женщины установлена? — спросил Доулинг.

— Судя по визитной карточке — Эмма Хартли. Манекенщица лондонского шляпного ателье мадам Мариэлы Джексон. Это же имя, Хартли, стоит в страховом свидетельстве. Возраст — двадцать четыре года. В сумочке — обычный женский набор плюс билет на семичасовой, курьерский, от Лондона, шеф.

— Я хочу взглянуть, как все было, — сказал Доулинг. — С самого начала. Фотографии готовы?

— Готовы, шеф.

Инклав окликнул одного из фотографов, тот подошел и передал Доулингу плотную пачку фотографий. Доулинг стал внимательно их рассматривать. Юный Бэдфул лежал на спине на своей земле, то есть в том месте, где его и настигла пуля. Эмма Хартли, тоже на спине, лежала на тротуаре, с той стороны ограды. Судя по сломанным ногтям на длинных изящных пальцах, она еще пыталась подняться или, может, попросту отползти за дерево, но это была агония. Выходных пулевых отверстий на затылках убитых фотографии не фиксировали.

— Отправляйте трупы на вскрытие, — сказал Доулинг. — И как можно быстрее. Нужна хотя бы одна пуля.

— Одна пуля есть, шеф. Голову собачки, этой несчастной Марфи, пуля прошла навылет. Руди сразу ее нашел. Она ударилась в бетонное основание ограды и лежала тут же, в трех метрах.

— Где она?

Инклав достал из пакета пулю. Ее конус был чуть сплющен от рикошета, но следы от нарезки виднелись четко.

— Хорошо, — сказал Доулинг. — Теперь нам надо найти винтовку. Кстати, почему я не вижу Руди?

— Он ушел со вторым трасологом. Минут десять назад. Вон туда. — Инклав махнул кистью руки в сторону построек, до которых было метров четыреста. — Только оттуда могли стрелять.

— Где лежала собачка? — спросил Доулинг.

— Ровно в сорока пяти метрах отсюда, шеф. Пойдемте, я покажу. Там у нас все размечено.

Доулинг вытащил из пачки фотографий ту, на которой была запечатлена собачка. Белый пудель с кокетливой синей лентой. Голова собаки была неестественно вывернута. Пуля вошла в левый глаз и вышла за правым ухом.

Покачав головой, Доулинг передал фотографу весь пакет. Прикурил сигарету от зажигалки, уважительно поднесенной Инклавом, и только потом сказал:

— Нет, взгляните, каков мерзавец! Твердая рука, соколиный глаз, как один мой знакомый привык говорить о бостонских киллерах. Все три выстрела — точно в яблочко!.. Прямо-таки, черт побери, новоявленный Вильгельм Тель — нашего, бэдфулского замеса!

Они вышли за ограду, постояли с полминуты возле машин «скорой помощи», наблюдая, как грузят тела убитых. Старый управляющий Джордан Томпсон откровенно плакал, утирая лицо платком.

— Мне необходимо будет переговорить с хозяином, друг мой, — обратился к нему Доулинг, положив обе руки ему на плечи и даже чуточку встряхнув старика, на лице которого все еще был написан могильный ужас. — Пойди предупреди его о моем визите.

— Я боюсь, что сегодня это будет не просто, сэр, — очень тихо ответил Томпсон. — Граф лежит без сознания с той минуты, как узнал о несчастье с сыном… Его лечащий врач уже вызвал для консультации своего лондонского коллегу, сэр.

Доулинг только тяжело вздохнул и двинулся вслед за Инклавом. Вскоре они подошли к тому месту, где на асфальте было отмечено положение трупа собаки.

— Непонятно одно, — сказал Доулинг, — зачем он стрелял в собаку? Создается впечатление, что этот выстрел был сделан только для того, чтобы мы без лишних хлопот построили классический треугольник и с точностью до метра определили точку, откуда велась стрельба. Вам не кажется, инспектор, что это довольно странно?

— Я его обязательно расспрошу об этом подробно, шеф, — ответил Инклав. — Только чуть-чуть позднее.

— Хорошо, — сказал Доулинг. — Давайте теперь допросим нашу единственную свидетельницу. Руди мне назвал ее имя — Силена Стилл.

— Совершенно точно — Силена Стилл. Она все еще в машине Рудольфа. И по-моему, уже немного пришла в себя.

— Мы ей в этом еще поможем. У меня в бардачке есть фляжка, в которой немного джина. Заберите ее и присоединяйтесь к нам.

Миссис Силена Стилл оказалась миловидной женщиной, лет сорока пяти. На ней был сиреневый модный плащ, на голове — легкая косыночка, из-под которой своенравно выбивались каштановые, чуть завитые локоны. Темные большие глаза смотрели испуганно, сохраняя следы отчаяния, охватившего ее в это утро. Она продолжала держать на руках свою бедную Марфи. Тело собачки было завернуто в унылый кусок брезента, женщина во все время разговора машинально порой покачивалась, как бы продолжая охранять сон погибшей своей любимицы.

Инклав принес фляжку и бумажный стаканчик. Глоток джина заметно оживил щеки Силены Стилл. Шеф полиции и инспектор устроились на передних сиденьях машины, вполоборота к запуганной, но весьма обаятельной собеседнице. Инклав на коленях держал раскрытый блокнот.

— Начнем с главного, — представившись, сказал Доулинг. — Вы пока что единственная свидетельница убийства. Расскажите нам по порядку, как было дело. И возможно подробнее.

— Хорошо, — сказала Силена Стилл, подавляя горестный вздох, будто ее заставляли бросаться с обрыва в воду. Потом, немного помолчав, неожиданно заявила, с явной долей решительности: — Извините меня, мистер Доулинг, но я не знаю, с чего начать. Все произошло так быстро, так неожиданно. Этот Бэдфул, женщина, моя бедная Марфи и выстрелы… И потом вдруг сразу какой-то необычный, кошмарный ливень… Я боюсь и вас, и себя запутать. Если бы вы стали задавать мне вопросы, я бы сразу все вспомнила. — И она приложила к глазам платочек.

Доулинг посмотрел на нее оценивающе и понял, что смятение и все еще ощутимый страх делают свидетельницу податливой, словно воск, но в то же время совершенно лишают ее возможности хоть немного сосредоточиться на конкретных деталях этого поистине злого утра.

— Ладно, так и быть, зададим вопросы, — сказал комиссар полиции. — Расскажите, как вы сюда попали — именно в этот час и именно в это место? Согласитесь, здесь довольно безлюдно…

— Я живу одна, примерно в двух милях отсюда, сэр. Вниз по шоссе, небольшой особнячок голубого цвета. Каждое утро и каждый вечер я гуляю с Марфи… — Тут она вновь запнулась, ее темные глаза покраснели. — Правда, теперь вернее сказать, что гуляла… Бедная моя Марфи!..

— Успокойтесь, пожалуйста, миссис Стилл, — сказал Доулинг несколько суше, чем требовалось. — И не забывайте — погибли люди.

— Да, конечно, конечно, — спохватилась Силена Стилл, убирая наконец платочек в карман плаща и довольно изящным жестом поправляя сползающую косынку. — Беда в том, что у Марфи, сэр… Я прошу меня извинить, но у тех, кто держит собак, в это время всегда проблемы… Так вот, примерно около недели назад у Марфи это и началось…

— Это течка, мадам. У животных это называется течка. Мы ведь с вами взрослые люди! — с нескрываемым нетерпением сказал Доулинг.

— Совершенно верно, сэр, течка. В эти дни несчастные животные способны почувствовать тягу друг к другу на расстоянии в десять миль!

«Я им в этом искренне завидую, миссис», — чуть было не брякнул сэр Доулинг, но все-таки, спохватившись, сказал вслух другое, явно уже торопя миссис Силену:

— Но что дальше-то, дальше?

— Дальше я чуть замешкалась — тут она у меня и вырвалась. И конечно, бросилась вдоль дороги — прямо в шлейке и с поводком. Только в этом проклятом месте мне наконец удалось подманить ее. Из меня плохая бегунья, сэр.

— Значит, раньше вы здесь никогда не бывали?

— Нет.

— Не удалось ли вам заметить точное время, когда вы увидели юного графа Бэдфула?

— К сожалению, нет, сэр. Я не захватила с собой часов.

— Где стоял в это время граф Бэдфул и что он делал?

— Граф был там, на большой поляне. — Миссис Стилл рукой указала место. — Только он ни секунды не стоял, а все время двигался. То есть был занят тем, что обычно называют комплексом утренних упражнений.

— Граф вас тоже заметил?

— Нет, не думаю, сэр.

— Почему?

— Он, как я понимаю, слишком был увлечен всеми этими упражнениями, сэр.

— Что вас задержало у ограды, миссис Стилл? — неожиданно спросил Доулинг. — Почему вы сразу не ушли, когда поймали свою собачку?

— О, я это, возможно, не смогу объяснить вам, сэр…

— И все же попробуйте, миссис, попробуйте. И прошу вас понять, что для нас здесь важно сейчас абсолютно все!

— Хорошо, я попробую, — чуть смутившись, сказала Силена Стилл. — Но, право, не знаю, что у меня получится… Я боюсь, вы меня не совсем поймете…

— Я всю жизнь с полуслова понимаю красивых женщин, — сказал сэр Доулинг так галантно, что миссис Силена слегка зарделась.

— Хорошо, — вновь сказала она таким тоном, как будто ей предстояло сообщить комиссару о чем-то невероятном, на что требуется обычно напряжение всех внутренних сил. — Я уже сказала вам, что живу одна. Мой муж, Роберт, погиб в той известной авиакатастрофе над Темзой, что случилась около десяти лет назад. Я осталась с мальчиком, которому тогда было только двенадцать. Сейчас ему двадцать два и он, по контракту, находится на военной службе. На флоте, если не ошибаюсь, где-то в районе Хелмсдейла. Я его уже не видела больше года… А теперь, сэр, представьте, если, конечно, сможете, что должна почувствовать мать, после года разлуки неожиданно увидав вдруг родного сына… И не где-нибудь в толпе или, скажем, на третьей линии нашего лондонского заплеванного метро, а вот так — нос к носу, в прекрасном парке, где он с увлечением занят этими дурацкими упражнениями!

— Не хотите ли вы сделать нам заявление, — совершенно опешив, сказал Доулинг, — что убитый сегодня утром молодой граф Бэдфул является вашим сыном?

— Разумеется, нет, — совершенно уже взявшая себя в руки, улыбаясь, ответила комиссару полиции миссис Силена Стилл. — Я ведь вам и говорила, что вы меня не совсем поймете!

— Вы хотите сказать, что граф Бэдфул оказался очень похож на вашего сына, не так ли?

— В том-то и дело! — воскликнула миссис Стилл. — Все так удивительно совпало — и прическа, и цвет волос, и фигура юноши… А сама пластика движений!.. Наконец, даже характерный овал лица. Ну и, разумеется, возраст. Я, не скрою, просто залюбовалась. Разумеется, как мать. Мне, как помню, очень хотелось что-нибудь крикнуть ему, как-нибудь обратить на себя внимание… Он бы мог в ответ помахать мне рукой или даже просто повернуться ко мне лицом. Чтобы это наваждение раз навсегда рассеялось, что он сын. Я и хотела этого, и боялась… Тут как раз — эта женщина…

— Все правильно — Эмма Хартли, — сказал Доулинг. — Прежде вы ее нигде не встречали?

— Никогда не встречала, сэр.

— Значит, Эмма Хартли подошла к решетке, а с той стороны к той же самой точке чугунного ограждения приблизился юный Бэдфул. Что на это скажете вы, инспектор? — обратился вдруг Доулинг к Инклаву.

— Все очень похоже, сэр, на самый простой расчет. Мог ли убийца знать, что женщина подойдет к решетке с угла и окликнет Бэдфула? А не выманив Бэдфула к ограде, невозможно было попасть в него.

— Так оно и было, — сказала Силена Стилл. — Я заметила эту Хартли, когда она уже стояла возле самой ограды. Мне вдруг стало неловко, что я… ну, что я подсматриваю. Так вполне могло показаться со стороны, и я встала за дерево.

— Что сказала Бэдфулу миссис Хартли? — спросил Доулинг. — Вы хоть что-нибудь слышали?

— Я бы никогда не стала подслушивать, сэр, о чем молодая женщина может говорить с молодым мужчиной. Но ведь она не просто что-то сказала, а крикнула. И довольно громко. Дело в том, что, как я уже сказала, Бэдфул был далеко, на большой поляне, шагах в пятидесяти. Чтобы подойти к ограде, ему пришлось обогнуть плантацию вон той низкорослой, но достаточно колючей айвы. Она преграждала путь.

— Что же она ему крикнула? — вновь спросил Доулинг.

— Я расслышала только слова «сэр Бэдфул» и что-то похожее на «ради всего святого». Ливень еще не начался, но уже был кошмарный ветер, и я остальных слов просто не слышала. Я тогда уже думала только о том, как бы поскорее вернуться домой, до ливня. И вот тут как раз на моих глазах все это и произошло…

— Нельзя ли поподробней, миссис Стилл.

— Как в кино, — сказала Силена Стилл. — Я бываю в кино крайне редко, но теперь вообще забуду туда дорогу. Все произошло так сразу и так стремительно… Женщина крикнула, и он подошел к решетке. Она что-то говорила — минуты две, он, по-моему, не сказал ни слова. Вдруг я увидела, как его голова чуть откинулась назад. Бэдфул вцепился руками в прутья решетки, но колени подогнулись, и он упал. Черное пятно на лбу я успела разглядеть так ясно, как будто стояла рядом. Оно было очень маленьким, всего-то с шестипенсовую монетку. Женщина сразу обернулась, и я сразу же услышала звук очень дальнего выстрела. Это было очень похоже на рождественскую хлопушку. Моя Марфи дернулась к ним, но у меня поводок был намотан на руку. Это меня спасло, но погубило бедную Марфи…

— Вас спасло то, что вы стояли между двух сосен, которые стволами почти срослись, — сказал Доулинг. — Вы стояли как будто в нише.

— Да, сэр, вы правы. А несчастная Марфи высунулась… Представьте, она даже не успела взвизгнуть!

— Звук последнего выстрела был таким же точно, как предыдущий?

— Не уверена, сэр. Я тогда от страха будто совсем оглохла. Мне сейчас кажется, что последнего выстрела я вообще не слышала. Кроме того, уже начали раздаваться удары грома. И потом этот ливень, каких у нас отродясь не видели… Я какое-то время стояла в шоке, а потом вспомнила, что видела на той стороне дороги телефонную будку. Остальное вы знаете…

Инклав закрыл блокнот, протянул Силене Стилл сигарету, но та отказалась, и он тоже не стал прикуривать.

— Благодарю вас, миссис, — сказал комиссар полиции. — Надеюсь, вы помните, что, когда мы возьмем убийцу, вам придется повторить все свои показания в суде?

— Я считаю это своим долгом, сэр.

— Хорошо. Мой помощник отвезет вас домой на своей машине. Может быть, еще глоток джина, миссис?

— С удовольствием, сэр. Меня все еще трясет от всего случившегося.

Прежде чем покинуть машину, Доулинг сквозь стекло разглядел за спиной Инклава высокую фигуру, очень быстро пересекающую пространство в их направлении. Человек заметно спешил, огибая редкие сосны. Комиссар полиции сразу узнал его: это от бетонных строений, расположенных отсюда примерно в четверти мили, возвращался инспектор Руди. Видя, как он спешит, Доулинг понял, что есть новости, и вышел ему навстречу.

Новости были. Именно поэтому Руди не удержался и, когда между ними оставалось еще метров тридцать, помахал рукой и, даже не поприветствовав комиссара, крикнул:

— Я нашел то место, откуда стреляли, шеф!

Глава третья

Первые сюрпризы Вильгельма Теля

Инспектор Руди покинул место, где разыгралась трагедия, еще до приезда Доулинга. В обе стороны от центральной усадьбы Бэдфулов по шоссе вскоре ушли патрульные машины с категоричным приказом останавливать и обыскивать всех, кто вызовет хоть малейшее подозрение. Ибо тот, кто не ищет встречи с полицией, все же чаще обращает на себя внимание, чем простой прохожий. Зная сам о себе всю правду, облаченный в одежды страха, он вдруг либо начинает петлять, как заяц, либо, напротив, рвется напропалую, в иллюзорной надежде уйти от своей судьбы.

Впрочем, тех, кто с самым невинным видом просто так болтается по округе, поплевывая по сторонам и потягивая дрянную свою сигару за три шиллинга, но при этом явно рвется на неприятности, тоже было приказано останавливать и обыскивать.

Сразу, как кончился ливень, Руди, взяв с собой одного из трасологов, невысокого и почти квадратного крепыша Барри Пейна, двинулся с ним напрямую к тем видневшимся вдалеке постройкам, откуда, как предполагалось, были посланы все три пули. Стремясь выиграть во времени, Руди справедливо решил, что ждать результатов баллистической экспертизы нет никакого смысла. Если это убийца-одиночка, то сегодня в девять он неминуемо находился там, в точке пересечения двух линий, которые Барри Пейн уверенно прочертил на своей планшетке. Сама логика расчета строилась на том, что преступник довольно долго вынужден был торчать в засаде и ждать своего момента. Руди согласился: ведь не по открытому же пространству проболтался он целое утро, с растреклятой своей винтовкой!

Правда, до поры непонятно было, кого он все-таки ждал конкретно: юного графа Бэдфула, прелестную Эмму Хартли или, может, обоих сразу. Но при любом раскладе, — дьявол его порази! — не паршивенькую же кудлатую собачонку этой самой миссис Силены Стилл?!

Вскоре они подошли к бетонному забору высотой не менее трех с половиной метров. Вправо и влево он тянулся метров на пятьдесят. Как ни высматривай, не то чтобы какой-нибудь сносной дороги, пусть гужевой, — не было нигде видно даже самой обычной тропки. Всюду грязь, мох, перепревшие листья либо топкий ковер многолетней хвои. Ливень все смешал, все смазал, каждый квадратный метр — до глухой безликости равнодушной к человеку, безжизненной, чахлой местности.

Еще в девять утра именно за этим беспросветным забором мог находиться снайпер!

— Тут разделимся, — сказал Руди. — Где-то ведь должны быть ворота! С виду эта богадельня неприступна, как Джина Роулз!

Барри Пейн только хмыкнул. Джина Роулз, истинная пуританка по внешним данным, была нынешней хозяйкой полуподпольного борделя при «Блэк-Найт-гарден», на существование которого комиссар Сэм Доулинг почему-то смотрел сквозь пальцы.

Разошлись. Барри двинулся направо, не спеша и внимательно глядя под ноги. Руди еще раз прикинул на взгляд высоту преграды, вздохнул, тронул правой рукой кобуру под мышкой и пошел в свою сторону.

Никаких следов по-прежнему видно не было. К самому забору местами было просто не подойти: дикая лиана, крапива, плющ образовывали как бы второй ряд изгороди.

Зайдя за угол, он сразу увидел такие же высокие, как стена, двустворчатые ворота. Руди прибавил шагу, еще более внимательно глядя под ноги, и, когда подошел вплотную, убедился, что ворота приоткрыты. Между могучими металлическими створками была щель. Небольшая, шириной всего в один дюйм, но она была. Сварные металлические ворота на широченных петлях сидели довольно низко, и на почве хорошо просматривались все линии, по которым можно было судить, насколько их сегодня приоткрывали: мох и грязь были сдвинуты по радиусу наружу почти на метр. Исковерканный двухфунтовый замок валялся тут же, возле ворот. Было видно, что он сбит очень мощным тупым ударом.

Сунув пальцы в проем, Руди попытался открыть ворота, но ему это не удалось. Правая створка от его усилий чуть-чуть покачивалась, и только.

Интересно, подумал Руди, как же это сумел сделать он? Если он, разумеется, был один. И когда именно убийца закрыл за собой ворота — сразу, как вошел через них, или когда покидал убежище? И в том и в другом случае это было бы противоестественным, нелогичным, особенно при той очевидной сумме усилий, какая на это требовалась. И к тому же, если он все же сразу закрыл ворота, когда вошел, может статься, что он и сию минуту все еще прячется где-нибудь там, внутри. Но тогда спрашивается — зачем?.. Если же он закрывал их при выходе, то — по трезвой, по самой кондовой логике — на кой черт вообще это было делать? И тем более под этим проклятым ливнем…

Сам себя заводя всеми этими рассуждениями, Руди предпринял еще одну отчаянную попытку отжать на себя хоть немного створку ворот, но тщетно. Все равно что лбом двигать памятник адмиралу Нельсону, решил он.

Наконец, обойдя все строение по периметру, подошел Барри Пейн. Низкорослый Барри был очень крепким, плечистым парнем, но и вдвоем они ничего не смогли поделать с треклятой створкой.

— Ну, так что ж, Барри, — окончательно расстроившись, сказал Руди, — вспомним молодость?

Барри Пейн саркастически усмехнулся:

— А если он действительно все еще там?

— Если он еще там, — сказал Руди, — то считай, что я с очень хорошего старта взлетел на небо.

Барри Пейн посмотрел на него с сомнением:

— В таком случае давай лучше верить, что дьявол, который послал его на такое дело, выдал ему нынче утром всего три патрона.

— О'кей, Барри!

Барри Пейн повернулся к стене спиной, чуть расставил ноги и скрестил пальцы опущенных книзу рук. Дальше все было делом секунд. Правым ботинком Руди встал на эту крепкую живую ступеньку в рай. Барри Пейн чуть крякнул, приседая, и затем легко закинул рослого инспектора на край стены. Руди развернулся, творя молитву. Барри кинул ему веревку, и почти одновременно они спрыгнули в этот подозрительно тихий двор.

Осмотрелись. Самое высокое строение было справа. Когда шли сюда, Руди обратил внимание, что три чердачные окошка смотрят через стену прямо на замок Бэдфулов. Необитаемый двор был грязен — и не только из-за недавнего ливня: всюду виднелись следы конского навоза, давно размытого и кое-где обильно засыпанного смесью извести и опилок. Это создавало такой букет, что Барри невольно выругался.

Несомненно было одно: еще год-полтора назад в этой цитадели были хорошо оборудованные конюшни. Двери многих помещений стояли настежь. Эта странная бесхозность, дикая грязь, местами уже поросшая густым кустарником, наводили на мысль, что по ночам здесь и впрямь бывает если и не сам Князь тьмы, то лихие его посланцы.

В самом высоком строении справа, по всей видимости, когда-то располагался офис. Глазурованный кирпич под лучами солнца придавал ему довольно уютный вид, выделяя его на фоне серой стены. Руди жестом показал Барри Пейну, чтобы он обошел дом справа: нет ли где-нибудь второго входа. Прошлый опыт подсказывал обоим, что такая предосторожность никогда не бывает излишней. Стекла в окнах были грязны, безжизненны. Но где гарантия, что за ними нет никаких сюрпризов?

Первый сюрприз поджидал инспектора на центральном входе. Едва миновав три ступеньки и войдя под навес над входом, он увидел на площадке следы. Отпечатки рифленых подошв на довольно пыльных квадратах зеленоватой метлахской плитки очень ясно показывали, что кто-то шел сюда уверенно, как будто к себе домой. Следы были оставлены до ливня, но главное заключалось совсем не в этом. Сюрприз был в том, что они вели в одну сторону — к слегка приоткрытой двери!

Руди расстегнул кобуру и немного замедлил шаг. Но потом решил, что Пейна ждать не имеет смысла. Тщательно обходя чужие следы, он двинулся к двери. Прислушался. Вынул пистолет и переложил его в левую руку. Затем правой дернул дверь на себя так резко, что по краю площадки даже немного взвихрилась пыль. Петли вскрикнули при этом по-кошачьи, но очень коротко. Воцарившаяся тишина, при своей бесстрастности, показалась теперь инспектору обволакивающе мягкой, почти что ватной.

Перед Руди открылся довольно просторный, абсолютно пустой, пыльный холл. Кроме люстры, в нем вообще не было ничего. Если не считать двух дверей и цепочки следов, ведущей к одной из них.

Руди быстро и бесшумно двинулся по следам. Дверь была открыта, за ней виднелась металлическая сварная лестница. Она вывела инспектора вначале на площадку небольшой боковой пристройки, а затем и на чердак, который очень грустно смотрел на Руди синеватым тусклым проемом напрочь снесенной двери. Дверь была выбита внутрь чердака и лежала тут же, у входа, как мост в неведомое.

Прижимаясь к косяку, Руди сделал попытку осмотреть чердак. Но пока глаза привыкали к сумраку, он увидел только те самые три окошка, обращенные в сторону замка Бэдфулов. Все их створки были закрыты, но под крайним слева стоял небольшой деревянный ящик. Груда таких же ящиков громоздилась у стены напротив.

И тут Руди вновь разглядел следы. Пыли на полу чердака было так же много, как бывает, должно быть, лишь на Луне. Ровные цепочки следов проходили от выбитой двери в сторону окна, затем от окна к груде ящиков и обратно.

Интуиция подсказывала инспектору, что на чердаке никого нет, пистолет в руке придавал уверенности. «В крайнем случае пистолет в руке — это мой аргумент», — решил Руди, выйдя из-за косяка и продолжая осматриваться уже с порога. В центре между стропилами находилось мощное кирпичное сооружение — та часть отопительной трубы, что пронизывала весь чердак, уходя сквозь крышу. Чтобы не затаптывать следы, Руди двинулся к трубе. И сейчас же услышал приглушенно далекий, но такой характерный звук передернутого затвора… Акустика пустого дома не позволила ему понять, откуда именно пришел этот звук. Однако он явно донесся не с той стороны, откуда пришел сам Руди.

Инспектор медленно подошел к трубе и прижался к ней спиной, со стороны, противоположной тусклому свету окон. Теперь, если кто-то войдет на чердак, он не сразу его увидит. «В крайнем случае, если мир лопнул и все полетело к черту, делай шаг вперед!» — вспомнил он любимую поговорку Доулинга.

Руди еще раз внимательно огляделся — на этот раз уже как бы из полусвета, из полутьмы. Тут его и ждал второй сюрприз, к которому Руди, в принципе, был готов: за трубой он увидел еще одну цепь следов, уходящую от окна к дальнему углу чердака, где за ящиками виднелась вторая дверь. В эту же секунду дверь гулко распахнулась — под таким ударом, будто в нее выпалили из пушки, и до Руди донесся огорченный голос трасолога Барри Пейна:

— Слушай, Руди! Если только он не пятился кормой, то его следы ведут отсюда прямо к черному ходу! Ты, надеюсь, один там, что скажешь?

— Если не считать тебя, то один, — почти так же огорченно сказал инспектор. — Заходи и врубай фонарь — тут есть для тебя работа.

— Да-а, — сказал Барри Пейн, бегло осмотрев чердак при свете мощного фонаря, — похоже, что этот малый не просто снайпер, но и редкий оригинал, как думаешь?

— Я тебя понял, Барри, — ответил Руди. — Приходя к вам в дом, он с грохотом врывается в любые двери, а когда уходит, деликатно закрывает их за собой. В точности как студент, что сбегает под утро от Джины Роулз не расплатившись.

— Он работает, как таран, — поддержал его Барри. — Но ты можешь объяснить, на кой черт ему понадобилось закрывать за собой еще и ворота?! Может быть, чтоб не дуло в спину?

Вскоре они уже детально обследовали чердак. Три окна оказались аккуратно закрыты на шпингалеты, в том числе и то, возле которого стоял ящик. Пока Пейн занимался поиском гильз, Руди сел на ящик и распахнул окно. Отсюда юго-западная часть парка Бэдфулов действительно хорошо просматривалась. С расстояния около четверти мили Руди прекрасно видел людей, машины, суетящихся фотографов. Разумеется, увидел машину Доулинга. Мощные стволы деревьев кое-где перекрывали обзор, но зато сам сектор обстрела биссектрисой выходил на самый угол парка. При наличии оптического прицела с этой выгодной позиции можно было попасть и в муху.

Осторожно ступая, чтобы не мешать напарнику, Руди вышел из здания через черный ход. Узкое крылечко выходило на миниатюрный стадион, где когда-то по кругу ходили лошади. На крыльце все следы заканчивались, дальше всюду были следы ливня, сплошная грязь.

«Да, наш снайпер не прост, — повторил про себя инспектор в который раз. — Почему он, например, не вернулся по той же лестнице, по которой пришел сюда? Как сумел он открыть и закрыть ворота? Сколько времени просидел он на этом ребристом ящике? И потом ведь — собака… При чем собака? Разве это не чертовщина?.. Нет, — подвел он черту, — как только возьмем, первым делом я спрошу у него про собаку, про эту Марфи…»

— Три сестренки, — услышал он за спиной голос Пейна. — Вот они, все три — из одной семейки…

Обернувшись, Руди увидел в руках напарника крохотный полиэтиленовый мешочек, в котором лежали гильзы.

Далее в этот день события развивались еще стремительнее. Внимательно выслушав сообщение Руди и вдоволь начертыхавшись, Доулинг срочно вызвал кинологов и направил их к заброшенным конюшням. Но собаки не взяли след. Этот внезапный ливень действительно уничтожил все, и собакам просто нечего было предъявить, кроме пыльных следов под крышей. Целая бригада сыщиков облазила все строения — ничего не нашли. Чертов мавр пришел, сделал дело и удалился.

— Неужели у тебя ничего, кроме этих гильз и дрянного ящика? — продолжал терзать комиссар Доулинг инспектора Руди, когда тот вторично возвратился от конюшен уже вместе с трасологом Барри Пейном. — Может, все же хоть окурочек какой? Ведь сколько он там сидел!

— Ничего нет, шеф, — хмуро отвечал Рудольф.

— И нигде никаких отпечатков пальцев? Я же ведь никого не упрекаю, что он не оставил своей визитки.

— Никаких отпечатков, шеф. Ни на ручках дверей, ни на окнах, ни на воротах. Очевидно, он был в перчатках.

— Да? Это очень интересно!.. А я уж было решил, что он лбом вышибал все двери. Кроме этих перчаток, он, конечно, таскал при себе и зонтик, черт побери! Именно поэтому ему и удалось от вас смыться во время ливня!

Руди слушал шефа спокойно, как хороший актер терпеливо выслушивает замечания хорошего режиссера. И насмешливость Доулинга, и ворчливость, и даже нередкий гнев — все это вместе всегда входило для Руди и остальных из группы в такое каждодневное и обыденное понятие, как служба.

— Хорошо, — сказал наконец сэр Доулинг, протирая платком вспотевшую макушку с остатками рыжей гривы. — Ливень — это все же не война, на него все не спишешь. Начинаем все по второму кругу. Подожди меня две минуты, пока я свяжусь с Рикарденом. Я надеюсь, вы с Инклавом догадались сказать ему, чтобы в первую очередь он сделал запрос на убитую Эмму Хартли?

— Обязательно, шеф! И не только на Эмму Хартли, но и на мадам Мариэлу Джексон. Это было еще до того, как я ушел скакать по навозной жиже.

— Ладно, только не заводись… Говоришь — Мариэла Джексон? Что за черт, мне кажется, я свихнусь! Это еще кто?

Руди только еще собирался усмехнуться, но сэр Доулинг тут же глянул на него Рыжим Чертом и хлопнул себя ладонью по лбу:

— Ах да… Хозяйка шляпной мастерской, что напяливала разные панамки на эту Хартли! Видишь, как сдают нервы у твоего шефа, Руди!.. Тут жара, тут ливень, опять жара… А тут еще новоявленный Вильгельм Тель. Из чужой конюшни собачку бьет в глаз, как белку! Подожди, пока я свяжусь с Рикарденом…

Доулинг подошел к своей машине, сквозь опущенное окошко взял трубку радиосвязи и вызвал капитана Рикардена. Ему ответила секретарша:

— Приемная комиссара полиции Сэмьюэла Доулинга.

— Хелло, Милена! Это я, Доу.

— Хелло, шеф!

— Где у нас Рик? Я же сказал ему неотлучно сидеть на связи!

— Он на месте, шеф, и вас слышит. Но у него сейчас как раз идут рапорта патрульных. Что-нибудь срочное?

— Меня интересует, сделал ли он запрос на убитую Эмму Хартли?

— Полтора часа назад, шеф. Мы отправили факс в Лондон и ждем ответа.

— Ну, так где же ответ? — поглядев на часы, буркнул Доулинг. — Или вы заодно запросили на весь месяц прогноз погоды? Что-нибудь по части ливней, которые так и хлещут, когда не надо, в девять часов утра, не так ли?

— Вы иронизируете, шеф, — обиженно произнесла Милена, и Доулинг ясно себе представил, как надулись ее пухлые губки. — К сожалению, ответ не от нас зависит. Но, пока факса нет, а Рик занят — ну, просто бешено, — я сама кое-что для вас сделала…

— Не тяни душу, детка, выкладывай. У меня нет времени.

— Я нашла в телефонной книге лондонский адрес и телефон шляпной мастерской мадам Джексон.

— Ну и…

— Позвонила туда и спросила, не могу ли я поболтать с моей давней подругой мисс Эммой…

— Молодец, дитя мое! Я тебя хвалю и почти целую! Что сказали?

— Мне сказали, что миссис Хартли, — Милена особенно подчеркнула — «миссис», — будет на работе не раньше понедельника, так как она внезапно попросила отпуск для встречи с мужем.

— Да, теперь эта встреча произойдет не так скоро, как ей хотелось, — с грустью в голосе сказал Доулинг и потом добавил: — Это все? Или ты догадалась спросить, где конкретно в наших краях проживает ее столь нежно любимый муж? В замке Элтона Бэдфула или, может, в уважаемом заведении Джины Роулз?

От ответа Милены во рту у комиссара полиции появился такой странный привкус, будто на завтрак он съел котлету, приготовленную из ляжек бедной собачки Марфи. И только сию секунду узнал об этом. Ибо Милена так же ровно ему сказала:

— Не совсем так, шеф. Мадам Джексон любезно мне сообщила, что муж миссис Хартли живет в Париже, но, где точно, она не знает…

Повисла пауза.

«Это финиш, — подумал Доулинг. — Стало быть, теперь еще и Париж… Боже, как нас всех раскидает скоро по белу свету!..»

После этой — не слишком короткой паузы — он сказал:

— Хорошо. Передай Рикардену, чтобы он все материалы приготовил для меня не позже чем к девяти. До встречи. Впрочем, я еще позвоню.

Повернувшись к Руди, он с минуту смотрел на него, как будто не узнавая, затем вдруг спросил:

— На вокзале у тебя кто-нибудь есть?

— Разумеется, шеф, — незамедлительно ответил инспектор. — Лучший мой агент — одноногий, по кличке Вилли.

— Хорошо, что не одноглазый, — кинув быстрый взгляд на Рудольфа, промолвил Доулинг. — Привлеки его. Покажи ему фотографии всех достойнейших стрелков, проходивших у нас за последние пять-шесть лет. А еще лучше — за десять. Ты, надеюсь, понимаешь, что такое для нас граф Бэдфул? Может, кто мелькал на вокзале, среди приезжих, — на этой, на той неделе. Поезжай в управление. Все материалы по делу по-прежнему будут поступать к Рикардену. Все… Особенно контролируйте сообщения патрульных машин. Инклав едет в лабораторию — с этой пулькой собачки Марфи. Передай заодно с ним и гильзы. В десять вечера надеюсь видеть вас обоих в своем кабинете.

— Слушаюсь, шеф!

— Кстати, вот еще что… Наведи-ка мне справки об этой Силене Стилл. Все же наша единственная свидетельница. — Доулинг потрогал Руди за пуговицу и с прищуром глянул прямо ему в глаза: — И о сыне ее, что служит на флоте, как ей кажется, где-то в районе Хелмсдейла. Понимаешь — собачка… Не нравится мне все это. Почему они тут болтались? Эти странные совпадения погубили уже половину мира. Не много ли этих совпадений?

— Будет сделано, шеф!

Руди тут же уехал. За ним, почти сразу, уехал Инклав. Комиссар подтвердил ему свою просьбу по пути подбросить до дому Силену Стилл.

— Поболтай с ней, пока едешь. Попроще, — сказал ему Доулинг. — Вдруг она еще что-нибудь вспомнит. Если хочешь, возьми мою фляжку. Думаю, там найдется для нее пара добрых глоточков джина.

— Понимаю, что это мелочь, шеф… Но ваша фляжка, к сожалению, осталась в машине Руди.

— Да?.. Ну, вот видишь — опять мы несем потери… Что за день, что за день!

Если бы комиссар полиции Сэмьюэл Доулинг мог хоть на кончик мизинца знать, какие еще потери принесет его следственной группе так трагично начавшаяся среда, он навряд ли произнес бы последнюю эту фразу.

Но, однако, он ее произнес.

Глава четвертая

Круг замкнулся

Когда в эту же среду вечером, около двадцати часов, комиссару окружной полиции Сэмьюэлу Доулингу наконец-то удалось добраться до своей конторы, им владело даже не бешенство, а какое-то агрессивно-брезгливое ощущение, что привычный мир сдвинулся и вновь обратился в хаос. Хаос был ощутим физически: мир не просто сдвинулся, а распался на части и затем стал вязким, глухим и смрадным, как трясинные болота на севере Бэдфул-каунти.

Еще утром Доулингу казалось, что за время своей многолетней службы он практически видел все, но тут ему впервые в жизни захотелось удариться лбом о стену собственного кабинета и замычать. А потом отправиться в задние комнаты заведения «Блэк-Найт-гарден» и напиться до бесчувствия, а еще лучше — до веселых зеленых чертиков. Чтобы утреннее похмелье напрочь стерло в памяти все — от собачки Марфи с ее хозяйкой и юного графа Бэдфула до уютного коттеджа на Рейн-стрит, 16, откуда комиссар сэр Доулинг и прибыл чернее тучи не далее как десять минут назад.

Увидав, в каком настроении приехал шеф, Милена принесла ему пару сэндвичей, чашку черного кофе и решила, что скорее умрет, чем пропустит кого-нибудь в кабинет в ближайшие полчаса.

Когда дверь за секретаршей захлопнулась, Доулинг взялся было за папку, приготовленную Рикарденом, но потом вдруг встал, пересек кабинет, открыл бар и еще раз послал всех к черту.

Выпив виски, он плюхнулся на диван, взял с журнального столика сигарету и вновь задумался.

Перелистывать папку Рикардена казалось ему бессмысленным. Как потом вспоминалось и ему, и другим участникам «Дела Бэдфула», этот день не просто катился в бездну — он как будто бы шел по кругу, шаг за шагом подгоняя события к той черте, за которой стирались все грани причин и следствий. Пока ясно было одно: завтра утром ему самому придется начинать сочинять рапорт о «Деле Бэдфула». В противном случае в министерстве внутренних дел его попросту не поймут…

Тяжело вздохнув, Доулинг взял с журнального столика уже остывшую чашку кофе, и перед его мысленным взором еще и еще раз стали раскручиваться главные события второй половины дня.

Когда Инклав и Руди уехали, Доулинг принял доклады от начальников групп расследования, коротко определил для каждого круг задач и вскоре остался наедине со своим шофером сержантом Фрэнсисом Кроуфордом. Старый управляющий Джордан Томпсон закрыл наконец калитку в юго-западной части парка, где произошло убийство, и вернулся к главному входу, куда вскоре подъехал Доулинг.

Джордана Томпсона Доулинг знал давно. И совсем не потому, что ему доводилось часто бывать во владениях графа Бэдфула. Просто судьбе было угодно распорядиться так, что Джордан Томпсон, управляющий графа Бэдфула, и Джордж Томпсон, управляющий профессора права Лоуренса Монда, лучшего друга Доулинга, были родными братьями. Один из них был моложе другого почти на четыре года, но, как совершенно справедливо считал сэр Доулинг, при весьма и весьма почтенном возрасте братьев разница эта давно уже стерлась.

В те секунды, пока Доулинг поднимался по широким ступеням центрального входа замка, Джордан Томпсон в ожидании стоял у массивных дверей, всем своим видом олицетворяя скорбь.

— Держитесь, друг мой, — сказал Доулинг, бросив короткий взгляд на дрожащие руки Томпсона. — Мы не можем сейчас раскисать!

— Понимаю, сэр, — сокрушенно ответил Джордан. — Но кому помешал наш Роберт? И за что они его убили, за что?

Джордан отвернулся, тщетно пытаясь скрыть снова набежавшую страдальческую слезу.

— Хватит, Джордан, — сурово отрезал Доулинг, тронув управляющего под локоть и слегка направляя его к Дверям. — Проводите меня наверх.

— Хорошо, сэр. Я к вашим услугам, сэр…

Повидать в этот час старого графа Бэдфула комиссару полиции так и не удалось. У дверей его спальни неотлучно дежурил Вильтон, молодой секретарь, взятый в дом по какой-то очень высокой рекомендации несколько лет назад. Доулинг относился к нему брезгливо — из-за мелких бесцветных глаз и загадочно-бесстрастной улыбки шулера, каждую секунду готового схлопотать по морде. В строгом интерьере старинного замка Бэдфулов Вильтон и впрямь смотрелся как дешевая современная настольная лампа, принесенная кем-то из средней руки борделя. Прежде чем постучаться в спальню, он склонился в полупоклоне, выгнув узкую спину и слегка оттопырив задницу. Доулинг чуть не сплюнул.

Двери долго не открывались, комиссар хотел уже было взяться за ручку сам. Вильтон при этом в крайнем отчаянии взмахнул руками и сделал умоляющие глаза.

Наконец показался доктор, местная знаменитость. Это был уважаемый терапевт, профессор Макклинтон, у которого в качестве пациентов перебывала добрая четверть знатных жителей графства. Доктор и шеф полиции издавна были накоротке.

— Слушай, Мак, — сказал Доулинг, когда они с доктором отошли в дальний угол холла к единственному окошку, не закрытому плотной гардинной бязью. — Мне понадобится всего пять минут, понимаешь? Всего пять! — И для пущей убедительности он потряс перед носом доктора растопыренной пятерней.

— Ни минуты, Сэм. Ни одной минуты!

— Но ведь ты же кудесник, Мак! — вспыхнул Доулинг. — Неужели дело настолько плохо?

— Состояние графа таково, что он сейчас ничем не поможет следствию, — лаконично ответил доктор. — Я пока зафиксировал поражение лицевого нерва, Сэм. Но вполне возможен и паралич. Так что извини, но это не прихоть. Может быть, часа через два, не раньше.

С этими словами доктор Макклинтон снова исчез за тяжелой дверью. Вильтон тотчас же занял свой пост у входа. Доулинг быстро огляделся и подозвал к себе взглядом Джордана Томпсона. Тот подошел, своим видом выражая готовность помочь Доулингу всем, чем сможет.

— Если это нетрудно, Джордан, — сказал Доулинг, — проводите меня в кабинет убитого.

— К вашим услугам, сэр!

Вскоре они уже сидели рядом у зажженного камина в небольшом, но весьма уютном кабинете Роберта Бэдфула. Кабинет располагался в правом жилом крыле родового замка. Основная часть помещений левого крыла, насколько знал Доулинг, была годами законсервирована. Доверительная беседа старого управляющего и шефа полиции была неспешной. Доулинг пытался из самых различных сведений, из сопоставления событий различной давности соорудить подобие приблизительной смысловой конструкции, изучая которую можно было бы уловить хоть какой-то, пусть даже самый отдаленный намек на мотив убийства.

Дело, естественно, осложнялось тем, что убитый был единственным прямым наследником богатейшего рода Бэдфулов. Старый Бэдфул не просто возлагал большие надежды на сына Роберта — он готовился передать ему права по управлению всей недвижимостью и основную часть оборотных средств. Сам же граф собирался остаток жизни провести в безмятежном созерцании того, как его молодой наследник увеличивает день за днем капитал и престиж семьи, вкладывая в дело не только энергию молодости, но и веский багаж современных знаний, полученных им за пять лет учебы.

Комиссар полиции слушал управляющего, очень редко перебивая его мягко льющуюся речь наводящими вопросами. Было видно, что старик и без того рад выговориться, хотя само слово «рад» в этой ситуации, конечно же, было вовсе не уместно. В данном случае он получил внезапную возможность облегчить хоть немного душу. В каждом его слове сквозило не просто уважение, но и почти отеческая любовь к погибшему, которому он служил с его рождения, без малого двадцать четыре года. Разумеется, за вычетом тех пяти лет, в течение которых Роберт постигал науки за океаном.

После этих слов, как теперь вспоминал сэр Доулинг, именно после этой самой обычной житейской фразы в речи Джордана Томпсона впервые зазвучали какие-то новые нотки, сразу чем-то комиссара насторожившие. Дело в том, что Роберт Бэдфул, год назад окончив в Беркли Калифорнийский университет, ведущий среди ста пятидесяти шести университетов Соединенных Штатов, не сразу объявился дома. Все было готово к его приезду — от перестроенных апартаментов в правом крыле родового замка до новейшей марки автомобиля, но Роберт в положенное время не приехал. Попросту говоря, пропал, вызвав панику в Бэдфул-каунти.

На Тихоокеанское побережье Штатов полетели телеграммы — ответа не было.

Выждав дней десять-двенадцать, сэр Элтон Бэдфул дал знать в полицию. Комиссар полиции Сэмьюэл Доулинг этот факт хорошо запомнил, но сейчас, беседуя с управляющим, он вдруг начал понимать, что какой-нибудь конкретный факт прошлого в новых обстоятельствах может быть повернут и так и этак. В самом деле — ведь тогда, год назад, на запрос комиссариата из Беркли моментально пришел ответ: молодой граф Бэдфул, блистательно сдав выпускные экзамены, покинул Штаты и вылетел в Европу, очевидно на отдых.

Что ж, это было вполне естественно.

Кстати, почти тут же комиссару Доулингу позвонил Конрад Вильтон, препротивный тип по своим манерам, но, несмотря на это, состоящий при графе Бэдфуле в должности личного секретаря. Вильтон Доулинга вполне обрадовал: можно больше не беспокоиться, «наш мальчик» дал о себе знать. Сэр Бэдфул приносит сэру Доулингу «самые сердечные извинения». На что сэр Доулинг, что само по себе естественно, тут же принес сэру Бэдфулу «самые сердечные поздравления».

И, разумеется, сразу же вычеркнул из памяти этот случай. Даже как-то не поинтересовавшись в постоянной своей замотанности и вечной служебной гонке, откуда именно дал знать о себе «наш мальчик».

Теперь же, слушая управляющего, Доулинг не просто удивился, но и задумался, узнав пусть даже и отрывочные детали прошлогоднего исчезновения молодого Бэдфула.

Дело в том, что удивление комиссара Доулинга, как в свое время и еще большее удивление графа Бэдфула, было вызвано тем, что долгожданная весточка пришла от Роберта… из какого-то селения с труднопроизносимым названием, расположенного на берегу высокогорного озера Данграюм. Очень кратко, но в то же время и убедительно Роберт сообщал, что он вынужден будет оставаться там не менее полугода — для завершения образования. В послании содержалась единственная просьба — не беспокоиться о нем.

Наведя справки, сэр Бэдфул выяснил, что озеро Данграюм находится в районе одной из самых высоких плоскостей знаменитого Тибетского нагорья, а именно на высоте четырех тысяч семисот девяноста метров.

— Что за черт! — не выдержал в этом месте рассказа Доулинг. — Будущий финансист, не сказав ни слова собственному отцу, попадает прямиком в Тибетское нагорье, продолжать образование! Чушь собачья… Он что, свихнулся?

Старый Джордан дипломатично кашлянул. Затем, в чем-то будто засомневавшись, сказал после короткой паузы:

— Нет, сэр Доулинг, этого про него не скажешь. Но все в доме поняли одно: через полгода к нам вернулся не тот сэр Роберт, которого мы знали прежде.

— Разве он не бывал здесь за все годы учебы в Штатах?

— Что вы, сэр! Все каникулы он обязательно проводил в семье. Но, как видно, что-то с ним случилось именно в последний год.

— Как он сам объяснил случившееся?

— Он никому ничего не объяснил, сэр…

— На какие средства он полгода жил в Тибете?

— К сожалению, сэр, и это осталось без объяснений. Дело в том, что из гордости граф Бэдфул даже не пытался в то время выяснить точное местонахождение сына. И по той же причине денежное содержание ему полгода не высылалось.

— Ясно, — сказал Доулинг, хотя в этот момент ему было ничего не ясно. — Не припомните ли вы, Джордан, в чем именно выражалась «странность» Роберта? Что вы имели в виду, когда сказали, что к вам вернулся не тот сэр Роберт, которого вы знали прежде?

— Понимаете, сэр… Раньше это был веселый, порою даже весьма легкомысленный человек, которому обычно свойственны все порывы и отчасти даже ветреные поступки юности. Весьма при этом общительный и энергичный — до бесшабашности… А по возвращении перед нами предстал суховатый джентльмен, очень сдержанный в своих решениях и поступках. Почти надменный. Прежде чем вам ответить, он, как правило, с минуту смотрел на вас оценивающе. Будто прикидывал при этом, стоит ли с вами вообще общаться. Нам всем казалось, что его никто и ничто не интересует, кроме двух-трех десятков книг и каких-то рукописей, которые и составляли практически весь багаж, с которым сэр Роберт прибыл с берегов этого таинственного озера Данграюм…

«Есть такое понятие — зачитался», — подумал Доулинг и тут же невольно вспомнил одну из любимых поговорок Андрея Городецкого, которую тот употреблял чаще прочих: крыша поехала…

— К сожалению, это еще не все, — продолжал Джордан Томпсон. — Как выразился адвокат нашего дома сэр Генри Уэйбл, наш несчастный Роберт не просто изменил образ жизни — из Тибета он вернулся в наш мир с теорией.

— С теорией? — переспросил изумленно Доулинг.

— Да, с теорией, сэр, — сказал управляющий так значительно, как будто речь шла о пластиковой бомбе, подложенной в одно из многочисленных помещений замка Бэдфулов.

— Ну и…

— К моему глубокому сожалению, я не смог бы объяснить всех тонкостей, сэр. В целом же знаю только одно: речь шла о реинкарнации, сэр. В этом я точно не ошибаюсь.

— Вы ничего не путаете, Джордан? О реинкарнации? То есть — о переселении душ?

— Да, сэр.

«Очень своевременная теория, — с неуместной усмешкой сказал сам себе комиссар полиции. — Особенно по отношению к сегодняшней треклятой среде, начавшейся с необъяснимых пока убийств». Вслух он сказал:

— Роберт сам вам излагал теорию?

— Нет, сэр. Я случайно услышал, как ее излагал графу Элтону Бэдфулу наш адвокат Генри Уэйбл. Сам же сэр Уэйбл узнал об увлечении Роберта, лишь случайно обнаружив месяца три назад весьма странную статью, напечатанную в газете «Сан». Называлась она пугающе: «Наша планета — космическая тюрьма». Автором статьи был сэр Роберт.

— Однако, однако! — воскликнул Доулинг. — Для титулованного наследника старинного рода Бэдфулов печататься в «Сан»… Хм, я что-то не понимаю…

— Титул автора не был указан, сэр. И к тому же зловещая статья была подписана одними инициалами.

— «Р. Б.»?

— Совершенно точно, сэр.

— Да, но ведь этого недостаточно, чтобы приписать авторство статьи сэру Роберту!

— К сожалению, автором статьи был сэр Роберт. В этом удостоверился (тоже, разумеется, случайно) адвокат Генри Уэйбл.

— Продолжайте, Джордан, я слушаю.

— Однажды Генри Уэйбл посетил вот этот кабинет в отсутствие сэра Роберта. На столе он обнаружил множество черновых набросков и главное — рукопись статьи, исполненную рукой нашего дорогого мальчика. К счастью, адвокат Уэйбл покинул кабинет раньше, чем сэр Роберт вернулся с обязательных своих спортивных занятий, которым он отдавал обычно все утренние часы. Так что никакого скандала не получилось. Но для сэра Элтона Бэдфула эта странная история оказалась настолько огорчительной, сэр, что он стал все чаще и чаще жаловаться на сердце. За обедом граф смотрел обычно на сына с такой невыразимой грустью в глазах, что и мне становилось больно.

— Любопытно было бы взглянуть на эту статью, — сказал Доулинг. — Рукопись сохранилась?

— Этого я точно не знаю, сэр. Но ведь эта история тем не кончилась. Если вас это заинтересовало, могу добавить, что дней десять назад в той же газете «Сан» появилась новая статья, подписанная теми же инициалами. Адвокат Уэйбл распорядился очень внимательно следить за публикациями этой «желтой газеты», сэр.

— И статья называлась..? — вопросительно начал Доулинг, глядя старому управляющему в глаза и начиная всерьез прикидывать, не напрасно ли он тут тратит время.

— С вашего позволения, сэр, эта статья называлась еще мрачнее: «Побег с Земли». Ее рукопись до сих пор находится в правом ящике письменного стола сэра Роберта.

«Что за чертовщина?» — подумал Доулинг. Потом встал, подошел к столу, открыл ящик. Рукопись была на месте.

Беглый почерк Роберта Бэдфула был весьма неразборчив. Доулинг стоя листал страницы, плохо разбирая некоторые слова, но главная мысль работы ему стала вскоре понятна. Автор утверждал, что Земля есть не что иное, как место заключения, куда «высылаются» обитатели Вселенной за различные преступления. Дух, облаченный «в кожаные одежды», то бишь в тело человека, живет на этой планете временно, а естественная смерть — это освобождение и возврат во Вселенную. Отсюда у каждого из нас — разные сроки жизни, а рождение ребенка — это прибытие нового заключенного. Далее доказывалось, что самоубийство приравнивается к побегу из места заключения. Причем, как мы знаем, побег не всегда кончается удачей, и в таком случае заключенный вынужден коротать срок дальше. Если же под этим углом объективно рассмотреть акт умышленного убийства, можно, утверждал Р.Б., отнестись к нему как к проявлению обычного милосердия, то есть как бы даже к самой простой амнистии…

«Да, такие пироги, — сокрушенно решил Сэм Доулинг. — Значит, нынче в среду, примерно в девять, и сам автор статьи Р.Б., и миссис Эмма Хартли, прибывшая из Лондона рано утром, и, само собою, собачка Марфи были амнистированы по решению каких-то крутых паханов из Космоса. Скинув „кожаные одежды“, вернулись в Вечность. А я тут, старый дурак, с огромной своей бригадой все еще пытаюсь раскрутить убийство. Поделом тебе, Рыжий Черт!.. А вообще, разумеется, надо будет попросить Милену достать этот номер „Сан“ и проштудировать внимательно всю статью…»

Доулинг вернул рукопись на место, задвинул ящик и, потирая подбородок, стал разглядывать поверхность письменного стола покойного.

При огромных своих размерах стол был завален так, как будто хозяин только недавно въехал в свои владения. На ореховой тусклой плоскости, лишь местами заметной среди всего, что на ней покоилось, громоздились разноцветные папки, пачки газет, журналов, стопки очень старых по виду книг, зачехленная пишущая машинка, два или три подсвечника, разная канцелярская мелочь, которая всегда должна находиться под рукой… Одним словом, это был стол молодого ученого, для которого такого понятия, как праздность, просто не существует. Кусочек свободного места на столе, где можно было день и ночь согнувшись сидеть над рукописью, угадывался только прямо напротив кресла, да и то на этот скромный кусочек решительно наезжал огромный перекидной календарь-ежедневник, тоже, разумеется, исписанный вдоль и поперек торопливой рукой хозяина.

Взгляд комиссара задержался на календаре чуть дольше, чем на остальных предметах.

Поначалу машинально, затем осознанно Доулинг зафиксировал вдруг нечто, столь его поразившее, что он удивленно хмыкнул и даже пожал плечами. После этого еще раз просмотрел распорядок занятий и редких звонков молодого графа Роберта на сегодняшний день, на среду. Так и не стало ясно — верить или все же не верить своим глазам. Это касалось самой первой, верхней записи слева.

Доулинг оглянулся.

Джордан Томпсон сидел на корточках у камина и щипцами переворачивал догорающие поленья.

Ни секунды более не раздумывая, комиссар полиции тихо вырвал заинтересовавший его листочек календаря и мгновенно сунул его в карман. После этого медленно подошел к камину, опустился на низенькую скамейку и закурил. Недоумение все еще можно было бы увидеть в его глазах. Но в глаза ему сейчас смотрели только затихающие уголечки, кое-где еще продолжающие выбрасывать тонкие зеленые лоскуточки пламени.

— Извините, сэр, — сказал Джордан Томпсон, — мне нужно пойти распорядиться насчет обеда. Быть может, вас еще что-нибудь интересует?

— Нет, — сказал Доулинг. — Если что-нибудь понадобится уточнить, я или позвоню, или пришлю кого-нибудь из моих людей. Хотя, в принципе, вот что… — Он бросил сигарету в камин. — Как вы считаете, успел ли Роберт за такой короткий срок пребывания в Бэдфул-каунти нажить врагов? Может быть, вас или кого-нибудь из домашних что-нибудь настораживало в этом смысле?

— Нет, сэр, — почти не раздумывая, сказал управляющий. — При таком замкнутом образе жизни… Сами посудите — за полгода две или три поездки в Лондон, не больше. При всей своей кажущейся надменности сэр Роберт был не способен обидеть и муху.

— О друзьях вы, конечно, скажете то же самое?

— К сожалению, да, сэр. Ни врагов, ни друзей. Лично мне это не казалось странным, но граф Бэдфул, насколько мне известно, и об этом советовался с доктором Макклинтоном.

— Вы имеете в виду, что в подобном образе жизни граф Бэдфул находил признаки душевного нездоровья сына?

— Извините, сэр, но об этом вы могли бы узнать у самого графа Бэдфула.

— Ладно, оставим это, — несколько уже теряя терпение, сказал Доулинг. Обстоятельность Томпсона, практически неотличимая от чопорности, начинала его уже раздражать. Он глянул на часы и подумал с неуместным, пожалуй, чувством иронии, что если он здесь проторчит еще какое-то время, то его пригласят к обеду. Пообедать же он задумал тоже в не менее уважаемом, но все-таки в другом доме.

Надо было ставить точку в беседе. В конце каждой доброй беседы такого рода не может стоять ни восклицания, ни многоточия. Ни тем более — знака вопроса. Нужна точка.

Управляющий Джордан Томпсон всем своим видом выражал терпение. Но в глазах тем не менее прочитывалась готовность по возможности быстро расстаться с Доулингом, чтобы, невзирая на обстоятельства, в должной форме вернуться к своим обязанностям, то есть продолжать дирижировать распорядком дня.

Доулинг это понял. Он начал задавать вопросы коротко, быстро, интонацией подчеркивая, что ждет таких же быстрых ответов.

— Каких-нибудь странных писем Роберт не получал?

— Этого я не знаю, сэр. Всей перепиской в доме ведает секретарь Конрад Вильтон.

— Необычных телефонных звонков за последнее время не было?

— Нет, сэр.

— Откуда вы это знаете?

— Если я вас правильно понял, вы имеете в виду только звонки сэру Роберту?

— Вы меня правильно поняли, Джордан.

— У сэра Роберта был свой собственный телефон. Он никогда не начинал разговора, пока я не докладывал, кто звонит.

— Это говорит о том, что вы пользовались доверием убитого, не так ли?

— Смею надеяться, сэр.

— И давно был установлен такой порядок?

— Месяца два назад.

— Это с чем-нибудь связано?

— Трудно сказать, сэр. Молодой хозяин был очень переменчив в вопросах быта. Хотя… — Управляющий чуть задумался, затем продолжил: — Сейчас я припоминаю, что этот порядок был установлен после одного звонка, который, как вы сказали, и впрямь мог бы показаться странным.

— Пожалуйста, поясните.

— В тот день сэр Роберт почти на десять минут опоздал к обеду. Граф послал меня узнать, что с ним. Подходя к дверям, я услышал, что сэр Роберт разговаривает с кем-то по телефону в достаточно резкой форме. Я решил подождать, но трубка была тут же брошена. До меня донеслась последняя фраза. Смысл ее был таков: «От таких, как вы, никуда не спрячешься». Я вошел и увидел, что сэр Роберт весьма взволнован. Он ходил по кабинету, ероша волосы. Именно в тот день он распорядился установить в моем кабинете параллельный аппарат и всегда докладывать, кто звонит.

— Как по-вашему, Джордан, сэр Роберт был похож на человека, который от кого-то прячется?

— Разумеется, нет, сэр. Эту фразу я понял в переносном смысле. Тем более что он тут же назвал мне имя человека, с которым приказал не соединять его ни под каким предлогом. Из этого я сделал вывод, что именно с этим человеком он и говорил столь резко.

— Кто же этот человек? — спросил Доулинг, будучи готовым прикоснуться к любому звену цепочки — от подпольного ростовщика Соломона Карпа до Луиджи Престинари, одного из главарей сицилийской мафии.

— Этот человек — Арри Хьюз, сэр.

— Это интересно! — изумленно воскликнул Доулинг. — Получается, что при всей своей обособленности от мира Роберт был знаком с Арри Хьюзом?

— Только заочно, сэр. Сам сэр Роберт тут же пояснил мне, что Арри Хьюз — один из самых скандальных журналистов Англии.

— Да, пожалуй, в этом он прав. А чего в данном случае добивался Хьюз, вы не знаете?

— Нет, сэр. Помню только, что это имя упоминалось в разговорах несколько лет назад — в связи с какой-то неприятной историей, касающейся чести дома сэра Лоуренса Монда, где управляющим служит мой брат, Джордж Томпсон. Со слов Джорджа я понял, что мистер Монд тоже имеет основания недолюбливать Арри Хьюза.

— Да, я знаю, — равнодушно заметил Доулинг. — Но это одна из тех светских сплетен, которым не стоит придавать значения. Кроме того, я всегда и везде подчеркиваю, что Мари Монд — не только дочь мистера Монда, но и как бы моя племянница. Так что будем считать, я не слышал, Джордан, вашей последней фразы.

— Как вам будет угодно, сэр. Могу ли я быть чем-нибудь еще вам полезен?

— Да, последнее, — сказал Доулинг. — Раз уж мы заговорили о мистере и мисс Монд. Очевидно, сэр Роберт и с ними не успел завести знакомства?

Управляющий ответил на вопрос так быстро, будто ждал его:

— Я не знаю деталей, но мисс Монд дважды сюда звонила. Первый раз — полторы недели назад, а второй — вчера, сразу после полудня. Оба раза сэр Роберт беседовал с мисс Монд не менее двадцати минут, сэр.

Сказав это, Джордан Томпсон вдруг вспыхнул и с тревогой взглянул на Доулинга:

— Смею надеяться, сэр, что вы не заподозрили меня в подслушивании?

— Ну что вы, Джордан… Любой школьник знает, что параллельные телефоны тихонько звякают, когда на одном из них кладут трубку. Меня больше удивляет, что сэр Роберт в век компьютеров и факсов пользовался аппаратом такой конструкции. — И комиссар полиции ткнул пальцем в сторону телефона, что стоял неподалеку, на низком журнальном столике. — Если не ошибаюсь, эта модель вошла в моду в дни нашей с вами молодости, Джордан, не так ли?

— Вы мне льстите, сэр, — сказал управляющий, и Доулинг отметил, что впервые за все время этой долгой беседы его лицо как будто расправилось. Кажется, по губам прошла даже тень улыбки.

— Благодарю вас, Джордан, — сказал Доулинг. — Вы мне многое разъяснили. Я прошу вас пойти узнать, нет ли изменений в состоянии графа Бэдфула. А мне нужно срочно позвонить. Я могу воспользоваться телефоном Роберта?

— Разумеется, сэр.

Управляющий ушел.

Доулинг подошел к журнальному столику, взял трубку и набрал номер телефона Лоуренса Монда.

Долго никто не подходил, затем комиссар полиции услышал голос управляющего Джорджа Томпсона.

Оказалось, что, к прискорбному сожалению, сэра Лоуренса Монда нет дома. Он уехал по каким-то срочным делам агентства, но к обеду обещал вернуться. Поразмыслив, Доулинг выразил желание переговорить со своей дорогой племянницей.

— Я очень сожалею, сэр Доулинг, — сказал Джордж Томпсон, — но и мисс Мари тоже нет дома. Она уехала в налоговое управление.

— Вспомните поточнее, Джордж, в котором часу она уехала?

— Очень рано. Еще не было восьми, сэр. Она тоже обещала вернуться к обеду.

— В таком случае, может быть, и для меня в вашем доме найдется тарелка супа, Джордж?

— Приезжайте, сэр. Вам всегда здесь так рады! У нас сегодня восхитительная солянка!

— Хорошо, скоро буду, — сказал Доулинг. — Но, если Лоу вернется раньше, предупредите его.

— Извините, сэр… я догадываюсь, откуда вы говорите, — тоном, сразу ставшим очень печальным, сказал Джордж. — Мы уже тут наслышаны о несчастье, сэр!

«Точно, — подумал Доулинг, опуская трубку. — К этому часу половина графства в курсе событий. Если не половина Англии. Скоро меня начнут рвать на части…»

Отворилась дверь, в кабинет возвратился Джордан. Состояние графа улучшилось, сказал он, но поговорить с ним, как просил передать профессор Макклинтон, можно будет не раньше чем через два часа.

Доулинг выслушал управляющего спокойно, но после этого сразу заспешил к машине. Джордан Томпсон проводил его до выхода. На пороге они еще раз пожелали друг другу держаться мужественно.

Сержант Фрэнсис Кроуфорд распахнул дверцу, и комиссар полиции сел в машину. Но, как только покинули пределы замка, он дал команду остановиться.

— Надо немного прийти в себя, — сказал Доулинг. После этого закурил, взял трубку спецсвязи и вызвал Инклава.

Очевидно, Инклав был где-то недалеко от своей машины, поэтому отозвался не сразу, но все же довольно быстро.

— Слушай, Ин, — сказал Доулинг. — Надо уточнить маршруты. Где ты сейчас находишься?

— Несколько минут назад, шеф, я доставил нашу уважаемую свидетельницу миссис Силену Стилл к ее домику и сейчас собираюсь дальше, в лабораторию. Мне пришлось сделать приличный круг — тут в одном месте дорогу слегка размыло. Так что мы с вами заработали благодарность, шеф: миссис Силена говорит, что одна она бы до дому не добралась.

— Прекрасно, — сказал Доулинг. — И как она там устроилась?

— Она со мной рядом, шеф. Поэтому я смело могу сказать, что для одинокой женщины с ее броской внешностью… И так далее, шеф. Если позволите, я на обратном пути к ней заеду. Миссис Стилл просит помочь похоронить в саду бедную собачку Марфи.

— Можешь даже отслужить панихиду и отпраздновать поминки по полной форме… Надеюсь, она не слышит?.. Но только завтра. А сегодня, как освободишься, ты дежуришь у дверей, за которыми лежит граф Бэдфул. Мне не удалось туда проникнуть. Но Макклинтон уверяет, что есть надежда: во второй половине дня нам выделят три или пять минут.

— Сколько времени я обязан выполнять роль сиделки, шеф? — удрученно спросил инспектор.

— Сколько сил хватит, — ответил Доулинг.

— А что, если он сегодня вообще не придет в себя?

— Все равно подежурь. Когда граф очнется, ему будет приятно знать, что у дверей его спальни постоянно дежурили наши люди.

— Как всегда, приношу себя в жертву, шеф!

— Там зачтется! — ответил Доулинг.

Бросив Инклаву на прощанье, что он будет обедать у сэра Монда, комиссар перебрался на заднее сиденье, и машина тронулась.

— Нас с тобой ждет у Мондов восхитительная солянка, Фрэнсис! — сказал Доулинг своему шоферу, и сержант Кроуфорд жал на газ, с удовольствием воображая себя гонщиком в Монте-Карло.

Да, солянка, сплошная солянка, точней не скажешь, — рассуждал меж тем про себя Сэм Доулинг, совершенно не обращая внимания ни на скорость, ни на красоту умытой дождем природы. Все, что произошло в первой половине дня, перед внутренним взором Доулинга постепенно спрессовывалось в некую мучительную, почти сюрреалистическую картину, перед которой приходилось стоять часами. В рамки этой картины теперь попадало все: нелюдимый наследник Бэдфулов, будто приговор, обронивший книжно-протокольную фразу «От таких, как вы, никуда не денешься», и бесхозные, заброшенные конюшни; страшный утренний ливень, убравший следы, и ни в чем не повинная Силена Стилл с собачонкой Марфи; шляпная мастерская Мариэлы Джексон и какой-то бесплотный муж Эммы Хартли, который живет в Париже; новоявленный Вильгельм Тель, провалившийся как сквозь землю, и скандальная репутация Арри Хьюза; одноногий агент на вокзале, по кличке Вилли, и космическая тюрьма, из которой нельзя совершить побега… А Тибетское нагорье, с этим зыбким и угрюмым озером Данграюм, расположенным на какой-то жутко высокой плоскости?.. Впечатляющая картина, над которой художник работал в нарастающем ураганном темпе. Если выставить ее на аукционе Сотби, многие разочаруются в предыдущих своих покупках!

И, однако, в эту картину никак не вписывалась одна малюсенькая деталь, о которой комиссар Доулинг не хотел сейчас ни помнить, ни тем более рассуждать, — обычный перекидной календарь, обнаруженный на рабочем столе молодого Бэдфула. И, точнее, даже не календарь, а всего лишь одна страничка, с расписанием занятий и парой телефонных звонков на сегодняшний день, на среду. Вырванная несколько минут назад страничка, что лежала сейчас в кармане Доулинга, как казалось комиссару, то и дело напоминала о себе очень тихим, но каким-то упорным шорохом. Надо было как-то разгадать, и по возможности очень скоро, что могла означать самая первая, верхняя запись слева. Ибо, вызывая немалое удивление комиссара Доулинга, запись эта гласила: «Мисс Мари Монд, в среду, в девять…»

С этим тяжким недоумением Рыжий Черт и мчался сейчас к обеду к дому самого давнего и самого лучшего своего друга профессора права Монда.

Сказать, что инспектор Инклав в данную минуту возвращался из лаборатории в дурном расположении духа, значило не сказать ничего. Инклав знал свою работу, любил работу и, когда приходилось идти по следу, мог неделями спать вполглаза и питаться впроголодь. Мог, к примеру, с закрытыми глазами пересечь бескрайнее болото на севере Бэдфул-каунти. Мог в падении поразить любую — хоть летящую, хоть бегущую, хоть прыгающую — мишень. Или, скажем, ударом кулака выбить мозги у каждого, кто пойдет на него с оружием. Поэтому роль сиделки, которую ему предстояло играть, «пока хватит сил», как изволил выразиться шеф, представлялась инспектору не только унизительной, но и вполне бессмысленной.

Если даже удастся пробиться к графу, чем сейчас поможет расследованию пожилой беспомощный человек, брошенный на ковер известием о потере сына? И что он, Инклав, инспектор полицейского управления, должен тут делать в первую очередь: утешать ли безутешного почтенного старика или просто терзать его бессмысленными вопросами?

«Что вы думаете о мотивах убийства, сэр?..»

«Вы кого-нибудь подозреваете, сэр?..»

Будто начинающий репортер для колонки криминальных новостей, где ему твердо обещали оставить место для трех с половиной строчек…

Тьфу!

Инклав был готов излить свою досаду на весь белый свет. И при этом он сам себе не хотел отдавать отчета в том, что досада эта вызвана обстоятельством, совершенно личным: сорвался великолепный вечер, который он надеялся провести в компании прелестной Силены Стилл под предлогом торжественных похорон ее бедной собачки Марфи. Все говорило о том, что вечер мог бы стать хоть и скоротечным, но в целом теплым, почти домашним. Подобные надежды не были безосновательными: к сорока годам инспектор начинал все чаще подумывать, как в таких случаях говорится, о своем собственном очаге. Но теперь вот приказано терпеливо сидеть и ждать, не очнется ли, черт бы его побрал, граф Бэдфул.

Если бы инспектор Инклав мог знать, что ему так и не придется провести остаток дня у дверей спальни Бэдфула, он бы наверняка перестал терзать себе душу этими бесплодными сожалениями. Но инспектор об этом, однако, пока не знал.

Инклав весьма добросовестно, то есть почти буквально, выполнил просьбу шефа «поболтать попроще» с Силеной Стилл, пока он будет подбрасывать ее до дома. Инспектора приятно поразила перемена в настроении их единственной свидетельницы, произошедшая с ней с момента, когда ему удалось уговорить Силену погрузить труп собачки в багажник его машины. Просто не было смысла держать на коленях сверток! Избавившись от явно тяготившего ее груза, миссис Стилл совершенно пришла в себя, поправила перед зеркальцем прическу и, болтая без умолку обо всех несчастьях, свалившихся на нее за последний год, объясняла Инклаву, как короче проехать к дому.

Инклав в шутку выразил желание угадать, в каком именно из прекрасных особняков, мелькавших за окнами по обеим сторонам дороги, проживает миссис Силена Стилл.

— Домик в стиле барокко, мадам, — сладким голосом лепил он фразы, поворачивая на Рейн-стрит и чувствуя, что его с интересом слушают. — Шоколадного цвета домик, с шестигранным фонарем над входом и с подсвеченным фонтаном, возле которого ютится крохотная беседка, мадам, не так ли? Очень маленькая беседка, в которой помещаются только двое, мадам!

— Ах, вы мне льстите, — кокетливо отвечала Силена Стилл. — Неужели вы считаете, инспектор, что у одинокой женщины…

— Ради Бога, не называйте меня инспектором, мадам. Давайте хоть на время отвлечемся от этой тошнотворной служебной скуки.

— Хорошо. Давайте я буду вас называть… Как вас, кстати, называет ваша жена?

— К сожалению, я не женат.

— К сожалению?

— К моему глубочайшему сожалению, мадам! И в последнее время я все чаще и чаще думаю о том, как бы исправить эту досаднейшую ошибку!

— И что мешает?

— Служба, мадам. Растреклятая наша служба, при которой на личную жизнь совершенно не остается времени!

Силена посмотрела на него оценивающе, но сказать ничего не успела, так как Инклав неожиданно всплеснул руками, отпустив на секунду руль:

— Ах, мадам, вот особнячок, который послужил бы прекрасным фоном для вас! — И он кивнул на респектабельный кирпичный коттедж, окруженный зеленью. На фронтоне, выходящем на улицу, красовалась причудливая мозаика.

Тут впервые за сегодняшний тяжкий день Силена Стилл негромко рассмеялась, но ее смех был горьким.

— Вы почти угадали, — сказала она, легонько коснувшись ладонью правой руки инспектора.

— Почти? — удивился Инклав.

— Да, почти, — сказала Силена Стилл. — Удивительно то, что ключи от этого дома находятся в моей сумочке.

— Поразительно, — еще более удивился Инклав. — Очевидно, интуиция — это все-таки свойство всех настоящих сыщиков. Если вы мне к тому же сейчас расскажете, что именно в этом доме живет ваш престарелый дядюшка…

— Все гораздо проще, — улыбнулась Силена Стилл. — Тут живет один молодой оболтус, у которого я обязалась вести хозяйство. Трижды в неделю — в понедельник, среду и пятницу — я прихожу сюда к трем часам, забиваю холодильник, кое-что готовлю, и к восьми часам я практически уже свободна. Этот заработок позволяет мне остальные дни недели полностью посвящать себе. Не особо обременительно, и от дома всего несколько автобусных остановок… Будьте любезны, вон там, за аптекой, сразу направо, и мы приехали…

Инклав повернул с Рейн-стрит направо, и вскоре они были на месте, возле дома Силены Стилл.

Брезентовый сверток, в котором находились останки любимой собачки Марфи, он перенес в сарай, посетовал, что сегодня среда и, значит, Силена вынуждена будет вскоре уйти по своим делам, отказался от чашечки кофе, но зато тут же получил приглашение на ужин. Заодно пообещал, как только освободится, помочь похоронить собачку.

Говоря короче, срочный вызов Доулинга, связанный с распоряжением возвращаться к Бэдфулам, все испортил.

Вот поэтому Инклав и ехал сейчас из лаборатории в столь минорном настроении, поругивая про себя свою неустроенную жизнь, а заодно и в целом весь белый свет. И, как бы по контрасту, вспоминал порой многообещающую и в то же время почти беспомощную улыбку Силены Стилл.

Интересно, чем она так притягивала его? Да ничем особенным. Хотя, возможно, как раз вот этой своей беспомощностью…

Проезжая по Рейн-стрит, он вдруг вспомнил о коттедже, ключи от которого находились в сумочке миссис Стилл. Вскоре справа показался фронтон, украшенный цветной мозаикой. Инклав бросил взгляд на приборный щиток: часы показывали пятнадцать двадцать пять. Инспектор живо представил себе Силену, которая, несомненно, возится сейчас на кухне и готовит еду оболтусу… Интересно, почему она так выразилась? Надо будет как-нибудь найти повод и заехать взглянуть, что за парень.

Этот повод представился — и при этом гораздо раньше, чем инспектор предполагал. Поравнявшись с воротами, он сбавил немного ход, глянул на незашторенные окна довольно большой веранды в некоторой надежде, что там мелькнет сейчас силуэт миссис Стилл, и в ту же секунду услышал пронзительный женский вопль. Это был не крик, а именно длинный звенящий вопль, истерический смысл которого моментально дошел до Инклава. Так вопят лишь однажды — на слепом и холодном пороге Вечности.

Резко затормозив и едва успев заглушить мотор, Инклав выскочил из машины, ногой распахнул калитку и вдруг снова услышал этот высокий, почти звериный крик боли. Фанерованную входную дверь, закрытую изнутри на ключ, он снес одним ударом плеча, как бы даже не заметив этого, и уже с расстегнутой кобурой оказался в небольшом хорошо освещенном холле. Шум, какое-то движение угадывалось за второй дверью слева, открытой настежь. С пистолетом наготове Инклав остановился у косяка и увидел мечущуюся по комнате Силену Стилл.

— Нет, нет, нет! — закричала она, увидав инспектора и, очевидно, не сразу узнав его. А когда узнала, закрыла лицо руками, упала в первое попавшееся кресло и разрыдалась.

Инклав сунул пистолет в кобуру и шагнул в комнату.

Первое, что ему бросилось в глаза, — это были бесформенные останки телефонного аппарата, разбитого, по-видимому, мощным ударом об пол. Черные пластмассовые осколки устилали всю гладь паркета — от покрытого чесучовой скатертью обеденного стола до широкой пестрой тахты, что стояла от входа справа. На тахте лежал молодой мужчина, по виду лет не более двадцати пяти, очень крепкий, в спортивном сером костюме, но с лицом того самого характерного цвета, который ни за что бы не смог обмануть инспектора. Даже беглого взгляда на это сухое, почти алебастровое лицо было вполне достаточно, чтобы сразу увидеть — мужчина мертв. Правая рука была вытянута вдоль тела, левая немного свисала на пол. В изголовье, на матовой светлой тумбочке, стояла откупоренная бутылка бордо, на четверть опорожненная. Рядом с тахтой, на потертом зеленом коврике, валялся золотистый пустой бокальчик и тут же — крохотный пузырек, с круглой блестящей пробкой.

Инклав мгновенно оценил не только ситуацию, но и то полубезумное состояние, в каком оказалась Силена Стилл. Если над твоей головой дважды за какие-то пять-шесть часов успевает столь явно прошелестеть беспощадное сухое крыло хоть чьей-то нежданной смерти, можно и впрямь свихнуться.

Инклав решил остановить истерику миссис Силены самым простым из лично известных ему и очень надежных способов. Подойдя вплотную, он раскрытой ладонью достаточно резко ударил Силену по левой щеке. Голова ее дернулась, руки упали на колени, и она подняла на инспектора заплаканные испуганные глаза.

— Кто этот человек? Говорите быстро! — вскричал инспектор.

— Этот человек… — бессознательно, как сомнамбула, повторила Силена Стилл. — Этот человек…

— Имя, имя!

Через несколько минут из обрывочных неуклюжих фраз, беспорядочных нервных выкриков и запутанных восклицаний несчастной женщины стала складываться хоть какая-то логическая картина. Суть ее заключалась в следующем.

Молодой человек по имени Жан Бертье поселился в этом коттедже месяцев шесть назад. То ли проходил курс лечения от самого обычного сплина, то ли прятался от кого-то, — это по самим условиям найма никоим образом не должно было Силену интересовать. Ни с кем не общался. Похоже, что вообще из дому не выходил, даже в сад. Тем не менее физическую форму хорошо поддерживал: две соседние комнаты, разделенные раздвижной стеной, — настоящий спортивный зал с механической беговой дорожкой, многочисленными тренажерами и, кажется, даже с миниатюрным тиром. По контракту Силена Стилл была обязана заботиться о чистоте помещений, общем порядке в доме, доставлять продукты, готовить пищу.

Все необходимые средства поступали на ее личный счет из какой-то страховой компании. Может быть, «Хэлпинг-хауз», точно она не помнила.

Как и когда она обнаружила, что ее подопечный мертв? На эти вопросы миссис Стилл отвечала довольно связно, осторожно взвешивая слова, ибо Инклав сам попросил ее воссоздать ситуацию как можно тщательней.

Никаких особых контактов с Жаном Бертье у нее практически не было. «Добрый день», «благодарю вас», «всего хорошего» — кроме этих фраз, она от Бертье никогда ничего не слышала. Сегодня Силена пришла сюда, как всегда, ровно в три часа. В этой комнате, где обычно Бертье отдыхал, дверь была плотно закрыта. Тем не менее хорошо был слышен включенный видеомагнитофон.

Она знала по опыту, что, пока кассета не кончится, Бертье лучше не беспокоить, поэтому преспокойно занялась своими делами на кухне. Жан обычно обедал довольно поздно, но в это время всегда пил кофе со сливками.

Приготовила кофе и как раз услышала, что видеомагнитофон умолк.

Пролила кофе на пол, сунулась за шваброй в кладовку, затем — в ванную комнату за тряпкой и за ведром.

И вот тут-то впервые запаниковала.

В углу ванной комнаты огромной грудой валялась грязная одежда Бертье: легкая вельветовая куртка, брюки, рубашка, — ну, в общем, всё… И одежда эта была не просто мокрой, а мокрой насквозь. Тут же стояли и замшевые ботинки, от которых пахло очень противно — чуть ли уж не навозом.

Это, разумеется, могло означать одно: в самый ливень Бертье куда-то выходил из дома!

Едва дослушав Силену Стилл, Инклав бросился в ванную комнату. Все было точно так, как она рассказывала. Ни до чего не дотрагиваясь, инспектор наклонился, тут же ощутив исходящий именно от ботинок этот и в самом деле препротивный, чуть кисловатый дразнящий запах.

Но не это привлекло сейчас внимание инспектора. Его буквально ошарашило то, что он увидел за грязным ворохом одежды, под самой ванной. Это был стандартный брезентовый чехол, предназначение которого не могло бы обмануть и менее опытного человека. Подтянув тихонько чехол за ручку, Инклав быстро прощупал брезент, и последние сомнения мигом отлетели, будто кончик сигары, выброшенный в окошко мчащейся по шоссе машины. Было ясно уже на ощупь, что в чехле лежала разобранная снайперская винтовка…

Так… Первым делом надо срочно сообщить о бесценной находке шефу, решил инспектор. Телефонный аппарат в комнате, где мертвее мертвой воды болота лежит Бертье, разбит вдребезги. Значит, нужно срочно возвращаться к своей машине, чтобы связаться сначала с дежурным по управлению, с Рикарденом. Пусть он сам дозванивается в дом Мондов, где сию минуту Доулинг, очевидно, с аппетитом уже обедает. Вот ему и будет прекрасный десерт от Инклава!

Прежде чем воспользоваться спецсвязью, инспектор возвратился к Силене Стилл.

— Ничего не трогайте, — сказал он. — Телефон здесь кем-то из вас разгрохан, а мне нужно срочно вызвать своих ребят.

Миссис Стилл, казалось, его не слышала. Она сидела в том же просторном кресле, где он ее оставил. Женщина производила впечатление загипнотизированной: руки лежали на подлокотниках, глаза были полуприкрыты, она только чуть-чуть покачивалась.

Инклав понял, что от пережитого она, очевидно, впала сейчас в прострацию, за которой может последовать новый взрыв самой бурной женской истерики.

Он подошел к Силене почти вплотную, осторожно спросил:

— Вы меня слышите?

Силена с трудом подняла на него глаза, но смотрела отрешенно, словно бы сквозь наклонившегося над ней инспектора. Потом тихо выдохнула:

— Я слышу. Но за что мне все это, за что? Почему все свалилось именно на меня?

Вдруг под ее прищуренными пушистыми ресницами будто промелькнула злая косая молния. И тотчас же на очень высокой ноте раздался крик:

— Я не разбивала телефон! Я не убивала этого человека!

Она сделала при этом попытку резко подняться на ноги, как если бы под ней было не кресло, а электрический стул. Затем вновь откинулась назад и бессильно опустила руки на подлокотники.

Инклав в замешательстве отступил на шаг.

— Успокойтесь, мадам, — сказал он так мягко, как только мог. — Я хотел бы напомнить… есть люди, пережившие сегодня не меньше, чем вы и я. Мне необходимо отлучиться буквально на три минуты. Схожу к машине, позвоню и сразу вернусь сюда.

— Извините, — вновь уже довольно тихо сказала Силена Стилл. — Такое впечатление, что у меня отнимаются ноги… Если нужно позвонить, есть еще один аппарат, на кухне.

— Хорошо, я быстро, — сказал инспектор.

На пороге кухни он осмотрелся.

Шоколадного цвета шторы гармонировали и с серебристым оттенком стен, и с мебелью. Искушенному глазу сразу же становилось ясно: здесь было все, что хотелось бы иметь молодому одинокому бездельнику, к которому трижды в неделю приходит экономка, — приготовить, подать, убрать…

Инклав вспомнил некстати, что он тоже одинок, тяжело вздохнул, подошел к телефону и достал записную книжку… Одинок, а с другой стороны, хотя и не так уж молод, как, к примеру, тот парень, что лежит сейчас в дальней комнате на широченной своей тахте, но зато — пропади оно пропадом все! — живой… «Я — живой!»

Когда в доме мистера Монда подозвали наконец к телефону Доулинга, Инклав коротко рассказал ему, в чем суть дела. Он знал шефа и поэтому не особо удивился, когда услышал на том конце провода всего лишь один вопрос:

— Хватит тараторить, инспектор! Где вы сейчас находитесь?!

— Рейн-стрит, 16, шеф. От центрального шоссе, за аптекой, сразу направо…

— Черт бы вас взял! — перебил его Рыжий Черт. — Знаю! Буду через двадцать одну минуту!

«И ведь будет, — подумал Инклав. — Ровно через двадцать одну минуту, и ни минутой позже. На бесшумном „мерседесе“ последней марки, да еще когда за рулем — знаменитый Кроуфорд, год назад отхвативший в Дакаре приз…»

Сожаление о том, что в этом мрачно-безбрежном мире доступно не все и не всем, через несколько минут сослужило инспектору очень плохую службу. Неуместность этого сожаления, а точнее, несвоевременность оказались чуть позже именно теми звеньями, которых так не хватало сегодня в рукотворной цепи случайностей!

Да, чуть позже, все в тех же стенах.

Через несколько минут…

Но пока что инспектор еще раз вздохнул, покосился на прозрачную дверцу бара, на разделочный столик, где с оправданной логикой натюрморта были разложены продукты для так и не приготовленного обеда, и направился обратно к несчастной Силене Стилл, волей случая оказавшейся дважды за день единственной прямой свидетельницей того, что не каждому, к сожалению, дано расслышать во мраке мира беспощадный и мертвенный скрип неостановимого колеса Судьбы…

…Вечером, уже в управлении, в своем кабинете, комиссар полиции Сэмьюэл Доулинг долго раздумывал, в чем же заключалась ошибка Инклава. Та ошибка, на которую попросту не имеет права не только офицер полиции, но даже, как всем известно, рядовой сапер…

Или это не ошибка профессионала, а та самая усталость металла, за которую сама жизнь всегда выставляет счет?

На все эти вопросы точнее всех должен был бы, разумеется, ответить не кто иной, как сам Инклав. Непонятно только — перед кем? Перед шефом?.. Перед ребятами своего и других отделов?.. Или перед судом присяжных?..

К сожалению, в данном случае инспектор почему-то не был склонен к самоанализу. Он привык действовать по обстоятельствам, посему его действия не всегда подчинялись абстрактным законам логики. И пока что, кстати, особых осечек не было.

Тем не менее сегодняшние события на Рейн-стрит, 16, развивались далее так.

Возвратившись в дальнюю комнату, где в том же кресле, будто бы и вправду пришибленная несчастьями, сидела Силена Стилл, Инклав, глянув на ее бескровное лицо, которое еще так недавно очаровало его в машине, в первую очередь подумал, насколько странная в общем-то штука — жизнь. Не прикажи ему Доулинг несколько часов назад подбросить свидетельницу до дома, он бы сейчас и понятия не имел об этом тихом коттедже на тихой улице, а тем более, конечно, о юном, как Силена выразилась, оболтусе, что спал на прекрасной своей тахте, тут же в комнате, вечным сном. Не имел бы понятия о начатой бутылке бордо, привлекающей взгляд входящего, о разгроханном зачем-то телефонном аппарате (по идее, надо было крушить и второй, на кухне!), о лежащем на полу, возле свесившейся хладной руки, бокальчике и о крохотном пузыречке с круглой блестящей пробкой, что валяется тут же, рядом… Не говоря уже, разумеется, о грязной одежде в ванной, о брезентовом чехле, в котором так хорошо прощупывается разобранная винтовка, и о дурно пахнущих ботинках, где имеются на рифленых подошвах частички почвы, способные, когда надо, сказать о многом. Так что очень даже возможно, что «новоявленный Вильгельм Тель», провалившийся как сквозь землю, вот он, рядом. И зовут его Жан Бертье…

Поскорей бы прошло это время — ровно двадцать одна минута!

Разумеется, Доулинг на ходу, из машины, уже вызвал ребят и дал знать Рикардену. В управление, где сейчас — средоточие версий, сведений, фактов, догадок и даже слухов…

И вот тут-то на Инклава сразу и налетела, будто озорная трепетная волна, абсолютно справедливая мысль о том, что во всех телефонных переговорах, в бульварной и светской прессе, в отчетах, сводках и, конечно же, в докладе, представленном в министерство внутренних дел, будет вскоре фигурировать имя человека, обнаружившего убийцу наследного графа Бэдфула в считанные часы после совершения преступления. Имя скромного инспектора полиции из Бэдфул-каунти…

«Совершенно верно, сэр, — тот самый инспектор Инклав!..»

«Разумеется, сэр! Он и раньше, как всем известно…»

Это — взлет. Это, стало быть, звездный час. И естественно — новый виток спирали, по которой и делаются карьеры…

Инклав вновь подошел к Силене, посмотрел на нее совершенно спокойным взглядом сыщика. На какую-то долю секунды и она подняла на него опухшие провалившиеся глаза, затем веки опять сомкнулись.

«Господи, — с пробежавшим тут же по спине холодком подумал Инклав, — что же я находил в ней лишь каких-то пару часов назад? Беззащитность — и только?..»

Он почувствовал минутную жалость к несчастной женщине, но, скорее всего, это было сожаление игрока, опоздавшего сделать ставку.

И вот тут-то он совершил непростительную ошибку, от которой, кажется, был застрахован всем предыдущим опытом. Так бывает, когда вместо того, чтобы оказать поддержку, ставят подножку.

Суть просчета заключалась в том, что инспектор решил за минуты, оставшиеся до прибытия шефа, получить от Силены Стилл еще хоть какую-то информацию, хоть самую дохлую, но которая в общем-то могла бы помочь ходу следствия. Принцип старый как мир: подстригай овец, пока волки сыты. Не учел же он одного: в данном случае метод грубого штурма был не просто не годен — он был опасен. Ибо перед ним сейчас была отнюдь не какая-нибудь, допустим, входная дверь, сквозь которую можно было пройти, как ветер, — перед ним была почти насмерть перепуганная женщина, сорока с лишним лет, и коленки у нее подгибались от ужаса, и, когда она отпускала подлокотники кресла, заметно дрожали руки.

На Силену посыпался град вопросов: кто такой Жан Бертье? откуда сюда приехал? приходил ли к нему кто-нибудь? кто звонил? кому звонил он? почему разбит только этот аппарат, а тот, в кухне, цел?..

Нет, нет, нет! Не знаю! Не звонил! Ничего не знаю! Нет, нет!

Говоря короче, он опять довел ее до истерики. Бедная женщина то рыдала, то тихо всхлипывала, то впадала в оцепенение, за которым, казалось, грядет бесчувствие.

А инспектор Инклав все больше злился: нечего будет добавить сегодня к делу! А ведь как прекрасно могло бы выйти — шеф с ребятами примчится, а у него здесь не только тело, пусть даже вместе с мокрым шмотьем, с ботинками, и чехол с винтовкой, но и детали… В этом пока непонятном случае именно детали могут повернуть следствие так и этак! Именно от них, от деталей, ход следствия и зависит!

Миссис Стилл прошептала что-то, но Инклав ее не понял… Сама мысль о деталях дела, о возможных косвенных уликах словно вдруг что-то остановила в его сознании… «Шеф с ребятами…» Вот что!

А вдруг шеф не свяжется с Рикарденом из машины, зная, что, в принципе, это обязан был сделать Инклав? Ведь по правилам каждый, кто занят в деле, обнаруживший нечто новое, прежде всего обязан дать сообщение в центр! Если этого не сделал, оправданием признается одно: физическая невозможность… То есть надо срочно перепроверить!

Силена Стилл опять привлекла внимание Инклава. На этот раз он расслышал ее слова.

— Дайте мне что-нибудь выпить, — как сквозь сон, сказала она. — И покрепче. У меня совершенно нет сил…

Инклав ей ободрительно кивнул и пошел на кухню. Прошлый раз сквозь прозрачную дверку бара он заметил там знакомые очертания бутылки с рифленым горлышком. В самом деле пришла пора привести в норму — к приезду шефа — эту нервную мадам, состоявшую на побегушках у какого-то там французишки. Может быть, и впрямь перебравшегося сюда с другой стороны Ла-Манша с единственной целью — натворить тут дел… Да и самому неплохо бы теперь пропустить стаканчик!

На кухне он сразу подошел к бару, достал бутылку виски, поставил ее на стол. Потом закурил — впервые в этих подозрительно чистых стенах — и с сомнением глянул на телефон… Надо все же перепроверить, вызвал ли шеф бригаду…

Инклав ткнул сигарету в первое попавшееся пустое блюдце, снял трубку и стал набирать телефон Рикардена. И тут же услышал, как в дальней комнате с очень ясным коротким всхлипом что-то твердое раскололось, скорее всего бутылка. Бросившись к дверям, он услышал второй характерный звук, от которого сердце прыгнуло вверх и остановилось где-то у горла.

К его вящему ужасу, это был звук упавшего на пол тела.

Стоя на пороге, инспектор сразу подумал о Боге, дьяволе, о собственном Рыжем Черте и, кажется, о конце карьеры. Миссис Силена Стилл неподвижно лежала на спине, головой к дверям. Запах пролитого бордо ощущался как неуместный в мирной своей навязчивости.

Инклав выбрал сухое место, опустился на колени, попытался прощупать пульс.

В этот же момент от дверей раздался тот самый рычаще-усталый голос, от которого порой дребезжали стекла:

— Интересно, чем это вы тут заняты, инспектор Инклав?

Точность официального обращения была убийственной.

Обернувшись, Инклав увидел в дверях Сэмьюэла Доулинга, Рудольфа, кого-то еще из ребят спецгруппы и, поднявшись с колен, кажется, впервые в своей безалаберно-строгой жизни развел руками.

Глава пятая

«Клуб по средам»

Каждую среду Мари исчезала из дому по вечерам с пунктуальностью сиделки, торопящейся к изголовью безнадежного, а потому особо щедро оплаченного клиента. Ровно в шесть она выводила свой черный блестящий «бьюик» из гаража и, закрыв за собой ворота, словно растворялась в прохладных сумерках.

Тем печальнее, что именно нынешняя среда — в силу известных теперь событий — все поставила как бы с ног на голову.

Ранним утром уехав сегодня в налоговое управление, Мари рассчитывала вернуться домой к обеду.

Не получилось.

Все заказанные документы, сказали ей в управлении, будут готовы не раньше чем к четырнадцати часам. Если мисс Монд спешит, она может получить их завтра, в любое время.

Лучше подождать, решила Мари, не любившая лишних пустых поездок. Дело терпит. Да и в магазинах, кстати, она уже не была лет сто.

Только села в машину, как грянул ливень, показавший всем, кто был в этот час на улицах, что второй потоп запланирован был точно на эту среду. Режущая мощь прямых беспощадных струй отдавалась внутри машины жестяной непрерывной дробью. Стало темно, как ночью.

Вспомнив о том, что с утра ничего не ела, Мари бросила машину возле первого попавшегося кафе, где и заказала горячий завтрак. Милях в двадцати от родного дома она с долей удовольствия вдруг почувствовала себя туристкой, раз в году позволяющей себе не планировать день, а строить его по случайной прихоти. Свет в кафе был мягок, тихонько играла музыка. Создавалось впечатление, что грохочущая за окном стихия — это некий четкий контрастный фон, на котором личные проблемы жизни все же слегка тускнеют.

Потом к ее столику подсела какая-то давняя подруга по университету, они болтали, и Мари, должно быть, впервые в жизни обнаружила истину, что в разговорах ни о чем время тоже может пролетать незаметно и как бы само собой. В общем, первая половина дня получилась какой-то рваной и, по сути, вполне бессмысленной.

В довершение всего на обратном пути, когда до развилки оставалось не более пяти миль, вдруг заглох мотор. Все «ремонтные» способности Мари ограничивались умением раз в сезон сменить свечи. От досады она чуть не расплакалась, но потом все же вышла из машины и, в надежде на помощь других водителей, подняла капот.

Через несколько минут возле нее остановился голубой «фиат», из встречных. Очень милая женщина лет тридцати пяти, опустив стекло, приветливо помахала Мари рукой с другой стороны шоссе:

— Что-нибудь случилось?

— Да, по-моему, мотор… — начала Мари.

— А куда вы едете?

— В Бэдфул-каунти.

— Господи! — всплеснула руками женщина. — Я ведь сразу так и подумала. Будьте осторожны, милочка, там такое творится, такое творится!

— Где?

— Да у самого замка Бэдфулов. Море крови! Оцепление стоит — машин десять. Никому ничего не известно толком, но все в голос уверяют, что какой-то маньяк перестрелял прохожих. Так что будьте осторожны — убийцу ищут!

И она умчалась так быстро, как если бы ее преследовали.

«Бред какой-то», — неуверенно сказала себе Мари, снова села за руль и включила радио. Передача для домохозяек звучала довольно буднично.

Мари вынула из плетеной сумки пачку сигарет, которую всегда держала под рукой, на подобный случай, и закурила. Торопливые слова незнакомой женщины не просто поселили в душе тревогу, — как живое существо, они грохнули головой об камень этот бестолковый гнетущий день. Мари сердцем ощутила: в их районе случилось нечто из ряда вон, и в какой-то своей части это нечто заденет, конечно, Мондов. Было просто необходимо как можно скорее попасть домой.

Мари вышла из машины, закрыла дверцы и, пройдя метров сто по шоссе, решила поймать попутку.

Только успела вскинуть руку, сразу возле нее буквально присела пыльно-серебристая «тойота» с открытым верхом. За рулем оказался белозубый, коротко остриженный юнец в белых шортах и синей спортивной майке с эмблемой клуба. Мари было наплевать, что за клуб, важно было скорей доехать.

— Только до развилки! — воскликнул парень, услыхав, куда надо ехать. — Дальше не смогу, весь в делах, подпирает время!

— Хорошо, — сказала Мари, усаживаясь. — Если вам не помешает, включите радио.

— Точно! С музыкой домчимся за три минуты! — несказанно обрадовался чему-то парень и взял с места так, что покрышки на задних колесах едва не лопнули. Из колонок, вмонтированных под передними сиденьями, загремела музыка. Дробный ритм озорной мелодии хорошо сочетался как с веселым нравом сидящего за рулем юнца, так и с плавным полетом очень модной в этом сезоне машины с открытым верхом.

Если бы у Мари не щемило тихонько сердце!..

Через несколько минут она вдруг стала обращать внимание, что водитель ведет себя как-то странно. Весело подпевая баритону, исполняющему известный шлягер, и неимоверно притом фальшивя, он то и дело крутил башкой, беспрестанно ерзал на сиденье, порою почти подпрыгивая, и нередко вообще бросал руль, в первобытном своем восторге всплескивая руками. Если же встречался взглядом с Мари, которая все чаще и чаще недоуменно на него косилась, откровенно пытался подмигивать ей, вызывая чувство самой простой брезгливости. Про себя она уже твердо решила, что рядом с ней либо начинающий наркоман, либо просто безмозглый дурень, хвативший где-то в дороге виски.

Между тем машина шла на огромной скорости, и тревога Мари усиливалась.

Тут как раз и настал момент, которого Мари так ждала, но в то же время весьма боялась. Музыка в стереофонических колонках внезапно оборвалась, и печальный голос диктора передал экстренное сообщение об утренней трагедии на границе фамильных владений Бэдфулов. Назвав имена убитых, диктор подчеркнул, что в связи с особой циничностью преступления следствие возглавил сам комиссар окружной полиции Сэмьюэл Доулинг.

Преступник пока не найден, закончил диктор, все местные жители должны соблюдать максимальную осторожность.

Услышав в эфире именно имя Роберта, Мари обмерла. Что же это?.. Неужели в ее жизни это просто еще одно зловещее совпадение событий, которые не должны быть связаны? Или, может быть, наоборот — откровенный дьявольский знак судьбы, где любой фаталист моментально проследит все связи причин и следствий? Именно те самые прямые связи, что для непосвященных остаются до поры сокрытыми? Неужели же планета наша в самом деле — космическая тюрьма, и побег из этой мрачной тюрьмы может совершиться вот так внезапно, обычным июньским утром?

Нет, немедленно домой! — решила Мари.

Надо только постараться уговорить проскочить чуть дальше этого молодого бугая, что вертится за рулем, как будто у него в одном месте гвоздь. Надо проскочить за развилку, а там всего минут десять ходу при этой скорости.

Там отец, там Андрей Городецкий и, может быть, Вацлав Крыл… Наконец, там родные стены!

А уж вечером все ее друзья, как всегда по средам, соберутся вместе. В мастерской у Эрделюака, на Кэлтон-роуд, где в обычном застольном шуме собеседникам приходят в голову не только блестящие идеи или просто шальные мысли — к ним приходит, когда надо, успокоение…

Парня за рулем, как видно, выпуск новостей нисколько, не интересовал. Ни светская хроника, ни криминальные сообщения, ни тем более реклама. Он нажал одну кнопку, потом другую и опять врубил музыку. И вновь заерзал, будто впрямь заплясал на шикарном сиденье своей «тойоты», вызывая раздражение у Мари, которое она уже не могла скрывать. Надо было немедленно возвращаться в привычный мир логики, а иначе этот ураганно-ракетный полет машины становился уже абсурдом, вызывающим не только раздражение, но и самый обычный житейский страх.

Мари тронула регулятор громкости, убавила звук и, почти всем корпусом повернувшись к юнцу, спросила:

— Извините, чему вы так радуетесь? Неужели вы не слышали — в замке Бэдфулов убиты люди!

— Ха! — немедленно отвечал ей веселый парень. — Да по мне, пусть их всех там, к чертям собачьим, перестреляют! — И добавил, почти приблизив лицо к Мари: — И вообще, скажи, зачем нам с тобой столько народу, детка? Пускай стреляют!

Тут он вдруг хлопнул рукой по ее коленке, отчего растерявшаяся Мари чуть не взвизгнула.

— Немедленно останови машину, придурок! — сказала она, тут же, впрочем, собравшись, и таким тоном, что парень злорадно хмыкнул.

— Разумеется, остановлю, — сказал он. — Тем более что уже приехали. Выметайся, детка, — твоя развилка!

И машина остановилась.

— Хочешь, дай телефончик, — не унимался парень, — я завтра звякну!

Мари выбралась на асфальт, рванула застежку сумки, вынула десятифунтовую бумажку и швырнула ее на колени парню.

— Это тебе от геморроя, — сказала она со злостью. — Вылечишься, будешь поменьше ерзать!

Реакция парня была мгновенной. Одним коротким движением хорошо натренированного тела он выпрыгнул на асфальт через борт моднейшей своей «тойоты» и, приближаясь к Мари, стал чуть вразвалочку обходить капот. Но потом вдруг так же резко остановился — как будто замер. Было очевидно — что-то он разглядел на шоссе, позади машины.

Мари тоже оглянулась и сразу ощутила: сердце ее стало биться ровно, и она смогла наконец глубоко вздохнуть…

Дело в том, что к развилке, по которой можно было сворачивать к Бэдфул-каунти, приближался далеко не новый, но крепкий еще «фольксваген», который Мари могла бы узнать хоть ночью.

Разумеется, он тут же затормозил, метрах в трех позади «тойоты».

За рулем сидел Андрей Городецкий и смотрел на Мари с вопросом, ответ на который — так ей казалось — был известен ему заранее.

Выйдя из машины, Андрей кивком головы показал Мари, чтобы она забиралась поглубже внутрь.

— В чем проблема? — сказал он после этого парню и неторопливо пошел к нему. Парень в шортах и синей спортивной майке был на полголовы повыше Андрея и шире его в плечах. Было видно, что он тоже смерил Андрея прицельным взглядом. Очевидно, юнцу показалось, два-три крепких удара в челюсть успокоят его неожиданного противника хотя бы на четверть часа, здесь же вот, у развилки, где ему будет очень уютно лежать, под косыми лучами солнца. Девка смоет ему затем кровь, и они уедут.

— Разве это проблема! — снова став беззаботным с виду, ответил парень. — Если девочка твоя, забирай. И запомни одно: я старшим еще ни разу в жизни не возразил. — Он стоял — руки в боки, чуть склонив к одному плечу свою квадратную, очень коротко остриженную башку.

Разумеется, парень не знал, да и не мог он знать, что любую, пусть даже самую чугунную башку Городецкий способен расколоть, как орех, знаменитым своим ударом. Поэтому, вновь уже ухмыляясь, продолжал откровенно играть с огнем.

— Кстати, что-то я не могу понять, — цедил он, — кем она все же тебе приходится? Дочкой?.. А может, внучкой?.. В любом случае забирай, я добрый!

— Я тоже добрый, — моментально, с нажимом, сказал Андрей, подошел вплотную к этому крепкому молодому дурню и глянул ему в глаза.

Неожиданность эффекта в буквальном смысле этого слова потрясла Мари. В глазах парня мгновенно возникла паника, по лицу пробежала судорога, руки опустились, колени дрогнули. Очевидно, он увидел в зрачках Андрея тот внезапный, как бы подсвеченный волчий отблеск, что когда-то поразил еще в «Сноуболле» самого Чарлза Маккью.

После этого Городецкий очень спокойно и негромко что-то сказал своему противнику, чего, конечно, Мари не смогла расслышать. Она видела только, как парень побелел, безвольно повернулся и буквально мешком упал на переднее сиденье великолепной своей «тойоты».

Несколько томительных секунд, чуть сутулясь, он молча сидел, положив на баранку руки. Было очень похоже, что ему необходимо срочно прийти в себя.

Затем он все же медленно обернулся, с неуверенной угрозой взмахнул рукой и успел крикнуть прямо в лицо все еще стоящему на шоссе Андрею:

— Ладно, хорошенько меня запомни, за тобой должок! Может статься, еще увидимся!

Вслед за этим он мгновенно врубил мотор, машина сразу рванулась с места и исчезла за поворотом все с той же ракетной скоростью.

Городецкий дал себе слово хорошенько его запомнить.

— Слышал, что случилось? — спросила Мари, когда они, свернув на своей развилке, уже ехали по дороге к дому.

— Разумеется, слышал, — сказал Андрей. — Причем гораздо раньше, чем в экстренном выпуске новостей. И теперь корю себя, на чем свет… Ибо не далее как сегодня утром плакался Крылу в жилетку, сразу после разминки. Жаловался, как тряпка, на скуку и на отсутствие у нас настоящих дел. Получается, что накаркал… К черту бы все подобные дела, Мари!

— Думаешь, это коснется нас?

— И не сомневаюсь, — очень уверенно ответил Андрей. — Крыл поехал в управление полиции, а я, грешным делом, уже побывал на месте, у замка Бэдфулов. С первого взгляда все так классически просто, что за этой простотой вмиг угадывается целое море сложностей. Мне еще со времен «трамплина» не нравится, когда прямых наследников душат в койке. Или бьют с приличной дистанции точно в лоб, как в яблочко. Будто кто-то выполняет упражнение на учебных стрельбах.

— Но ведь мы еще практически ничего не знаем…

— Как смотреть, — неопределенно сказал Андрей. — Этот юный Бэдфул, как мне удалось узнать, был человек со странностями.

— Да, — сказала Мари, — со странностями. И сегодня вечером я и кое-кто из моих друзей, воочию должны были убедиться в этом.

Городецкий вопросительно посмотрел на нее, и Мари — уже в сотый, быть может, по счету раз — с удовольствием отметила про себя ту черту Андрея, которой так не хватало многим ее знакомым: сдержанность. Никогда он не был навязчив, не лез бесконечно в душу, не любил задавать ненужных, пустых вопросов. Да и сам на такие вопросы не спешил отвечать, экономя, должно быть, время. И, на взгляд Мари, именно это цепкое умение, когда надо, держать дистанцию, собеседников его толкало зачастую на откровенность.

— Не поверишь, — сказала она в раздумье. — Именно сегодня вечером Роберт Бэдфул должен был посетить один дом, здесь, в графстве, где по средам собираются несколько старых моих друзей.

— Сегодня?

— Именно сегодня, в семь вечера. И лишь сутки назад мне по телефону удалось добиться его согласия.

— Если не секрет, Мари… Что за повод к подобной встрече?

— Нет, Андрей, — сказала Мари, — чуть позже… Вообще, давай эту тему пока отложим. Как-то все слишком быстро перемешалось за это время. Мне сейчас просто необходимо срочно попасть домой и увидеть Лоу.

— Что с твоей машиной? — спросил Андрей.

— И сама не знаю. Начал греться мотор и потом заглох.

— Я ее видел, стоит на обочине — так понуро, как будто лошадь в ожидании, пока ее беспутный хозяин напьется пива.

— Или беспутная хозяйка, — сказала Мари.

— Во-во…

— Останавливался там?

— Не больше чем на минуту. Убедился, что ты умчалась на какой-то крутой попутке, обнаружив на обочине столь знакомые мне следы, метрах в ста впереди машины. Повезло, что на влажном грунте следы от твоих кроссовок весьма рельефны. Будто королевская печать под каким-нибудь новым актом о реформе палаты лордов. Вот я и рванул вперед, с намерением — либо догнать тебя, либо сжечь покрышки. И по-моему, ведь не зря?

— Разумеется, не зря, — сказала Мари. — Спасибо, что ты подъехал. Хотя, в принципе, ничего особенного — так, обычная дорожная передряга. Жесткий сервис, как говорит в таких случаях Вацлав Крыл… Но уж раз ты сам завел разговор об этом, приоткрой заодно мне тайну. Этот парень на дороге, с короткой стрижкой… Что ты ему сказал?

— Я ему сообщил пароль, — глядя прямо на дорогу, нехотя выдавил из себя Андрей, — Ведь у райских врат отлетевшую душу обязательно встречает апостол Петр. А на поясе у него — вот такущая связка разных входных ключей. — На короткое время он бросил руль, чтобы двумя руками изобразить примерные габариты связки. — Так что, если пароль не знаешь, он может и не пустить!

— Ай, да ну тебя! — отмахнулась Мари по-детски, с облегчением замечая меж тем, что нервы ее успокаиваются. — Как с тобой, так и с Крылом — совершенно нельзя говорить серьезно!

— Это верно, — сказал Андрей. — Точно так же, кстати, считал и мой первый учитель, товарищ Тешкин. Еще в Питере, в школе. Каждый раз, когда гнал меня с урока в четвертом классе.

Не доехав примерно двух миль до места, Андрей неожиданно свернул направо, прошел на хорошей скорости по укатанной грунтовой петле и остановился возле бензоколонки.

— Здесь не только заправка, — сразу ответил он на недоуменный вопрос Мари, — здесь хорошая мастерская. В этой мастерской у меня есть парень, способный восстановить машину, даже если она успела побывать под прессом, для переплавки. Первоклассный механик, с единственным недостатком, вполне простительным: ему никак не дается моя фамилия. Впрочем, сама увидишь…

Не успели остановиться, как к ним выбежал, будто бы ждал за дверью, очень ладный по виду, крепкий мулат-подросток, симпатичный, в черном рабочем комбинезоне и красной бейсбольной кепочке.

— Хелло, Том! — опустив стекло, первым поприветствовал его Андрей взмахом руки.

— О, мистер Горджи! — с лучезарной улыбкой воскликнул Том. Было видно, что он сначала узнал машину, потом Андрея. — Добрый день, мисс… — Том чуть запнулся.

— Мисс Монд, — подсказал Андрей.

— Добрый день, мисс Монд! Чем могу служить? — Белозубая его улыбка стала шире и лучезарней. — Мистер Горджи, давайте-ка я скорей осмотрю все дверцы, капот, багажник… Нет ли на них новых пулевых пробоин?!

— Скоро будут, — усмехнувшись чему-то, буркнул Андрей чуть слышно. Затем взял у Мари ключи, передал их Тому и подробно объяснил, в каком месте она бросила на шоссе машину.

— Постарайся, Том. Завтра в десять. Я надеюсь, этого времени вам с Джимом хватит. — Он назвал ему адрес Мондов.

— Мистер Горджи, мой хозяин и я… Ради мисс Монд мы бросим любое другое дело! Ровно в десять утра машина мисс Монд будет стоять под ее окном.

— Благодарю тебя, Том, я знал, что ты дельный парень, — на прощание сказал Андрей и включил мотор.

— Мистер Горджи, я к вашим услугам, в любое время!

— Ладно, Том! Привет твоему хозяину, Джиму Беркли!

— Он вам тоже всегда рад служить, мистер Горджи!

Когда отъехали, Мари впервые за всю поездку рассмеялась откровенно, почти без горечи:

— «Ради мисс Монд мы бросим любое другое дело…» Ведь надо же! Интересно, чем ты их всех так берешь, «мистер Горджи»?

— Так меня учили, — сказал Андрей.

Лоуренса Монда они застали еще в столовой. Наскоро обменялись новостями, Мари ушла приводить себя в порядок, Андрей остался. Лоуренс вызвал Джорджа, распорядился заново накрывать на стол.

Как только за Джорджем закрылась дверь, Лоуренс Монд сказал:

— Доулинг у меня обедал, Андрей. Где-то в начале пятого внезапный телефонный звонок в самом буквальном смысле вырвал его из-за этого вот стола. Кажется, кому-то из его сотрудников удалось выйти на след убийцы.

— Но ведь вечером он в любом случае позвонит вам, как думаете?

— Разумеется, позвонит. Тем более что в этом деле возникла одна деталь, объяснить которую не в силах ни я, ни он. Я прошу вас, Андрей… соберитесь, проявите всю вашу интуицию, помогите мне.

— Я весь внимание, мистер Монд.

— Давайте представим себе картину. Доулинг в кабинете Роберта среди прочего обнаруживает календарный листок, на котором есть запись, сделанная рукой убитого. Запись довольно свежая. И при этом в ней точно указано время будущего убийства — девять и день убийства — среда.

Городецкий молчал.

— Главное же не в этом, — продолжил Монд. — Самое непостижимое заключается в том, что на этом же листочке стоит имя нашей Мари. То есть полностью запись выглядит так: «Мисс Мари Монд, в среду, в девять…»

— Доулинг вам показывал эту запись или привел по памяти?

— Показывал. Дело в том, что он вырвал этот календарный листок и сунул его в карман.

— Извините меня, мистер Монд, но, по счастью, особой интуиции здесь не требуется, — начал Андрей уверенно. — Жаль, что этой записи нет сейчас перед вами. Но и без того я знаю, что слово «девять» в данном случае надо читать как «семь».

— ?!

— От Мари мне известно, что сегодня вечером, в семь часов, Роберт Бэдфул должен был встретиться с ней и с ее друзьями в каком-то доме неподалеку, где они обычно собираются раз в неделю. Нечто вроде почетного гостя-оригинала на клубной сцене. Очевидно, эту запись Роберт сделал во время вчерашнего телефонного разговора с Мари, спешил. Так что я более чем уверен, «девять» — это недописанное «девятнадцать».

— Правильно, «Клуб по средам», как же я мог забыть! — удрученно промолвил Монд. Он достал из кармана платок, промокнул затылок. — Черт возьми, как все просто! Вот уж воистину — пуганая ворона куста боится! Вместо того чтобы заниматься делом, мы с беднягой Сэмом сидели, как два завзятых преферансиста, когда каждый из них блефует. Он не знал, что сказать мне, я не знал, что скажу Мари, и так далее. Надо было видеть, как он от смущения терзал бифштекс! А когда позвонили, исчез так стремительно, чуть ли не с салфеткой за лацканом и вилкой в левой руке!.. Разумеется, если бы дело не касалось Мари… В любом случае, я благодарю вас, Андрей… Господи, как все просто!

«Да, стареют отцы», — подумал Андрей скептически.

В это время в столовую вернулась Мари, чуть помедлила на пороге, сразу окинув обоих изучающе-быстрым взглядом, но, по счастью, откровенно воспрянувший духом Монд все же успел до этого одними глазами, незаметно как бы, сказать Андрею: «Умоляю, ни слова об этом!» Хотя точно знал, что при характере и общей сути жизненных принципов подобных предупреждений Городецкому давать не следовало.

Пообедали наспех, Монд допивал свой кофе. Мари нервничала, все время поглядывала на часы. Андрей наконец не выдержал, предложил свою помощь.

— Если ты опаздываешь, Мари, а встреча не отменяется, я тебя подвезу. У меня сегодня совершенно свободный вечер.

— Спасибо, Андрей. Я тебе сегодня и так обязана.

— Ничего, сочтемся еще, — улыбнулся Андрей. — Через десять минут я — внизу.

— Передай от меня привет твоим милым мальчикам, Мари, — сказал Монд.

— Хорошо, отец. Я сегодня не задержусь.

Небольшая компания, собиравшаяся по средам у Эрделюака, была в основном компанией сверстников. Все они здесь росли, вместе когда-то учились, сюда вернулись после окончания колледжей — в Бэдфул-каунти, город-спутник и город-спальню, как называл его Арри Хьюз. Ник Эрделюак к этому времени сделал имя и стал художником, картины которого все больше входили в моду и все охотнее раскупались. Его подруга Николь, еще в школе за свою хрупкость и малый рост получившая прозвище Кроха, была автором известной монографии «От Моне до Тулуз-Лотрека». Рядом с Ником она прошла весь его трудный путь, и, хотя брак их не был зарегистрирован, сам союз был прочен.

Третий в их компании — уже неоднократно упоминавшийся журналист Арри Хьюз, сделавший в свое время карьеру на теме борьбы с наркотиками. Он руководил корпунктом в местном отделении газеты «Дейли экспресс», сам как репортер был зубаст и порой нахален, но при этом настолько все же корректен и профессионально точен, что, на взгляд Мари, перспектива его роста была блестящей. Ибо в любом печатном издании, не желающем потерять подписчиков, из всех видов кредита ему как бы заранее открывался главный — кредит доверия.

Подлинным любимцем этого небольшого клуба безусловно считался Арбо, одаренный поэт, но в миру — бездельник, обжора, мот, мягкость характера и явно затянувшаяся инфантильность восприятия жизни которого принимались друзьями как нечто, заслуживающее, когда надо, понимания и поддержки, а когда надо — чуть ли даже не самого обычного отцовского подзатыльника. Он был тучен от природы, в делах доверчив, но, главное, никогда не впадал в отчаяние.

Как это бывает, кружок их составился постепенно — из каких-то случайных пересечений, встреч и, конечно, самого обычного человеческого интереса друг к другу, уходящего корнями в детство.

Старше остальных почти на двенадцать лет в их компании был доктор — тридцатишестилетний психиатр Джонатан М. Хестер, как значилось на его визитной карточке. Он попал в их клуб благодаря какому-то весьма стремительному и по-своему очень цепкому знакомству с Эрделюаком, мастерство которого доктор сумел оценить мгновенно. Время от времени, не скупясь, не торгуясь, он приобретал у Ника его работы, говоря при этом со всей серьезностью, что привык помещать капитал надежно, с хорошим процентом прибыли. Ника это ничуть не смущало, поскольку лишь он сам каждый раз решал, что он намеревается продавать, а что нет.

Наконец, последней участницей этого дружеского сообщества оказалась Вера, миловидная, почему-то очень всегда печальная девушка, двадцати двух лет, лишь недавно представленная доктором Хестером — вначале как его невеста, а затем уже и как миссис Хестер.

Едва ли будет ошибкой сказать, что все они, за исключением, может быть, доктора, были людьми среднего достатка и принадлежали к той части общества, из которой, пожалуй, чаще всего «выбиваются в люди» благодаря блестящему образованию и хорошим природным данным. Если бы пришлось говорить о какой-то их элитарности, то это была элитарность людей, объединившихся исключительно на основе духовной общности. В этом смысле каждый из них вносил в дружеское общение нечто свое, никому не свойственное. Это прежде всего и ценилось, хотя в спорах они далеко не всегда щадили друг друга. Всякое аргументированное несогласие допускалось, более того — поощрялось, что придавало их общению тот самый оттенок подлинности, который, как правило, неподделен, неповторим, а потому бесценен.

Они ехали в мастерскую Эрделюака на Кэлтон-роуд, и Мари понемногу рассказывала Андрею о членах клуба. Городецкий слушал вполуха, потому как долго не мог понять, зачем она это делает. Замечательные люди, с целым букетом веских достоинств каждый, но он из них никого не знает. И уж тем более из ее рассказа совсем непонятным оставалось главное: каким боком вписался бы в этот достаточно узкий круг приглашенный сегодня на вечер Бэдфул?

Тут-то Мари наконец рассказала Андрею о двух статьях Роберта Бэдфула, напечатанных им за последнее время в газете «Сан»: «Наша планета — космическая тюрьма» и «Побег с Земли». И хотя обе эти статьи были подписаны одними инициалами, титулованного автора быстро удалось «расшифровать» Арри Хьюзу, от которого среди журналистской братии, похоже, вообще ни у кого нет секретов. Хьюз был в Лондоне по своим делам — кто-то из репортеров газеты «Сан» за коктейлем назвал ему имя автора. Просто так, на уровне светской сплетни. Возвратившись домой, Арри Хьюз зацепил молодого, очень шустрого парня по имени Конрад Вильтон, состоящего на службе у графа Бэдфула кем-то вроде письмоводителя. Этот разговорчивый малый на известных условиях рассказал журналисту так много интересного о своем молодом хозяине, что Хьюз бросился тому звонить, в надежде сделать несколько репортажей для своей газеты, а если удастся, то и для телевидения. «Буржуа закоснели в своих гостиных, — резонерствовал Хьюз при этом, — мы им с графом быстро подсыпем в жаркое перцу!..»

Журналисту казалось весьма заманчивым поведать своим читателям о внезапном тибетском вояже выпускника одного из самых престижных университетов мира и к тому же — единственного наследника старинного рода Бэдфулов. Пусть, мол, беспристрастные судьи где-нибудь за утренней чашкой кофе оценят сами, сколь изящно и дерзко этот потомственный аристократ эпатирует публику даже не опровержением, а скорее странным продолжением теорий знаменитого Раймонда Моуди о перевоплощении человеческих душ во времени.

К этому Мари добавила, что лет шесть или семь назад книга Моуди «Жизнь после жизни» не просто была бестселлером — в молодежной среде о ней много спорили. Причем даже не из-за фактологии, которую, разумеется, нельзя проверить, а скорее просто из-за необычности трактовки идей бессмертия. Ну а тут, значит, и появляется Роберт Бэдфул, с новым парадоксальным взглядом на эту тему. Его жесткий отказ от встречи, на который нарвался Хьюз, был для модного журналиста ударом по самолюбию. Но, к безмерному удовольствию членов клуба, то, что не удалось сделать Хьюзу, удалось ей, Мари. Так и получилось, что нынче вечером Бэдфул должен был явиться в их «Клуб по средам» и развернуть дискуссию. Не так часто, заключила Мари, но все же мы иногда позволяем себе приглашать гостей. Особенно если вдруг подвернется местный оригинал.

— Кстати, я одну из этих статей читал, — неожиданно заявил Андрей. — Где-то, помню, в кафе зацепился у стойки глазом. И теперь начинаю думать, что такие ребята, как Роберт Бэдфул, знают, чем занять досуг джентльменов, для которых «Сан» — руководство к действию. Среди прочего глянул и на тираж газеты — как мне кажется, их дела блестящи! Они держат на крючке около четырех миллионов всяких разных ершиков, форелек, пузатых бычков и килечек. Посуди сама — при таком улове готовить пикантный соус им порой просто необходимо.

— Зря ты столь саркастичен, — сказала Мари на это. — В первую очередь для меня и моих друзей это все-таки отдых. И чем больше «тараканов» в заявленной кем-то теме, тем лучше. Впрочем, раз ты сегодня свободен, то сам увидишь. Я тебя приглашаю в клуб.

— Очень хорошо, — ухмыльнулся в ответ Андрей. — Вместо одного оригинала, которому наконец-то удалось совершить побег, привезешь другого. Чувствую, что твоим ребятам вообще очень нравится, когда им щекочут пятки… Ладно, так и быть. Посижу где-нибудь в уголочке. В крайнем случае, не понравлюсь, — ты уж, будь добра, тихонько распорядись где-нибудь на кухне, как принято у нас в России, покормить шофера, я не обижусь…

— Ох и злыдня же ты, — очень мягким, почти материнским тоном сказала Мари.

— Я не злыдня, Мари, просто я — другой, — уточнил Андрей.

Человек может верить во что угодно, считал Андрей, лишь бы эта вера не приносила хлопот и прямых огорчений близким. И не стоит разбивать чужие убеждения лишь по той причине, что ты сам их не разделяешь. Тот, кто первый сказал, что истина рождается в жарком споре, не был мудрецом — он был опытным провокатором. Ибо всякий спор безраздельно убежденных в чем-то своем противников только углубляет и углубляет пропасть, имя которой — непримиримость. Для чего же плодить врагов, сотрясая воздух аргументами, которых никто все равно не слышит?

Так Андрей примерно и рассуждал, сидя в мастерской Эрделюака, привыкая к обстановке и стараясь до поры ни во что не вмешиваться.

Его внезапному приходу не удивились. Мари коротко представила Городецкого как своего коллегу по работе в агентстве «Лоуренс Монд», назвала имена присутствующих. Впрочем, Андрей каждого и так узнал — по коротким характеристикам, которые Мари давала друзьям в машине. Все были в сборе, за исключением журналиста Хьюза.

— Арри звонил из какой-то кошмарной телефонной будки, — сказала хозяйка дома, Николь, подчеркнуто обращаясь к одной Мари. — То ли он опоздает, то ли не явится вовсе, я так и не поняла. А поскольку и ты, Мари, опоздала, председателем собрания мы избрали сегодня Веру.

Вера Хестер слегка зарделась, одернула складки черного закрытого платья, видимо чуть смущенная этой почетной ролью. Затем сказала:

— Я клянусь, Мари, они чуть ли не силой заставили меня занять твое кресло. Председатель я никакой. Оказалось, я лишь способна предоставить слово тем, кто желает высказаться. То есть просто как стрелочник…

— Миссис Хестер не права, Мари, — тут же вмешался полный молодой человек, который минуту назад был представлен Андрею как поэт Фредерик Арбо. — Она скромно умаляет свою роль, говоря о стрелочнике. Потому что на самом деле действует на всех нас, как, к примеру, грозный диспетчер Центрального лондонского вокзала, да еще в период, когда пора отпусков в разгаре.

— Верно, Фред, — тут же поддержал поэта Эрделюак. — Почему-то мне кажется, к Вере кресло председателя может вообще перейти надолго. И особенно если мало пока известная в криминальном мире команда Монда вдруг всерьез решит заняться делами Бэдфулов. Кстати, Мари — нет ли каких подробностей? Кроме этой жуткой сводки новостей, мы ведь фактически ничего не знаем…

При последних словах взгляды всех присутствующих устремились на Мари, как на человека, максимально посвященного в тайны сыска.

Кое-что Мари знала к этому часу. Например, что в их доме обедал Доулинг и был срочно куда-то вызван. Очень вероятно, что кому-то из сотрудников удалось выйти на след убийцы. Но она также знала, что даже этой скудной информацией она не имеет права ни с кем делиться. Именно поэтому она и сказала как можно проще:

— Думаю, что подробности сообщат нам утренние газеты. А пока я никак не могу привыкнуть к самой мысли о смерти Роберта. И к тому, что кресло у камина, в которое обычно садятся гости, сейчас пустует.

— Если честно, у всех такое же ощущение, — печально сказал Арбо. — Так и подмывает распахнуть дверь на улицу и крикнуть, почти с той же мистической убежденностью, с какой крикнул когда-то Макбет: «Кто из вас это сделал, господа?..»

При последних словах Арбо все, кто был в мастерской, притихли. Сама фраза о «мистической убежденности» неожиданно прозвучала в устах поэта как прямое приглашение вернуться к теме, которую должен был сегодня затронуть Бэдфул. Кресло для почетного гостя, никем не занятое, кажется, само наводило на мысль, что теории Роберта, столь блестяще изложенные в двух газетных статьях, странным образом подтвердились в конкретной земной реальности.

Неожиданно для Андрея мнения разделились. Вера и доктор Хестер молчаливо сохраняли нейтралитет, Фредерик Арбо и Эрделюак стойко защищали вздорно-эпатажные постулаты Бэдфула, а Мари и Николь тут же показали себя убежденными сторонницами привычных им с юности теорий Раймонда Моуди, с его верой в «жизнь после жизни», многократно усиленной многочисленными свидетельствами людей, побывавших в состоянии клинической смерти и затем уже вернувшихся в мир оттуда.

Странной для Андрея была серьезность, с какой Мари и ее друзья то усиленно опровергали друг друга, то внезапно и очень точно дополняли своими доводами обе заявленные позиции. Наконец он плюнул на все и, спешно призвав на помощь все свое «русско-английское» чувство юмора, вспомнил слова Мари, что чем больше «тараканов» в заявленной кем-то теме, тем отдых лучше. И поскольку на его глазах в меру профессионально, а значит, и в меру искренне все-таки разыгрывался спектакль, он решил быть — тоже, разумеется, в меру — благодарным, терпеливым и отчасти даже наивным зрителем.

Всех активней в беседе, как Андрею казалось, был художник Эрделюак. Он твердо стоял на том, что гипотеза Бэдфула — пусть даже дилетантская, пусть любительская — пищи для ума дает больше, чем десятки доказательных, но все же довольно однообразных научных выкладок, допустим того же Моуди. У Моуди все как бы лежит в одной плоскости, а Бэдфул строит панораму, где мир объемен. Он, должно быть, интуитивно постиг тайну четвертого измерения и поэтому видит свою модель и в деталях, и сразу в целом. То есть как бы одновременно со всех сторон.

— Да, фантазия, да, игра! — кипятился Эрделюак, как бы исподволь подхлестывая сам себя. — А чем плохо?.. Весь ученый мир за столетия предложил лишь две версии появления homo sapiens: человек «зародился» на Земле; человек «привнесен» из Космоса. Кто мне скажет, какая из них доказана?.. Тут является некий отпрыск древнего рода, славный малый, тоже, кстати, весьма ученый, и — так же бездоказательно — заявляет, что планета наша — не что иное, как космическая тюрьма, то бишь место заключения, куда высылаются обитатели Вселенной за какие-то личные свои преступления. И естественную смерть при этом, в различном, конечно, возрасте, называет освобождением. Более того — Роберт Бэдфул в меру сил растолковывает нам и суть научно-технического прогресса: всякое новое знание и любое мало-мальски стоящее открытие — это отголосок Вселенских знаний. Эти знания поступают к нам из Космоса — с вновь прибывшими… И ведь, главное, как все внешне легко и просто: появление на свет в любой точке Земли ребенка — это и есть прибытие нового заключенного. Именно из них вырастают потом меж нас и гении, и злодеи. Характерно, что каждый из вновь прибывших доставляет с собой на Землю и доставшуюся ему там частицу новейших знаний.

— Согласитесь, Ник, — перебил художника доктор Хестер, — гении все-таки среди них почему-то прибывают гораздо реже.

— Совершенно верно, — ничуть не смутился Эрделюак. — Очевидно, гении более законопослушны, чем злодеи, не только здесь, на грешной Земле, но и во всей Вселенной.

— Слово просит Арбо, — подсказала Вера.

— Меня вот что интересует, — сказал Арбо. — Я все время пытаюсь сопоставить подход Бэдфула и подход сторонников Моуди к проблемам реинкарнации. Но прежде чем делать вывод, я все же предлагаю послушать Кроху, которая обещала высокому собранию привести самый свежий пример перевоплощения души какой-то самой обычной женщины, если не ошибаюсь, жительницы Америки. И поскольку случай этот запротоколирован по всем правилам, мне хотелось бы, чтобы все вы о нем услышали.

— Слушаем Николь, — сказала председательница, пододвинув к себе бокал с виноградным соком.

Кроха заговорила взволнованно, будто сообщала близкой подруге о новостях, к которым лично была причастна:

— Некоторое время назад некто Лидия Джонсон, американка, согласилась помогать своему мужу в его экспериментах по гипнозу. Как вскоре оказалось, она сама была блестящим объектом для гипноза, так как могла легко впадать в транс. Ее муж, доктор Харольд Джонсон, — это достаточно известный и вполне уважаемый доктор из Филадельфии. Он занялся гипнозом еще в середине семидесятых, чтобы помогать своим пациентам в лечении их болезней. Поскольку первые опыты с женой прошли хорошо, он решил применить на ней метод гипнотической регрессии и внушить возвращение назад во времени. В момент первого же сеанса гипнотической регрессии жена доктора вдруг вздрогнула — словно от сильного удара — и вскрикнула, схватившись за голову. Доктор Джонсон немедленно прекратил сеанс, но у его жены головная боль долго не прекращалась.

Кроха перевела дыхание, и все увидели в ее глазах такое сопереживание, как будто она сама была участницей этого гипнотического сеанса.

— Дважды доктор Джонсон повторял сеанс, — продолжала Кроха, — но результат был тот же. Каждый раз, входя в транс, его жена говорила, что видела реку, в которой вроде бы насильно топили пожилых людей. Она чувствовала, что ее тоже хотят утопить, затем ощущала удар, вскрикивала, и тут начиналась головная боль. В конце концов доктор решил пригласить другого гипнотизера, некоего Джека Брауна. Доктор Браун повторил сеанс регрессии, но перед самым моментом ожидаемого удара он произнес: «Вы на десять лет моложе!»… И тут произошло нечто неожиданное: Лидия начала говорить — не предложениями, а отдельными словами и набором каких-то фраз. Отдельные фразы и слова были на ломаном английском, но по большей части на каком-то иностранном языке, который никто не мог понять. Более того, она вдруг начала говорить низким мужским голосом. Затем из уст тридцатисемилетней женщины раздались слова: «Я — мужчина!» Когда ее спросили, как ее зовут, она ответила: «Иакоб Иенсен».

Продолжая находиться в состоянии глубокого сна, она начала, опять путая английские и иностранные слова, описывать свою прошлую жизнь. Во время этого и других последующих сеансов она продолжала рассказывать низким мужским голосом о своей жизни в маленькой деревне в Швеции примерно триста лет тому назад. Все это с подробными примечаниями записывалось на магнитофонную ленту. Для перевода рассказа «Иенсена» были приглашены специалисты по шведскому языку, понимающие старые диалекты. Во время последних сеансов Лидия Джонсон почти постоянно говорила на шведском, который прежде был ей абсолютно незнаком. Когда был задан вопрос: «Как ты зарабатываешь на жизнь?» — она ответила: «Я — фермер». На вопрос: «Где ты живешь?» — она ответила на шведском языке шестнадцатого века: «В собственном доме». Когда спросили: «Где находится твой дом?» — она снова ответила на шведском: «В Хенсене». Вопросы тоже задавались на шведском языке.

На основе анализа записей был сделан вывод о том, что «Иенсен» был простым крестьянином, со всеми чертами, характерными для описанного им образа жизни. Он мало знал о чем-либо, не связанном с жизнью в деревне и торговым центром, в котором ему доводилось бывать. Он сеял хлеб, разводил лошадей, коз, птицу. Он и его жена Латвия имели детей. Сам он был одним из трех сыновей в семье, его мать была норвежкой, в детстве он убежал из дома.

Когда Лидия еще находилась в глубоком сне, ей предлагали назвать различные предметы, положенные перед ней. Ее просили открыть глаза и сказать, что это за предметы. Будучи Иенсеном, она узнала модель шведского судна шестнадцатого века, правильно назвав его по-шведски. Она также узнала два вида деревянной посуды, применявшейся в те времена для обмера зерна, узнала лук и стрелы, зерна многих растений. Однако она не знала, для чего используются такие более современные орудия труда, как клещи или, скажем, электродрель.

— Полностью, — заключила Николь, — этот случай описан профессором Робертом Альмедером из США в реферате, посвященном проблемам реинкарнации.

— Потрясающе! — воскликнула Вера Хестер, дослушав рассказ Николь. — Неужели это и впрямь не мистификация?

— Все строго запротоколировано, — сказала Николь.

— Но тем более потрясающе, — перебил Арбо, — что впервые, если мне память не изменяет, зафиксирован случай, когда при перевоплощении меняется не только профессия и сам образ жизни реинкарнатора, но и пол! Тем не менее я хотел бы закончить свою мысль, которая возникла еще до рассказа Крохи. Меня очень интересует, устранимо ли главное противоречие по линии Бэдфул — Моуди. Доктор Моуди, как помним, убеждает нас в возможности многократной повторяемости жизни, то есть многократного возвращения души на Землю, где и происходит каждый раз и, разумеется, в новом конкретном облике как бы «дозревание» души, или, иными словами, происходит дальнейшее совершенствование различных духовных качеств. Дальше — Бэдфул… Он — не менее решительно — утверждает, имея в виду очередное рождение на Земле ребенка, что перевоплощение — это не что иное, как прибытие нового заключенного. Таким образом, что же получается, друзья мои? Получается, что при многократной реинкарнации к нам на Землю прибывают только рецидивисты?!

Все опять заспорили. На неповоротливого Арбо вдруг обрушилась такая волна сарказма, что Андрею на миг показалось — поэт не выплывет. Тем не менее он отчаянно пытался парировать все уколы, отвечал на реплики чуть насмешливо, и, когда самолюбию его приходилось туго, он легко пускал в ход, очевидно, любимый свой род оружия, то есть обрушивал на слушателей град метафор. Единственный оппонент, точные удары которого, как заметил Андрей, при всей ловкости самообороны Арбо всякий раз достигали цели, — это был доктор Хестер. Сухость голоса доктора, назидательность интонации заставляли поэта морщиться, как если бы у него разболелись все зубы сразу.

Все же постепенно общая направленность спора свелась к тому, что рецидивисты тут ни при чем. А сама возможность неоднократной повторяемости души — каждый раз в ином облике и в иное время — не только желательна, но и вполне реальна.

Тут, довольно неожиданно для всех, слово вдруг попросил Андрей.

— Господа, — сказал он из своего угла так тихо и так настойчиво, что все сразу, обернувшись к нему, умолкли. Даже тиканье старых каминных часов при этом на секунды стало самым различимым и как будто единственным в мире звуком.

— Господа, — повторил Андрей. — Разрешите и мне, как гостю, привести свой пример по избранной вами теме. А затем, если будет желание, сами можете судить моего героя. Разумеется, с точки зрения, какова же его душа — душа вечного странника, или вновь и вновь прибывающего к нам несчастного заключенного, или, может, злодея-рецидивиста…

Вера Хестер, убедившись, что никто не против, тут же Городецкому слегка кивнула, с очень грустной беззащитной своей улыбкой, от которой почему-то поэт Фредерик Арбо приглушенно вздохнул и затем потупился.

— Мы вас слушаем, Андрей, — очень мягко сказала Вера.

— У меня в России, — начал Андрей, — в Петербурге, есть один очень давний знакомый… назовем его, скажем, Сергей Перов. Чем же он показался мне интересен, когда судьба свела нас в каком-то случайном деле? Человек он очень простой, с обычным средним образованием, иностранных языков никаких не знает… Интерес заключался, однако, в том, что мой доблестный друг Перов сражался, к примеру, не только в сорок третьем под Сталинградом, но и, если это покажется вам интересным, под Ватерлоо… И еще — как вскоре сумели дознаться медики — он участвовал (и при этом весьма геройски!) в битве царя Леонида под Фермопилами. Скажу больше — в бытность мою в России настоящий сводный отряд ученых, благодаря обычному с виду и очень открытому им навстречу простому пенсионеру Сергею Перову, мог легко уточнять затемненные ситуации на полях самых разных сражений прошлого. Оказалось, что друг мой прекрасно помнит не только Наполеона Бонапарта, адмирала Нельсона или, скажем, Александра Филиппыча Македонского, но и жуткие по отсутствию всяких правил бои самых первых пещерных жителей. Говоря короче, он живет уже свою девяносто шестую жизнь!

Кроха ойкнула и прижала к груди обе руки. Тучный Арбо сидел с откровенно открытым ртом. Мари, несомненно знавшая Городецкого больше, чем все присутствующие, чуть заметно усмехнулась и потянулась за сигаретой. Ник Эрделюак сосредоточенно продолжал набивать табаком свою черную турецкую трубку. Доктор Хестер, слегка склонив набок голову, в первый раз посмотрел на Андрея с интересом, своим взглядом почему-то напомнив Мари взгляд внимательной хищной птицы, неожиданно для себя вдруг заметившей где-то внизу движение, суть которого остается пока неясной. Безучастной казалась одна лишь Вера. Но в любом случае никто не произнес ни слова.

— Многие — и весьма ответственные при этом! — ученые мужи считают, — в полной тишине продолжал Андрей, — что это не мистификация. В состоянии гипноза Перов описывает свои прошлые «воплощения» с такими подробностями, какие доступны, пожалуй, только суперспециалистам. Он рассказывает, как шли битвы, как выглядели их участники, говорит о сложнейших войсковых маневрах, — словом, о том, что нигде до этого не мог вычитать. Если же вдруг и возникают какие-то сомнения относительно частностей, все равно они решаются в пользу Перова — неизменно каждый раз оказывается: прав он!

Мой конфигурант впервые обратил на себя внимание ученых после того, как попал в случайную автокатастрофу, в канун своего шестидесятилетия. Придя в себя на больничной койке, он вдруг начал говорить… на старофранцузском. Чем, разумеется, привел в изумление и медперсонал, и близких. Уж кто-кто, а жена-то была уверена, что никакого французского языка пенсионер Перов никогда не знал!

Медсестра, понимающая французский, сказала, что он говорил о Наполеоне и маршале Нее, который в свое время применил как раз новую тактику перестройки пехотных полков. Это и привлекло к Перову внимание целого ряда столпов науки. Ведь подумать только: более пятидесяти раз его убивали в битвах, около сорока раз ранили! Рядом с фараоном Рамзесом он сражался под Кадешем в 1292 году до нашей эры и при этом спас жизнь одному из его сыновей. Бился на стороне Габсбургов против шведских повстанцев при Сенпах в 1286 году и в 1793 году вошел с войсками Наполеона Бонапарта в Каир. Если не считать Сталинградской битвы, это была последняя крупная военная операция, в которой Перов участвовал. Остается добавить: все, что он говорит и что удается потом проверить, подтверждается практически стопроцентно. Вот вам скромное подтверждение гипотезы Раймонда Моуди о бессмертии души, которая со смертью человека не исчезает, а, безусловно, ищет и порой находит другой объект. В данном случае в столь неугомонной и яркой судьбе моего Перова все сложилось с той безупречной логикой, о которой писал когда-то пусть и безымянный для вас, но весьма модный российский поэт, много собственных сил положивший на пропаганду идей бессмертия. Его строчками я закончу. И заранее прошу извинить: в моем собственном робком переложении на английский стихи, разумеется, проиграют, но суть останется. Нет ли у кого возражений?..

Выдержав небольшую паузу, он прочел:

Был Хафиз — появился Байрон.

Жил Вийон, жил Эдгар По.

Один — бродяга, другой — барин.

А это — один и тот же поэт!..

— Точно так же и мой герой, — заключил Андрей. — И заметьте: он всегда был солдатом, простым солдатом. За десятки и сотни лет ему ни разу не пришлось ни переучиваться, ни менять стиль жизни.

— Это восхитительно, Андрей! — тут же вставила Кроха и даже хлопнула несколько раз в ладоши. — Ваш пенсионер безусловно достоин Книги рекордов Гиннесса. Это ж надо — Сталинград, фараон Рамзес, Фермопилы и маршал Ней!.. Все настолько восхитительно, что я уже теперь ничему не верю! Вы, Андрей, своим жутким рассказом просто-напросто раздавили нашу мечту. Как гусеницу.

— Да-а, пожалуй, тут перебор, — проворчал негромко Эрделюак. — Девяносто шесть раз, пусть невольно, ввязаться в такую драчку… Тут уж точно виден рецидивист, и при этом, надо сказать, отпетый!

— Случай где-нибудь зафиксирован? — чуть сорвавшимся голосом вдруг спросил Фредерик Арбо. — Я имею в виду не какой-нибудь закрытый отчет, а прессу.

— Разумеется, зафиксирован, — тут же очень серьезно сказал Андрей. — В свое время в популярной российской газете «Клюква» независимый журналист, господин… если память не изменяет… Да, конечно, я помню — господин Посысаев… дал подробную информацию. С того, черного дня бедолаге Перову приходится в основном коротать свои дни в четырех стенах: от любителей автографов попросту нет отбоя!

— Все равно ничему не верю, — упрямо сказала Кроха. — Я весь вечер смотрела сперва сквозь пальцы, как скептически улыбались всем нашим доводам то Эрделюак, то Андрей, то вы, доктор Хестер, — обратилась она вдруг к Хестеру. — Но теперь понимаю, что все мы тут заняты ерундой, над которой можно и впрямь смеяться. Сами посудите: там убиты люди, а мы… «строим куры», как, по-моему, принято говорить в России. Да еще гадаем при этом: убитый Роберт… то ли он «амнистирован» некоей высшей властью, то ли ему удалось наконец «совершить побег». У меня нет слов! И какая, извините, еще может быть, к черту, жизнь — после этой жизни?.. А в компании у нас сидит, между прочим, довольно известный доктор, который практически весь вечер молчит как рыба!

— Бунт на корабле, — попробовал было Эрделюак смягчить обстановку шуткой.

— Успокойтесь, Николь, дорогая, прошу вас! — раздался суховатый, немного скрипучий голос доктора. — Просто вы излишне эмоциональны, вот в чем проблема! Вы попробуйте отнестись к рассказу нашего гостя, приглашенного сюда мисс Мари, как к обычной и самой простой метафоре — в духе, скажем, французских старинных фаблио. Что же касается проблемы: верить или не верить в прошлую жизнь и в будущую, — тут я отвечу просто. Только надо иметь в виду, что сейчас перед вами не доктор Хестер с романтически приукрашенной аурой известного психиатра, а скорее обычный, самый рядовой член клуба. То есть частное лицо, со своим сугубо субъективным и, возможно даже, предвзятым мнением. — Доктор обращался теперь уже, конечно, не к одной Николь, а ко всем присутствующим. — Ну, так значит дальше, друзья, как и договорились, — по нашей теме. Тут всего два пути: можно верить в реинкарнацию и можно в нее не верить. Но давайте сначала рассмотрим другой пример. Девять месяцев вы живете в утробе матери, ничего не зная, конечно, об ином мире, в котором в свой срок окажетесь. И попробуй кто-либо втолковать вам в то время, что наш мир реален… Вы бы поверили?.. Никогда, никому и ни при каких условиях… Точно так же никто из вас не способен всерьез поверить в возможность существования следующего этапа (по Моуди — «жизнь после жизни»), то есть очередной и еще более высокой ступени жизни. Человек был в прошлом, — закончил доктор, — и будет в будущем, и пусть каждому воздастся по вере его, как сказал Господь. Лично я убежден, к примеру, что характер всякого человека — это совокупный результат опыта всех его предыдущих жизней.

Наступившую после этих слов осторожную тишину вдруг как будто взорвал внезапный вопрос Арбо, прозвучавший так резко, что в самом его тоне можно было явно услышать оттенок вызова:

— Интересно послушать, кем же именно в прошлой жизни были вы, доктор Хестер?

Самым странным при этом Андрею вдруг показалось то, что, услышав этот довольно простой вопрос, доктор Хестер заметно вздрогнул, даже, кажется, чуточку побледнел. Тем не менее, очень быстро взяв себя в руки, он спокойно ответил, глядя прямо в глаза поэту:

— В прошлой жизни, мой дорогой Арбо, я был тоже, представьте, доктором. И притом — психиатром, чем чертовски, кстати, доволен. Потому как не пришлось переучиваться и менять стиль жизни. Точно так же, как вечному воину из сегодняшней мудрой байки, столь изящно поведанной нам уважаемым мистером Городецким. Что его бесстрашному герою, что мне остается только шлифовать свое мастерство, видя в этом, согласитесь, залог успеха всех возможных начинаний, о которых в свое время сам Гиппократ и не смел мечтать!

Все заметно успокоились, и на этом небольшой инцидент, безусловно связанный с самой резкостью вопроса, который задал Арбо, был, по-видимому, вполне исчерпан.

И вот тут-то неожиданно у входных дверей коттеджа Ника Эрделюака раздались весьма настойчивые звонки.

— Наконец-то, — сказала Мари со вздохом, бросив взгляд на каминные часы, которые показывали уже начало двенадцатого. — Это, конечно, Хьюз…

От Эрделюака Андрей возвращался домой один. Арри Хьюз обещал привезти Мари чуть позже, на своей машине, сославшись при этом на какие-то чрезвычайные, вдруг возникшие обстоятельства, устранить которые без Мари он никак не сможет.

Славный малый, подумал Андрей про Хьюза, вспоминая, как обстоятельно тот рассказывал обо всем, что успел предпринять с момента, когда факс принес первые сообщения о трагедии в замке Бэдфулов. Побывал на месте убийства, натолкнувшись там на двойное оцепление молчаливых ребят в полицейских касках. Никакой, черт возьми, лазейки, ни малой щелочки! Но в отличие от других коллег, что не могут отложить файф-о-клок даже ради крутой сенсации, Хьюз дождался-таки снятия всех кордонов и где-то сразу после шести пробился ко входу в замок. Через Джордана Томпсона, тоже молчаливого, будто памятник всем скорбящим, сумел вызвать Конрада Вильтона, секретаря графа Бэдфула и с недавних пор почти своего приятеля. Разговор с ним слегка облегчил кошелек Арри Хьюза, но зато обогатил массой сведений обо всех убитых, включая собачку Марфи.

Он готов уже был кое-что заслать в первый утренний выпуск своей газеты, но тут… («Журналистское везение?» — спросите вы. «Возможно!»)…прямо на шоссе вдруг встретил машину Доулинга. Шеф полиции явно следовал в управление. Хьюз мгновенно развернулся, полетел за ним, почти нарушая правила. Опоздал, разумеется, на две или три минуты, но зато уже застал воистину великолепное зрелище — там, у входа. Было уже довольно темно, и вечер, озаряемый блицвспышками, огоньками проблесковых маячков полицейских машин, софитами телевизионщиков, драматизировал ситуацию. Комиссар Сэм Доулинг, огромный, несокрушимый, в блеске огней, возвышаясь над толпой на крутых ступеньках парадной лестницы, словно символизировал собой основы правопорядка. Плотные фигуры полицейских, стоящих слева, и справа, и сзади него, создавали тот фон, который лучше любых декораций обеспечивал нужный сейчас эффект.

— Господа, — гремел Доулинг, — могу сообщить вам главное: преступник найден, улики изобличают его в полной мере!

— Каковы мотивы убийства? — звонко выкрикнул парень из «Санди-телеграф», которого Хьюз оттеснил плечом, предприняв отчаянную попытку подняться как можно выше.

— О мотивах сегодня говорить не будем, — ответил Доулинг, — следствие продолжается… Тем не менее, господа, — он поднял вверх палец, и вспышки фотоаппаратов мгновенно слились в один световой поток, — поверьте моему опыту и постарайтесь на этот раз больше внимания уделить тем, кто провел операцию.

— Не хотите ли вы этим сказать, что преступник мертв? — громко крикнул кто-то из репортеров, тыча микрофоном комиссару чуть ли не в подбородок.

— Я хочу этим сказать, что преступник найден!

— Вы уходите от ответов, Доулинг! Где гарантия, что с экранов телевизоров нам не продемонстрируют на днях маньяка?

— Не возьму на себя смелость утверждать, что этого не случится…

— А не слишком ли много маньяков, шеф? — крикнули ему.

— Не более, господа, чем в тех фильмах ужасов, которые демонстрирует ТВ нашим детям и нашим внукам!

— Имя, имя убийцы! — потребовали сразу несколько голосов.

— Его имя — Жан Бертье! — четко бросил в толпу комиссар полиции, очень резко повернулся ко всем спиной и пошел к дверям.

В общей сутолоке на входе Арри Хьюзу каким-то чудом тоже удалось протиснуться в вестибюль. Доулинг сразу исчез в распахнутой пасти лифта, хлобыстнув дверью так, что центральная старинная люстра вздрогнула.

Больше часа Хьюз болтался по управлению, собирая любые слухи, домыслы и догадки. В баре познакомился с замечательным парнем по имени Вацлав Крыл. (В этом месте рассказа Хьюза Мари с Андреем переглянулись.) Доулинг, кстати, вскоре принял в своем кабинете Крыла, одним из первых. Вацлав честно выполнил просьбу журналиста — замолвить словечко и за него. Через несколько мгновений очень милая секретарша жестом пригласила Хьюза войти. «У вас ровно три минуты», — сказала она при этом, с той известной мерой любезности, с какой всякого случайного человека вынужденно приглашают на чашку кофе.

Здесь, в просторном кабинете, лицом к лицу, Доулинг почему-то не показался Хьюзу таким спокойным, каким он был всего час назад, на ступеньках лестницы. Жилы на лбу набухли, взгляд прищуренных глаз был темен.

— Сядьте, Хьюз, — сказал он сразу и в общем довольно жестко, — и поясните, почему вы торчите у меня под дверью, вместо того чтобы со всей этой швалью орать у центрального входа, превращая каждое неосторожное слов в документ, в котором затем нельзя исправить ни закорючки?

— Извините, мистер Доулинг, я был там, но почему-то понял, что вы не намерены говорить открыто сразу со всей оравой.

— Да, представьте себе, друг мой, я сегодня весь вечер только о том и думал, как бы это мне поскорее встретиться с Арри Хьюзом, чтобы поболтать с ним вдоволь наедине. Говорю вам еще раз: сядьте!

Журналист опустился в кресло напротив Доулинга.

— Раз уж вы меня все равно достали, — продолжил Доулинг, — я намерен дать вам эксклюзивную информацию, которая завтра утром должна быть в прессе. Можете записывать.

Хьюз поставил диктофон на стол и включил его.

— Как вы уже слышали, убийцу зовут Бертье, — сказал Доулинг. — Месяцев шесть назад он снял коттедж на Рейн-стрит, 16, где проживал безвылазно. Совершив преступление, он разобрал винтовку и вернулся в коттедж, даже не подумав замести следы на чердаке заброшенной конюшни, откуда велась стрельба. Дома убийца покончил с собой, намешав какую-то дрянь в бутылку из-под бордо. Этим же ядом случайно отравилась женщина, которая приходила к Бертье готовить, некая миссис Силена Стилл. Повторяю — случайно!

Оба закурили. Мысленно Хьюз прикидывал, как ему отсюда быстрее проехать в офис.

— О мотивах убийства, — продолжил Доулинг. — При обыске, в бумагах Бертье, мы нашли письмо. Его текст таков: «Господин Бертье! Пока вы безуспешно поправляете тут здоровье, ваша очаровательная супруга, миссис Э. Хартли, развлекается с графом Р. Бэдфулом. Можете убедиться в этом в ближайшую среду в девять утра у калитки в юго-западной части парка»… Ну как?

— Впечатляет, — несколько ошеломленный, промолвил Хьюз. — Если это убийство в самом деле из-за ревности, то…

— Из-за ревности, друг мой, именно из-за этой треклятой ревности! — патетически перебил журналиста Доулинг. — Господи, что они с нами делают!..

— В чем же дело, — воскликнул Хьюз, приходя в себя. — Почему же вы ничего не сказали об этом еще там, у входа?

— Милый мой, — вздохнул Доулинг. — Если бы я сказал… Я прошу вас, кстати, выключить на минутку эту вашу чертову мыльницу…

Хьюз выключил диктофон и сунул его в карман.

— Сами подумайте, — сразу продолжил Доулинг. — Если бы я там, на входе, перед всей этой зубастой сворой произнес хоть слово о том, что мотивом хладнокровного утреннего расстрела людей из глухой засады является чья-то безумная ревность, что было бы, а?.. Верно, Хьюз, вы весьма догадливы: там бы вы меня все и слопали! Вы же, возможно, первый закричали бы мне в лицо: «А к какому же это конкретно черту наш бесподобный потомок Вильгельма Теля ревновал, например, несчастную собачонку Марфи?» Он ведь, друг мой, кроме двоих людей, для чего-то угрохал и эту маленькую собачку! Что это, по-вашему, а? Мог ли я допустить, чтобы вы там все надо мной смеялись?

Хьюзу было не до смеха. Он сейчас жалел лишь о том, что послушался Доулинга и убрал диктофон в карман.

— У вас ко мне есть вопросы? — спросил между тем комиссар полиции. По самой интонации было видно, что обещанные три минуты давно закончились.

— У меня всего один вопрос, мистер Доулинг, — сказал Хьюз. — Извините, но я прошу вас хотя бы на миг представить, что вы — Бертье. И в один прекрасный момент получаете вдруг письмо, из которого видно, что жена давно изменяет вам. Как бы вы лично надумали наказать ее?.. Сильно сомневаюсь, что, взяв винтовку, вы полезли бы на старый глухой чердак, в четверти мили от места встречи вашей драгоценной жены и ее любовника!

— Черт возьми! — сказал Доулинг. — Я бы вряд ли полез на чердак, вы правы. Я бы такую жену этими вот руками… — Хьюз невольно глянул на мощные руки Доулинга. — Я бы ее задушил — еще дней за десять до нашей счастливой свадьбы! Но ведь факт есть факт, дорогой мой друг! Все же этот Бертье предпочел чердак!

Вскоре после этой фразы они расстались.

Хьюз немедленно отбыл в офис, обработал материал и затем уже отправился в «Клуб по средам». Вечно успевающий как бы сразу находиться в пяти местах, внешне обаятельный и всегда уверенный в себе журналист Арри Хьюз вдруг внушил себе в этот час потрясающе прекрасную мысль о том, что он должен срочно, как раз сегодня, обязательно повидать зачем-то мисс Мари Монд, с которой он до этого не встречался уже, должно быть, без малого двести лет.

Вскоре Хьюз, почти не снижая скорости, уже поворачивал на залитую желтым светом фонарей улицу Кэлтон-роуд, где в уютном и просторном доме Ника Эрделюака раз в неделю собирались его друзья.

Комиссар Сэм Доулинг в это самое время все еще продолжал сидеть в управлении полиции, в кабинете, перелистывая папку с документами, которую положил ему на стол капитан Рикарден. Среди прочих деталей дела Доулинг пытался мысленно совместить два факта, без которых не было пока что внятного ответа на ряд вопросов. Почему, например, Эмма Хартли, оформив недельный отпуск, сломя голову прилетела из Лондона к этой злополучной калитке парка как раз сегодня?.. И как можно теперь однозначно толковать слова, сказанные владелицей лондонской шляпной мастерской Мариэлой Джексон в ответ на телефонный звонок Милены? Потому как — и Доулинг это прекрасно помнил — мадам Мариэла Джексон среди прочего сообщила секретарше весьма любезно, что в настоящее время муж ее сотрудницы Эммы Хартли проживает где-то в Париже, но, где точно, она не знает…

Глава шестая

Буканьеры Монда против Вильгельма Теля

Канцелярская работа, по мнению капитана Рикардена, была штукой настолько злодейски хитрой, что проделывать ее надлежало в очень высоком темпе. Чтобы, например, не свихнуться. Или, скажем, как бедняга Сизиф в свое время, не впасть в отчаяние. В любом случае — не завыть на луну, не закукарекать и не спрыгнуть с ближайшего моста в реку.

Изощренную хитрость этой монотонно-сухой работы, по многолетнему опыту капитана, можно было сравнить лишь с хитростью бесконечно уставшей от семейных скандалов и склок мамаши, наделенной цепким, как клещ, умом, заставляющим ее предпринять отчаянную попытку выдать замуж в один сезон сразу трех своих конопатых дочек.

То есть надо было уметь каждый рапорт о любом, пусть даже самом запутанном и невероятно скандальном деле, составить так, чтобы и высокое начальство, и родственники пострадавших, и пресса сразу могли увидеть, что полиция округа в каждом конкретном случае сделала все от нее зависящее.

С этих самых позиций капитан Рикарден отнесся и к подготовке отчета по «Делу Бэдфула». Этот внешне холодный, но достаточно пунктуальный и весьма понятливый человек был по должности, занимаемой им в управлении полиции, одним из помощников комиссара Доулинга, а по сути — правой его рукой. Впрочем, когда надо, и тенью шефа.

Пролистав отчет и затем внимательно прочитав его, что-то ужав, а что-то, наоборот, добавив, Доулинг вызвал в свой кабинет Рикардена и, похоже, провел с ним доверительную беседу не о чем ином, как о странностях жизни, отражающейся порой в любых официальных сводках и рапортах столь же призрачно и условно, как, к примеру, стройные прибрежные сосны, вместе со всем, что местные жители меж ними в спешке нагородили, отражаются в беспокойном, основательно подернутом рябью озере.

— Понимаешь, Рик, — сказал Доулинг, отодвинув наконец от себя черную стандартную папку, довольно пухлую, — если нас с тобой за такой отчет не погонят с работы в шею, значит, я чего-то не понимаю. Значит, как говаривал этот наш классический теоретик всяческого оправданного безделья Гамлет, «подгнило что-то в Датском королевстве»… Как думаешь?

— Думаю, из отчета видно, что у нас и овцы убиты, и волки тоже, — спокойно сказал капитан Рикарден. — Главное ведь, что преступление раскрыто и мотив известен. Большинство избирателей понимает, что ревность — это, к сожалению, неизбежный налог на святость. Наше слабое место — случайная смерть свидетельницы, и только. В остальном же… — Он замолчал и позволил себе развести руками.

Просто удивительно, как порой обычный, часто даже случайный жест собеседника может вдруг изменить ход мыслей. Только теперь, сидя в своем респектабельном кабинете и глядя в глаза Рикардену, Доулинг с удивлением понял, почему он тогда взорвался — в ту среду, в ту проклятую среду, когда примчался по вызову Инклава прямо из-за обеденного стола у Мондов в злополучный коттедж на Рейн-стрит, 16. Он взорвался в буквальном смысле: именно такой же, как только что у Рикардена, беспомощный жест инспектора Инклава доконал его. В тот момент, когда до комиссара полиции дошел тот прискорбный факт, что единственная их свидетельница погибла — из-за самой глупейшей, даже примитивной ошибки Инклава, эмоциональное триединство Рычард — Доулинг — Рыжий Черт на какое-то время словно затмило его рассудок. Больно было вспоминать, как там, на пороге комнаты, где недвижно лежали Бертье и Силена Стилл, он, вместо того чтобы сразу же приступить к работе, потрясал кулаками, багровел, изрыгал проклятья, бесконечно что-то кричал — о двух трупах там, о двух трупах здесь — и в конце концов откровенно бросил в лицо инспектору, что для ровного счета тут же следовало бы прихлопнуть и его — «как беспомощную собачонку Марфи!»… Одним словом, проделал все, о чем его же ребята из управления, добавляя свои детали, будут с юмором толковать потом где-нибудь на дежурстве или в тесном баре у Томми Стиггенса.

«Впрочем, черт с ними, — тут же подумал Доулинг. — Популярность анекдота или пафос большой легенды — какая разница? В нашем деле все работает на имидж, а это главное…»

Вслух же он произнес, неожиданно для Рикардена перейдя на «вы»:

— Постарайтесь впредь, капитан, чтобы это не вошло у вас в привычку — при беседе со мной разводить руками в недоумении. И особенно в момент, когда речь идет о репутации одного из сорока семи полицейских управлений Англии.

Услышав такое официальное обращение, где вместо столь привычного уху подчиненных сарказма Доулинга откровенно сквозила холодная струя даже не смягченного шуткой пафоса, капитан теперь чуть внимательней посмотрел на шефа, быстро стараясь определить, чего же он хочет на самом деле?.. Может быть, собирается задробить всю папку?..

Потом до Рикардена вдруг дошло, будто в сумраке щелкнула где-то спичка: инспектор Инклав… Конечно, все дело в Инклаве! Так всегда: о любой неудаче шефу долго будет напоминать какая-нибудь незначительная деталь. В данном случае — вполне безобидный жест в недоумении разведенных рук. Все мы легче переносим большую печаль, чем мелочь. Да, такой уж у него характер, у Рыжего Черта, как правильно говорят ребята. И характер этот не переделаешь…

— Дело не в инспекторе Инклаве, шеф, — решительно заявил Рикарден. — Из его объяснений видно, что эта Силена Стилл была законченной истеричкой. Согласитесь — схватить бутылку, черт ее знает с чем, стоящую в изголовье трупа… Это не предусмотрел бы сам Роберт Пиль,[2] будь у него во лбу не семь пядей, а все двенадцать!

— Да, конечно, дело не в нем, — согласился Доулинг. — Хотя видел бы ты, как он входит теперь ко мне в кабинет — по вызову… Или как садится на кончик стула, будто барышня, положив на колени руки… И это в прошлом — один из лучших моих людей, на которого в ряде случаев я мог положиться почти как на вас с Рудольфом… Как на себя! Если у него этот комплекс неполноценности начнет развиваться дальше…

— Надо, шеф, подождать неделю, от силы две. По моим наблюдениям, такие сильные люди, как Инклав, быстро приходят в норму. Можно вспомнить тем более, как он ловко доставил сюда модистку — эту, как ее… Джуди, сослуживицу и подругу убитой Хартли. Три часа до Лондона, три часа обратно — и дело в шляпе: можно заколачивать гробы и играть Шопена. Если бы не этот спонтанный рывок инспектора, идентификация Бертье и Хартли не могла бы считаться полной. Так что, я думаю, еще неделя — и все закончится.

— Дай-то Бог, — примирительно согласился Доулинг. — Разумеется, я такими людьми не привык бросаться. Будь любезен, Рик, помоги ему, и забудем это…

«Стало быть, финиш, — решил капитан Рикарден. — Раз уж такой несерьезной просьбой шеф заканчивает разговор о рапорте, значит, сам рапорт его устраивает…»

— Теперь самое главное, Рик, — сказал Доулинг. — Кажется, мне придется немного развеять твои иллюзии…

Капитан Рикарден сразу несколько потускнел, но при этом продолжал спокойно смотреть на шефа, ибо знал, что в работе с Доулингом надо быть всегда готовым к чему угодно.

— Ты меня правильно понял, — тут же добавил Доулинг, — я говорю о рапорте. Хочешь, плесни себе малость виски. Где стоит бутылка, ты знаешь.

— Я бы предпочел сейчас сигарету, шеф.

— Хорошо, держи.

Оба закурили.

— Ну так вот, — сказал Доулинг, передвинув поближе к Рикардену натуральный черепаховый панцирь, изящно выделанный под пепельницу. — Рапорт наш составлен суховато, драматично и при этом весьма корректно. В духе наших старинных народных сказок о Карлейльском стрелке из лука. Версия о маньяке-ревнивце шита белыми нитками — на семьдесят пять процентов. Именно поэтому я позволил себе сделать ряд сокращений. Приготовишь необходимое количество экземпляров — я немедленно подпишу. На официальном уровне дело будем считать законченным. Если в министерстве внутренних дел возникнут вопросы — а они возникнут, потому как Бэдфул есть Бэдфул, — я с удовольствием на них отвечу. Статус главного констебля графства позволяет мне взять на себя ответственность. Пусть зубастые газетчики всей Британии, во главе с этим желчно-изысканным бузотером Хьюзом, называют меня ослом, старой перечницей — плевать! Ты, надеюсь, видел его статью в «Экспрессе»?

Капитан Рикарден только молча кивнул.

— Вот то-то… С этой минуты, Рик… кто бы к тебе ни полез с любыми, самыми праведными сомнениями, запомни: версия Доулинга остается незыблемой, как Белая башня в Сит, — Жан Бертье совершил убийство на почве ревности… Полный же текст отчета вновь положишь мне завтра — на этот стол. И тогда мы с тобой спокойно начнем работать, разрази меня гром небесный!

— Значит, все-таки вы…

— Совершенно верно, Рик! И все утро я только о том и думаю! Потому как ты правильно мне сказал: получается, что у нас здесь и овцы убиты, и волки тоже. Будто в современном варианте Шекспировой пошлой драмы об этом треклятом мавре! Но я чувствую загривком, мой друг, загривком! — дело только начинается, черт бы его побрал!

После этого Доулинг жестом предложил капитану Рикардену пересесть на диван, положил на журнальный столик черную папку, вместе с ворохом документов, и они потом долго над ней сидели, наполняя окурками черепаховый панцирь, изящно выделанный под пепельницу. Несколько раз Милена приносила им кофе и бутерброды, возмущенно вытряхивала окурки, то открывала, то закрывала оконную раму, потому что кондиционер, по ее мнению, должно быть, уже заклинило.

Наконец комиссар полиции как будто бы в первый раз за добрую половину дня соизволил заметить все эти ее старания. Тут же он коротко присоветовал ей немедленно прекратить шуршать («занавеской, ресницами, юбкой, — сформулировал Доулинг, — или чем там, детка, черт побери, еще?!.»). И распорядился попробовать пригласить к нему в кабинет на завтра, не позднее чем к одиннадцати утра, владельца единственного частного сыскного агентства, зарегистрированного в их местности, профессора права Монда.

Поздно вечером, когда Андрей пытался дозвониться до Вацлава Крыла, телефонную трубку никто не взял. Спозаранку он сделал еще попытку. Утро было бледно-лиловым, дождливым, ветреным. Занавески в комнате колыхались, будто фалды у новобранца.

На десятом гудке наконец послышался голос, вполне способный человека постороннего заставить потихоньку повесить трубку:

— Говорите короче, самую суть…

— Привет, старина, — усмехнувшись, сказал Андрей. — Ты один?

— Извини, гражданин начальник, но толком пока не знаю, — моментально ответил Вацлав. — Надо посмотреть на балконе, в ванной, в шкафу и в кухне… Но в кровати — точно один!

— Поздно вчера вернулся?

Вацлав громко и протяжно зевнул, чуть подумал, затем сказал:

— Можно считать, что я пока еще не вернулся…

— Тренировка, стало быть, отменяется?

— Разрази меня гром, что случилось, Андрей? Ты ранен? — с деланным испугом тут же воскликнул Вацлав. — За одну разминку с тобой я готов отдать трех зверушек из «Блэк-Найт-гарден»!

— В таком случае, как всегда — у входа? — все-таки уточнил Андрей.

— Ровно в девять, — ответил Вацлав.

В полдень они уже завтракали в кабачке Томми Стиггенса. Как обычно, напряженная тренировка взбодрила их, бассейн успокоил, а контрастный душ просто дал хорошее настроение.

— Закажу-ка я пивка… для рывка! — добродушно сказал Вацлав Крыл, собираясь уже подозвать бармена.

— Нет. Сегодня — никакого пивка, — так же добродушно сказал Андрей.

— Почему?

— Потому что в два тридцать мы с тобой должны быть в кабинете Монда.

— Боже мой! — в изумлении всплеснул Крыл руками. — Значит, мистер Монд не любит запаха старого доброго «Родебергера»?

— Уверяю тебя, мистер Монд любит не только запах, но и вкус старого доброго «Родебергера». Но, как ты знаешь, у мистера Монда есть дочь, которая терпеть не может ни того ни другого.

— О, прекрасная мисс Мари!.. Не хочешь ли ты этим сказать, что мисс Мари Монд тоже будет в два тридцать в кабинете мистера Монда?

— Я хочу сказать, что уверен в этом на сто процентов.

— Но ведь это же, Андрей, называется у нас «общий сбор». Или я не прав?.. Мог бы и предупредить. Почему я всегда узнаю обо всем последний?

— Меня тоже не предупредили, — сказал Андрей. — Время это не назначалось. Просто я краем уха слышал, как Мари говорила вчера дворецкому, что вернется сегодня из библиотеки на час раньше обычного. Значит, в два. А сам мистер Монд после ужина мне зачем-то шепнул, что ему звонила секретарша Доулинга Милена и почтительнейше просила быть в одиннадцать утра в кабинете шефа.

— О, прекрасная мисс Милена! — не преминул вставить Вацлав. — Я с ней знаком… Значит, Доулинг, говоришь, вызвал Монда в управление полиции вместо того, чтобы запросто приехать самому в его дом, скажем, к ленчу?

— Совершенно верно. И уже больше часа они беседуют.

— Черт возьми! — стукнул Вацлав кулаком по столу. — Вряд ли они перебирают сейчас косточки итальянским болельщикам, что стараются каждый футбольный матч превратить в побоище, как ты думаешь?

— Думаю, что они перебирают сейчас документы по делу Бэдфула…

— Господи, стало быть, ты и это знаешь?! До чего же вам, экстрасенсам, легко живется! И как искренне простые смертные вам завидуют! Ведь для вас открыты не только двери офисов, сейфы банков, будуары дам, кошельки прохожих, но и черепные коробки ближних! Как ты думаешь, что конкретно сию минуту говорит этот Рычард Львиное Сердце — Монду?

— Конкретно сию минуту он с сожалением говорит о том, что ты, непонятно почему, веселишься как наследник-провинциал на поминках богатой столичной тетушки. Да к тому же еще опрокинувший в себя пять-шесть кружек своего любимого «Родебергера».

— Это ощущение драки, Андрей, — сказал Крыл, потирая руки. — Наконец-то подошедшей к нам азартной драки. Как мне кажется, буканьеры Его Величества однозначно должны выхватывать свои шпаги с улыбкой, сэр!

— В нашем случае — все-таки буканьеры Монда, — поправил друга Андрей.

Ровно в два тридцать все были в сборе. Лоуренс Монд ничуть не был удивлен этим обстоятельством, хотя, как мы помним, специально эту встречу не назначал. Просто все члены группы, и при этом каждый по каким-то особым своим догадкам, давно уже почувствовали нутром: дело это обязательно в свой час попадет к ним в руки.

Монд сидел за своим письменным столом и еще раз просматривал записи, сделанные в рабочем блокноте во время беседы с Доулингом. Посередине кабинета стоял еще один стол, поменьше, вокруг которого в креслах расположилась его команда: чуть левее от Монда — Мари, справа — Андрей Городецкий и Вацлав Крыл. Перед ними лежала раскрытая черная папка, привезенная Мондом из управления. Фотографии, справки, акты многочисленных экспертиз, пояснения следователей — все это тщательнейшим образом просматривалось, передавалось из рук в руки, вполголоса комментировалось.

На всю эту подготовительную работу Монд предоставил своим сотрудникам не более тридцати минут.

Внутренне к вызову Доулинга Лоуренс Монд был, конечно, давно готов. Даже тех отрывочных сведений, которые он почерпнул из пространных телевизионных репортажей по «Делу Бэдфула», из статьи журналиста Хьюза в газете «Дейли экспресс», не только ему, но и любому опытному человеку вполне хватило бы, чтобы понять: дело это не из простых — как по обоснованию мотива преступления, так и по форме и способу его исполнения. Плюс, конечно, смерть самого убийцы и единственной прямой свидетельницы миссис Силены Стилл. Доулинг, кстати, так беседу свою и начал, повторив запавшую, видно, в душу фразу своего помощника о том, что у нас здесь, дескать, «и овцы убиты, и волки тоже…». Впрочем, авторство капитана Рикардена в данном конкретном случае комиссар полиции, разумеется, позволил себе опустить.

— В этом деле неясно все, — сказал Доулинг. — От необычайной меткости стрельбы и какой-то непомерно-гигантской силы Бертье до его самоубийства, совершенного почти через шесть часов… От логически необъяснимого убийства собачки Марфи до разгроханного телефонного аппарата в доме, где Бертье базировался… Взять опять же эту несчастную нашу Силену Стилл. Скажу прямо: я боюсь совпадений, Лоу. Как ты знаешь, они-то ведь и бывают чаще всего хорошо подстроены! С одной стороны, она — единственная свидетельница, очевидно только чудом не угодившая под пули у замка Бэдфулов, с другой, она же — приходящая экономка в доме Бертье, где ее случайно обнаруживает один из моих инспекторов. Да еще этот Арри Хьюз, с его откровенно провокационной статьей в «Экспрессе»… Плюс понятное в общем давление министерства внутренних дел, откуда меня всю неделю нещадно бомбили, как какую-нибудь злодейскую субмарину с опасным грузом… Но, конечно, больше всего меня бесит Хьюз. Очень правильно, кстати, ты зовешь своих ребят буканьерами, Лоу. Остается жалеть, что в ближайшей от нас лагуне нынче утром не плещутся паруса Генри Моргана, с беспощадной его командой. Думаю, что мне не пришлось бы слишком долго уговаривать твоих мальчиков за одну уже эту проделку со статьей столковаться с пиратами да и вздернуть его на рее!

Тут Монд хмыкнул.

— Все это весьма поучительно и вполне похвально, — сказал он вдруг. — Только, Сэм, я должен предупредить, что, очевидно, зря я сразу не поставил тебя в известность… Дело в том, что, говоря о Хьюзе, ты одновременно как бы говоришь и о будущем своем дорогом племяннике. Извини меня, Сэм, за эту оплошность!

— Что за черт! — чуть не подпрыгнул Доулинг. — О каком таком племяннике ты толкуешь тут, Лоу?.. И при чем здесь, позволь тебя спросить откровенно, Хьюз?

— Дело в том, — сказал Монд, — что как раз в ту среду, когда произошло убийство и когда ты, по-видимому, уже отошел ко сну, для меня лично среда эта все еще длилась, длилась и длилась… Мари вернулась домой в тот раз очень поздно, где-то в третьем часу, и тут же, с порога, торжественно заявила мне, что столь нелюбимый тобой журналист Арри Хьюз сделал ей предложение и что она, кажется, склонна его принять. А поскольку ты всюду называешь Мари своей дорогой племянницей, вот я сейчас и подумал, что Хьюз…

— Так, — сказал Доулинг очень тихо, затем развернулся в кресле и несколько мгновений неподвижно смотрел в окно, очевидно, сожалея, что не видит сейчас за ним столь желанных ему парусов пиратов. Потом вновь повернулся к Монду с печальным видом: — Согласись… но ведь это же, Лоу… сразу — заговор, бунт, революция и дворцовый переворот… Что скажешь? — Доулинг мял в руке сигарету и все никак не мог вспомнить, куда это, к черту, с вечера он умудрился засунуть растреклятую любимую свою зажигалку. Или хотя бы спички.

— Вот она, — сказал Монд и достал зажигалку, торчащую из-под кипы каких-то бумаг и газетных вырезок, которыми был завален весь край стола.

— Спасибо, Лоу…

— Что касается предложения Хьюза, которое он сделал нашей Мари, то, скажу тебе, Сэм… я ждал его много лет.

— Вот тебе и на! — сокрушенно воскликнул Доулинг. И затем добавил — негромко и даже чуть-чуть ворчливо: — Можно подумать, что я не ждал… Или, может, ты тоже, как Хьюз, считаешь, что у меня нет глаз?.. Тем не менее — эта старая история, лет семь или восемь тому назад… Я, возможно, не вправе судить, но, мне помнится, Хьюз когда-то очень сильно обидел Мари, не так ли? Извини меня, Лоу, я, конечно, не знаю деталей, но прошлое…

Эту сбивчивую тираду Монд прервал вдруг на редкость спокойно и очень твердо:

— Где ты видел прошлое, Сэм, хоть раз? Оглянись вокруг, продемонстрируй мне это «прошлое»… Ткни в него, пожалуйста, хотя бы одним мизинцем!.. Мы с тобой, и Мари, и Хьюз… и другие… Все живут в настоящем, не правда ли? В настоящем, Сэм, несмотря ни на что, на любое прошлое! Пусть они даже когда-то оба ошиблись в чем-то, и она, и он… Ну и что?.. Разве мы вправе забыть, что у юности есть своя особая нетерпимость во всем и есть «комплекс Ромео», как в таких случаях говорят психологи. Не забудь, им ведь было тогда всего по шестнадцать-семнадцать лет. И в те годы, подобно Ромео, Хьюз был тоже вполне способен принять… спящую Джульетту за мертвую!.. Шутка ли сказать — лучший друг предлагает мне ворошить историю — через семь или восемь лет! Не за эти ли годы — ты вспомни, Сэм! — сорок раз уже перекроена история большинства наук, государств и народов мира? И, по-моему, даже — всей планетарной системы в целом… Неужели не сможем и мы с тобой снисходительно отнестись к нашей личной, сугубо семейной своей истории?

В кабинет без стука вошла Милена. Заговорщический вид был ей очень к лицу, как невольно отметил Монд. Секретарша наклонилась почти к самому уху шефа, что-то тихо ему шепнула, тот кивнул, и Милена вышла.

— Да, пожалуй, ты прав, друг мой, — сказал Доулинг, как только за Миленой закрылась дверь. — Кажется, я все понял… Надо каждый новый день начинать с той самой случайной ступеньки лестницы, на которой твердо стоишь хотя бы одной ногой. Будем считать, что корабли Генри Моргана вышли в море, а нам вновь с тобой предстоит разгребать грязь в порту, пока хватит на это сил.

— В таком случае, возвращаемся к нашему делу, Сэм?

— Хорошо, — сказал Доулинг, опять углубляясь в папку. — В самых общих чертах, мне хотелось бы, чтобы вы с ребятами проделали следующее…

— В самых общих чертах, — сказал Монд, — нам необходимо проделать следующее… «Дело Бэдфула» принято мною, хотя формально оно закрыто. Убийца обнаружен, мотив преступления выяснен, тем не менее Доулинг на паритетных началах предложил нам работать над делом дальше. С основными документами, хоть и бегло, вы ознакомились. У кого какие есть предложения?

— Давайте пойдем, как всегда, по кругу, а там посмотрим, — подал голос Андрей.

— Хорошо, — сказал Монд. — В таком случае, я начну по порядку, с официальной версии, которая составила суть отчета, сданного комиссаром полиции Доулингом в министерство внутренних дел. Можете, кто хочет, курить, перебивать меня, задавать вопросы… Мари, передай мне, пожалуйста, папку.

Мари встала, быстро собрала документы, положила папку на стол отца. Вацлав и Андрей обменялись парой коротких реплик, затем все стихло.

— Итак, — начал Монд, — некто Жан Бертье, француз, двадцати шести лет, полгода тому назад арендует двухэтажный особняк на Рейн-стрит, 16, и живет в нем, по словам экономки, почти безвылазно. Договор об аренде заключен по телефону, через посредническую контору, деньги внесены вперед, за двенадцать месяцев. Жана Бертье обслуживает экономка, миссис Силена Стилл, также нанятая по телефону. Деньги на ее личный счет регулярно переводятся страховой компанией «Хэлпинг-хауз». Сразу отмечу — услуги ее оплачиваются много выше обычного, живет она в нескольких автобусных остановках, ею, по-видимому, довольны. В силу этих обстоятельств на некоторые странности характера Бертье экономка, очевидно, не склонна обращать внимания.

Из отчета инспектора Инклава видно, что это за странности. Во-первых, чрезвычайная изолированность Бертье от мира. Он не покидает помещения, даже, кажется, ни разу не вышел в сад. Необыкновенная лень Бертье… Когда бы ни пришла экономка, он валяется на тахте и смотрит видеозаписи. «Панасоник» поставлен возле тахты, в ногах; рядом — столик с полочками, на них множество упаковок: всегда шоколад, печенье, различного вида жвачки. К приходу Силены Стилл обертками обычно усеяна половина комнаты.

— Вариант «Сладкой жизни» уважаемого синьора Феллини, — буркнул Вацлав, не удержавшись.

— В местном варианте, — кивнул головою Монд. — Второе. Несмотря на кажущуюся лень, ежедневно по утрам Жан Бертье проводит интенсивную зарядку, можно даже сказать, профессиональную тренировку, что позволяет ему до последних дней поддерживать прекрасную спортивную форму. После этого обязательно принимает контрастный душ. Рядом с его спальней оборудован настоящий спортивный зал: две соседние комнаты соединены раздвижной стеной. Состояние многочисленных тренажеров, механической беговой дорожки таково, что можно сделать однозначный вывод: всеми этими снарядами Бертье регулярно пользовался. В том числе и миниатюрной электронной моделью тира.

— В космос он собирался, чего там! — тихонько сказал Андрей.

— В качестве Белки-Стрелки, — тут же добавил Вацлав.

— Он и так жил почти как в космосе, — посмотрел на них Монд с напускной суровостью. — Полная изоляция от мира, вспомните! Его никто не посещает, и сам он ни к кому не ходит. Экономка ни разу не слышала, чтобы он разговаривал с кем-то по телефону. Тем не менее раз в месяц она оплачивала телефонные счета, примерно на одну и ту же сумму. За шесть месяцев жизни Бертье в коттедже мы имеем шесть квитанций, и все — за телефонные разговоры с Лондоном. То есть, как видим, сам образ жизни Бертье — тоже одна из тех странностей, о наличии которых я говорил вначале. Такова экспозиция, друзья мои. У кого есть вопросы?

— Сам образ жизни, — сказала Мари. — Наиболее остроумные из нас тут уже, правда, упоминали «Сладкую жизнь» и космос… Но тем не менее… Меня очень интересует, как следствие квалифицирует сам образ жизни Бертье? Зачем он сюда вообще приехал и, как говорится, откуда взялся?

— По этому поводу есть только одно свидетельство, все той же экономки, Силены Стилл. По ее словам, которые приводит в отчете Инклав, Жан Бертье «то ли проходил здесь курс лечения от самого обычного сплина, то ли от кого-то прятался». Какова профессия Бертье и откуда он прибыл, — таких данных в деле пока что нет.

— Извините, а на какие шиши он жил? — поинтересовался Вацлав. — Экономка оплачивается, коттедж оплачен… Где он сам-то брал деньги?

— Здесь как в старом анекдоте, — ответил Монд. — Боба спрашивают: «Где ты, Боб, берешь деньги?» — «Как это „где“? — отвечает Боб. — В ящике письменного стола». Точно так же обстоит дело и в нашем случае. Собственного счета в банке Бертье не имел, но в левом ящике письменного стола экономка всегда находила деньги. Никаких при этом чеков, всегда наличные.

— Значит, кто-то еще навещал его, — сказала Мари уверенно. — Тем более если он действительно проходил курс лечения.

— Этот вывод очевиден, — сказал Монд, — но нигде никаких следов. Во всем этом прекрасном просторном здании — никаких иных отпечатков пальцев, кроме, разумеется, Бертье и Силены Стилл.

— Да-а, — протянула Мари со вздохом, — пока нам ясно, что ничего не ясно… Может, все же двинемся дальше?

— Не груби, Мари, — сказал Монд. — Если больше вопросов нет, переходим к главному… Незадолго до восьмого июня, то есть до той роковой среды, Жан Бертье получает письмо. Его текст имеется в деле, но я еще раз его напомню. «Господин Бертье! Пока вы безуспешно поправляете тут здоровье, ваша очаровательная супруга, миссис Э. Хартли, развлекается с графом Р. Бэдфулом. Можете убедиться в этом в ближайшую среду в девять утра у калитки в юго-западной части парка». Текст, как вы могли обратить внимание, исполнен весьма старательно, ровными печатными буквами, обычным синим фломастером. Обнаружено письмо на полу, возле письменного стола, без конверта, с отпечатками пальцев одного Бертье.

— Сам себе написал, гаденыш! — тихо сказал Вацлав Крыл, подмигнув Мари. Та в ответ погрозила пальцем. Лоуренс Монд посмотрел на Крыла с той умильно-печальной строгостью, с какой терпеливый старый учитель смотрит на заводилу в классе, в каждодневном привычном своем раздумье, не пора ли того выставлять за дверь.

После этой незначительной паузы Монд продолжил:

— Что произошло дальше, вам всем хорошо известно. Вместо того чтобы хоть как-то прояснить ситуацию, Жан Бертье, этот, по формулировке Доулинга, маньяк-ревнивец, устроил засаду на чердаке пустующих конюшен, в четверти мили от предполагаемого места встречи Роберта Бэдфула и Эммы Хартли. В среду утром, в девять пятнадцать, прозвучали три выстрела, в результате которых погибли Бэдфул, Хартли, только что приехавшая из Лондона первым утренним поездом, и, что совсем уж необъяснимо, крохотная собачонка по кличке Марфи, принадлежащая, как ни странно, все той же экономке нашего новоявленного Вильгельма Теля, Силене Стилл. По предположению Доулинга, с которым, пожалуй, следует согласиться, сама миссис Стилл в тот момент осталась жива по чистой случайности: она просто не успевает попасть в поле зрения Бертье, оказавшись загороженной деревьями, и какое-то время после того, как ее собака опрокидывается навзничь под третьим выстрелом, стоит не двигаясь. В эти самые минуты, как помните, разражается страшный ливень, под которым, кстати, Силена Стилл все же находит силы перебежать шоссе и из ближайшей телефонной будки вызвать полицию.

— Есть ли какое-нибудь разумное объяснение, — спросил Андрей, — почему экономка Бертье оказалась на границе владений Бэдфулов именно в это время?

— Объяснение есть, — сказал Монд. — И содержится оно в протоколе допроса, который провел сам Доулинг. Каждое утро, независимо от погоды, Силена Стилл совершала со своей Марфи довольно длительные прогулки. В этот раз собака сорвалась с поводка. Догоняя ее, миссис Стилл и приблизилась к роковому месту.

— С экономкой все ясно, — сказал Андрей. — А сама Эмма Хартли, эта, как сказано в анонимке, «очаровательная супруга» Жана Бертье? Что заставило ее приехать из Лондона, первым утренним поездом, в этот день?

— В этом полной ясности нет, — сказал Доулинг. — Сразу после убийства секретарша Доулинга, Милена, звонила в Лондон в шляпную мастерскую, где, судя по визитной карточке, работала Эмма Хартли. По словам владелицы мастерской, миссис… э-э… простите… — Монд порылся в бумагах, — да, по словам владелицы мастерской Мариэлы Джексон, Эмма Хартли оформила накануне недельный отпуск, якобы для встречи с мужем, который уже довольно длительное время проживает где-то в Париже, но, где точно, толком никто не знает.

— Надо присоветовать комиссару Доулингу, — мрачновато заметил Вацлав, — чтобы он срочно заслал в Париж, на недельку хотя бы, Инклава. Он там шороху наведет такого, что какой-нибудь местный Мегрэ сам себе прокусит рукав от зависти!

— Не иронизируйте над Инклавом, Вацлав, — заметил на это Монд. — Инклав уже сам себя наказал достаточно. Тем более что это именно он в момент паники и полной неразберихи в следствии сделал в считанные часы рекордный по времени рейс до Лондона и доставил сюда эту Джуди Гастингс, сослуживицу и подругу убитой Хартли.

— Значит, это она помогла идентифицировать труп Бертье?

— Да. И если при этом еще учесть, что в доме Бертье вообще не было обнаружено никаких его документов… Кстати, морг оказался не лучшим местом для опознания: Джуди Гастингс билась в такой истерике, что казалось, в себя она не придет вовеки. И все время повторяла одно: «Да, это Жан Бертье, но он уже более полугода живет в Париже…» — «Да, это Эмма Хартли, но она улетела вчера в Париж на одну неделю…» Больше ничего от нее добиться толком не удалось, и Доулинг отпустил ее. Говоря короче, что толкнуло Эмму Хартли приехать сюда из Лондона, так пока и не выяснено…

— Это интересно, — сказал вдруг Вацлав. — А почему бы, допустим, не предположить, что эта шустрая Эмма Хартли была и впрямь любовницей юного графа Бэдфула? Ибо мир, как известно, тесен. Да и Бэдфулу, кстати, не раз приходилось бывать в Лондоне, по своим делам.

— Эта версия в ходе следствия возникала, но не рассматривалась всерьез. Слишком уж противоречит она как образу жизни, так и складу характера молодого графа. И в конечном счете — самой личности Роберта.

— Не скажите, не скажите, — продолжал Вацлав Крыл упрямо, — в тихом омуте, как известно… А давайте вот что себе представим. Для чего-то пущен слух, что Бертье — в Париже. Сам же он полгода живет у нас, на Рейн-стрит, 16. И, как сказано в деле, не то лечится от чего-то, не то от кого-то прячется. Хотя второе предположение лично для меня звучит более убедительно. Кстати, обратите внимание — даже Эмма Хартли толком не знает, где он! Тут приходит письмо: «Господин Бертье, пока вы…» — и так далее… Здесь, пожалуй, и вправду сбесишься. Да к тому же еще при домашнем этом аресте, непонятно кем и за что наложенном… Ярость делает иного слепым и на все способным. Говорят, есть мужья, что в подобных случаях свободно сдвигают рогами горы! Ну а наш, значит, взял винтовку, прямиком — на чердак, да и положил обоих!

— А при этом еще, сгоряча, и собачку Марфи! — сказал Андрей.

— Да, все правильно — и собачку, — ничуть не смутился Крыл. — А чему ты удивляешься? Ревность — страшная штука. Будь погода получше, пролетай над ним, скажем, какой-нибудь вертолет в то время, он бы в сердцах, глядишь, еще и пилота хлопнул!

— Не хотите ли вы этим, Вацлав, сказать, — очень, медленно начал Монд, — что в то утро Бертье заранее был как бы запрограммирован на поражение всякой подвижной цели, попадающей в его поле зрения?

— Именно это я и хочу сказать, мистер Монд. А вот как и чем именно был он запрограммирован, — это нам и предстоит выяснить. Уж во всяком случае, как мне почему-то кажется, не этой пошлой анонимкой, что лежала, как видно из дела, на полу, возле письменного стола, под осколками разбитого вдребезги телефонного аппарата…

— Хорошо, что вы сами к этому подошли, друзья, — сказал Монд, безуспешно попробовав скрыть волнение. — Как раз в этом — основная задача, которую, по просьбе Доулинга, нам с вами и предстоит решить. Если кто-то и впрямь стоит за спиной Бертье, значит, ревность как личный мотив убийства придется со счета сбросить. Почти каждый шаг Бертье нелогичен, сам характер выходит за рамки обычного понимания. Он ни разу не сделал ни малейшей попытки хоть как-то убрать за собой следы. После этих трех потрясающе точных выстрелов Жан Бертье разбирает винтовку, укладывает ее в футляр и покидает чердак, не забыв закрыть за собой непомерно тяжелые, проржавевшие в петлях ворота, одну створку которых не смогли чуть позднее сдвинуть даже на дюйм такие гиганты, как трасолог Пейн и инспектор Руди. Из-за сильного ливня никем не замеченный, Бертье благополучно добирается до своего коттеджа, грязные ботинки, всю насквозь промокшую одежду и винтовку в чехле в беспорядке бросает в ванной, принимает душ, плотно завтракает и затем как ни в чем не бывало придается своему привычному занятию: лежа на уютной тахте, смотрит видеозаписи. Потом, видимо, что-то заставило его вновь подняться. Может, кончилась жвачка, может, зазвонил телефон, — в данном случае это не так уж важно. Около двух часов дня Бертье вновь, очевидно, прочитывает письмо, бросает его на пол, разбивает в сердцах один из двух телефонных аппаратов, установленных в его доме, достает из стенного шкафа бутылку бордо и выпивает полный почти стакан, даже чуточку расплескав его. Дальше фигурирует склянка с цианидом, что стояла рядом с бутылкой, на той же полке. Никаких надписей на склянке с ядом не обнаружено, но по следам пыли на полировке полки видно, что поставлена она тут недавно: в том месте, где она стояла, сохранилась старая пыль, в то время как там, где стояла бутылка бордо, пыли нет — просто ровный чистый кружочек, говорящий о том, что вино находилось в шкафу сколь угодно долго, может даже, с самого появления Жана Бертье в коттедже…

В общей тишине Монд немного подумал, мысленно, должно быть, пытаясь представить себе картину самых последних шагов и минут Бертье… Что им двигало — страх ответственности, обычное человеческое раскаяние? Или вновь заключительный рывок к финалу был, как все его утренние поступки, импульсивен и алогичен сверх всякой меры? Вот на эти-то, как раз самые простые вопросы, Монд знал, никаких ответов уже никогда не будет…

После этих печальных раздумий Монд вздохнул и затем опять обратился к слушателям:

— Смерть Бертье наступила в интервале от четырнадцати тридцати до пятнадцати часов десяти минут. Из отчета Инклава видно, что, со слов экономки, когда она пришла, ровно в три часа, видеомагнитофон в комнате Жана Бертье работал. В половине четвертого «Панасоник» выключился, прокрутив кассету, рассчитанную ровно на час звучания. Физико-химическая и фармакологическая экспертизы называют более точное время смерти — от четырнадцати тридцати пяти до четырнадцати часов пятидесяти минут. В этом интервале Бертье перелил содержимое склянки с ядом в бутылку, бросив склянку рядом с тахтой на коврик. После этого наполнил стакан на четверть и поставил его на столик. Некоторое время он еще сидел на тахте, — может, просто в раздумье, а может, творя молитву. Характерно, что последний в своей жизни напиток Жан Бертье выпил лежа, — согласитесь, редко кто из самоубийц столь тщательно выбирает позу, в какой он предстанет вскоре перед Всевышним. То, что это было именно так, подтверждает акт экспертизы: на полу и на коврике обнаружены капли яда, есть следы от остатков смеси на тахте, на одежде, на подбородке и на шее Бертье… Экономка Силена Стилл, пришедшая ровно в три, обнаружила труп лишь где-то в половине четвертого, когда она собиралась подать Жану кофе, услышав, что видеомагнитофон в его комнате перестал работать. Остальное вы знаете: эти скорбные и довольно нелепые обстоятельства гибели экономки Бертье телерепортажи воспроизводили довольно точно.

— У меня вопрос, — сказал Вацлав.

— Мы внимательно слушаем, — дал ему слово Монд.

— В день убийства я был в управлении полиции и поздно вечером беседовал с комиссаром Доулингом. Кстати, познакомился там, в кафе, с журналистом Хьюзом, с тем, что выступил потом со статьей в «Экспрессе». Впрочем, это сейчас неважно…

— Это важно, — сказал Монд, — но об этом — немного позже…

— Хорошо, — согласился Вацлав. — Так вот… Во время беседы с Доулингом мы с ним коснулись одной интересной темы. Что, если Жан Бертье, этот явно малохольный, пришибленный тип со странностями, в день убийства, в среду, как, впрочем, и во все остальные дни, вообще из дому не выходил? Надо ведь было не просто выйти, а с винтовкой в руках, пусть даже и в чехле, отыскать заброшенные конюшни, чтобы столь грамотно устроить свою засаду! Говоря короче, надо было знать местность не хуже, чем знаешь свою квартиру. Кстати, что находят на чердаке конюшен трасолог Пейн и инспектор Руди? Вроде бы очень многое: три стреляные гильзы и множественные следы от ботинок Жана. Но при этом — ни одного отпечатка пальцев! Вот я и спросил тогда у комиссара Доулинга, о чем это говорит? В тот момент мы с ним согласились, что все это говорит лишь о том, что место, откуда стреляли, найдено и что именно в этом месте были утром ботинки Жана Бертье, но отнюдь не говорит о том, что Бертье — убийца. Тот, кто грохнул собачку Марфи, графа и Эмму Хартли, мог вполне потом подбросить — и ботинки, и чехол, и все мокрое шмотье — на Рейн-стрит, 16. Благо времени на то было вдоволь. И подбросить, кстати, с помощью все той же экономки Силены Стилл. А несчастный Бертье был затем отравлен. Поясните мне, мистер Монд, эта версия в ходе следствия отрабатывалась?

— Эта версия отрабатывалась, — сказал Монд. — Миссис Силену Стилл вместе с телом ее собачки к ее дому от места убийства довез на своей машине инспектор Инклав.

— Но ведь, как видно из отчета, в дом к ней Инклав не заходил, не так ли? А, быть может, убийца в это время уже находился в доме, с приготовленным пакетом мокрой одежды Бертье, которую только и оставалось подкинуть к нему в коттедж?

— Это все проверено, — сказал Монд. — Прежде чем опечатать домик Силены Стилл, полиция произвела в нем тщательный обыск. Никаких улик против экономки не обнаружено, так же как и следов присутствия каких-либо посторонних лиц. Кроме того, одорологическая экспертиза, с ее точными данными о конкретном «букете запахов», однозначно утверждает: именно эти ботинки, именно эта одежда были на Бертье в день убийства. Вы, надеюсь, удовлетворены?

— Вполне, — сказал Вацлав Крыл.

— Мари, ты успевала записывать? — спросил Монд.

— Да, — сказала Мари. — Я хочу добавить. Мне понятна тревога Вацлава, которая прозвучала в его вопросе. В своей версии он лишь выразил те сомнения, что, надеюсь, поселились в душе у каждого из нас при знакомстве с делом. И мне кажется, единственная их причина — исключительно в обилии тех вопросов, на которые в ходе следствия у людей комиссара Доулинга попросту не нашлось ответов. Все эти вопросы я выписала отдельно и, если хотите…

— Да, Мари, пожалуйста, прочти, — сказал Монд.

Мари взяла со столика лист бумаги.

— Первое: шесть квитанций, — начала она. — То есть кому Бертье звонил регулярно в Лондон? Второе: кто еще мог навещать его, кроме Силены Стилл? Соответственно, третье: от кого он мог «прятаться»? Четвертое: как попала на Рейн-стрит, 16, главная улика — письмо без подписи — и куда делся от него конверт? Пятое: что заставило Эмму Хартли приехать из Лондона именно в этот день? И последнее, шестое: как и когда Бертье сумел присмотреть чердак для своей засады?

— Я бы добавил сюда еще пару пунктов, — сказал Вацлав Крыл. — Как ему удалось открыть и закрыть за собой эти непомерные ворота и почему он все же угрохал собачку Марфи?

— Принимается, — сказал Монд. — Если мы найдем ответы на эти восемь вопросов, мы выполним просьбу Доулинга… Кстати, Андрей, вы почему молчите?

— Я работаю, — сказал Городецкий.

— Хорошо, продолжайте работать, — сказал Монд, кажется, ничуть не удивленный таким ответом. — Думаю, что сегодняшний общий сбор всем дал пищу для размышлений. Если вы еще не совсем устали, я попробую подвести хотя бы некоторые итоги. Официально так и будет считаться — для высокого начальства, для прессы и для самой широкой публики, — что дело Бертье закрыто. Если потребуется, Доулинг выделит нам людей, вообще окажет любую помощь. Сам же он должен оставаться пока в тени. Связь нашей следственной группы с управлением полиции будет осуществляться только через помощника Доулинга — капитана Рикардена. Для сотрудников управления каждый приказ Рикардена по нашему делу будет равносилен приказу Доулинга. Для начала в помощь нам назначены двое: это инспектор Рудольф и инспектор Инклав… Да, да, Инклав, не удивляйтесь, — добавил Монд, увидев, как Крыл вскинул голову, — и не забывайте, что за одного битого дают двух небитых. Начинаем с нуля, посему — никаких нареканий, старых обид, а тем более упреков в некомпетентности. То, что преступление совершено из-за ревности, тоже предлагаю пока забыть. Если в самом деле кто-то стоит за спиной Бертье, то подлинные мотивы убийства рано или поздно сами себя проявят. В первую же очередь нам с вами необходимо заняться вот чем… Вацлав свяжется заново с Джуди Гастингс, с этой самой подругой убитой Хартли, для чего, разумеется, придется поехать в Лондон. Я считаю, сюда ее больше привозить не стоит… Городецкого мы попросим заново пройти весь путь Бертье — от коттеджа на Рейн-стрит, 16, до заброшенных конюшен, затем — обратно. Все ключи — у Рикардена, и от дома, и от конюшен тоже.

— Извините меня, мистер Монд, но весь этот путь я на той неделе уже прошел, — неожиданно для всех заявил Андрей. — А ключи для меня не проблема. Вчера…

— Это надо же! — так и взвился Крыл, перебив Андрея. — А теперь он сидит и молчит!.. Ты хотя бы, надеюсь, прошел этот путь как сыщик?.. Или как простой любопытный, черт побери!

— Я прошел этот путь как простой любопытный сыщик, — сказал Андрей.

— Мы вас слушаем, слушаем, — сказал Монд.

— …и вчера, — продолжал Андрей, — я звонил капитану Рикардену с просьбой проверить еще раз верхнюю одежду Бертье и особенно — куртку, что была на нем в день убийства. И представьте себе, как меня капитан обрадовал, когда насчитал в боковых карманах вельветовой легкой куртки… восемнадцать смятых упаковок от «Терминатора», то есть от любимой жвачки Бертье!

— А пивные этикетки, наклейки, фантики — вы еще с капитаном считать не пробовали? — тут же подъехал Крыл. — В чем же тут, пропади она пропадом, радость-то?..

— Тут все просто, — сказал Андрей. — Осмотрев чердак, я открыл окно, из которого Бертье стрелял, вылез на покатую крышу и тоже ее обследовал. Я еще не знал тогда, что Бертье не курит, потому искал наугад хоть что-то… Ну, как это, в общем, всегда бывает: лоскуточек, волосочек, да хоть, наконец, плевочек — все в дело! Но, представьте, нигде ничего… Потом вижу вдруг — надо же! — круглый катышек жвачки! Он застрял на поребрике, по пути к водостоку, зацепившись за ржавеющий край отлива. Остальные (вместе с этим их было как раз восемнадцать) ливень смыл в водосточную трубу, в середине которой, на самом сгибе, обнаружилась жуткая пробка из каких-то старых прошлогодних сучков и листьев. В общем, нет там теперь трубы…

— Но зато есть катышки, — сказал Крыл, энергично взмахнув кулаком, как форвард, забивший в ворота гол. — «Терминатор», видать, помогает коротать время в подобных печальных случаях… Это ж сколько, получается, наш Вильгельм Тель просидел в засаде?

— По моей прикидке, шесть или семь часов, — сказал Городецкий. — И к тому же после бессонной ночи — такая меткость!

— Вот что делает с мужиками ревность! — сказал Крыл. — Главное ведь, в «пригласительном билете» ясно сказано — «в девять», — нет, он зачем-то прется на чердак не то в два, не то в три утра!

— Это еще не все, — продолжал Андрей. — Неожиданно интересным оказался обратный путь Бертье, до Рейн-стрит, 16. Получается, тяжеленнейшими воротами он воспользовался лишь раз, когда шел «на дело». Сбил замок, открыл и закрыл за собой ворота. А обратно он уходил через черный ход, через двор и дальше — прямиком через бетонный забор, ограждающий конюшни со всех сторон. То есть двинул, как танк, самой краткой дорогой, точно в направлении своего коттеджа. Как какой-нибудь «луноход»!.. Это трудно представить, но, под дьявольским ливнем, очевидно, закинув зачехленную винтовку за спину, Жан Бертье в два касания одолел с разбегу забор, высота которого не менее трех с половиной метров! Ветер был в тот день юго-западный, очень сильный (это я, разумеется, еще раз проверил), посему сумасшедшие струи ливня, уничтожив следы во дворе и дальше по всей округе, совершенно не коснулись внутренней стороны забора. На бетоне остались рифленые следы ботинок: левый — на высоте от земли метр семьдесят, правый — на высоте два десять. Дальше он уже, очевидно, подтянулся на руках и затем, спрыгнув вниз, побежал к коттеджу. Дома он мог быть уже минут через сорок пять — пятьдесят, не более. Это я, конечно, тоже проверил. В коттедж, правда, не заходил…

— Замечательно, — сказал Монд, — мы, оказывается, уже довольно давно работаем, но, к сожалению, сами о том не ведаем… Впредь прошу всех запомнить: любые новые результаты — будь то косвенная улика, будь там хоть черт с рогами! — немедленно заносить в компьютер. Мари — ответственная… А вообще, конечно, Андрей, огромное вам спасибо. Ваши новые данные дополняют представление о психологии Бертье и доводят его образ до той едва различимой в природе грани, за которой нам потребуются уже, мне кажется, консультации не только, скажем, уважаемого профессора Макклинтона, но и его коллег… Вы следы на том заборе сфотографировали?

— Разумеется, мистер Монд.

Городецкий достал из кармана куртки несколько фотографий и пустил их по кругу. Ракурс каждого снимка был выбран так, что вся панорама в целом зрителю представлялась почти объемной.

— Впечатляет, — сказал Лоуренс, когда Мари положила наконец фотографии ему на стол. — Интересно получается: ливень кончился, люди Сэма ползают чуть ли не на карачках, ищут следы в прошлогодних опилках вперемешку с навозной жижей, а следы, они вот где, почти что у них над ухом… Просто невозможно себе представить, что человек, совершающий такие акробатические кульбиты, свободно распахивающий почти спекшиеся от времени ворота, которые впору толкать бульдозером, способен раскиснуть от анонимки, натворить столько зла и, включив примитивный боевик Виндсдейка, в двадцать шесть лет покончить с собой, не оставив даже простой записки… Что вы, кстати, думаете, Андрей, о Бертье — в чисто человеческом плане… если, скажем, на минуту отбросить мысль о его злодействах?

— Этот тип людей для меня загадка, — сказал Андрей. — Если он, по житейским меркам, нормален, то почти ни в одном его поступке нет логики. Удивление в нем вызывает все — от необъяснимых природных данных до странного ритма жизни. Нулевой интеллект, если глянуть даже хотя бы на список кассет для видика. Я нисколько не удивлюсь, если доктор Макклинтон скажет, что перед нами — типичный олигофрен.

— Да, нормальным здоровым идиотизмом тут пахнет за десять миль. Но, как я уже сказал, консультацию в клинике Макклинтона мы получим в любое время.

— И еще одно обстоятельство, о котором сегодня ни разу никто не вспомнил, — сказал Андрей. — Когда будем прослеживать его связи, так сказать, с внешним миром, хорошо бы задаться и таким вопросом: каким образом Жан Бертье удовлетворял естественный в его возрасте интерес к противоположному полу? Лично мне так и видится рядом с ним зажигательная блондинка, прилетающая в коттедж по любому вызову.

— Вы имеете в виду телефонные разговоры с Лондоном?

— Отнюдь. Здесь как раз область чистой фантазии. Но я бы удивился, если бы фантазия в данном случае не обернулась земной реальностью. И конечно, Лондон тут ни при чем. Вацлав Крыл утверждает, что зажигательные блондинки давно уже расселились по всей Британии.

— Они просто переехали сюда из России и Чехии, — сказал Крыл, подмигнув Андрею.

— У вас все, Андрей? — спросил Монд, игнорируя этот шутливый тон.

— Пока все.

— В таком случае заканчиваем, — сказал Монд. — Джорджа я просил подать обед к четырем часам, а сейчас уже половина пятого. Но считаю, что хоть что-то мы сегодня себе наметили. Надо будет только чуть иначе распределить наши силы в ближайшем будущем. Думаю, что в Лондон лучше будет поехать Андрею, а «блондинкой» займется Вацлав. Видите, я в ее существование уже уверовал… Для Мари у меня есть отдельное поручение, о котором скажу позднее. И последнее, без чего, как мне кажется, нам не будет спокойной жизни. Я имею в виду кипучую энергию Арри Хьюза. Вацлав сегодня уже упоминал его, да и с Доулингом у меня о его статье в «Экспрессе» был разговор особый. Доулинг считает, что своей цели — взбудоражить общественное мнение — статья достигла. Но для нас сейчас это очень плохо, потому что расследование наше мы все-таки поведем не совсем легально. Разумеется, читателям импонируют сама хлесткость Хьюза: получается, что комиссар полиции дело сдал, показав такой вечный мотив, как ревность, а на стол к читателям ложится как раз статья, где уже один заголовок заставляет хвататься за голову: «К кому Жан Бертье ревновал собачонку Марфи?» Да еще причем — аршинными буквами… Я веду разговор не к тому, чтобы пресса в Англии перестала быть вдруг свободной. Для нас с вами тут интерес практический: дело в том, что вместе с общественным мнением могут быть взбудоражены и те, кто стоит за спиной убийцы. Если, конечно, кто-нибудь за ним вообще стоит. И вот их-то не то что волновать, но и просто настораживать раньше времени мне бы очень не хотелось!.. Говоря короче, в Арри Хьюзе нам с вами лучше все же иметь союзника. Очень рад, что все вы теперь, как выяснилось, в той или иной степени с ним знакомы. Хьюзу можно будет даже — в разумных рамках — доверить часть наших планов. Льщу себя надеждой, что среди вас троих найдется человек, способный со всей тактичностью довести до журналиста сложность ситуации, в какой мы сейчас находимся.

Краем глаза Монд не без удовольствия позволил себе заметить, что Мари при этих последних словах зарделась. Крыл и Городецкий курили, спокойно слушали.

— Есть еще какие-нибудь вопросы?

— Все понятно, — ответил за всех Андрей.

— В таком случае, друзья мои, приглашаю всех перейти в столовую, — сказал Монд.

…Облака закрывали солнце, но было жарко. Вацлав расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, толкнул деревянную незапертую калитку и пошел по широкой песчаной дорожке к дому.

Обойти ему предстояло домов пять-шесть, остальные располагались достаточно далеко от коттеджа, где жил Бертье. Обитатели дальних домов навряд ли могли сообщить что-либо о человеке, который полгода провел в затворничестве. Что касается самого задания, то оно представлялось Вацлаву хоть и нудным, но зато привычным и легким. Он заранее выяснил имена, род занятий всех, с кем ему предстояло встретиться.

На звонок на крыльцо не вышел, а скорее выкатился толстый маленький человечек с беспокойным сверлящим взглядом. В этом потном пивном бочонке со сбитой на самый затылок шляпой Крылу трудно было узнать образцового в недалеком прошлом служащего известной страховой компании. В левой руке он держал садовые ножницы и пластмассовую голубенькую корзиночку.

— Мистер Делано Дэвис, если не ошибаюсь? — спросил Крыл, пытаясь изобразить улыбку.

— Кто, позвольте узнать, интересуется мистером Дэвисом? — в свою очередь спросил толстяк, еще больше сдвигая на затылок шляпу.

— Мистером Дэвисом интересуется местная полиция, мистер Дэвис, — сказал Крыл, ощущая заранее, что разговор не сложится.

— Почему вы так уверены, что перед вами — Делано Дэвис? — не сдавался толстяк, демонстрируя всем видом, что он себе цену знает.

Крыл решил, что пробка в этом старом пивном бочонке засела на редкость плотно, посему решил сменить тактику разговора и — почти неожиданно для себя — перешел на лесть:

— В этом я уверен на сто процентов по той самой простой причине, что в руках у вас — садовые ножницы, мистер Дэвис. Кто, скажите, лучше хозяина смог бы столь безупречно, с таким изяществом обработать вот эти, к примеру, кусты молодой айвы? Вам, должно быть, в этом искусстве чертовски завидуют соседи не только с вашей Рейн-стрит, не так ли?

Вацлав умолк и тут же с забытой давно тоской уличил себя в том, что говорил все это почти с такой же вымученной улыбкой, какую самому ему приходилось видеть не так уж часто, разве что на лицах лихих кандидатов в палату общин в самый разгар телевизионных прений. Потому он все же добавил — несколько холодновато, но все же без нажима, в пределах дежурной вежливости:

— Ну так как, мистер Дэвис, не хотите ли ответить на два-три моих вопроса, которые не должны показаться вам слишком трудными?

— Отвечаю по порядку, — сказал толстяк, бросил ножницы в пластмассовую корзинку и поставил ее на перила лестницы. — Я не знаю никого, кто бы мог мне завидовать на этой грязной, кривой и вонючей улице… Я с полицией с юных лет никогда не имел никакого дела и традицию эту ради вас нарушать не стану, хоть стреляйте у меня над ухом из вашей поганой пушки… Если же вам вдруг захочется получить бесплатную консультацию по уходу за японской айвой…

— Упаси Господи! — сказал Крыл. — Я вырос среди айвы. Моя мама в детстве рассказывала, что нашла меня в зарослях японской айвы, точно так же, как прежде находили детей в капусте.

— Думаю, что она после не раз жалела, что не прошла в тот день мимо, — парировал толстяк.

— Молодец! — восхищенно сказал Вацлав Крыл, поднимаясь выше на две ступеньки. — От такого говоруна так и веет многолетним опытом тех прокисших пивных подвалов, что гудят день и ночь в трех минутах ходьбы отсюда. Ты там часто бываешь?

— Нет.

— Зря! С таким языком там тебя любой угостил бы бесплатным пивом.

Он вдруг сгреб толстяка за лацканы легкой клетчатой куртки со следами подсохшей глины и слегка пристукнул спиной о стену:

— Отвечай мне быстро, приятель, — Жана Бертье ты знал?

— Из французов знаю только Наполеона, — и не думая сдаваться, сказал толстяк.

— Но уж с графом-то Бэдфулом тебе точно доводилось играть в бейсбол, не так ли?

— В первый раз про такого слышу!

— А телевизор в доме, разумеется, вообще отсутствует?

— Телевизор есть, но сидеть у экрана у меня нет времени. Разве я похож на праздного фараона, который шляется весь день по улицам, приставая к приличным гражданам?

— Молодец, — еще раз похвалил своего стойкого оппонента Крыл, выпуская куртку. — Когда будешь подрезать айву, будь внимателен, не подрежь язык. А то он у тебя такой длинный, что, если вбить башку твою в плечи, он, должно быть, высунется из задницы!

Крыл спустился с крыльца и пошел к воротам. Пнув калитку и чертыхнувшись, он понял, что поражение было полным, как бочка с пивом…

В следующем доме дверь ему открыла симпатичная вихрастая девчушка в цветном передничке.

— Мне весьма хотелось бы побеседовать с обитателями этого дома, мисс, — с максимально возможной галантностью поклонился ей Вацлав Крыл.

— Подождите секунду, господа мои дома, я сейчас доложу, — с любопытством глянув на визитера, сказала девушка. — Проходите сюда, — пригласила она в переднюю, упорхнула в комнаты и тут же вернулась. — Вас ждут…

Вацлав знал, что живут здесь мистер Гаррисон и его супруга. В прошлом он — инженер промышленной фирмы, производящей бытовую аппаратуру, имеет несколько изобретений. Жена, кажется, никогда нигде не работала, но в свое время присоединила к капиталу мужа свое довольно значительное наследство.

Гаррисон встретил его в гостиной.

— Добрый день, мистер Гаррисон, — начал Крыл. — Извините, но я осмелился побеспокоить вас по поводу тех трагических событий, что произошли у нас, к нашему общему огорчению, восьмого июня, в среду.

— Добрый день, присаживайтесь, — пригласил хозяин. — Вы из полиции?

— Да, — считая, что вдаваться в подробности не имеет смысла, ответил Крыл.

— Будь добра, Элиза, пригласи миссис Гаррисон, — распорядился хозяин, кивнув служанке, которая сразу же устремилась к двери. Но между тем миссис Гаррисон сама уже входила в гостиную.

— К нам пришли из полиции, дорогая, — сказал Гаррисон негромко, с большой почтительностью.

— Здравствуйте, мистер…

— Мистер Крыл, с вашего позволения, — отрекомендовался Вацлав.

— Вот как? Вы, наверное, иностранец, а служите в нашей полиции, мистер Крыл?

— Ничего не поделаешь, миссис Гаррисон, — сказал Крыл. — Так уж получилось… Но я смею вас заверить, что и среди иностранцев попадаются люди, которым безусловно можно доверить покой и безопасность граждан.

— Ради Бога, извините, но вы, должно быть, не так меня поняли, мистер Крыл. Или это я скорее всего неправильно выразилась.

— Ничего, миссис Гаррисон.

— Элиза, — тут же распорядилась хозяйка, — приготовьте нам, пожалуйста, чай… Вы любите чай со сливками? — улыбнувшись как можно любезней, спросила она у Вацлава.

— Чай со сливками — мой любимый напиток, миссис Гаррисон, — сказал Крыл. — Но, быть может, с вашего позволения, Элизе лучше пока остаться? Мне хотелось бы побеседовать сразу со всеми, если не возражаете.

— О, не беспокойтесь об этом! Все, что знает Элиза, знаем и мы с мужем. Не так ли, Элиза?

— Так, мадам, — сказала Элиза, уходя на кухню.

— Что же вас конкретно интересует, мистер Крыл?

Она явно брала инициативу в свои руки. Подтянутая, с укладкой «а ля Тетчер», она, видимо, хотела бы походить на Железную Леди не только внешне.

— Это ужасно, — говорила она, — ведь живешь и не знаешь, что буквально чуть ли не через дорогу от тебя поселился маньяк. Он с таким же успехом мог перестрелять нас всех! А наша доблестная полиция? Ради Бога, простите, мистер Крыл, я не вас имею в виду… Но куда она смотрит? И что это за пример для остальной молодежи? Молодой, здоровый мужчина целый день валяется на диване и целыми днями смотрит эти кошмарные фильмы про всяких монстров!

— Я чувствую, вы в курсе событий, миссис Гаррисон, — попытался перебить ее Вацлав.

— Да, я в курсе. — Она не желала никому уступать инициативу. — Мы с мужем не пропустили ни одного телевизионного репортажа по делу Бэдфула. Кроме того, в какой-то газете была статья Арри Хьюза. Вот пример того, как надо работать, а не валяться бревном на диване… Как тут не спятишь? Вы подумайте только — открыть стрельбу среди бела дня!

— Сесиль, дорогая, — перебил ее мистер Гаррисон, — мистер Крыл хотел бы задать нам вопросы…

— А разве я не отвечаю на вопросы? — ничуть не смутилась хозяйка дома. — Кто бы мог подумать! С кем из соседей ни поговоришь, выясняется, что никто ни разу даже в глаза не видел этого Бертье! А теперь оказывается…

— Я слышал, его изредка кто-то навещал? — довольно бесцеремонно перебил ее Вацлав.

— Его? Не-ет… Хотя да — экономка! Очень, очень приличная женщина. Элиза с ней иногда болтала. И вы знаете что? — Она глянула на мужа, будто ища поддержки. — Иногда мне кажется, что это Бертье отравил ее!

— А кроме экономки? — Вацлав решил ставить вопросы короче, не найдя другой возможности прервать бесконечный словесный поток хозяйки.

— Кроме экономки? Нет, я не думаю… Понимаете — он и дома сидел как в засаде. Ждал своего часа!

— А машины?

— Что — машины?

— Разве не подъезжали к его дому какие-нибудь машины?

— Нет, нет и нет. Я не могла бы этого не знать.

— А во сколько вы, извините, ложитесь спать, миссис Гаррисон?

— При чем тут это? — так и вскинулась миссис Гаррисон. — Вы бы лучше поинтересовались, когда ложился спать этот чертов француз? Ведь Бертье — француз? Элиза утверждает, что в какие-то дни недели он вообще не ложился спать.

— Благодарю вас, миссис Гаррисон, — Вацлав поднялся, — вы очень помогли следствию.

— Вы уходите? — Миссис Гаррисон казалась разочарованной. — А чай?

Крыл сослался на дела, поклонился и двинулся к выходу. Элиза мелькнула перед ним в коридоре. Он подмигнул ей и быстро шепнул:

— Выскочи на минутку, я подожду тебя…

Она весело закивала головой и скрылась. Не прошло трех минут, как она уже была на крылечке.

— Послушайте, мистер Крыл, — она прыснула в ладошку, удивляясь необычности его фамилии, — если есть желание, стукните вон в тот дом. — Она показала пальцем. — Там живет мисс Кэтрин, все зовут ее просто Кэт… Так вот будто бы она говорила, что видела, как кто-то приезжал к этому Бертье, к убийце. Все, я побежала, а то моя добрейшая хозяйка меня пристукнет.

Вацлав даже не успел ее поблагодарить. Вдруг она вновь высунулась из двери и крикнула:

— Только будьте осторожны, как бы вас там не слопали!

Дверь захлопнулась, и до Вацлава снова донесся ее задиристый чистый смех. Покрутив головой, Вацлав тоже улыбнулся и двинулся в сторону особняка, на который показала ему Элиза.

Он звонил раз, другой — особняк казался необитаемым. Вацлав положил ладонь на звонок и уже не снимал ее. Где-то в глубине помещений раздавался трезвон, на который ответа не было. Затем неожиданно, без каких-либо признаков приближающихся шагов дверь чуть-чуть приоткрылась, и из сумрака небольшой прихожей на Вацлава глянула любопытная пара глаз.

— О! Да здесь мужчина! — тут же раздался смешливый возглас.

— Смею вас уверить, что не только по внешнему виду, мисс, — немедленно подхватил Вацлав предложенную манеру.

— Это любопытно, — сказал все тот же смешливый голос, и дверь распахнулась полностью. — Если только вы не назойливый страховой агент или торговец какой-нибудь мелкой дрянью…

— Не волнуйтесь, мисс Кэтрин. — Неожиданно Вацлав поймал себя на том, что улыбается широко, как луна на вечернем небе. — Я немедленно объясню вам, кто я такой, если мне будет позволено побеседовать с вами хотя бы в течение трех минут. Или это сейчас невозможно?

— Почему же невозможно? — Она отступила, словно приглашая его войти.

И машина во дворе, и обстановка, в которой оказался Крыл, — все говорило о том, что хозяйка этого коттеджа может себе позволить многое. Судя по всему, она только что встала. Теплый халат, наброшенный на ночную голубенькую рубашку, не очень подходил для приема гостей, но, видимо, этот будничный факт ничуть ее не смущал. На вид ей можно было дать лет девятнадцать, но Вацлав не удивился бы, узнав, что она моложе. Эта внезапная дуэль взглядов длилась не дольше одной минуты, причем, снова поймав себя на том, что широко улыбается, Вацлав Крыл вдруг сделал рукой тот самый воистину международный жест, который молодые люди любого уголка планеты без слов понимают как: «Эх, была не была!» Девушка тоже не без удовольствия рассматривала его, будто что-то прикидывая в уме.

— Я к вам по делу, мисс, — поспешил он заверить ее, припоминая последнюю фразу Элизы насчет того, что его здесь могут запросто слопать.

— Хотите выпить? — неожиданно, будто следуя той странной логике, которую всегда именуют женской, предложила хозяйка.

— Несколько позже, мисс Кэтрин, — не особо уверенно сказал Крыл, наблюдая, как она ставит на стол два бокала, бутылку мартини, затем вазу с фруктами. — Извините, я еще не представился. Мистер Крыл… Я из управления полиции…

— Замечательно, — тут же перебила его хозяйка. — Значит, не торговец, не страховой агент и уж во всяком случае — не журналист… В таком случае, может, чего-нибудь покрепче?

Говорила она все это таким тоном, словно дело, о котором собирался узнать Вацлав Крыл, ее нисколько не интересовало.

— Вы что-нибудь слышали, мисс…

— О, и вы о том же! Я так сразу и поняла. Тут ко мне уже приходил один шустрый тип. Кто же не слышал, если об этом кошмарном случае без конца твердят по телевизору? А какая прекрасная съемка! Не могу себе простить, что не присутствовала, когда выносили тела на улицу. А вы?

— Можно сказать, присутствовал, — уклончиво сказал Вацлав, рассчитывая, что это подогреет ее интерес.

— Значит, вы были внутри этого жуткого дома и все видели своими глазами?

— Лучше бы мне этого не видеть, мисс Кэтрин.

— Говорят, у этого Бертье был целый арсенал оружия…

— Не так много, мисс, но зато по качеству…

— Почему же «Дейли экспресс» об этом не написала?

— Очевидно, того шустрого типа, о котором вы упоминали, в дом не пустили.

— И действительно оказалось, что этот Бертье — маньяк?

— Да, но при этом довольно странный. Вы ведь знаете, когда именно он поселился на вашей улице…

— Разумеется, теперь знаю, все из тех же репортажей, — с полгода! Но представьте — здесь ни разу его никто не видел!

— А вам кажется, это нормально, когда молодой, здоровый мужчина полгода живет один и его не навещают женщины?

Вопрос Вацлава попал в цель. Для мисс Кэтрин подобная ситуация не могла считаться нормальной ни в коем случае. Она открыла рот и замерла.

— У него, конечно, была прислуга, — медленно, словно думая о чем-то другом, проговорила она. — Да, та самая экономка… Но уж вы-то, разумеется, ее видели. Это типичное не то — сорок пять лет или что-то около того… — Мисс Кэтрин вдруг разволновалась и начала ходить по комнате, не замечая, что халат ее распахнулся. — Подождите, подождите. — Она, казалось, забыла уже о Вацлаве, настолько ситуация ее захватила. — Ведь действительно полгода!

— Тут случайно мне подсказали, что в разговоре с соседями вы упоминали какую-то машину.

— Точно! — обрадовалась она, словно сделала невероятное открытие. — И не просто машину — такси! Я видела ее дважды. Постойте, пойдемте наверх. — Она схватила Вацлава за рукав и потащила за собой.

Они оказались на втором этаже, в ее спальне. Постель еще не убиралась, одежда в беспорядке валялась там, где ее бросили. Мисс Кэтрин подвела Крыла не к тому окну, что выходило на улицу, а к другому, смотрящему прямо на усадьбу Гаррисонов. Из него, однако, хорошо просматривались и улица, и ворота, ведущие в дом Бертье.

— Вот! Такси останавливалось у ворот, — показала мисс Кэтрин пальцем. — Ночи были еще темные, водитель зажигал фары, выбирался из машины, чтобы распахнуть дверь перед дамой, за которой он приезжал. Я видела ее, потому что она проходила перед капотом и появлялась в свете фар.

«Или Андрей пророк, или мне дико везет», — решил Вацлав.

— Вы не помните, в котором часу это происходило? — спросил он.

— Думаю, часов в шесть.

— Так точно?

— Ну, я нередко возвращаюсь домой в это время.

— И как вы думаете, мисс Кэтрин, кто бы это мог быть?

— Не стройте из себя мальчика, — улыбнулась она. — Кто покидает дом одинокого мужчины в шесть часов утра? Наверное, не его мама.

— Вы правы, мисс.

— Кстати, я почему-то прекрасно помню, что оба раза это было во вторник.

Мисс Кэтрин казалась очень довольной.

— Теперь-то вы не откажетесь выпить со мной? — спросила она.

— Вечером я бы мог пригласить вас на ужин, — предложил Крыл.

— О, это еще так не скоро! Уверяю вас, у меня найдется все, чтобы хорошо провести время.

— О'кей! Если вы разрешите мне воспользоваться вашим телефоном, дальнейшее можно будет обсудить.

Он набрал телефон Мари.

— Привет! Это Вацлав. Поздравь Андрея. Похоже, что по вторникам Бертье посещала дама, оставалась у него до утра, приезжала и уезжала на такси. Я тут заскочил пообедать, ближайшие два часа меня можно найти по телефону… — Он подмигнул мисс Кэтрин и вслед за ней продиктовал Мари номер.

Глава седьмая

Заведение «Блэк-Найт-гарден»

Неизвестно какая по счету и, возможно, действительно второстепенная версия, согласно которой рядом с таким полноценным животным, как Жан Бертье, обязательно должна обитать «блондинка», благодаря усилиям Вацлава подтвердилась. И опять-таки вопреки данным полиции, как не преминул он отметить, рассказывая Городецкому, вернувшемуся из Лондона, о своих успехах. Но, однако, «тянуть пустышку», мелькнувшую в свете фар ночного такси и запечатлевшуюся в любопытных глазах мисс Кэтрин, Вацлаву Крылу не особо хотелось. Красавица Кэт показалась ему объектом более достойным внимания, поэтому, когда Андрей сказал, что проработает версию сам, он встретил это предложение, как принято говорить в высоких дипломатических кругах, с чувством глубокого удовлетворения.

— Понимаешь, блондинки — моя сфера, — уверенно заявил Городецкий, вызвав обычную серию вполне заурядных острот в духе Картера Брауна, озабоченного не столько развитием детективного сюжета, сколько деталями туалета своих героинь.

— В Лондоне тоже, разумеется, оказалась блондинка? — завершил Крыл вопросом свою ехидную словесную эскападу.

— Нет, друг мой, к сожалению, Джуди Гастингс оказалась жгучей брюнеткой, — сказал Андрей. — Потому я с такой охотой рвусь в новый бой.

Потом все они вновь сидели в кабинете Лоуренса Монда, подбивая итоги первых своих шагов. Вацлав Крыл в коротком своем рассказе сознательно опустил лишь один эпизод — с Делано Дэвисом, который, как выяснилось, из всех французов знает только Наполеона, но зато является большим любителем японской айвы.

У Андрея Городецкого в Лондоне было две задачи: по возможности выяснить имя абонента, которому регулярно, раз в месяц, звонил Бертье, и почему Эмма Хартли приехала именно в ту злополучную среду в Бэдфул-каунти.

Джуди Гастингс, близкая подруга убитой Хартли, встретила Андрея с таким испугом, что ему понадобилась масса времени, чтобы просто разговорить ее. Чего она больше боялась — новых вопросов о недавней трагедии или своих воспоминаний, связанных с опознанием в морге Бертье и Хартли, — Городецкий, честно говоря, так и не понял. На вытягивание сведений из этой малютки Джуди он потратил времени едва ли не больше, чем на поиски шляпной мастерской, где она работала.

Вот, однако, что ему удалось узнать.

Эмма Хартли была не женой, а, как в таких случаях говорят, подружкой Бертье. Жан появился в Лондоне чуть более года назад, они с Эммой быстро нашли друг друга и, кажется, были счастливы. Человек он был достаточно простой и даже веселый, но при этом очень неуравновешенный. Иногда с ним случались какие-то непонятные нервные срывы, которые участились, когда у Бертье стали кончаться собственные сбережения. О прошлом своем он рассказывать не любил, но сама Эмма Хартли с большой откровенностью делилась с подругой всем — и радостью, и печалью. Примерно полгода назад Бертье объявил, что он нашел очень выгодное дело, но, чтобы заработать, ему придется вернуться во Францию. Вскоре он действительно уехал, Эмма плакала день и ночь, справедливо посчитав, что любовник попросту ее бросил. Но тем не менее Жан вскоре о себе напомнил: он стал ей регулярно звонить из Парижа, как правило, первого-второго числа каждого месяца. Куда он ей звонил? Нет, не в мастерскую, он звонил ей домой. Откуда Джуди Гастингс знает, что звонил Бертье именно из Парижа?.. Ну как же! В начале каждого месяца Эмма приходила на работу с видом счастливой невесты, у которой день свадьбы уже назначен. Все уже немного над ней посмеивались, потому что знали: сейчас Эмма снова начнет рассказывать о том, как хорошо устроился ее Жан в Париже!.. Да, последний звонок был и в этом месяце, первого июня, как и всегда. Но тут Эмма Хартли объявила хозяйке мастерской, Мариэле Джексон, что ей требуется срочно взять на неделю отпуск, потому как Бертье вызывает ее в Париж. Эмма очень много работала, и поэтому хозяйка, разумеется, отпустила ее без звука. И когда в мастерскую десятого числа примчался взволнованный офицер полиции с сообщением о том, что где-то в Бэдфул-каунти убиты и Бертье, и несчастная Эмма, это было для Джуди, да и для всех в мастерской, истинно как гром средь ясного неба. До сих пор в голове все путается — Франция, Париж, Бэдфул-каунти, — больше она, Джуди Гастингс, ничего добавить по существу не может…

— Да-а, — угрюмо сказал, прослушав все это, Монд, — как любит в подобных случаях выражаться наша Мари, опять нам ясно, что ничего не ясно… Что же, продолжаем работать дальше.

Между тем все эти удивительные факты, которых набиралось все больше, их странность, необъяснимая, уводящая в область патологии, затягивала Андрея как водоворот. Опытные пловцы знают, что, если уж водоворот закружил тебя, барабанить руками по воде бессмысленно. Набрав в легкие побольше воздуха, надо нырнуть вглубь, и там, пока еще есть силы, уйти по дну в сторону, и только после этого, борясь с задыханием, выбираться на поверхность.

В сыскном деле Городецкий был опытным пловцом и поэтому решил нырнуть к самому дну.

Андрея преследовало желание понять простого, как правда, самоубийцу-маньяка, которого земля скорее должна была отторгнуть, чем принять в свои объятия. Бертье раздражал его, как раздражают фирменные ботинки, которые не должны жать и вдруг натирают долго незаживающие мозоли.

Городецкий сел в опекаемый Джимом Беркли «фольксваген» и отправился с визитом прежде всего к нему, на бензоколонку.

— О, мистер Горджи! — выскочил, как всегда, из дверей Том навстречу. — Все ли в порядке с машиной мисс Монд?

— Том, ты, как всегда, побил все рекорды добросовестности, — заверил его Андрей, не перестающий удивляться восторженности, с которой всегда встречал его жизнерадостный мулат. — Но сегодня у меня к тебе и к твоему хозяину есть очень серьезное дело. — Здесь он поднял вверх указательный палец, немедленно приковавший к себе внимание подростка.

— Мы к вашим услугам, сэр, — проговорил Том, не отрывая взгляда от пальца.

— Ты знаешь, кто я? — спросил Городецкий, убрав руку и в упор глядя на Тома.

— Нет, сэр, — заверил его мулат. — Вы наш лучший клиент, сэр, — тут же поправил он себя.

— Том, я — сыщик.

— О! — вырвалось у Тома, и белки его глаз засверкали, словно подфарники. — Мистер Горджи, хозяин на месте и будет рад оказать вам услугу.

Джиму Беркли было за пятьдесят. Седина не тронула еще его темно-русую шевелюру, которую Андрей готов был воспринимать как фирменный знак скромного предприятия, с которым он всегда с удовольствием имел дело. И сама бензоколонка, и небольшая мастерская при ней, и гараж на три автомобиля, которыми при необходимости могли воспользоваться постоянные клиенты, — все содержалось в образцовом порядке. Заведение Беркли стояло на бойком месте, но не только это привлекало клиентов. Вид на бензоколонку и стоящее за ним здание открывался метров за триста как с одной, так и с другой стороны шоссе. И само строение, и яркие его краски, и поднимающиеся за ним развесистые вязы притягивали взгляд. Об услугах, которые можно здесь получить, проезжающих оповещали рекламные щиты.

Увидев идущих в его сторону Андрея и Тома, Джим Беркли поспешил им навстречу.

— Рад видеть вас, мистер Горджи, — с улыбкой приветствовал он Городецкого, явно поддразнивая Тома, так и не научившегося выговаривать имя клиента. — Я понял, что у вас ко мне дело.

В таком же, как у Тома, комбинезоне, прямой и широкоплечий, с румянцем во всю щеку — он сам был лучшей рекламой своему заведению.

— Дело есть, — услышал он от Андрея, с удивлением отметив возбуждение Тома.

— Пройдемте ко мне, сэр, — предложил он, еще больше удивившись, что Том направляется за ними. Джим Беркли поднял брови, и этого оказалось достаточно, чтобы мулат, оправдываясь, проговорил:

— Мистер Горджи — сыщик, сэр.

— Том может понадобиться нам, мистер Беркли, — сказал Андрей.

Джим молча кивнул, и все трое проследовали в его контору. Главной ее достопримечательностью являлось огромное окно, выходящее на бензоколонку и шоссе, что позволяло вовремя увидеть и оценить клиента. Перед окном стоял рабочий стол, рядом с ним стул, справа за спиной — сейф, слева от дверей до стены — жесткий диван, на который и сел Андрей. Рядом с ним примостился Том.

— Слушаю вас, мистер Городецкий, — сказал Беркли.

— Джим, вы, наверно, слышали о недавних событиях в Бэдфуле?

— Да, ужасно, ужасно. Бэдфулы — это же, это… — Мистеру Беркли явно не хватало слов.

Андрей кивнул, давая понять, что разделяет точку зрения на Бэдфулов и что все здесь ясно без слов.

— А вы действительно сыщик, мистер Городецкий? — Джим бросил взгляд на Тома, словно сомневаясь в его только что высказанном утверждении.

— Да.

— Полицейский?

— Нет, мистер Беркли, сыщик фирмы «Лоуренс Монд».

— Значит, появилась такая фирма? — пожелал уточнить Джим.

— Еще раз — да. И у меня есть ряд вопросов и к вам, и к Тому в связи с теми событиями, которые произошли в Бэдфул-каунти.

— Мы постараемся ответить на них, сэр, — заверил Городецкого Джим.

— Тогда по порядку, — начал Андрей. — Во второй вторник июня, точнее, в ночь со вторника на среду где-то около двух часов ночи в сторону Бэдфул-каунти проследовало такси, в котором, кроме шофера, находилась молодая женщина, предположительно блондинка. Некоторое время спустя такси проследовало обратно в город. И это такси и блондинка меня очень интересуют.

Воцарилось молчание. Беркли думал. Медленно он потянулся к календарю, лежащему на столе под стеклом.

— В ночь на среду… на восьмое июня, — сказал он.

— Совершенно верно, — подтвердил Андрей.

— Дежурил Том, — уточнил Джим Беркли и глянул на своего помощника, который, слушая их, возбужденно ерзал на скамье рядом с Андреем, с нетерпением ожидая, когда ему позволят говорить.

— Значит, мистер Беркли, если позволите, я, мистер Горджи, видел это такси, точно, — выпалил он.

— Хорошо, Том, — подбодрил его Беркли, — только не торопись, а то язык проглотишь, и толку от тебя тогда никакого не будет.

— Мы, сэр, — продолжил мулат в том же захлебывающемся темпе, — мы с мистером Беркли, мало ли что, на всякий случай, сэр, есть у нас тетрадка, где мы отмечаем клиентов, которые обращаются к нам. Ну, тех, кто приезжает несколько раз. Тогда ночью было здесь такси, точно.

— Вот как! — Это была неожиданная удача, и Андрей не мог удержаться от восклицания. — И ты видел его несколько раз?

— Да, сэр. Можно посмотреть записи.

Беркли открыл стол и вынул тетрадь. Полистав ее, он ткнул пальцем в соответствующую запись и протянул тетрадь Андрею. Запись была очень скромная: дата, вид услуги и номер машины. Это было если не все, то почти все, что интересовало Городецкого.

— Джим, позвольте мне полистать вашу тетрадь, — попросил он.

— О, конечно, сэр.

Первая запись о такси, везущем в Бэдфул-каунти блондинку, появилась в феврале и с редкими пропусками повторялась вплоть до момента убийства Роберта Бэдфула. В ту ночь со вторника на среду рукой Тома была сделана последняя запись. Роковое письмо, послужившее, как предполагалось, причиной стрельбы и самоубийства Бертье, пришло не по почте. Напрашивалась простая мысль: его могла привезти блондинка, регулярно навещающая Бертье и исчезнувшая, узнав из газет или как-то еще, что Жана больше нет. Афишировать свою связь с ним, судя по ночным визитам, она не собиралась, не говоря уже о том, чтобы явиться в полицию и доложить, что ей кое-что известно. Тем интереснее было бы ее найти.

— Мистер Беркли, судя по записям, такси несколько раз заезжало на вашу бензоколонку, но, как я понял, пассажиров вы не видели?

— Нет, сэр.

— Том, а что скажешь ты?

— Я видел их, сэр, и водителя, и даму, сэр.

— Водителя я найду. Так что давай, постарайся поподробнее описать мне даму.

— Дама, сэр, которая в такси, хоть и ночью, она не эта, сэр, — с энтузиазмом начал Том, — не, как бы сказать…

— Не ночная бабочка, — подсказал с улыбкой Джим Беркли.

— Нет, не бабочка, сэр, — тараторил Том, — она настоящая леди.

— О! — поощрительно воскликнул Городецкий. — А ты, оказывается, глазастый.

— Это не потому, что я глазастый, сэр. Она так себя вела. Даже ни разу на меня не взглянула.

— Может, на тебя рано еще заглядываться дамам, тем более леди, а, Том? — поддразнил его Андрей.

Том явно смутился, но его распирало желание продемонстрировать сыщику свою наблюдательность.

— Сэр, — заторопился он, — она, знаете, показалась мне очень красивой. И я, делая вид, что протираю стекла, рассматривал ее.

— Это, пожалуй, нехорошо, Том, — заметил Джим Беркли.

— Виноват, сэр.

— Давайте, Джим, в данном случае простим Тому его слабость, тем более если дама действительно оказалась хороша собой. Я на его месте, пожалуй, тоже принялся бы протирать стекла.

Джим понимающе хмыкнул, а Том, почувствовав поддержку, продолжал:

— Сэр, она настоящая блондинка, я хочу сказать, не крашеная, как большинство девиц. И одета так, значит, строго. В костюме, такого, знаете, морского, что ли, цвета с золотыми пуговицами. И юбка довольно длинная, коленки из-под нее не торчат…

Он вдруг замолчал, и Андрей решил прийти ему на помощь:

— Сколько по-твоему ей лет, Том?

— Лет? — Вопрос оказался для него трудным. — Не знаю, сэр. Может, двадцать, а может, тридцать пять.

— Накрашена она сильно?

— Вроде нет. Губы накрашены.

— А какие-нибудь украшения?

— Серьги золотые с камушками, разглядеть было трудно, но, наверно, под цвет костюма.

— А прическа?

— Прическа? Простая, сэр. У нее очень красивые густые волосы и еще вьются, она их собирает назад и чем-то закалывает.

— Том, ты заработал на мороженое и на чашку кофе, — заявил Андрей. — Не возражаете, мистер Беркли, если я поощрю вашего шустрого помощника?

— О, конечно, нет. Том молодец. Мы действительно помогли вам?

— Да, очень. Спасибо, Джим, спасибо, Том. Желаю процветания вашей фирме. — И он положил перед счастливым Томом три фунта, считая, что полученная информация стоит этого.

Дальнейшие шаги представлялись Городецкому совершенно очевидными. Вычислить таксиста он мог по системе связи, прямо из своего «фольксвагена». Но ему вспомнилась вдруг унылая физиономия инспектора Инклава, болезненно переживающего просчет, приведший к совершенно уж лишней жертве, и Андрей позвонил ему в управление. Пока Инклав, пообещав выполнить его просьбу немедленно, искал таксиста, Городецкий, направляясь в город, думал о таинственной блондинке, вдруг залетевшей в их сети.

Предполагалось, что такого бугая, как Бертье, даже способного приревновать мнимую жену к молодому Бэдфулу, вполне могла обслуживать какая-нибудь «блондинка», благо в средствах он затруднения не испытывал. Однако «леди», как определил Том пассажирку такси, на эту роль не годилась, на ночную бабочку она действительно не походила. Что это могло значить? А все что угодно. Следовало искать новую зацепку, чтобы версия обрела черты правдоподобия. Не исключено, что такую зацепку может дать таксист.

Инклав вызвал Андрея быстрей, чем можно было ожидать.

— Городецкий, — загудел он, — я понял, что ты едешь в нашу сторону?

— Точно.

— Нашел я твоего таксиста. Снял с линии. Давай прямо ко мне. Устраивает?

— Более чем, — заверил его Андрей, отметив, что коэффициент полезного действия инспектора явно возрос, — полным ходом двигаюсь в твою сторону.

Когда он добрался до управления, таксист уже был на месте. Угрюмая физиономия его не выражала восторга от необходимости предстать перед инспектором, который до появления Андрея к тому же не мог ему объяснить причину вызова. Уловив это, Городецкий, желая подчеркнуть, что по пустякам в управление не вызывают, сразу обрисовал факт, заинтересовавший полицию.

— В течение ряда месяцев вы, — начал он, — по ночам со вторника на среду по адресу: Бэдфул-каунти, Рейн-стрит, 16, доставляли из города пассажирку и отвозили ее обратно. Нас интересует, кто она такая и что она могла делать по указанному адресу?

Таксист выслушал все это безучастно и пожал плечами.

— Отвозил — и все, — сказал он, — больше я ничего не знаю.

— Напомню, — с нажимом сказал Городецкий, — что последний ваш приезд на Рейн-стрит приходится на восьмое июня, на тот самый день, когда в Бэдфуле произошло два убийства, совершенные хозяином того самого коттеджа, к которому вы доставляли свою пассажирку, а сам он в среду покончил с собой. Об этом трещали на всех перекрестках, не слышать об этом вы не могли. Догадаться, что сведения, которыми вы располагали, могли заинтересовать полицию, мог любой пенек. Вы, однако, к нам не явились, а это наводит на размышления.

— Э-э, мистер, — заволновался таксист, — что это вы такое говорите? Какие убийства?

— Пока вы ведете себя так, словно вам есть что скрывать, — нажал Андрей.

— Нечего мне скрывать, — еще больше заволновался таксист.

— Прекрасно. Вы подтверждаете факт регулярных рейсов на Рейн-стрит?

— А что тут такого? Ну, подтверждаю. За те деньги, что мне платили, любой поехал бы хоть к черту на рога.

— Это уже лучше. Постарайтесь не молоть лишнего и точно отвечайте на вопросы… Где и каким образом вы забирали пассажирку?

— Каждый раз примерно в час ночи или от «Блэк-Найт-гарден», или от ее дома.

— Назовите ее адрес, — попросил Андрей.

Таксист назвал.

— Что дальше?

— Потом мы ехали на Рейн-стрит, чтобы успеть к двум часам. Там она заходила в коттедж, а я ждал ее до пяти, потом отвозил домой. Вот и все. А насчет трупов — это вы не по адресу. Заказы на эти поездки, кстати, принимал не я, а хозяин. Мое дело баранку крутить.

— Имя пассажирки вам известно.

— Известно. Анна.

— А фамилия?

— Не интересовался. У нее не очень-то поинтересуешься.

— Почему?

— Кто я для нее? Я всего лишь драйвер… Главное — корчила из себя леди, а сама… Ведь надо же — ночные визиты!

— Она не разговаривала с вами во время поездок?

— И не думала даже. Сядет на заднее сиденье и молчит как рыба. Имя ее я случайно узнал.

— Можете ее описать?

Таксист опять пожал плечами:

— Попробую.

— Ну, попробуйте.

— Вам, что ли, подробно?

— Как можно подробнее.

— Ну, так… Она довольно рослая, метр семьдесят это уж как минимум. Да еще высокий каблук. Очень стройная. Одета всегда по фигуре и модно. Лет тридцати. Видно, дамочка при деньгах. Сколько раз ее видел — всегда в костюме, словно едет на работу. Обычно — с огромной сумкой… Ножки из таких, на которые все оборачиваются, да и прочее все при ней. Что еще? Ну, блондинка, волосы пышные, всегда заколоты сзади. Глаза — ночью не разберешь, может, серые. Была бы попроще, так, может, сошла бы и за красавицу.

— Последний вопрос, — Андрей, судя по всему, был доволен, — в какой парадной ее квартира?

— Там их три. Так вот — в средней.

— Все. Спасибо. Если вы нам понадобитесь, инспектор вас вызовет.

— А что она натворила? — не удержался таксист.

— Она? — Городецкий выразил удивление. — Ничего.

— А может, вам интересно, — разговорился вдруг таксист, понявший, что соучастие в убийстве никто не собирается ему приписывать. — В тот последний раз мы ездили в Бэдфул, как всегда, к двум. А вот обратно уехали почти сразу, минут через пять…

— Интересный факт, — почесывая макушку, проговорил Городецкий, уставясь на дверь, за которой исчез таксист. — Получается… Что же получается? Надо подумать…

Андрей говорил, ни к кому не обращаясь. Инклав наблюдал за ним, подозревая, что последние слова таксиста дали размышлениям Андрея новое направление. Но, зная Городецкого, инспектор не собирался задавать пустые вопросы, на которые сыщик не имел привычки отвечать. Словно спохватясь, Андрей поднял на него глаза:

— Что это за «Блэк-Найт-гарден»? Звучит романтично. Так и видятся цветочки-лепесточки в неоновом свете, музычка и парочки в темных местах… Главное ведь — и Вацлав частенько упоминает…

— А сам ты не знаешь? — словно с упреком спросил Инклав.

— Понятия не имею.

— Но парк-то знаешь?

— Знаю. Не о парке же речь?

— Не о парке. Там есть еще и ресторан с тем же названием.

— Притон?

Инклав рассмеялся:

— Ты думаешь, леди Анна, такая, как описал ее таксист, будет посещать притон?

— Пожалуй, нет.

— Так вот, мистер Городецкий, к вашему сведению, «Блэк-Найт-гарден» — один из самых престижных ресторанов, многофункциональное заведение, замечательное прежде всего своей хозяйкой. Продолжать?

— Давай. Ты, правда, начал так, словно сам являешься его завсегдатаем.

— Почти так, — засмеялся Инклав, — хозяйка ресторана миссис Джина Роулз в большой дружбе с полицией. Никаких вышибал, никакой спецохраны, только обслуживающий персонал и вера в людей сэра Доулинга. В заведении ее полный порядок.

— Сказка! — мечтательно произнес Андрей. — Надо же! Оказывается, на земле еще есть места, где полный порядок.

— Представь себе — это так, или почти так. Главное же — миссис Роулз исправно платит налоги, что весьма существенно для городского бюджета. Отсюда и уважение к ней, и желание на кое-какие ее дела закрыть глаза.

— Ага! — зацепился за последнюю фразу Андрей, — все-таки притон.

— Не вздумай сказать этого в приличном доме, тебя там потом никогда не примут… Миссис Роулз — городская достопримечательность. Далеко не каждого она пустит в свое заведение, для нее же двери всех престижных домов открыты. Мадам Роулз, во-первых, весьма богата, в ее владении не только ресторан. Она успела похоронить двух мужей, которых, считается, любила и которым наследовала. А оба они были далеко не среднего достатка. Двое ее сыновей — адвокаты. Юридически она защищена не хуже броненосца. Не знаю, какой она была в молодости, но сейчас, по крайней мере внешне, это ходячая мораль. Вот тебе, во-вторых.

— На какие все же дела полиция готова закрыть глаза? — попросил уточнить Андрей.

— Разного рода посредничество, дающее ей комиссионные.

— Еще конкретнее. Может, дает какую-то информацию?

— Спроси у нее. Если хочешь, можно ей позвонить и поинтересоваться, имела ли Джина Роулз дела с леди Анной.

Андрей задумался.

— Нет, не надо. Она сразу же предупредит Анну, что ею интересуется полиция. А нам это ни к чему. Сделаем так: я быстренько смотаюсь по адресу, который нам дал таксист, а там видно будет.

Примерно через час Городецкий уже опять сидел перед Инклавом. Было видно, что поездкой своей он весьма доволен.

— Что мы имеем? — докладывал он, желая подчеркнуть включенность Инклава в процесс расследования. — Анна Элмс, тридцать один год, в течение последних шести лет снимает трехкомнатную квартиру по адресу, который был нам назван; не замужем, постоянного кавалера на сегодняшний день, похоже, нет. Возможно где-то работает, где — неясно. В средствах себя не ограничивает. Номер квартиры — тридцать четыре. Сведения предоставлены серой мышкой, подвязующейся в роли консьержки. Остается — что? Разыскать телефон нашей прекрасной блондинки и назначить ей свидание.

Через три минуты Инклав назвал номер ее телефона.

— Отлично, — констатировал Городецкий, — теперь сиди тихо и учись у старших врать. Не забудь взять наушники.

— Ты уверен, что она дома?

— А зачем же я туда ездил?

Трубку взяли не сразу, но голос, произнесший «хелло!» Андрею понравился.

— Могу ли я поговорить с мисс Анной Элмс? — Сказано это было таким тоном, с такими мягкими баритональными переходами, словно с дамой говорил не частный сыщик, а ведущий телепередач для женщин, уверенный, что все они готовы кинуться ему на шею.

Инклав невольно расплылся в улыбке.

— Я вас слушаю, — откликнулась Анна.

— Мисс Элмс, я бы хотел получить у вас аудиенцию.

— Вы случайно не спутали меня с королевой, мистер…

— Мистер Хьюз к вашим услугам, мисс. Арри Хьюз.

— Арри Хьюз? Кажется, это имя мне знакомо.

— Мне лестно это слышать, мисс Элмс…

Наблюдая за ним, Инклав продолжал улыбаться. Ему начинало казаться, что перед ним действительно Хьюз, которого он хорошо знал и от назойливого напора которого не раз отбивался. Мимика, жесты, артикуляция Городецкого так изменились, что инспектор увидел перед собой другого человека, одержимого одной целью, готового пустить в ход все, что может помочь ее достичь, в то же время обрушивающего на партнера шквал обаяния, обволакивающий его, заставляющий потерять бдительность и ненароком выболтать то, о чем лучше бы помолчать.

— Постойте, я кажется, вспомнила. Вы журналист, мистер Хьюз?

— Мисс Элмс, это потрясающе! Если так же мгновенно вы определите, почему мне необходимо вас видеть, я немедленно брошу все другие дела и на коленях пройду путь от Кейптауна, где сейчас нахожусь, до вашего милого Бэдфул-каунти.

— И океан вам не помешает, мистер Хьюз?

— О, вы опять правы, мисс! И чем дольше я говорю с вами, тем загадочней вы становитесь. И, разумеется, притягательней. Простите, мисс, вы блондинка?

— Да, — Анна начала смеяться, — а вам не кажется…

— Одну минуточку, — перебил ее Городецкий. — Вот! — воскликнул он, — я прикрыл глаза и увидел вас. Хотите, я расскажу вам, какой вы мне представляетесь?

— Честно говоря, господин журналист, ваш напор кажется мне позаимствованным из дешевой американской комедии. Но мне нравится вас слушать, хотя американские комедии я терпеть не могу.

— У нас много общего, мисс Элмс. И уверяю вас, эти жалкие комики — сценаристы, режиссеры, операторы — они охотятся за такими, как я, и не я у них, а они у меня готовы украсть любую фразу.

— Вы, похоже, очень любите себя, мистер Хьюз?

— До сегодняшнего дня это было действительно так. Но, мисс Элмс, мне кажется, вы отодвигаете беднягу Арри на вторые роли. На сцене начинаете царить вы одна.

— Мистер Хьюз, довольно. Если вы начнете сравнивать меня сейчас с юными героинями трагедий Шекспира, я в вас разочаруюсь.

— Благодарю вас, мисс Элмс. Вы спасли меня от падения в бездну. Но как вы догадались, что именно это я и намеревался сделать?

Анна в ответ только вздохнула. Андрей и Инклав мгновенно переглянулись. Им показалось, что рыбка намерена сорваться с крючка.

— Скажите, пожалуйста, у вас ко мне дело? — после паузы, как бы давая понять, что болтовня ей наскучила, медленно проговорила она.

— Честно говоря, не знаю, — сохраняя прежнюю глубокую баритональность, но уже иным тоном заговорил Городецкий.

— Зачем же вы тогда звоните?

— Знаете, мисс Элмс, журналиста кормят ноги и уши. Но не обязательно ведь все, что попадает в уши, нужно вываливать на газетную полосу.

— Как я понимаю, вы тот журналист, который пишет о событиях в Бэдфуле?

— Да.

— И в связи с этим вы наткнулись на мое имя?

— Да, мисс Элмс. Но, кажется, пока только я.

— Пока только вы, — задумчиво повторила Анна. — И наверно, если бы я попросила вас, как вы предлагали, нарисовать мой портрет, он не очень бы отличался от оригинала?

Это была попытка понять, как мнимому Хьюзу удалось что-то узнать об Анне Элмс и кого он успел о ней порасспросить. Пришла пора говорить правду, или ту часть правды, которая показалась бы достаточно убедительной. Скорее всего, как только прозвучало имя Хьюза, она догадалась: его интересует Бертье — и, слушая его, пыталась оценить собеседника, набивающегося на встречу.

— Извините, мисс Элмс, — начал он, — разумеется, сам я из Бэдфула. Только этим объясняется некоторая легкость, с которой я получил сведения, прошедшие пока мимо внимания полиции. Короче, я нашел шофера такси, который возил вас в Бэдфул-каунти и обратно. А ваша консьержка не могла не поддаться моим чарам, подкрепленным несколькими фунтами. Мне кажется, будет неплохо, если мы с вами обменяемся мнением по поводу некоторых событий. Почему-то я полагаю, вы найдете во мне союзника.

— Звучит многообещающе, мистер Хьюз. Но предупреждаю: я не из тех простушек, которым назначают свидание по телефону мужчины с завораживающими голосами. Думаю, встретиться нам следует. Сегодня в десять я буду ждать вас в «Найт-гардене». Не забудьте сказать швейцару — все зовут его Раффи, — что я назначила вам встречу. Я предупрежу его. И — на всякий случай: я люблю шутку, но только хорошую. До свидания, мистер Хьюз.

По мнению Андрея, это был тот случай, когда торопиться с выводами не следует. Не исключено, думал он, что ключ ко многим странным несоответствиям, громоздящимся вокруг всего дела Бертье, начиная от гибели несчастной собачонки до театрализованного самоубийства самого маньяка, находится в руках Анны. Он подозревал уже, что это за ключ, но от подозрения до фактов было еще далеко. К тому же и сама Анна… Чем больше он размышлял о ней, тем меньше она походила на ветреное создание, способное обслуживать не только простейшую потребность Бертье, но и вообще служить на посылках в подозрительном заведении Джины Роулз. Городецкий раздумывал о том, не переиграл ли он, назвавшись Арри Хьюзом. И хотя Инклав высказал ему по этому поводу очевидное одобрение, сам он не переоценивал свой успех, несмотря на то что главная цель была достигнута — Анна согласилась на встречу с ним.

Следовало подумать, случайно ли местом встречи выбран «Блэк-Найт-гарден». Журналисту, даже успешно делающему карьеру, заведение такого типа явно было не по карману, если, конечно, исходить из того, что он живет только на средства, заработанные пером. Назначая свидание в этом ресторане, Анна как бы подчеркивала свою принадлежность к определенному социальному кругу, где журналистов почитали постольку, поскольку с печатью приходилось считаться скорее как с неизбежным злом, чем с областью деятельности, обеспечивающей успех. И швейцара («Все зовут его Раффи», — вспомнил Андрей) с именем, скорее напоминающим собачью кличку, подсунули ему как пароль, намекая: без рекомендации, дескать, могут и на порог не пустить. Арри Хьюза, может быть, и не пустили бы, Андрея Городецкого, идущего на свидание с дамой, остановить мог только танк, да и то, пожалуй, не самый легкий.

Когда знаешь себе цену, подобная мысль утешает, однако действия, которые, казалось бы, должны из нее вытекать, не обязательно оказываются таковыми. Времени до десяти вечера оставалось достаточно, чтобы съездить в Бэдфул и вернуться обратно. Но смысла в этом не было. Поэтому Городецкий снял номер в отеле, где он обычно останавливался, бывая по делам в городе, а потом повел вдруг себя в манере, не очень-то ему свойственной.

Он посчитал, что у него появился наконец повод приобрести щегольской костюм. Легкий, светлый, в редкую вертикальную полоску, он смотрелся на нем не хуже, чем на завзятом моднике. Голубая однотонная рубашка, розовый галстук с искрой и фирменные штиблеты — все подобранное со вкусом — и без Раффи открыли бы ему двери любого ресторана. Последний штрих был положен в парикмахерской, где его еще раз побрили и сделали укладку, что произошло, кажется, впервые в его жизни.

Щеголеватому господину, в которого превратился сыщик, едва ли можно было дать больше сорока лет. Приведенные в порядок волосы, достаточно еще густые, несмотря на появившиеся на лбу залысины, придали вдруг новое выражение его глазам, и без того привлекавшим к нему внимание. Теперь в них сверкнуло нечто, говорившее о том, что мнимый Хьюз, пожалуй, имел достаточный опыт общения с хорошенькими женщинами. «Маскарад», как с усмешкой именовал Городецкий результаты своего преображения, нужен был, однако, не сам по себе, а для дела. Здесь он несколько лукавил, впрочем, лукавство вполне мирно уживалось в нем с другими чертами его своеобразного характера.

Оставив машину на стоянке, недалеко от центрального входа в парк, до ресторана он решил пройти пешком, ознакомившись попутно с «Блэк-Найт-гарден» как с городской достопримечательностью, что, с точки зрения Инклава, явно имело смысл. Времени для этого хватало.

В приближающихся летних сумерках, еще не подсвеченных огнями, в безветрии, парк дышал ароматами цветов. Его ухоженность, пожалуй даже музейность, и ощущаемая уже вечерняя свежесть расслабляли, рождая чувство счастливого ничегонеделания. Редкие парочки, дожидающиеся ночи, возвращали к воспоминаниям молодости и навевали сентиментальные фантазии.

Здание ресторана, современной, но безусловно индивидуальной постройки, располагалось в центре парка и в определенном смысле являлось его архитектурной изюминкой. По четырем его сторонам шла легкая колоннада, поддерживающая открытую террасу второго этажа. Широкие окна первого этажа позволяли видеть посетителей, холлы, столики, стойки баров, официантов, снующих, как рыбы в аквариуме. Окна второго, выходящие на террасу, изнутри закрывали многоцветные занавеси. Все здание, и без того казавшееся воздушным, как бы приподнималось вверх десятью ступенями, обегающими его по периметру и на первый взгляд хаотично украшенными плоскими чашами с цветами.

К ресторану, оказывается, можно было подъехать и на машине, чего Андрей не знал, но он не сожалел об этом, довольный тем, что, пусть и не по своей воле, выбрался на воздух. К десяти часам парк почти обезлюдел. Ресторан словно всасывал в себя всех, кто оказывался в «Блэк-Найт-гарден» и мог себе позволить тряхнуть кошельком.

Ровно в десять Городецкий двинулся к главному входу, решив, что к услугам Раффи все же придется прибегнуть, чтобы не искать Анну в этом море света, лестниц, холлов, баров и бог знает чего еще.

На группу молодых людей, стоящих чуть в стороне от главного входа, он не обратил бы внимания, но его вдруг окликнули:

— Слушай, дед… да никак это ты? Значит, сегодня гуляем… Несешь должок?

Их было пятеро, лет по семнадцать-двадцать, разнокалиберных, но каждый из них казался плотнее Городецкого. Глумливая фраза была брошена самым крупным из них, стоящим в центре группы, как положено вожаку. Это был тот самый владелец модной «тойоты» с открытым верхом, что подвозил Мари до развилки и потом так бездарно спасовал перед Городецким, так и не сумев понять почему.

Теперь он был не один, теперь их было пятеро. И вожак не сомневался в своих подручных, ждущих его команды, и подручные тоже знали, что стоящему перед ними франту скоро придется пожалеть о своем появлении на свет. Они молча глядели на него, как на странное насекомое, осмелившееся обратить на себя внимание.

— Ну что, дед, подштанники уже полные? — спросил еще раз вожак, и все дружно заржали, в ожидании скорой и злой расправы.

Благодушное настроение покинуло Андрея раньше, чем он добрался до двери, за которой маячил Раффи, — оно соскочило рывком, разрушая, раскидывая все устойчивое, уверенное, спокойное, чем всегда восхищался в Андрее Вацлав. Новый пиджак Городецкого был расстегнут, левая рука сунута в карман брюк, он слегка покачивался на носках, криво усмехаясь, прекрасно сознавая, чем эта неожиданная встреча может закончиться…

И все же в его ощущениях было что-то новое. Злоба, которая в подобных ситуациях всегда охватывала его, злоба на весь мир, концентрирующаяся вдруг на конкретном выродке, который подлежал разрушению как источник зла, направленного не лично на него, сыщика, а на все живое, человеческое, рядом с которым оно не имело права существовать, — эта злоба не приходила.

Об этом состоянии холодного профессионализма когда-то предупреждал их Боря Богданов, предупреждал незадолго до смерти. Если ненависть и страсть исчезают, учил он, человек-боец становится функцией ситуации. И когда состояние это закрепляется, превращается в главную черту характера, — надо уходить, значит, пришла пора полоть грядки, забыв то, через что пришлось пройти. Так учил Боря Богданов. Но его давно уже не было в живых. Был «Блэк-Найт-гарден» и эти пятеро, маячившие перед ним, мешающие довести до конца простую нужную работу.

— Тащите его сюда, — подал команду вожак.

Выполнить ее мог любой из них, наверно, поэтому двинулся к Андрею лишь один, самый верный, самый послушный, самый услужливый и, как правило, самый жестокий. Но когда до «деда» оставалось рукой подать, тот вдруг странно съежился, повернулся бочком и… пустился бежать по кругу. Молодые люди, оставшиеся стоять на ступеньках ночной обители, довольно захохотали. Они знали, что «дед» никуда не денется. В несколько прыжков его настигнут, надвое сломят ударом в печень и подволокут к атаману, который сначала еще помучается, потерзается, покуражится, прежде чем выберет наказание, достойное жертвы.

Но произошло что-то странное. Убегающий вдруг развернулся на месте волчком, нога его взметнулась вверх с такой стремительностью, что уследить за ее движением было невозможно. Удар получился хлестким, словно с лета били по мячу, которому предстояло влететь в девятку.

Преследователь рухнул на землю. А этот, в светлом пиджачке, замер в странной позе, словно собираясь опять кинуться в бега. И тогда, едва ли успев понять, что произошло, с ревом все четверо бросились на него. А он почему-то побежал не от них, а к ним, и почти перед самым их носом вдруг взлетел вверх. Корпус его откинулся назад, руки, прижавшись к телу, придали ему вращение, ноги, растянувшиеся почти в шпагат, ударили туда, куда им и положено было ударить, — в головы…

Из пятерых двое оставались еще стоять, но инстинкт уже отклонил их от вертикали в разные стороны, прочь от того невероятного, что произошло на их глазах и не имело объяснений.

Но отклонение от вертикали в борьбе, в схватке всегда опасно. Профессиональный боец улавливает неустойчивость противника, следует подсечка, и — если бы это было на ковре в присутствии бдительного рефери — набираются победные очки. Но не было перед «Блэк-Найт-гарден» ковра, не было и рефери, не было и правил борьбы, которые непременно следует соблюдать. Сделав подсечку левой ногой, разворачиваясь по часовой стрелке в сторону последнего, пятого противника, каблуком правой ноги Андрей успел нанести резкий удар по стремящемуся найти новую точку опоры телу, и опять удар точный, страшный, позволяющий не оглядываться уже назад.

Произошло это так стремительно, что последний его противник едва успел повернуться к нему спиной, охваченный ужасом, подгоняемый судорожным желанием бежать. Но слишком мало времени было отпущено ему на спасение. Как в замедленном сне, коленка его только еще поднималась вверх для первого мучительного шага. Рот его исказил крик, подхлестывающий энергию, пытающийся собрать ее в один комок, чтобы избавиться от ощущаемого каждой клеточкой возмездия.

Андрею последний его противник уже не был нужен. Но как волк, рвущий разбегающихся овец, хотя ему нужно схватить и вскинуть на спину всего одну, он, собранный для последнего броска, знал, что и этот никуда от него не денется. И вдруг периферийным зрением он отметил, что ситуация изменилась: рядом с ними остановилась машина, и передняя ее дверца начала открываться. Мелькнула мысль, что противники его получили подкрепление. Но тут же резко и властно прозвучало:

— Быстро в машину!

Безотчетно он нырнул в распахнутую дверцу. Машина рванулась с места. Узнавший ее Раффи мешкал в дверях, не давая любопытным выскочить раньше времени наружу, и, намереваясь первым поднять свист, прикидывал уже, что будет говорить полиции. Мысленно он менял марку и цвет машины, приметы водителя и этого странного человека, раскидавшего давно досаждавшую ему, Раффи, привилегированную шпану.

Городецкий на секунду расслабился, прикрыл глаза, прислушиваясь к себе. Ничего, кроме холодной пустоты, — ни праведного гнева, ни жестокого довольства победителя, ни сожаления о нелепости, вторгшейся вдруг в нормальное течение жизни, — ничего этого в душе не было. Пустота расширялась, разбегалась, как Вселенная, вползающая в дурную бесконечность. О пророчестве Бори Богданова думать не хотелось.

Машина летела вперед в одном стремлении вырваться из «Блэк-Найт-гарден» и раствориться в вечерних городских сумерках. Городецкий глянул наконец на своего неожиданного союзника… Густые русые волосы схвачены на затылке заколкой, в ухе покачивается серьга с бирюзовым камушком… Дурная пустота начала стремительный обратный бег, стянулась в точку, вечер вернулся в мир вместе со своими шумами, запахами, первыми зажигающимися огнями. Андрей рассмеялся. Женщина быстро глянула на него, словно проверяя, в своем ли он уме.

— Что-то в моем поступке кажется вам смешным? Или вам хотелось провести ночь в полицейском участке? — спросила она.

— Можно я отвечу не двумя, а одним «нет»? — вопросом на вопрос отозвался он.

— Можно. А вы случайно не чемпион по дзюдо, карате, кун-фу или чему там еще? Или просто гастролер, обокравший джентльмена и напяливший его костюм на потеху публике?

— А вы всегда задаете вопросы парами? Опять — двойное «нет». Разрешите и я спрошу: почему вы решили вытащить меня из свалки?

— Не люблю смотреть, как один бьет пятерых.

— Ну да, лучше, когда пятеро бьют одного.

— Это, по крайней мере, естественно и привычно глазу.

— Мне показалось, что сочувствия к пострадавшим вы не испытываете…

— Вытирать их разбитые носы я не собиралась. Тем более что они тут каждый вечер ищут приключений. Вот и получили наконец по заслугам.

— Вы знаете, кто они?

— Следующее поколение хозяев жизни, которых не пускают еще в «Блэк-Найт» на первый этаж, но у которых уже есть деньги, чтобы торчать на втором. Кстати, как вы себя чувствуете?

Андрей шевельнулся, проверяя, не задел ли кто-нибудь его ненароком.

— Все в порядке, — сказал он таким тоном, будто что-то в уме прикидывал.

Она, словно сомневаясь, посмотрела на него и покачала головой:

— Я наблюдала всю сцену с самого начала. При той бешеной акробатике, что вы продемонстрировали, могут быть и растяжения, и разрывы мышц. Судя по всему, у вас должен быть массажист. Хотите, я отвезу вас к нему?

— О, не беспокойтесь, пожалуйста, — неожиданно улыбнувшись своей спасительнице, сказал Андрей. — Со мной действительно все в порядке. И потом, ведь главное, что мы все же встретились, не правда ли, мисс Анна?

Глава восьмая

Анна Элмс

Городецкий прикидывал, как ему выпутаться из ситуации, в которой он оказался. Многообещающая идея назваться Арри Хьюзом нравилась ему все меньше.

Они медленно двигались в потоке машин. Анна Элмс, видимо, не собиралась ни высаживать его, ни везти к массажисту. Ему подумалось, что, скорее всего, она хотела спросить, не нужен ли ему врач? Деликатность в данном случае едва ли была уместна. Впрочем, еще более неуместной оказалась ситуация, которая их столкнула.

Машину она вела неторопливо, но уверенно, словно имела вполне определенную цель. И тут он понял, что они едут в сторону ее дома, которым он имел удовольствие сегодня полюбоваться, прежде чем беседовать с консьержкой. Пожалуй, думал он, мышка с буклями успела кое-что наплести Анне о мужчине, интересовавшемся ею. Любопытная и наблюдательная, она к тому же могла так описать его, что мисс Элмс без особого труда догадалась, кто демонстрирует акробатические этюды перед входом в «Найт». Не потому ли Анна не спешила на свидание с журналистом, хотя посчитала целесообразным выслушать его. Отсюда следовало, что соблюдать инкогнито и дальше едва ли имеет смысл.

Пауза, хотя ее и можно было посчитать психологически оправданной, все же затянулась, поэтому, шевельнувшись, словно спохватясь, он проговорил:

— От услуг массажиста, мисс Элмс, я бы не отказался, но тогда наше свидание пришлось бы перенести на другое время. А мне бы этого не хотелось.

Глядя на дорогу, требующую постоянного внимания, она кивнула головой, словно соглашаясь с ним:

— Я как раз думала, долго ли мы будем играть в прятки? Если бы вы стали и дальше прикидываться Арри Хьюзом, мне пришлось бы выдать себя за Мату Хари. Кто вы, сэр?

— Черт его знает, мисс Элмс, иногда мне кажется, что я частный сыщик фирмы «Лоуренс Монд» Андрей Городецкий.

— Вы не связаны с полицией? — Она, кажется, удивилась.

— Четыре смерти, если даже одна из них оказалась случайной, трудно списать на маньяка, мисс Элмс. Но с полицией я не связан.

— То есть неофициально расследование продолжается?

— Да.

— И его ведет ваша фирма. — Она сказала это так, что ответа не требовалось, но тут же спросила: — О моем существовании полиция еще не знает?

— Нет.

— В «Найт», я полагаю, мы сегодня возвращаться не будем, поэтому я приглашаю вас к себе. Или вы имеете что-нибудь против? — с вызовом спросила она.

— Мисс Элмс, отказаться провести вечер с такой очаровательной женщиной, как вы, может только равнодушный ко всему истукан.

— А вы себя к таковым не относите? — с усмешкой глянула она на него.

— У меня, слава Богу, не было еще для этого оснований.

Они прошли мимо консьержки, сверкнувшей любопытными мышиными глазками, поднялись в лифте на третий этаж. Она достала ключи, открыла дверь, первой вошла в квартиру и включила свет.

— Проходите, располагайтесь, — показала она на ближайшую от входа дверь.

Но ни один из них не двинулся с места. Впервые они оказались друг перед другом, лицом к лицу. На высоких каблуках она казалась на полголовы его выше. Спокойные серые глаза всматривались в него, словно она хотела понять что-то трудноуловимое, связать виденное у «Блэк-Найт-гарден» с этим щеголем, чуть надменно вздернувшим подбородок и делающим вид, что смотрит на нее взглядом опытного ловеласа. Но взгляд этот не обманывал ее. Так откровенно и нагло смотрели на нее многие. Городецкий, показалось ей, прячется за этим взглядом. Его выдавали зрачки, чуть расширенные и словно излучающие холодный блеск, в котором чувствовалась опасность.

— Мистер Городецкий, мне бы не хотелось встречаться с вами на тропе войны, — не выдержав, сказала она.

— Многие старались этого избежать, мисс Элмс.

— Звучит как угроза, — полувопросительно сказала она и тут же пожалела об этом, почувствовав, что он искренне любуется ею.

Ничего ей не ответив, он прошел в гостиную, куда она его и приглашала, повесил на спинку стула пиджак, дернул в сторону галстук, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и как-то по-домашнему пристроился в углу дивана, исподлобья поглядывая то на нее, то словно оценивая обстановку, в которой оказался.

Анна вдруг почувствовала себя неуютно. Голубой костюм с золотистыми пуговицами, который она специально надела для Хьюза, желая подчеркнуть официальность их встречи, раздражал ее. Ей хотелось сесть в кресло, но вместо этого она прошла в смежную комнату, швырнула пиджак на кровать, вернулась, села на один из стульев, приставленных к круглому столу. Этот стол добротной старинной работы словно вдруг отгородил ее от Андрея.

— Мисс Элмс, — подал он голос.

— Не хочу быть мисс Элмс, — резко сказала она, — хватит, зовите меня Анной.

— Хорошо, — согласился он, — вы позволите задать вам несколько вопросов?

— Задавайте.

— С какой целью вы навещали Жана Бертье?

— Естественно предположить, — зло сказала она, — что по ночам его могла навещать только заказная проститутка.

— Если бы я думал так, — мягко сказал он, — я бы не задал этого вопроса.

— Спасибо, что вы хоть этого не думаете. — Она в упор посмотрела на него. — Животному, которое вы именуете Жаном Бертье, видите ли, был необходим массаж. И непременно в ночь на среду.

— Вы массажистка? — Андрей не то удивился, не то обрадовался.

— Я — массажист, — с нажимом сказала она. — А это не одно и то же. Очень дорогой массажист. Воспользоваться моими услугами могут очень немногие.

— Как он нашел вас?

— Он меня не искал. Он вообще ничего не искал. Мне предложили работать с ним на весьма странных, но исключительно выгодных условиях. Глупо было отказываться.

— Так много платили?

— Да. В основном, видимо, за неудобства. Судите сами: непременно в ночь со вторника на среду, при переездах пользоваться только такси, хотя у меня есть своя машина. А потом — сам клиент.

— Кто же предложил вам эту работу?

— Не знаю. Позвонила — где-то в январе — женщина. Мы обговорили с ней все условия. Деньги раз в два месяца авансом перечислялись на мой счет.

— Клиент, как я понял, не вызвал у вас симпатии?

— Едва ли у нормального человека он мог вызывать симпатию. Никаких интересов, никаких эмоций. Иногда мне казалось, что он тяжелобольной человек, проще говоря, дебил. Кроме «здравствуйте» и «до свиданья» за полгода я услышала от него только одну фразу. Однажды, когда я уже уходила, он вдруг протянул мне конверт и сказал: «Передайте, пожалуйста, письмо». Я взяла конверт, думая опустить его в почтовый ящик. А дома обнаружила, что адреса на конверте нет и сам он не запечатан. Решила глянуть, что там внутри. Подождите, кажется, я его так и не выбросила.

Она быстро встала, прошла в соседнюю комнату и вернулась с конвертом в руке.

— Вот, полюбуйтесь, — протянула она его Андрею.

Он вынул свернутый вчетверо лист, расправил его и начал читать вслух:

— «Снайпер должен стрелять, снайпер должен стрелять…»

— Не трудитесь, — перебила его Анна, — и не ищите ничего другого, я не поленилась сосчитать: одна и та же фраза написана от руки сто семнадцать раз.

— Вы можете это как-то объяснить?

— Нет. За объяснением здесь надо обращаться к психоаналитику. Я не напоминала Жану о письме, а он про него у меня не спрашивал.

— Оно зачем-либо нужно вам?

— Забирайте, только не думаю, что вы найдете в нем что-то кроме этой дурацкой фразы: «Снайпер должен стрелять». Кажется, он сумел убедить себя в этом. В свой час, кстати, и дострелялся… А передавал он «письмо» с тем же выражением проснувшегося дебила.

— Скажите, Анна, а что произошло в ваш последний приезд в Бэдфул. Вы не застали Бертье, повернулись и уехали?

— Нет. Вернее, не совсем так. Позвонила та же дама, которая предложила мне эту работу, сказала, что авансом мне перечислены деньги за два месяца вперед, то есть за девять сеансов. Уверяю вас, это довольно крупная сумма. Последнее, что я должна была сделать, — отвезти Жану письмо, так же в ночь на среду, в обычное время, то есть в два часа. Если Жана дома не окажется, я могла вернуться домой, оставив ключи вместе с письмом на каминной полке и захлопнув за собой дверь. Письмо было кем-то опущено в мой почтовый ящик.

— То есть вашу заказчицу вы так и не видели?

— Лишь два раза разговаривала по телефону.

— Любопытно, очень любопытно то, что вы мне рассказываете. Знаете, когда я оказался у вас в машине, я стал ругать себя за то, что назвался Хьюзом, которого я, кстати, знаю. Но боюсь, тогда мне не удалось бы выманить вас в «Найт», и я бы не имел удовольствия беседовать с вами сейчас. Вы мне чертовски нравитесь, мисс Анна!

— Ваше счастье, что вы не Хьюз. — Она вдруг рассмеялась. — Знаете, что бы произошло с вами, окажись вы журналистом? Раффи помог бы вам найти меня на втором этаже. Я бы вытянула из вас все, что меня интересует, попутно заказав ужин, расплатиться за который журналисту не по карману. А потом бы вас со скандалом выкинули оттуда. А я уехала бы куда-нибудь, все равно куда, на то время, пока бы продолжалась шумиха вокруг Бертье. Но я сразу заподозрила, что вы не Хьюз. Угадайте — почему?

— Хьюз непременно бы позвонил миссис Роулз, а еще вернее — полез бы с расспросами в «Блэк-Найт-гарден».

— Да, на то он и журналист.

— Ну а если бы не драка у ресторана?

— Обязательно нашелся бы кто-нибудь и шепнул бы мне на ушко, что вы не Хьюз.

— И тогда?

— Не знаю… Вот сейчас вы сказали слово, которое мне очень не понравилось, а когда мне что-то не нравится… — Она не закончила фразу.

— И это слово «драка»?

— Да. Это примерно то же, что массажиста назвать массажисткой. Я очень ценю профессионализм. И между прочим, мне не обязательно зарабатывать себе на жизнь. Я и так достаточно обеспечена. Но я первоклассный массажист, мистер Городецкий, и очень горжусь этим. Не знаю, поймете ли вы меня, но я не выпущу вас отсюда, пока вы не побываете в моих руках. Это профессиональный интерес. И если для того, чтобы удовлетворить его, мне придется заманить вас к себе в постель, я, пожалуй, пойду и на это. То, что вы показали у «Блэк-Найт-гарден», нельзя называть дракой. Вы понимаете меня?

— Нет.

— Нет?! — воскликнула она удивленно.

— Нет. И конечно же, это не драка. Но вам почему-то не приходит в голову, что это нечто гораздо худшее. Четверо из них получили, уверяю вас, тяжелейшие травмы, им нужен хирург. Они шпана, мразь, но ведь у них не было ни ножей, ни кастетов, только наглость и уверенность в безнаказанности. В том, что я проделал, вы не увидели безобразия, вы увидели профессиональное мастерство, красоту. Конечно, высокий профессионализм по-своему всегда красив. Но палач может похвастаться своим мастерством только перед другими палачами, изувер — перед другими изуверами. А хирург, даже гениальный хирург? Что даст вам созерцание того, как он ковыряется в чужих окровавленных и вонючих кишках? А другой профессиональный хирург, возможно, будет следить за его работой, захлебываясь от восторга. А вам, если вы блестящий массажист, как вы утверждаете? Нужен вам ротозей? Чем он будет любоваться, кроме вздувшихся на вашей шее жил, неженских грубых пальцев, пота, текущего по вашему лицу, гримасой, перекосившей рот? То, что вы увидели в моих действиях, на самом деле носит весьма прозаическое название техники боя. И вы прекрасно поняли, что я творю нечто запретное, иначе зачем было помогать мне оттуда смыться?

— Зал приветствовал его речь стоя! — Анна привстала и почти прокричала это в лицо Андрею. — Не знаю, что лучше: подложить под вас мешок с шерстью или скинуть его с самолета вам на голову. Плевать мне на вашу технику, я в ней все равно ничего не понимаю и понимать не хочу. Но почему до вас не доходит, что меня может интересовать не количество выбитых вами зубов или расколотых черепов, а совсем другое: почему, например, не лопнуло сухожилие, когда ему положено было лопнуть. И я могу сказать, о каком сухожилии идет речь. Почему, например, не порвалась мышца, если по всем законам физики и механики она должна порваться, если без разминки и массажа человек задирает ногу вертикально вверх или садится на шпагат? Знаете, что меня сейчас больше всего раздражает? Сижу и думаю: «А что, если у этого… бойца что-то не в порядке, а он сидит передо мной и изображает из себя героя?»

— Понял, сдаюсь. — Андрей поднял вверх руки. — Куда прикажете подать истерзанное тело бывшего журналиста Хьюза? На массажный стол или сразу в постель?

Анна смотрела на него прищурясь, лицо ее раскраснелось, между бровей стала заметна складка, он вдруг увидел, какие длинные у нее ресницы.

— Видели дверь прямо по коридору? Там у меня процедурная, — сказала Анна. — Марш туда! Надеюсь, вы не настолько стыдливы, что мне придется вас уговаривать раздеться полностью?

Она разминала его в течение часа. И он понял, почему ей не нравится, когда ее называют массажисткой, — крепости и мастерству ее пальцев действительно мог позавидовать любой профессионал, а он немало повидал их на своем веку.

Она шлепнула его по ягодице:

— Все. Накиньте халат. Поклясться могла, что хоть маленькое растяжение, а найду. Ни-че-го. Великолепное тело. Представляю, чего вам стоит поддерживать себя в такой форме. Мы заработали с вами ужин, мистер Городецкий. Примем душ — и к столу.

Она стояла перед ним в белом, застегнутом на одну пуговичку халатике, руки и ноги ее были открыты, ступни босых ног чуть расставлены, слипшиеся пряди волос спадали на лоб, усыпанный крупными каплями пота. Она не мешала любоваться собой.

— Теперь я никогда не назову вас массажисткой, мисс Анна, — с лукавой улыбкой сказал Андрей.

— Спасибо и на том. — Она улыбнулась ему в ответ. — Первой душ принимаю я.

Потом они сидели за столом в гостиной, оба в халатах, проголодавшиеся и чуть стесняющиеся своего аппетита, перебрасываясь словами, не имеющими отношения к делу, которое интересовало и того и другого. Казалось, что-то мешает прерванному разговору.

Когда зазвонил телефон, Анна недовольно оглянулась на него, но все же встала и сняла трубку.

— Это я, — услышала она голос миссис Роулз. — Куда ты дела того молодца, что устроил тут потасовку?

— Кто-нибудь знает, что я его увезла? — спросила Анна, не отвечая на вопрос.

— Я и Раффи.

— А полиция?

— Полиция считает, что молодые люди что-то не поделили между собой.

— Он у меня, миссис Роулз.

— Кто тебя просит называть мое имя?

— Больше не буду, мадам Найт-Гарден!

— Ха-ха, ты даешь! Скажи ему, чтобы какое-то время не высовывался. У этих оболтусов есть ведь еще папы и мамы…

— Все в порядке. Он сам из полиции.

— О Господи! Пусть бы сам и выпутывался. Зачем он тебе понадобился?

— Он шел на встречу со мной.

— Послушай, девочка, ты знаешь, как я к тебе отношусь. В обиду я тебя не дам. Но все же, ради Бога, будь осторожна.

— Спасибо. Буду.

— Ну, смотри. Ты всегда была умницей.

Миссис Роулз повесила трубку. Анна с усмешкой посмотрела на Городецкого:

— Ваш подвиг, господин супермен, вычеркнут из истории королевства, и кроме меня некому облить слезами ваши раны.

— Неплохо. Хозяйка «Блэк-Найт» убедила полицию, что ничего не произошло?

— Лучше. По ее версии, а скорее, я думаю, по версии Раффи, который меня просто обожает, шпана передралась между собой. Но, — Анна сделала паузу, — если я ее правильно поняла, завтра следует ожидать атаку на полицию со стороны оскорбленных родителей.

— Так-так, — Андрей казался очень довольным. — Вы, миледи, созданы для того, чтобы приносить мне удачу.

— Неужели вы думаете, что я так мелко плаваю, что кроме вас мне некого осчастливить?

— Подождите-ка минуточку, — остановил ее Андрей, — пожалуй, надо сделать звоночек одному капитану не очень дальнего плавания. Есть неплохая идея, тем более что миссис Роулз безусловно заслуживает поощрения.

Наблюдая за тем, как он разговаривает по телефону, рассказывая историю, в которую они оказались замешанными, с живостью реагируя на некоторые его реплики, Анна думала, что, может быть, уезжать из-за этого поганца Бертье и не стоит. Она приглядывалась к Городецкому, как бы желая забежать вперед, понимая, что его детективный интерес к делу Бертье далеко еще не исчерпан. А что впереди? Она, Анна Элмс, на сегодняшний день, может быть, единственный свидетель по делу о бэдфулских убийствах. Что, если он вцепится в нее и начнет таскать на допросы? А там сыщика заменит полицейский… Четыре смерти! За авторитет Джины Роулз тут не спрячешься. Значит, все будет зависеть от того, как поведет себя Городецкий.

Андрей повесил трубку, и Анна поняла, что не слышала конец разговора. Какое-то время они молча смотрели друг на друга.

— Анна, — он наконец уверенно назвал ее по имени без приставки «мисс», — мне кажется, вот-вот вы скажете: «Мистер Городецкий, все, что я вам говорила, я не собираюсь где-либо повторять. Если вы не оставите меня в покое, я просто исчезну, и уж вы-то меня, во всяком случае, никогда не увидите». Этого я не хотел бы от вас услышать.

— А что бы вам хотелось услышать? — Она нахмурилась, не без основания полагая, что они подошли к самому главному в их разговоре.

— Об этом чуть позже… Вы поняли, вероятно, что полиция будет какое-то время отстаивать официальную версию. Расследование, однако, будет продолжаться, но (я вам доверяю!) в частном порядке. Дело запутанное и сложное. Работать над ним буду не я один. Многое неясно, но… Благодаря вам я теперь знаю, что письмо привезли вы, но Бертье не мог его прочитать. Он ушел из дома не менее чем за час до вашего приезда, а вернулся уже убийцей… Письмо, таким образом, с самого начала предназначалось не Бертье, а полиции. Смысл акции достаточно прозрачен — подсунуть фальшивый мотив убийства. Если полиция в него поверит — все в порядке: убийство совершено из ревности, убийца, человек психически ненормальный, покончил с собой — дело можно закрыть. Если версия не подтверждается, что и произошло, анонимка становится очень серьезной уликой против кого-то, кто начинает маячить за спиной Бертье. Кто — мы пока не знаем. Давайте теперь вернемся к этому письму-анонимке. Вы привезли его в конверте?

— Да, и, как было велено, положила вместе с ключами на каминную полку.

— Так. Перчатками вы, естественно, не пользовались, следовательно, на ключах и на конверте должны были остаться отпечатки ваших пальцев. Ведь письмо находилось в конверте?

— Да.

— Так вот, во-первых, конверта полиция не обнаружила. Во-вторых, отпечатки пальцев, принадлежащих Бертье, нашлись только на самом письме. А попасть они туда могли только после того, как он отстрелялся. Других отпечатков ни на письме, ни на ключах не было. — Андрей замолчал.

Анна встала. Скрестив руки на груди, задумчиво прошлась по комнате, внимательно посмотрела на Городецкого.

— Вы хотите, чтобы я закончила вашу мысль? — спросила она.

— Пожалуй. Мне хотелось бы, чтобы наши оценки ситуации совпали.

— Едва ли тут может существовать два мнения. — Анна опять присела к столу и слегка стукнула по нему кулаком. — Получается, что я привезла письмо, конверт забрала и уничтожила, а на ключах стерла отпечатки пальцев. Если это так, я оказываюсь соучастницей убийства, а к тому же еще прямой или косвенной отравительницей самого Бертье, то есть непосредственного исполнителя. Если это не так, значит, кто-то за мной следил, и все действия, которые сейчас можно приписать мне, следует приписать ему. Но главное, конечно, то, что я феноменальная дура, сделавшая все, чтобы меня обязательно нашли… Совпадает это с вашей оценкой?

— Кроме последнего тезиса — один к одному. Полиция-то вас все же не нашла. — Андрей сидел довольный, и Анна почувствовала это.

— Чему радуемся, господин сыщик? — Прозвучало это не слишком весело.

— Мне всегда нравились женщины не только красивые, но и умные.

— А при вашем несомненном обаянии, они тут же попадали в расставленные вами сети.

— Именно так.

— Ну, что касается сетей, тут мы еще посмотрим.

— Совершенно верно.

— Не ведете ли вы к тому, сэр, что я вляпалась в скверную историю и теперь нахожусь всецело в ваших руках? Может быть, надо было придушить вас, пока вы мурлыкали под моими пальцами на массажном столе?

— Это была бы смерть, достойная мужчины, но с большим удовольствием я бы умер в ваших объятиях, мисс.

— Я люблю игру, но та, что вы сейчас ведете, мне не по душе.

— Что касается игры — тут я с вами согласен — она действительно имеет место. Вернемся, однако, к тому моменту, когда мы ее с вами затеяли, то есть к тому, что я назвался Хьюзом и вы, заподозрив, что никакой я не Хьюз, игру подхватили. Потом — приключения у «Блэк-Найт-гарден» — первый криминал. Затем — обман полиции с участием миссис Роулз и Раффи — второй криминал. Мы уже повязаны с вами одной веревочкой, а впереди третий криминал. И вот какой. Факты, касающиеся Бертье, меня уже не интересуют. Он всего лишь орудие убийства, а мне нужны те, кто этим орудием воспользовался. Так вот, третья наша совместная акция будет заключаться в том, что Анна Элмс ни в каких следственных материалах фигурировать не будет. Я никому не позволю трепать ваше имя.

— Откуда вы взялись, сэр? От вашего благородства поташнивает.

— Не думаю, что вы говорите это искренне.

— Городецкий, вы сведете меня с ума!

— Надеюсь, вы не думаете, что меня это не устроит?

— Да пошли вы к черту! Кто вы в самом деле? Между прочим, Андрей Городецкий звучит еще более фальшиво, чем Арри Хьюз.

— Я русский, мисс Анна.

— Русский? — удивленно рассмеялась она. — Час от часу не легче. А что вы здесь делаете?

— Я здесь недавно. С декабря. Приглашен работать моим старым знакомым. Имя его едва ли вам что-нибудь скажет — Лоуренс Монд.

— Оно действительно ничего мне не говорит. И что же? Он выписал вас из Москвы?

— Из Бостона.

— А там вы что делали?

— Работал.

— А что вам не сиделось в России?

— Кое-кому я там очень мешал.

— А зачем вы все это мне говорите?

— Я хочу, чтобы вы были со мной столь же откровенны.

— Ради чего? Ради ваших прекрасных глаз? Или вы хотите сказать, что Анна Элмс интересует вас сама по себе?

— Да, и не только потому, что она чертовски хороша.

— Городецкий, от вас действительно можно сойти с ума.

— А почему бы и нет?

Глава девятая

Тень Кадзимо Митаси

Чем внимательней вчитывался Лоуренс Монд в материалы, связанные с убийствами в Бэдфул-каунти, тем чаще мысль его возвращалась в окрестности Бостона, в шале «Сноуболл». Второе крупное дело, которым суждено было заняться его агентству, и опять — множество странностей, несопоставимых деталей, а то и попросту откровенно нелепых фактов, уходящих за грани логики. То — заокеанское — дело Кирхгофа, под условным названием «Тройной трамплин», втиснутое в пыльную теперь уже папку, как прекрасно понимал и он сам, и его самоотверженные помощники, к сожалению, так и осталось незавершенным. Но если там, в Бостоне, ничего уже от него, Лоуренса, не зависело, то здесь все было в его руках: официальная и неофициальная информация, лаборатории, эксперты, собственные сотрудники и, разумеется, шеф полиции Доулинг — как надежное прикрытие в любых ситуациях, когда действовать приходится не то чтобы пунктуально и строго, с точки зрения закона, но, скорее, стремительно, без осечек.

Все чаще Лоуренс Монд ловил себя на том, что сравнивает эти две достаточно одиозные личности, отклоняющиеся от нормы, будто стрелка испортившегося прибора, — Пауля Кирхгофа и Жана Бертье. Интуиция подсказывала ему, что чем-то они неуловимо связаны. Как всегда в таких чрезвычайных ситуациях, хотелось взять лист бумаги и последовательно — «а», «б», «в» и так далее — уложить все данные в логическую схему. Что-то мешало ему сделать это. И, честно говоря, он знал, что: навязчивое желание добраться до истины, сопоставляя несопоставимое.

Так продолжалось до той поры, пока Мари, пунктуально выполняющая наказ отца — с помощью компьютера анализировать все новые данные, не положила ему на стол последний краткий отчет Городецкого о таксисте, совершавшем ночные рейсы на Рейн-стрит, 16, о визите Андрея в «Найт-гарден» и, конечно, об Анне Элмс.

Именно этот отчет постепенно направил мысль Монда не просто к некоему туманному миражу произвольных почти догадок, но уже к довольно конкретной и почти физически ощутимой цели.

В тот же вечер, убрав все бумаги в сейф, сунув в карман пачку фотографий Бертье и Кирхгофа, переодевшись в тяжелый махровый халат, он прошел в библиотеку, уединение в которой вошло у него уже в привычку — особенно в те моменты, когда требовалось либо просто скорректировать планы работы группы, либо даже круто изменить весь путь поиска.

И вот он сидит в кресле перед библиотечным столом, ноги чувствуют податливую ворсистую мягкость ковра, включена настольная лампа, фотографии веером рассыпаны перед ним. Но сам он откинулся в кресле, глаза прикрыты; он помнит все, что следует помнить и о Бертье, и о Кирхгофе; он пытается представить их сидящими здесь же, в библиотеке, по другую сторону стола…

Монду кажется, что он достаточно ясно видит их, хотя Жан Бертье знаком ему только по фотографиям…

Оба молоды, великолепно вылеплены природой и тренировками, блондин-австриец и брюнет-француз, прекрасная пара для какого-нибудь откровенно коммерческого боевика. Феноменальный прыгун с трамплина и не менее феноменальный снайпер. На счету того и другого по два убийства.

Сходство этим не исчерпывается. Оба смотрят в нацеленный на них объектив доверчиво, простецки, почти по-детски улыбаясь. Разве так улыбаются убийцы?.. И эта маниакальная привязанность. Одного — к идее тройного трамплина, другого — к видеотеке, сужающей чуть ли не всю вселенную до стандартных размеров обычной мишени тира. И вот один из них с фантастической тщательностью разрабатывает десятки вариантов тройного трамплина, а второй с монотонным однообразием сотни раз выводит одно и то же: «Снайпер должен стрелять… снайпер должен стрелять…»

И вдруг — моментальный взрыв, раскрепощение невиданного по силе энергетического потенциала, позволяющего одному руками вырвать оконную решетку, другому — распахнуть и закрыть за собой ворота, что не под силу сделать ни двоим, ни троим достаточно крепким мужчинам…

Монд усмехается. Ему кажется, что и сам он ищет сходство между ними прямо-таки с маниакальным упорством.

Есть, конечно же, и различие. И прежде всего — черт возьми! — Атлантический океан, разделяющий убийц. Хорошо бы увидеть, чем занят сейчас Чарлз Маккью… Он ведь тоже не менее мучительно должен сейчас там, в Бостоне, искать однозначные по точности ответы на ряд вопросов, что перед самым отъездом Чарлза поставил перед ним Андрей. И хотя ответы еще не получены, все же ясно одно: там, в шале «Сноуболл», — заказное убийство, совершенное уникальным киллером, для которого склоны гор, распадки и пропасти не помеха, а скорее до абсурда привычный и легкий путь, ну а тут…

Лоуренс Монд вновь откидывается на спинку кресла и прикрывает глаза ладонью. Тысячу раз прав Доулинг, отославший в министерство отчет о деле с курьерской скоростью. Мертвых не поднимешь, а развязанные руки могут действовать теперь уверенней, чем при сложном разминировании любой сверхсекретной мины. Ибо Доулинг первый понял, что проделать спонтанно то, что проделал маньяк Бертье, невозможно, если нет за спиной надежных, направляющих и пока неизвестных сил. Внешняя сторона событий — одно, а вот, скажем, изнанка, изнанка… Весь образ жизни Бертье: безвылазное сидение дома, профессиональные тренировки, сменяющиеся бесконечным лежанием перед «Панасоником» на диване, — и вдруг… Нет, не вдруг. Надо было точно знать привычки Бэдфула-младшего, выбрать позицию для стрельбы, просидеть несколько ночных часов перед крохотным чердачным окошком… «Вдруг», скорее, касалось самоубийства Бертье, во многом необъяснимого. Молодец Хьюз! Как он быстро вцепился в Доулинга, сразу ощутив, что официальная версия — не более чем муляж, за которым суть подлинника теряется, как за густым туманом. Лишь Мари удалось убедить Хьюза в том, чего он сначала или не понимал, или не хотел понять: ведь на Доулинга сразу свалилось все — та же пресса, общественность, перепуганные чиновники… «Бэдфул есть Бэдфул», — кто только не повторял эту фразу! Ссылка на маньяка, пусть даже и ревнивого, никого не удовлетворяла. Всем подай результат расследования, в том числе и министру внутренних дел, поскольку Элтон Бэдфул не просто супермиллионер, но и историческая достопримечательность, магнат, имя которого носит замок, графство и прочее…

Монда тянет опять к сравнениям. Там убивают жену магната, здесь — сына. Но там наследник не желает, чтобы часть состояния уплыла в руки не столько веселой, сколько распутной мачехи, а здесь, в Бэдфул-каунти, убит единственный наследник старинного рода, не успевший никому причинить никакого зла с момента возвращения своего из университета в Беркли. И какие же силы должны были включиться в действие, чтобы и граф Бэдфул, и добропорядочные граждане всей округи, и полиция, и, наконец, сам Закон поверили в прозаический и такой житейский мотив убийства!

Туман…

Но недаром же всем, кто включился в расследование, почти сразу стало понятно, что убийство из ревности — это не просто мотив. В данном случае это мотив, обдуманно поставленный как капкан на ведущей к какому-то неведомому финалу тропинке смысла.

Кем поставлен капкан и к какому финалу ведет тропинка?

Неожиданно Монд поймал себя на том, что лежащий перед ним лист бумаги исписан одним повторяющимся словом: «туман, туман, туман…».

Монд по внутренней связи вызвал в библиотеку Мари.

— Хорошо, отец, — сказала она. — Я буду у тебя через пять минут.

Они долго обсуждали в тот вечер дела агентства, говорили то о Хьюзе и о том, как сложится жизнь Мари, когда она выйдет замуж, то о новых возможных версиях, вырастающих из дела Бертье все так же непредсказуемо и почти спонтанно, как в первый день. Мари чувствовала нутром, что у Лоу есть какая-то разработка или просто догадка на этот счет — что-то новое — и что это новое именно в разговоре с ней, как всегда, проходит обязательный свой первый этап шлифовки.

Наконец она заметила на столе тот самый листочек, чуть сдвинутый Мондом в сторону, прочитала слово «туман», несколько раз повторенное твердой рукой отца, и невольно рассмеялась — тем грудным, добродушным и теплым смехом, от которого душу Монда всякий раз охватывало ощущение того, что все-таки жизнь не прошла бесследно.

— Туман, туман, туман, — повторила она уже вслух и опять рассмеялась. — Это что же, отец, — новый вариант снайпера, который должен стрелять? Ты у меня, Лоу, случайно не заболел?

— Вот-вот, — сказал Монд с показной обидой. — Смеешься! А у меня…

— А у тебя туман, — перебила Мари со все еще не погасшей разоружающе-хитрой своей улыбкой. — И что это, кстати, за пасьянс на столе — из бубновых и трефовых преступников, а?

Лоуренс сделался вмиг серьезным.

— Понимаешь, Мари, — задумчиво проговорил он, — мне бы надо думать о Жане Бертье, а я думаю о Пауле Кирхгофе.

— Ну, допустим, Бертье мы с тобой обсудили. А в связи с чем — о Кирхгофе?

— У меня такое впечатление, что оба они вылетели из одного гнезда.

— Из одного сумасшедшего дома, хотел ты сказать?

— Можно и так.

— А при чем здесь «туман», столь загадочная шифровка?

— Угадай.

— С ходу? — Она словно готовилась принять вызов.

— Давай с ходу.

— Та-ак… — начала Мари, — бостонский туман связан с тем, что техника превращения Кирхгофа в исполнителя преступления неясна. Бэдфулский же туман проистекает не из особенностей нашего скверного климата, а из того, что сам феномен Бертье пока что необъясним. Потрясающе глубокая мысль, не правда ли?

— Потрясает как факт, что Лондон моложе Темзы.

— Точно!.. Но во всякой аксиоме, согласись, есть то самое зерно, которое прорастает и двигает дальше мысль. И я вижу по глазам, что какое-то решение тобой принято, — сказала Мари.

— Ты права, — сказал Монд.

Он открыл правый ящик стола и достал конверт. Подержал его на ладони две-три секунды, как будто взвешивая, затем протянул Мари. На конверте твердой рукой Монда были выведены два слова: «Модификация поведения».

— Это новое твое задание, — сказал Монд. — Полагаюсь на тебя, потому что сам не могу представить, сколько времени оно потребует. Все исходные данные там, в конверте. Приготовишь реферат, и тогда, возможно, в нашей сегодняшней беседе можно будет поставить точку.

— Я тебя поняла, отец, — сказала Мари, вставая из-за стола. — Ты еще посидишь?

— Да, пожалуй…

Когда дверь за Мари закрылась, Монд взглянул на часы и достал из кармана халата свою записную книжку. Вскоре он уже набирал номер Чарлза Маккью — в его офисе в Бостоне, где каких-нибудь месяцев восемь назад они с Чарлзом друг к другу пока только еще присматривались.

Мари не раз приходилось решать задачи, поставленные отцом и на первый взгляд казавшиеся абстрактными, оторванными от той конкретной цели, которую ставило перед ними расследование. Такая задача стояла перед ней и сейчас: дать общий обзор проблемы модификации поведения.

Нельзя сказать, что проблема эта была для них совершенно новой. Но до сих пор специально никого из них она не интересовала. Предстояло просмотреть огромное количество литературы, выделить основные направления, по которым идет разработка проблемы, и попытаться оценить практическую значимость научных разработок.

В недалеком прошлом это потребовало бы от одного человека нескольких месяцев труда. Компьютер, позволявший в считанные секунды связаться с любым из крупнейших информационных центров мира, концентрировал время до густоты соляного раствора. Через неделю реферат, выполненный Мари, лег на стол Лоуренса Монда.

Дважды внимательнейшим образом прочитав его, теперь он, перелистывая рукопись, еще раз просматривал лишь то, что отметил особо. Он читал:

«„Вегетативные и соматические функции, индивидуальное и общественное поведение, эмоциональные и психические реакции у человека и животных можно искусственно вызывать, поддерживать, видоизменять или подавлять путем электрического раздражения определенных разделов мозга“.

„Кошку, обезьяну и человека можно заставить согнуть конечности, отказаться от пищи или испытать эмоциональное возбуждение под влиянием электрических сигналов, достигающих глубинных структур их мозга, причем эти сигналы экспериментатор целенаправленно посылает по радио“.»

(Джоус Р., Дельгадо X. Психический контроль мозга // По направлению к психоцивилизованному обществу. Нью-Йорк, 1969, — физиологи Йельского университета. — М. М.)

«Дельгадо сейчас занят разработкой так называемого „стимулятора мозга“, который по радиосигналу будет стимулировать определенные участки мозга с целью управления поведением…»

«На его ладони лежал предмет, размером с монету в пятьдесят центов, но потолще, с отпечатанной на нем схемой. Он объяснил, что это — радиодеталь для беспроволочной связи между мозгом и компьютером…»

«Он рассказал мне, что стимосивер (стимулятор-приемник. — М.М.), установленный внутри черепной коробки и соединенный крошечными электродами с лимбической системой мозга, будет приводиться в действие с помощью радиосигналов… В скором будущем это устройство будет иметь до двадцати каналов. В конечном итоге такое устройство будет находиться в черепе человека постоянно, если нужно — всю жизнь. Энергия для приведения устройства в действие будет поступать в виде радиосигналов от наружного источника, поэтому надобности в батарейках не будет…»

«Такой видится мне психохирургия через пять — десять лет, — предсказывает Дельгадо…»

(Чэвкин Сэмьюэл. Похитители разума. Бостон, 1978, — издатель медицинских журналов. — М.М.)

«Флот и военно-воздушные силы выделили специальные фонды на исследования в области модификации умонастроений посредством стимуляции мозга».

(Паккард Вэнс. Формовщики людей. Нью-Йорк, 1979, — социолог. — М.М.)

«Мы стоим на пороге нового эволюционного скачка в развитии человеческого вида. Ранняя компьютеризация мозга за счет вживления в него электродов, замыкающихся на сложнейших кибернетических системах, онтогенетическое сосуществование живой и неживой материи безусловно позволят нам очистить „человека толпы“ от того биологического засорения, которое мы получили в наследство от своих предков».

(Маккарт Д. Биокибернетические возможности модификации поведения // Из доклада на симпозиуме «Американской ассоциации за прогресс в науке», 1984, — кибернетик Стренфордского университета. — М.М.)

«Биоробот, парачеловек — реальность, которую надо искать на стыке наук. Социобиологический подход в этом смысле представляется наиболее продуктивным».

(Тайт Д. Биоробот (комплексный подход) // Из доклада на съезде социобиологов. Лондон, 1989, — психохирург Лондонского нейрохирургического центра. — М.М.)

«Идея „парачеловека“, с успехом эксплуатируемая средствами массовой информации, превращаясь в химеру, отвлекает внимание от практических усилий ученых, успешно работающих в этом направлении. Никого уже не смущает то, что, становясь явными, научные идеи сплошь и рядом оставляют далеко позади самую буйную фантазию современных жюль вернов. Однако, благодаря сверхсекретности, в тайну биоробота на самом деле проникнуть сложнее, чем в тайну снежного человека и лохнесского чудовища».

(Р. Керпер. Мотивация поведения и массовая культура. Бостон, 1994, — писатель, журналист, психолог. — М. М.).

Реферат, подготовленный Мари, заканчивался выводами, заслуживающими особого внимания. Сводились они к следующему:

Появление биоробота (парачеловека, оргмена) возможно при ряде условий.

Первое. Биоробот, если он появится, будет результатом реализации секретных программ. Информацию на этот счет искать в научных публикациях не имеет смысла.

Второе. Можно утверждать, что появление биоробота возможно в результате ряда научных открытий, выполненных на стыке наук, что под силу лишь солидному научному центру.

Третье. Появление биоробота в качестве криминального субъекта возможно лишь в том случае, если кем-то сознательно проводится экспериментальная акция, целью которой является необходимость в естественных условиях проверить эффективность научной программы.

Четвертое. Любой другой вариант появления биоробота будет квалифицироваться как тягчайшее государственное преступление. Маловероятно, что разведка выпустит из своего поля зрения кого-либо из причастных к секретным разработкам. Более того, биоробот сразу должен указать на своего изобретателя или изобретателей, и они исчезнут — в лабораториях (казематах?) все той же разведки.

Пятое. Если биоробот все-таки появится, значит, произошло что-то совершенно неординарное, позволившее его изготовить.

Шестое. Любая информация на этот счет, полученная соответствующими ведомствами, повлечет за собой немедленные действия, направленные на ее сокрытие и устранение возможностей какого-либо ее распространения.

Как и неделю назад, они — отец и дочь — сидели в библиотеке напротив друг друга.

— Ну как? — спросила Мари, имея в виду реферат, лежащий на столе перед Лоуренсом.

— Вполне удовлетворительно.

— И только?

— Да, потому что биоробот — реальность, и никуда от этого не денешься.

— Пауль Кирхгоф?

— Пауль Кирхгоф.

— И ты знал об этом, когда усаживал меня за компьютер?

— Знал. Чарлз Маккью не может простить Кадзимо Митаси, что тот обвел его вокруг пальца. Понимаешь, Мари, в Бостоне дела обстоят сложнее, чем мы можем представить с тобой отсюда. Там не только сам Чиверс и «Бостонская финансовая группа», но и высочайшее начальство предложили Чарлзу прекратить немедленно все работы по расследованию убийства в шале «Сноуболл». Чарлз упрям, я звонил ему, он сказал, что будет тянуть свою нитку дальше, даже если его подвесят за ноги.

— Представляю эту картину, — сказала Мари. Она смотрела в сторону, брови ее были хмуро сдвинуты. — Может быть, хоть теперь объяснишь, что же тебе сообщил Чарлз?

— Мари, ты уже не ребенок, перестань сердиться.

Монд улыбался, но Мари, похоже, не собиралась прощать ему той нотки недоверия, которая прозвучала при упоминании новых данных по делу Кирхгофа.

— Да, я давно уже не ребенок, — только и сказала она.

— Хорошо. Прими мои извинения. Но мне было очень важно, чтобы тебе ничто не мешало разобраться в проблеме модификации поведения.

— А почему мне что-то должно было помешать?

— Потому что, во-первых, в черепной коробке Кирхгофа обнаружены вживленные электроды, а во-вторых, Кадзимо Митаси в свое время не только окончил Йельский университет, но какое-то время сотрудничал с Хозе Дельгадо. Это данные Чарлза Маккью. Если бы я сказал тебе об этом заранее, боюсь, радиологическому направлению модификации ты бы уделила преимущественное внимание.

— Значит, ты относишь меня к тем, кто, занимаясь какой-то частью проблемы, не способен оценить всю проблему в целом? И считаешь, что это умно?

— Может быть, не умно, но по крайней мере психологично. Обрати внимание, на фоне других Дельгадо и так смотрится в реферате как центральная фигура.

— Для специалиста такого ранга он достаточно многословен.

— Но тогда, если следовать логике твоих выводов, до практической реализации идеи биоробота ему далеко.

— Пауль Кирхгоф — не его рук дело.

— Да, это дело рук Кадзимо Митаси.

— А тебе не кажется, отец, что мы топчемся на месте?

— Я жду, когда ты перестанешь сердиться.

— Считай, что я уже перестала.

— Тогда попробуй ответить на вопрос: как все же могло случиться, что Кирхгофа использовали в качестве биоробота?

— Я не была в Бостоне, отец, и вполне возможно, какие-то факты мне попросту неизвестны.

— Дело совсем не в этом. Логика твоего реферата достаточно убедительна.

— Тогда ты должен согласиться с тем, что или это действительно запланированный эксперимент, в котором криминалистам отводится роль заведомых придурков, бьющихся головой о стену, или провал одного из секретных ведомств, связанный с тем, что Кадзимо Митаси получил возможность этим новым оружием — а иначе не скажешь! — заниматься самостоятельно. В первом случае ситуация, видимо, с самого начала находилась под контролем. Отсюда и решение убрать Городецкого, и требование, чтобы Чарлз Маккью прекратил расследование… Во втором случае, — Мари чуть помедлила, — боюсь, однозначного ответа нет.

Думаю, здесь все будет зависеть от того, как далеко Митаси продвинулся в своих научных разработках. Согласись, что как биоробот Пауль Кирхгоф, вместе с «тройным трамплином», все же изобретение весьма примитивное.

— Согласен, но при условии, если всю ситуацию с ним мы будем рассматривать не как криминальную, а в более широком плане. Но представь себе, что это всего лишь частный эксперимент, что Кирхгоф и был задуман таким, каким нам его продемонстрировали. И должен тебе сказать, что, несмотря на примитивность Кирхгофа, я вовсе не уверен, что преступление было бы раскрыто, не окажись в «Сноуболле» Городецкого.

— Может быть, свою роль ты чуть принижаешь, отец?

— Нисколько. Идею тройного трамплина никто, кроме него, не разгадал бы.

— Но ведь он это сделал так быстро…

— Другие не сделали бы этого никогда.

— Значит, будем считать, что Кадзимо Митаси просто не повезло?

— Думаю, что так. Не случайно же вся эта банда пыталась уничтожить Андрея с таким упорством. Что бы это дало? Ничего. Но провал в главном сразу повлек за собой череду других преступлений. Вспомни бойню, что была устроена в «Сноуболле». Кид, его жена и другие… При всем старании заинтересованные лица едва ли теперь сумеют замять дело.

— Скажи, пожалуйста, ты уже как будто предполагаешь, что дело Жана Бертье как-то связано с делом Кирхгофа?

— Пока не знаю. Серьезных оснований, кажется, для этого нет. Но чем больше я думаю об этих симпатичных крепких ребятах, тем меньше они мне напоминают сумасшедших, маньяков или кого-то в этом роде.

— Хорошо, но смотри: Митаси — за океаном. Так при чем же здесь бэдфулский наш Бертье? Электроды у него в голове, как я понимаю, не обнаружены?

— Не обнаружены. Более того, нет сомнений, что он действительно покончил жизнь самоубийством… Тем не менее давай-ка сейчас вернемся на несколько дней назад и вспомним первый наш «общий сбор», то есть день, когда Доулинг вручил мне копию отчета по «Делу Бэдфула».

— У меня есть стенограмма, — сказала Мари. — Если хочешь…

— Нет, не надо, — сказал Монд, видя, что Мари уже привстала из-за стола. — Городецкий по какой-то своей давней, должно быть российской еще, привычке записал в тот день всю беседу нашу на пленку, сделал нужный монтаж и, так сказать, «квинтэссенцию» обсуждения положил мне на стол. Я хочу тебе дать послушать всего лишь один небольшой фрагмент. Вот отсюда, я приготовил.

Монд слегка повернулся в кресле и нажал кнопку портативного магнитофона, стоящего на отдельном столике. В библиотеку сразу вошли знакомые голоса, порождая полный эффект присутствия.

ГОЛОС ВАЦЛАВА: …Тут приходит письмо: «Господин Бертье…» и так далее… Здесь, пожалуй, и вправду сбесишься. Говорят, есть мужья, что в подобных случаях сдвигают рогами горы! Ну а наш, значит, взял винтовку, прямиком — на чердак, да и положил обоих!

ГОЛОС АНДРЕЯ: А при этом еще сгоряча и собачку Марфи!

ГОЛОС ВАЦЛАВА: Да, все правильно — и собачку… А чему ты удивляешься? Ревность — страшная штука. Будь погода получше, пролетай над ним, скажем, какой-нибудь вертолет в то время, он бы в сердцах, глядишь, еще и пилота хлопнул!

ГОЛОС МОНДА: Не хотите ли вы этим, Вацлав, сказать, что в то утро Бертье заранее был как бы запрограммирован на поражение всякой подвижной цели, попадающей в его поле зрения?

ГОЛОС ВАЦЛАВА: Именно это я и хочу сказать, мистер Монд. А вот как и чем именно был он запрограммирован, это нам и предстоит выяснить…

ГОЛОС МОНДА: Хорошо, что вы сами к этому подошли, друзья…

Монд опять повернулся в кресле, нажал кнопку, и магнитофон умолк.

— Ну, что скажешь? — спросил он затем у дочери, видя, с какой серьезностью Мари отнеслась к прослушиванию.

— Удивительно, — сказала Мари, — насколько все же пленка эффективней, чем стенограмма. Почему-то именно сейчас я представила себе на минуту, что Бертье — действительно биоробот. Если кто-то и впрямь запрограммировал все его поступки заранее, то почему бы и самоубийство не заложить в программу его действий в качестве последней акции?

— Вот именно! — с жаром воскликнул Монд. — Ведь в таком случае многие — нелогичные с виду — шаги Бертье могут найти свое объяснение.

Мари только вздохнула.

— Но ведь все-таки, все-таки, — сказала она. — Не находишь ли ты, отец, что пока для всех нас это все же только гипотеза, пусть даже и достаточно смелая?

— Нахожу, — сказал Монд. — И при этом еще учитываю тот прискорбный факт, что с принятием этой гипотезы отсутствие всякого мотива убийства еще более осложняет дело. Но уж тут я останусь верен себе: ведь любая гипотеза — это все же научное предположение. Так что не будем ни отчаиваться, ни забегать вперед.

— Что же ты предлагаешь?

— Я показывал твой реферат Андрею. У него родилась совершенно шальная мысль: подобрать к реферату — только не удивляйся, — некоторое количество иллюстраций.

— Иллюстраций? — невольно переспросила Мари.

— Да, и весьма конкретных… Так что сорок минут назад, — глянул Монд на часы, — в Штаты вылетел со специальным заданием лейтенант Комингз, человек, состоящий при Доулинге для таких вот разовых ответственных поручений. Сэм клянется, что этот Комингз из таких парней, что способны, когда надо, выудить хоть луну, отраженную в глубине колодца. Так что ждем… А тебя, Мари, я прошу еще какое-то время поработать с компьютером. Тема та же — модификация поведения.

— Но объект теперь, — начала Мари, — не абстрактная личность, а Жан Бертье. Я тебя правильно поняла, отец?

— Ты меня правильно поняла, Мари.

Глава десятая

Прозрения Арбо

Пригородные коттеджи, отступавшие на восток от владений Бэдфулов, на первый взгляд казались похожими друг на друга — двухэтажные, расположенные в глубине участков, закрытые деревьями, типичные для людей среднего, но устойчивого достатка. Но это было поверхностное впечатление. На самом деле каждый из них имел свои особенности, иногда более, иногда менее примечательные, то есть как бы свое лицо.

Особенностью коттеджа, в котором жил Фредерик Арбо, в отличие, скажем, от коттеджа доктора Хестера, являлась довольно крутая лестница, пристроенная к боковой стене дома и позволяющая, не беспокоя домашних, подняться на второй этаж. Лестница эта появилась сравнительно недавно, когда поэт достиг возраста, требующего определенной независимости. «Госпожа Свобода, приумножь богатство души и тела и замаскируй их бедность!» — бормотал он порой, забираясь поздней ночью к себе наверх после случайной какой-нибудь дружеской вечеринки, весьма, как правило, безобидной.

Относительно свободен Арбо был и материально, благодаря наследству, полученному по завещанию после смерти бездетной тетушки, которая не чаяла в нем души. Маленького Арбо она под любым предлогом старалась залучить к себе, пестовала, баловала, но, кроме прочего, терпеливо прививала ему любовь к литературе, особенно к мировой поэзии. Отец и мать Фредерика старания тетушки считали простым чудачеством, однако благодаря ей будущий поэт отправился учиться в Сорбонну, что и определило окончательно его судьбу. Вернувшись, он вступил во владение оставленным ему наследством и целиком отдался поэзии.

Единственным приметным недостатком Арбо была привычка хорошо поесть. В остальном он был весьма умеренным. Даже некоторая его безалаберность в одежде скорее была игрой, призванной скрасить тучность.

В «Клубе по средам» Арбо, как мы знаем, любили особой любовью — так старшие любят младших, прощая им затянувшуюся детскость.

Можно смело сказать, что, как всякий поэт, наделенный подлинным даром, Фредерик обладал достаточно ярким воображением. Проявлялось оно, однако, не только в творчестве, но и в обыденном поведении, которое окружающим порою казалось странным. Слишком импульсивный и увлекающийся, он порой настолько погружался в свои фантазии, что они начинали казаться ему действительностью, а это с неизбежностью приводило к тому, что некоторые его поступки вызывали недоумение.

Одна из таких фантазий невероятным образом отразилась на его взаимоотношениях с доктором Хестером. Главное, пожалуй, крылось здесь в том, что, сам не отдавая себе отчета, Арбо в душе сильно недолюбливал доктора. Сначала это проявилось в каком-то неосознанном противостоянии при первой же встрече. Но в клуб доктора привел Эрделюак, и этого было достаточно, чтобы Арбо не позволил себе как-то проявить свое чувство внешне. Скорее наоборот — он старался выказать Хестеру подчеркнутую приязнь. Или в крайнем случае — быть нейтральным.

Так он и вел себя — вплоть до появления в их компании Веры. Новым толчком к раздражению послужила очевидная привязанность этой молодой обаятельной женщины к Хестеру, сначала к жениху, а затем — к супругу.

Вера несомненно относилась к тому типу женщин, которые нравились Фредерику: светлые («золотые», как говорили в старину изысканные поэты) волосы, ослепительно нежная кожа, легкость характера, простодушная и легко угадываемая доверчивость… Если быть честным, бедный Арбо непрестанно ловил себя на том, что не просто завидует холодновато-изысканному доктору с его небрежно-насмешливыми манерами, но и попросту говоря… ревнует. Все последнее время Арбо носил эту боль глубоко внутри, ощущая себя униженным и разбитым и не имея ни желания, ни возможности хоть кому-нибудь рассказать об этом.

Он старался себя осаживать, но воображение в данном случае не могло считаться его союзником. То ему казалось, что доктор всегда неискренен — например, напряженно и фальшиво смеется и при этом подчеркнуто нежен с Верой («Как с больной», — с удивлением думал Арбо)… То он видел, как Вера ни с того ни с сего вдруг теряется и как будто пытается что-то вспомнить или найти, а что надо искать, не знает… То невольно обращал внимание на улыбку доктора (улыбается, а в глазах — вновь тот самый холодок, от которого так и веет равнодушной с виду угрозой, удава кролику)…

Постепенно Арбо поневоле приучил себя коллекционировать эти «мелочи», то есть все, что так или иначе касалось доктора, Веры и почти невыносимых для него взаимоотношений молодых супругов.

Сразу после убийства молодого Бэдфула разговоры в их компании то и дело напрямую касались этой печальной темы. Арри Хьюз, в числе прочего, первым указал на явную ненормальность преступника. Естественно, все начали спрашивать Хестера, что все это могло бы значить. Доктор в ответ, все с той же полу насмешкой, нес такую заумь, пересыпая ее специальными медицинскими терминами, что слушать его было невыносимо скучно. Видимо, он склонялся к тому, что преступник — маньяк, а следовательно, для ломания копий просто нет повода. Мари уклонялась от высказывания какого-либо мнения, Хьюз кипятился, так и сыпал предположениями, но все они казались лишенными логики или попросту высосанными из пальца.

Во время этих разговоров Арбо тайком наблюдал за доктором, отмечая некоторые странности его поведения. Поэту казалось, что тот как-то не так, как все, реагирует на происходящее: то едва заметно скривит рот, то вдруг прищурится так, словно хочет спрятать глаза, то неестественная резкость появится в его движениях. Казалось, доктор вроде бы знает что-то, но считает ниже своего достоинства поддерживать разговор явно непрофессионального свойства.

Из неприязни к доктору вырастало желание разобраться в чем-то, неясно было только в чем. Арбо не признавался себе в стремлении понять, как уживается Вера с доктором. Да и нельзя было в этом признаться, потому что любопытство его скатывалось тогда в полное неприличие, в попытку заглянуть в замочную скважину. И он искал иное объяснение своему любопытству. И чем больше убеждал он себя в том, что Вера здесь ни при чем, тем с большим недоверием относился к доктору, подозревая его… В чем? Чтобы ответить на этот вопрос, полагал он, стоило бы понаблюдать за доктором не в дружеской компании, а там, где он мог проявить себя иначе, стать самим собой, сбросить маску. Убеждая себя в том, что маска и есть суть доктора Хестера, Арбо подталкивал себя к дорожке, пускаться по которой, может быть, и не стоило бы.

В один прекрасный момент, не договорившись заранее, он отправился на прием к доктору Хестеру.

Где живет доктор, Арбо, естественно, знал. Знал он и другое: из их компании, кроме Эрделюака, в гостях у Хестера никто не бывал. Напрашиваться к нему с визитом никому не приходило в голову, скорее всего, потому, что все же доктор был значительно старше их. Кроме того, клиника находилась у него при доме, и одного этого было достаточно, чтобы ему не докучать. Эрделюак же попал к Хестеру лишь раз, как-то это оказалось связанным с теми картинами, которые тот у него приобретал.

И вот Арбо стоял перед дверью с табличкой:

«Джонатан М. Хестер, психиатр.

Прием новых пациентов по понедельникам с 12 до 16 часов».

Как это ни странно, был понедельник, а на часах, в чем убедился Арбо, — тринадцать пятнадцать. Он позвонил. «Войдите», — предложил женский голос. Поэт открыл дверь и оказался в прихожей. Она была небольшой — метра два на полтора. И совершенно пустой — ни стола, ни стула. Зато была еще одна дверь. В двери окошечко, в окошечке — глазок.

Прежде чем Арбо успел осмотреться, окошечко открылось.

— Вы к доктору? — спросила женщина, которая, видимо, и предложила ему чуть раньше войти.

— Да, если можно, — ответил он.

Женщина, похоже, нажала то ли кнопку, то ли рычаг, внутри двери чуть слышно зарычало, и она стала медленно открываться.

— Пройдите сюда, садитесь, пожалуйста, — предложила она, — если вы на прием к доктору, будьте любезны… это, понятно, чистая формальность, но надо заполнить бланк.

Предложение это несколько смутило Арбо, потому что, честно говоря, жаловаться ему было не на что, скорее, его можно было демонстрировать в качестве образца здоровья, силы и крепости духа. Позаботиться же о достаточно веской причине обращения к доктору в голову ему как-то не пришло. Оказалось, что бланк и не требует этого. Тут же он его и заполнил. Женщина поблагодарила, сказала: «Подождите минуточку» — и ушла внутрь дома. Хестер действительно появился через минуту.

— Добрый день, Фредерик, — сказал он без улыбки, очень серьезно глядя на новоявленного клиента.

— Добрый день, доктор, — ответил Арбо, чувствуя себя не в своей тарелке и расплываясь в откровенно дежурной улыбке, на которую доктор не ответил.

— Вам действительно нужна моя помощь? — только и спросил он, но Арбо почудилось, что доктор видит его насквозь.

— Да, а что? — ответил он, кажется, опять невпопад.

— Вы когда-нибудь обращались уже к психиатру?

— Я? — Арбо замялся, пытаясь выиграть время. — Кажется, нет.

— Не волнуйтесь, Фредерик, но должен заметить, что слово «кажется» в данном случае неуместно. Давайте еще раз: вы обращались когда-нибудь к психиатру?

— Нет.

— Вам это не по средствам?

— Ну почему же… Я мог бы… Да, мне это по средствам, — выговорил наконец Арбо.

— Я могу порекомендовать вам хорошего психиатра, — сказал Хестер, по-прежнему не сводя с него глаз.

Поворот был совершенно неожиданный, Арбо понял, что доктор не намерен принять его в число своих клиентов, что, впрочем, и не входило в его расчеты. С упрямством, достойным другого применения, он решил зайти с иной стороны.

— Зачем мне другой психиатр? Я же его не знаю, — заявил он.

— Меня как психиатра вы тоже не знаете, Фред. И чтобы вы меня лучше поняли, должен сказать: я не консультирую знакомых, так как не могу брать с них деньги. Заниматься же благотворительностью я не могу себе позволить.

— Ах вот как!

— Фред, вы же прекрасно меня понимаете. — Хестер поморщился. — Обратитесь, если это необходимо, к другому психиатру. Наши дружеские встречи не дают вам права толкать меня на поступки, которые противоречат моим принципам.

— Все понял, — сказал Арбо, поднимаясь, разведя руки и выпятив нижнюю губу. — Извините, доктор, за беспокойство. Больше не буду. Виноват. — И он двинулся к двери с окошечком и глазком.

— Не обижайтесь, Фред, — сказал доктор, опережая его и нажимая рычажок, который почудился поэту, когда дверь первый раз перед ним открылась.

— Да, да, — поспешил ответить Арбо, — извините, доктор, до свиданья.

— Линда, проводите нашего друга, — сказал доктор ассистентке.

Нельзя сказать, что воображение не рисовало поэту нечто подобное. Бесхитростность поступка, если и не укладывалась в нормальную логику, все же многое извиняла. Ну, проявил человек неумеренное любопытство, за что и получил неприятный, но не столь уж болезненный щелчок по носу. Ему бы и успокоиться, унять буйную фантазию, жить себе и жить, не докучая другим. Казалось, урок не прошел для Арбо бесследно. Какое-то время он пребывал в состоянии неустойчивого равновесия, уговаривая себя не пороть горячку.

Но продолжалось это недолго. Лукавый не оставлял его своими заботами, все что-то шептал и шептал. И слов-то вроде не разобрать, а смысл их, как ни странно, понятен.

Кончилось это тем, чем и должно было кончиться. Не удовлетворившись легальной возможностью разобраться в докторе Хестере, Арбо решился на поступок, который сам осудил бы, соверши его кто-то другой.

Участок, на котором стоял дом доктора, занимал не менее трех акров. Он был огорожен легкой решеткой, разделенной кирпичными столбиками. За решеткой сплошь поднимались кусты жасмина, хорошо укрывавшие участок от чужих глаз. Приобретя его лет десять тому назад, доктор, видимо, как, впрочем, и предыдущий хозяин, мало, а может быть, и совсем не занимался им. Выложенные керамической плиткой дорожки поросли пыреем, кустарники загустели, деревья разрослись, поставленные кое-где скамейки требовали ремонта. Все это придавало участку таинственность, а ночью, когда жизнь вокруг замирала, казалось, что здесь вполне можно заблудиться.

Чтобы попасть на участок, надо было любым из возможных способов перебраться через ограду, продраться сквозь кусты жасмина, а поскольку лето отсчитывало уже первую половину августа, еще и умыться ночной росой. Арбо проделывал все это первый раз в жизни. То, что он не одумался и не повернул назад, говорило лишь об одном: что-то подточило джентльменские устои поэта, а чаще всего, как известно, такие фокусы проделывает любовь. Однако, признайся он себе в этом, Арбо едва ли оказался бы в докторском саду.

Ночь была беззвездная, но свет от придорожных фонарей несколько рассеивал тьму. Кусты и деревья угадывались довольно легко. Дорожку различить было трудно, но она хорошо чувствовалась под ногой.

Арбо ступал так, чтобы шаги его не были слышны. Напряженно вслушиваясь, чуть растопырив руки, он медленно продвигался вперед. Тьма разворачивалась к нему своими мрачными глыбами. Кусты казались плотными, непролазными. Душа и тело поэта, как никогда, соединились в одно, томились готовностью к какой-нибудь неожиданности, и скорее всего неожиданности опасной.

Вдруг Арбо замер: метрах в десяти перед собой он увидел освещенное окно. Голубоватый свет пробивался сквозь легкую тюлевую занавеску. Светилось окно второго этажа. Еще осторожнее поэт двинулся в его сторону.

«Спальня», — почему-то подумал он, и лицо его обжег стыд. Однако и это не побудило его оставить дурную затею. Он угадал дверь, в которую входил днем. Освещенное окно находилось не над ней, а с левой стороны дома. Арбо решил, что оно скорее всего принадлежит той его части, которая отведена под клинику. Что делать дальше, было не совсем ясно. Постояв, он решил проверить, нет ли других освещенных окон, и двинулся вокруг дома. Освещенное окно он нашел на его противоположной стороне. Теперь это было окно первого этажа. Что за ним, мешали разглядеть кусты. Опустившись на корточки, он протиснулся между ветвями, распрямился. Голова его оказалась чуть ниже карниза. Арбо ухватился за него, нащупал ногой выступ фундамента, подтянулся и заглянул в окно.

Перед ним была освещенная торшером гостиная: холодный камин, стол с четырьмя стульями, диван, на консоли ваза с цветами, на свободной стене — картины. В комнате никого. Арбо вернулся назад, к голубому окну, выбрал позицию за одним из деревьев, стоящих как раз напротив него, и стал наблюдать. Ровным счетом ничего не происходило ни за окном, ни в мире, который его окружал. Ночь была ночью, тихой, августовской, сонной.

Но если ничего не происходило в мире, то в душе поэта все бурлило и клокотало, отдаваясь дрожью в руках и во всем теле. Не вполне отдавая себе отчет в том, зачем он это делает, Арбо полез на дерево, под которым до этого стоял. Нижние ветви, к счастью, оказались невысоко над землей. И все же то проворство, с каким поэт забрался вверх, говорило о том, что им движет какая-то новая сила, позволяющая преодолевать непреодолимые ранее препятствия. Поднявшись достаточно высоко, он глянул в окно и чуть не сорвался вниз: посреди комнаты на медицинском столе, вытянув руки вдоль тела, лежала Вера. Глаза ее были закрыты, и Арбо тотчас представилось, что она мертва. Едва удержавшись, чтобы не закричать, он так вцепился в ветви, за которые держался, что пальцы пронзила резкая боль. Не отрываясь, широко раскрытыми глазами он смотрел в окно.

Сколько прошло времени, он не знал, не соображая, что делать и надо ли что-нибудь делать. Вдруг через комнату метнулась тень, и перед Верой со шприцем в руке оказалась та самая женщина, что когда-то предлагала ему заполнить бланк.

К Мари Арбо явился, созвонившись с ней предварительно по телефону. Почувствовав его необычную возбужденность, она сразу же предложила ему подняться в ее апартаменты, чтобы официальность обстановки не мешала их разговору. Комната, в которой она его принимала, представляла собой и гостиную, и кабинет, но комната эта принадлежала молодой женщине, что сразу чувствовалось в отсутствии гостиничной чопорности и кабинетной строгости.

— Садись. — Она показала ему на кресло, а сама устроилась на диване, и позой, и улыбкой подчеркивая, что готова слушать его, и слушать по-дружески.

— Мари, — начал он с заранее заготовленной фразы, — я тебе выложу все как на духу, только дай мне, пожалуйста, слово, что не будешь меня ругать.

— Арбо, милый, папа с мамой, как я знаю, тебя не ругают, если и я откажусь от этой чудной привилегии, ты можешь стать плохим мальчиком. — И она погрозила ему пальцем.

— Знаешь что? Брось-ка ты эти штучки, а то я встану и уйду.

— Можно подумать, что я буду тебя удерживать.

— Так дело-то ведь серьезное. Стал бы я тебе мешать, если бы у меня не было к тебе дела, — закричал он.

— А если серьезное, так не ори и никаких обещаний у меня не выпрашивай.

— Ах так! Тогда считай, что я пришел сделать официальное заявление.

— О чем?

— О насилии над личностью.

— Извини меня, Арбо, — Мари улыбалась, ее явно забавляла его горячность, — но ты явно обратился не по адресу. С таким заявлением надо идти в полицию.

— Зачем мне идти в полицию, когда у нас есть ты.

— Ах вот как! Я вам уже и полиция.

— Ну зачем ты передергиваешь? Я ведь к тебе пришел, и не пойду я в полицию, я его лучше сам убью.

— Кого, если не секрет?

— Доктора, — опять заорал Арбо, — нашего доктора, дружка Эрделюака.

— Тогда расскажи — за что.

— Так разве я сюда не с этим пришел?

— Чтобы убить доктора?

— А, — завопил Арбо и кинулся на нее, делая вид, что хочет вцепиться ей в горло.

Мари, хохоча, отбивалась от него, выкрикивая:

— Арбо, я не доктор, честное слово — не доктор. Пусти, черт толстый, пусти меня.

Арбо отступил на два шага и ткнул в нее пальцем:

— Будешь слушать?

— Ну еще бы! Если уж дело дошло до убийства, просто уши развешу.

Последнюю ее реплику поэт словно и не слышал.

— Так вот, — начал он, — я установил, что доктор Хестер совершает насилие над своей женой…

Не удержавшись, Мари прыснула в ладонь, не сводя с него глаз.

— Почему ж насилие? Она же его законная супруга. А потом, как же ты это установил?

Арбо опять не поддержал ее веселости.

— Я залез на дерево, — заявил он.

Мари, зайдясь хохотом, так и покатилась по дивану.

— Ты, на дерево? — вскрикивала она сквозь смех. — Ой, спасите меня! Представить себе не могу!

— Смейся, смейся, — с укоризной сказал он. — Я толстый, я неуклюжий, я глупый — вы все умные. Надо мной можно смеяться. Давай, давай, я подожду.

Мари наконец поняла, что чересчур увлеклась, что ее веселость обижает Арбо, и хозяйке, пожалуй, следует повнимательней отнестись к гостю.

— Прости меня, пожалуйста. — Она продолжала улыбаться, но уже без всякой дурашливости. — Давай-ка сразу уточним. На какое дерево ты залез?

— В саду у доктора Хестера.

— И увидел что-то такое, что побудило тебя обратиться ко мне?

— Да, именно так.

И тут Мари увидела в его глазах такую тоску, что ей стало не по себе.

— Говори, говори, — только и вымолвила она.

— Знаешь, я довольно давно наблюдаю за доктором и Верой. С чего это началось, я уже и не помню, но что-то мне не понравилось в его отношении к ней. Меня раздражала его слащавость, какая-то фальшивость во всем, что он делает. Согласись, это не то, что принято в нашем клубе. Я старался сдерживать себя, не показывать, что я о нем думаю… И вот наступил момент, когда я не выдержал и забрался к доктору в сад.

— О Господи! Ты хоть представляешь, чем это тебе могло грозить? — воскликнула Мари.

— Я не думал об этом. На втором этаже у него кабинет, где он принимает больных. Я и сам не знаю, как это получилось, но все же я залез на дерево, расположенное как раз напротив окна этого кабинета, и увидел Веру. Она, вытянувшись, лежала на каком-то столе, бледная, неподвижная. Я даже сначала подумал, что она умерла. Возможно, я не все разглядел, там на окне такая кружевная занавесочка, но прозрачная, даже лица хорошо видны. Так вот, Вера не была мертвой, она спала, не знаю — под наркозом или под гипнозом. К ней подошла женщина, помощница доктора, и ввела в вену правой руки целый шприц какой-то гадости. При этом она с кем-то разговаривала. С кем же еще? — с доктором. Сделав укол, она достала секундомер — видимо, он лежал в кармане ее халата — и стала считать пульс. Вера так и лежала, не шевелясь. Сколько прошло времени, сказать трудно, наверно, минут пять-шесть. Тут она что-то сказала, и появился доктор. Он приподнял Вере голову и надел на нее что-то вроде обруча, утыканного множеством проводов. В глубине кабинета — стена, что напротив окна, вся заставлена какими-то приборами. Они так и стоят друг на друге. А он стоит около них и что-то там вертит, нажимает. А Вера как лежала, так и лежит. Вдруг снизу выползает еще один прибор, чем-то похожий на телекамеру. Выполз и стволом, не знаю, как это еще назвать, нацелился прямо Вере в голову. Тут доктор словно чего-то испугался: руки на приборах, а сам обернулся и смотрит на Веру, а лицо нехорошее такое, как у убийцы. Что-то там в этот момент произошло: свет вдруг чуть померк, Вера вздрогнула — и все.

Какое-то время доктор еще смотрел на приборы, потом подошел к ней, пощупал пульс, снял обруч и, улыбаясь, что-то сказал той, другой женщине, своей помощнице. Она подошла к нему и… и они стали целоваться. Знаешь, как целуются любовники.

Арбо замолчал, молчала и Мари. Какое-то время они сидели, не глядя друг на друга.

— Чего же ты хочешь от меня? — спросила Мари. От веселости ее не осталось и следа.

— Не знаю, — чуть слышно ответил он, так и не взглянув на нее.

— Я тебе напомню слова одного моего знакомого поэта, — сказала она. — «Надежда моя, альбатрос! Если сердце твое пробито пулей, не дай опуститься крыльям. Или зря дана им океанская сила?» Это твои слова, Арбо. Теперь мне понятно, какая сила подняла тебя на дерево, зовут эту силу — Вера.

Он тоскливо глянул на нее и отвел глаза.

— К этому я должна добавить следующее: если делами сыска занимается профессионал, он не имеет права впутываться в дурную историю, иначе он не профессионал. Сыщики-любители только в дурные истории и впутываются. Накрой тебя доктор, тебе до конца дней было бы не отмыться.

Слова эти, похоже, никакого впечатления на Арбо не произвели, словно он их и не слышал.

— В среду, в последнюю среду, — заговорил он, — когда доктор чем-то отвлекся, я, будто нечаянно, взял Веру за локоть и прикоснулся к тому месту, где вены. Она так вздрогнула, словно я причинил ей сильную боль. Я понял, что вены ее исколоты. Ты заметила, что даже летом, в жару, она никогда не ходит с голыми руками?

— Арбо, посмотри на меня, — попросила Мари. — Давай договоримся с тобой так: эта история — за мной. Я постараюсь во всем разобраться. Но я тебя умоляю: никогда, ни под каким предлогом не суйся больше к доктору. И если встретишь его или Веру на наших средах, веди себя, пожалуйста, так, словно ничего не произошло. Если не сможешь — лучше не приходи совсем. И еще. Ты исключаешь, что Вера больна? Что она, может быть, сильно больна? По моим понятиям, доктор Хестер — специалист очень высокой квалификации. И мне, да, наверно, и тебе, известны случаи, когда он брался лечить безнадежно больных. И во всех случаях победу одерживал он, а не болезнь. Наконец, ты что же, можешь запретить доктору иметь любовницу? И теперь извини. Все. Времени у меня больше нет. И чтобы ты никуда не смел без меня соваться. Понял?

Недели две Арбо самым добросовестнейшим образом выполнял указания, данные ему Мари. Начинало чувствоваться приближение осени. Листва на деревьях стала жесткой, темно-зеленой, кое-где ее пробивала уже желтизна. По ночам, когда не было туч, небо наливалось созревающими звездами. Влажный ветер все реже приносил запахи цветущей земли, и все чаще чувствовался в нем холодный настораживающий дух океана.

Растравляя себя, можно было попытаться пройтись мимо участка доктора Хестера в надежде хоть что-нибудь разглядеть и дать новую пищу фантазии. Но Арбо не осмеливался это сделать. Однако ничто не мешало ему как бы невзначай проехать мимо его дома и бросить на него рассеянный взгляд. Случалось проезжать поэту мимо этого дома и ночью. И всегда видел он одно и то же: свет в гостиной и кабинете доктора горит.

Но однажды дом оказался погруженным в темноту. Странное предчувствие овладело Арбо, интуиция подсказывала — что-то случилось. Он проехал чуть дальше, поближе к обочине поставил машину и вернулся к дому доктора пешком.

Словно провидение руководило поэтом. Не иначе как оно подсказало ему, что нет необходимости лезть через ограду и продираться сквозь кусты. Стоило ему тронуть расположенную рядом с воротами калитку, как она тут же распахнулась. Дорожка, ведущая к дому, тонула в темноте, но она была знакома ему, и он довольно быстро оказался у дверей в дом Хестера. К его удивлению, дверь эта оказалась открытой. Мысль о том, что Вере грозит опасность, подтолкнула Арбо вперед. Он переступил через порог. Открытыми оказались и дверь с таинственным урчащим замком, и другая, ведущая внутрь дома.

За последней дверью Арбо угадал лестницу, ведущую на второй этаж, туда, где находилась комната, в которой он видел лежащую на столе Веру. Соблюдая чрезвычайную осторожность, он стал подниматься вверх. Что заставляло его это делать, едва ли он был в состоянии объяснить. Обещание, данное Мари, забылось. Лишь одно безумное тоскливое предчувствие владело им: с Верой что-то случилось.

Окно в кабинете доктора едва угадывалось, — видимо, его все же достигал свет уличных фонарей. Привыкнув к темноте, Арбо стал различать очертания отдельных предметов. Середина комнаты оказалась пустой. Ни стола, на котором он видел Веру, ни того странного, напоминающего телекамеру прибора, что приставлял доктор к ее голове, не было.

«Господи, что я тут делаю?» — с ужасом подумал вдруг, словно опомнившись, поэт. Ему представилось, что его заманили в ловушку, что вот сейчас вспыхнет свет, и перед ним окажется разъяренный доктор с револьвером в руке. И никто его не осудит, если он влепит пару пуль в живот ночного гостя, заявив, что принял его за грабителя. Остережения Мари наконец вспомнились ему. Арбо сделал было уже шаг к двери, когда ему вдруг почудилось, что кто-то осторожно поднимается по лестнице.

Тут-то и почувствовал он, что такое настоящий ужас. Покрывшись липким потом, он попятился в угол — только бы подальше от той двери, в которую он только что вошел.

Фредерик старался вжаться в стену, исчезнуть, превратиться в малую точку — и все слышал и слышал шаги.

Оказалось, что он машинально закрыл за собой дверь…

Вот она медленно распахнулась, в комнате Арбо был уже не один. Вспыхнул пронзительный тонкий луч карманного фонаря. Луч был тоньше иголки, но высвечивал предметы с беспощадной точностью лазера.

Нет, это был явно не доктор Хестер, решил Арбо. Тот, кто пришел, быстро и ловко что-то искал. Скрипнул замок, открыли и закрыли один, потом другой ящик стола. Зашуршали бумаги, послышались странные щелчки, будто включали и выключали секундомер: один, два, три…

Луч фонарика неожиданно погас. Человек двинулся по комнате. На фоне окна обозначился его профиль, черный, страшный, в какой-то нелепой маске, словно на человеке были мотоциклетные очки. Лицо медленно поворачивалось, и Арбо почудилось, что человек видит его, как будто, при свете дня. Занавески вдруг с шумом задернули, и наступила кромешная тьма.

Фредерик теперь не мог уловить, стоит ли человек на месте или движется в его сторону. И тут ему показалось, что неизвестный уже рядом с ним, что достаточно протянуть руку и можно его коснуться.

— Что вы тут делаете, Арбо? — прозвучало вдруг над самым его ухом. Голос был хрипловат, похоже, принадлежал он крупному, сильному мужчине.

Фредерик вдруг почувствовал, как у него медленно начали подгибаться ноги.

— Ваше счастье, что я узнал вас, — сказал незнакомец, приходя в ярость. Сильная рука сгребла поэта за воротник и быстро-быстро поволокла его вон — через комнату, по лестнице, мимо дверей.

На крыльце ему заломили руку, и он получил такой толчок, от которого летел почти до калитки, где и упал на дорожку самым позорным образом.

— Сказано же было, не суйся не в свое дело! — Это он еще услышал, поднялся, выскочил за калитку и бросился бежать к оставленной в стороне машине…

Глава одиннадцатая

По новому следу

Три недели прошло с того момента, как Лоуренс Монд дал новое задание Мари, и две — с момента памятного разговора Мари и Арбо. Это было время напряженного поиска, когда все сотрудники Монда работали на пределе своих сил. Медленно, но верно невероятное, казалось бы, предположение Лоуренса начинало подтверждаться. Что Бертье, так же как Пауль Кирхгоф, лишь исполнитель — не вызывало сомнений. Но вопрос о том, кто стоит за его спиной, до самого последнего момента не был ясен. Для того чтобы расставить все по своим местам, не хватало одного — истинного мотива преступления. Вот тут-то и последовал звонок Сэмьюэла Доулинга.

— Рад тебя слышать, Сэм, — приветствовал Лоуренс старого друга, — мог бы и появиться, а?

— Появлюсь, Лоу. Черт возьми, просто так, чтобы вспомнить парочку наших молодецких дел.

— Но учти, — продолжал Монд, — я начинаю тебя бояться не меньше, чем наших криминальных пациентов. Раз ты звонишь, значит, что-то опять стряслось.

— Стряслось? — риторически переспросил Доулинг. — Нет. Я подумал, что тебя может заинтересовать один приплывший в мои руки фактик. Тебя, кажется, не все устраивает в деле Бертье?

— Пожалуй, да.

— А не устраивает тебя, естественно, отсутствие мотива преступления. Маньяк — модно, но маловероятно. Так вот: мотив, похоже, есть. И представь себе — банальный до тошноты. Хотя, может быть, я забегаю вперед.

— Давай смелее.

— Смелее? Это ты кому говоришь? Мне?

— Ты, я вижу, веселишься, — повысил голос Монд.

— Ну прости, Лоу. Мне надо было с тобой поболтать. Вот поболтал, и стало легче. А теперь по делу. История такова. Бэдфул, старый Бэдфул, как лежал, так и лежит. Врачи ничего хорошего не обещают. В один прекрасный момент его секретарю… Минутку, как его… вот — Вильтону… звонит женщина и просит соединить ее с шефом. Секретарь отказывается. Дама не настаивает и заявляет: передайте ему, то есть Элтону Бэдфулу, что у него имеется родная дочь. Как тебе это нравится?

— Любопытно.

— Любопытно? Еще бы. Слушай дальше. Секретарь, не будь дурак, связывается с Генри Уэйблом. Ты знаешь, что это за фигура. Фактически он руководит сейчас всей империей Бэдфула, а заодно через свою адвокатскую контору ведет все его дела. Уэйбл по старой памяти является ко мне и просит разобраться в этой чертовщине. Мы, понятно, мгновенно проверяем, откуда звонили… осечка. Уличный автомат в самой толчее. Я начинаю раскручивать историю как положено… Ты меня слушаешь?

— Да, очень внимательно.

— Так вот. Стали соображать, как надо расценивать тот телефонный звонок. Оказалось, что старый Бэдфул и в молодые годы, и несколько позже — пошаливал, но пошаливал аккуратно. Когда ему было под сорок, в дом взяли музыкантшу, обучать наследника фортепьянам. В эту-то музыкантшу и влюбился Элтон Бэдфул, скорее сказать, влопался по уши. Связь продолжалась, видимо, два года. Вдруг… Ты меня слушаешь?

— Еще бы, ты выступаешь прямо как сказочник!

Явно довольный, Доулинг продолжал:

— Да. Так вот. Вдруг музыкантша оставляет Бэдфулу записку, прямо как в телесериале: люблю, жить без тебя не могу, но и с тобой тоже, не ищи меня — не найдешь. И с концами. Бэдфул поискал ее, поискал, но действительно не нашел. Дела его в этот момент чуть было не пошатнулись, но ничего, выплыл. Постепенно все вроде бы пришло в норму и забылось. Однако никаких шалостей после этого Бэдфул себе уже не позволял. Мы с Уэйблом решили Бэдфулу пока ничего не говорить, а в ситуации разобраться. Я рассуждал примерно так: раз младший Бэдфул погиб, музыкантша решила напомнить о себе, поскольку дочь ее была и дочерью Бэдфула, что и послужило в свое время причиной побега. Опять же следовало проверить — нет ли здесь криминала. Ты меня понимаешь?

— Разумеется. Ты, я думаю, пересказываешь мне сценарий фильма «Возраст любви», который мы смотрели назад лет тридцать. Ну и?..

— Ну, я не Бэдфул, я эту даму нашел. Правда, не без труда и… гм… на кладбище. Бедняжка умерла, скопив, ну скажем так, небольшой капиталец. Дочь у нее действительно имелась, и по всему раскладу получалось, что вполне могла оказаться, так сказать, наследницей. Видали мы и таких наследниц! Однако, как ты понимаешь, мимо Бэдфула пронести эту новость было нельзя, тем более что ничего компрометирующего его новоявленную дочь обнаружить не удалось. А кто позвонил раз, позвонит и второй или еще как-нибудь напомнит о себе.

Мы с Уэйблом приглашаем Макклинтона, объясняем ситуацию, спрашиваем, не убьет ли новость его пациента. Он говорит: нет, не убьет. Тогда мы ему и поручаем в моем присутствии и в присутствии Уэйбла это дело Бэдфулу изложить. Да, Лоу, можно только пожалеть тех, кто не присутствовал на последовавшем далее спектакле. Королевская опера! Глаза у старика полезли на лоб. Я, грешным делом, подумал, что он тут же отдаст Богу душу. Однако нет. «Стойте, — шепчет, — стойте, я ведь знаю, как ее зовут». Я подумал было, что он все же знает, что у него есть дочь. Нет. Оказывается, он когда-то мечтал назвать свою дочь вполне определенным именем. Ох, Лоу, что бабы с нами делают! Знаю я эти мечты! Короче, то наш старик едва дышал, а тут вдруг разорался на нас, как на мальчишек, — найти мне их обеих и денег не жалеть. Последняя его мысль, прямо тебе скажу, мне понравилась.

— Погоди-ка, Сэм, погоди. А тебе не пришла в голову мысль, что за всем этим может стоять?

— Разумеется, пришла.

— А если так, стоило ли тогда беспокоить старика раньше, чем мы разобрались во всей этой истории?

— О! Что мне нравится, сэр Монд, так это то, что вы говорите «мы»!

— А если без лирики?

— Могу и без лирики, Лоу, могу. Первое: старик в любой момент может умереть, и тогда с наследством будет жуткая возня, а я, знаешь, не люблю, когда растаскивают наследства. Да и Уэйбл в этом более чем не заинтересован, он ведь еще и компаньон Бэдфула. Второе: ничто не может помешать Уэйблу действовать самостоятельно, не дожидаясь, пока мы изучим вопрос. В третьих: я же говорил, что поинтересовался, что за птичка попала в поле нашего зрения. С девочкой, Лоу, все в порядке. Во всяком случае пока. Но главное, главное! Бэдфул тут же приказал переписать завещание.

— Кто же эта наследница? — Вопрос, похоже, убедил Доулинга в том, что Монд принял его аргументы.

— Кто? — переспросил он, и за вопросом последовала длительная пауза. Он не мог отказать себе в удовольствии помедлить, прежде чем поднести Лоуренсу самую впечатляющую новость.

— Да ты ее знаешь, — как бы между прочим произнес он, — это новая подружка нашей Мари — Вера Хестер.

— Что? — воскликнул Монд, и Доулингу подумалось, что тот приподнялся в кресле, плотнее прижимая трубку к уху. Он молчал, давая Лоуренсу пережить новость.

Монд действительно вскочил с кресла и стоял, нависая над столом, опершись на него левой рукой. Казалось, глаза его ничего не видят. Это был момент того глубокого самопогружения, когда мозг мобилизует все силы организма, чтобы в кратчайший срок произвести работу, которая долго еще будет не по силам никакой самой современной электронной технике. Все догадки, предположения, сомнения, которые и он, и Мари, и все те, кто работал с ними, высказывали, вдруг рассыпались на мельчайшие элементы, рухнули в подсознание и вернулись уверенностью, определившей решение.

— Сэм, ты слышишь меня? — спросил он.

— Да, Лоу, слышу.

— Я полагаю, что следствие по делу Бертье можно считать законченным. Послезавтра у нас итоговое совещание, лейтенант Комингз, привезший нам весточку от Чарлза Маккью, естественно, должен на нем присутствовать. Постарайся убедить Уэйбла, что в его интересах поприсутствовать на нем тоже. Если он заартачится, намекни ему — ты умеешь, — что с наследованием капиталов Бэдфула может выйти конфуз.

— Так ты считаешь, что появление наследницы указывает не только на мотив убийства, но и на того, кто его организовал?

— Да, я знаю убийцу Бэдфула, Бертье и других. Но доказать это будет очень трудно, а может быть, и невозможно. Когда совещание у нас кончится, я сразу приеду к тебе. Нам непременно надо будет кое-что с тобой обсудить.

К двенадцати часам в кабинете Лоуренса Монда собрались семь человек. Кроме Лоуренса, Мари, Андрея и Вацлава, среди присутствующих находились Генри Уэйбл, компаньон и правая рука Элтона Бэдфула, лейтенант Комингз, выполнявший специальное задание Монда и Доулинга, и, что могло показаться кому-то странным, журналист Арри Хьюз.

— Господа, — начал Монд, — все присутствующие или имеют непосредственное отношение к проводимому расследованию, или прямо заинтересованы в его результатах. Сегодня мы подводим итоги и закрываем дело Бертье. Расследование, увы, на этом не заканчивается. Сейчас вы поймете — почему.

Я прошу прощения у наших гостей, мистера Уэйбла и мистера Хьюза, за то, что прежде всего у них отнимаю драгоценное время. Оправдывает меня лишь одно: надеюсь, они получат полезную информацию.

Материалы следствия, находящиеся в наших руках, месяц тому назад позволили наконец отказаться от предположения, что убийство Роберта Бэдфула и Эммы Хартли совершено если не маньяком (первая официальная версия), то человеком, находящимся в состоянии невменяемости. Причина — ревность (вторая официальная версия).

Материалы следствия указывали на то, что перед нами всего лишь исполнитель, но исполнитель странный. Опыт, полученный мистером Городецким и мной в Бостоне, наводил на мысль, что и здесь мы имеем дело с принципиально новым криминальным фактом, а именно — с использованием новых научных достижений в преступных целях. Короче, новая версия сводилась к тому, что перед нами не просто преступник, а биоробот, или, как их еще называют, парачеловек, оргмен. Прессе, правда, — Монд кивнул Арри Хьюзу, — более по душе понятие «зомби».

Новая версия выглядела бы совершенно фантастической, если бы расследование преступления в «Сноуболле» не принесло новых результатов. По данным Чарлза Маккью, Пауль Кирхгоф — биоробот дистанционного управления, то есть человек, поведением которого управляли по радио.

И хотя в голове Жана Бертье не были обнаружены электроды, как в случае с Кирхгофом, слишком многое указывало на их удивительную похожесть.

В связи с этим Мари получила два задания. Первое — исследовать возможные варианты модификации поведения в их практическом аспекте. Второе — попытаться указать на исследователей, с именами которых так или иначе можно увязать явление биоробота. Мы исходили из того, что факт появления оргмена должен быть связан с «отклоняющимся поведением» самих ученых, сумевших избежать государственного контроля за своими действиями и соблазнившихся возможностью использовать научные достижения в криминальных целях. Скажу откровенно: полученный нами результат оказался более чем неожиданным. — Он помолчал. — Вероятно, у вас возникнут вопросы. Я отвечу на них. Но сначала предлагаю послушать лейтенанта Комингза.

Лейтенанту едва ли было больше тридцати лет. Оказавшись среди лиц гражданских, он держался подчеркнуто прямо и, казалось, многое бы дал за то, чтобы выглядеть солиднее. Встал он, хотя этого от него никто не требовал, как по команде. Брови его были сурово сдвинуты, крылья носа чуть побледнели.

— Скажу честно, — мужественно признался он, — что задание, которое мне поручили выполнить, оказалось достаточно простым. Уверяю, что труднее и дольше было добираться до Бостона, чтобы встретиться с мистером Чарлзом Маккью. Я должен был получить фотографии пяти крупнейших ученых, имена которых мне были названы. Разработка мисс Мари Монд позволила Чарлзу Маккью подготовить весь необходимый материал к моему приезду. Фотографии — на столе у сэра Лоуренса Монда.

Присутствующие тут же придвинулись к столу. Фотографии лежали перед Лоуренсом стопочкой, лицом вниз. Он начал их переворачивать, словно открывая карты.

— Мануэль Скрибо, — говорил он, поворачивая карточку к зрителям, — Сеймур Джонстон, Артур Хоу, Стив Конорс…

Все замерли: с последней фотографии на них смотрел доктор Джонатан М. Хестер.

Лоуренс, Мари и лейтенант остались спокойными, Уэйбл — побледнел, Хьюз открыл рот, Андрей и Вацлав, не сговариваясь, присвистнули, и по крайней мере Уэйблу выходка их показалась дикой.

Явно довольный, Монд переглянулся с Мари и перевернул следующую фотографию:

— А это человек хотя бы понаслышке, но знакомый почти всем присутствующим — Кадзимо Митаси, хозяин той самой психиатрической лечебницы, где был изготовлен Пауль Кирхгоф.

Однако явление Кадзимо Митаси должного впечатления уже не произвело, а у Андрея скорее даже возникло недоумение. Монд выдержал паузу и продолжил:

— Два последних портрета — увеличенные фрагменты групповой фотографии, добытой лейтенантом Комингзом, — и он перевернул последний из лежащих перед ним снимков. В группе из пятнадцати человек, облаченных в медицинские халаты, рядышком стояли Кадзимо Митаси и Джонатан Хестер.

— Вот это да, — нарушил молчание Вацлав Крыл. — Но ведь это сенсация, господа!

— Боже мой, Мари, неужели ты вычислила его? — имея в виду Хестера, спросил все еще не пришедший в себя Арри Хьюз.

Мари не успела отреагировать на вопрос, как Лоуренс Монд сказал:

— Лейтенант Комингз, не могли бы вы что-нибудь добавить, касающееся личности Стива Конорса?

— Стив Конорс, — тут же откликнулся лейтенант, — американец во втором поколении, выходец из Лидса, блестяще закончил колледж, был приглашен в качестве аспиранта в Йельский университет, успешно защитил докторскую диссертацию. Научное направление — психофизиологические возможности человека. Погиб вместе с лаборанткой при возникшем в лаборатории пожаре в 1984 году.

— Это любопытно, — не сдержавшись, сказал Андрей. — Значит, верно он говорил, что и в прошлой жизни был психиатром!

Смысл этих слов никому не был ясен, кроме Мари, поэтому никто не обратил на них внимания. Все разглядывали фотографию доктора так, словно впервые видели этого человека.

Наконец Генри Уэйбл не выдержал.

— Что это за спектакль, сэр Монд? — воскликнул он патетически. — И почему я должен на нем присутствовать? Вы что, не могли сообщить мне подобные известия по телефону или передать через Доулинга? — Генри Уэйбл не мигая смотрел на Монда. Бледность его стала еще заметнее, чувствовалось, что он старается сдержать себя, и дается это ему с трудом.

— Сэр Уэйбл, — тон Лоуренса стал подчеркнуто официальным, — «спектакль», как вы изволили выразиться, затеян для того, чтобы присутствующие уяснили себе, что мотивом убийства Роберта Бэдфула было стремление завладеть наследством Элтона Бэдфула. И если мы, и вы в том числе, поведем себя неправильно, то наследство может оказаться в руках преступников. И я не думаю, что ваша адвокатская репутация много выиграет от того, что вы им поможете это сделать.

— Доулинг утверждает, однако, что Вера Хестер не только является прямой наследницей Бэдфула, но и абсолютно перед законом чиста!

— Как вы помните, сэр Уэйбл, в свое время Доулинг утверждал, что Бэдфул убит маньяком, — чуть-чуть усмехнулся Монд.

— И я могу об этом вашем напоминании в свою очередь напомнить ему, сэр Монд? — Уэйбл тоже попытался изобразить улыбку.

— Разумеется, сэр. Это было всего лишь заявление для прессы, чтобы не будоражить общественное мнение. Мы потому и занимаемся этим делом, что Доулинг с самого начала не верил в маньяка-одиночку. Помимо всего прочего, вы адвокат, сэр Уэйбл. И то, что Вера Хестер родная дочь Бэдфула, вовсе еще не означает, что она получит наследство. Есть ли у вас гарантии, что она не является соучастницей Стива Конорса? Заметьте, не Джонатана Хестера, а Стива Конорса!

— Вы правильно заметили, сэр Монд, — я еще и адвокат. Разумеется, с моей стороны все формальности будут соблюдены. Более того — я считаю нужным заметить, что не буду ставить в известность о ваших подозрениях ни доктора Хестера, ни его супругу… Но, однако, не кажется ли вам, что вы пытаетесь вторгнуться в сферу, от которой весьма далеки? Если Бэдфул сказал, что Вера Хестер будет его наследницей, значит, она будет ею! Помимо всего прочего — не скрою — я и сам лично в этом заинтересован. Наследство Бэдфула — слишком лакомый кусок, чтобы дать вцепиться в него непрямым наследникам. Что же касается Хестера, или — как там вы его называете? — Конорса, так можете взять его себе. Если, конечно, сумеете доказать его причастность к убийству Роберта. Ваш энтузиазм по этому поводу кажется мне, однако, преувеличенным. Насколько я понимаю, вы ничего не можете инкриминировать ему, кроме перемены имени. Вот почему я и употребил выражение «спектакль», так вас задевшее.

— А вас не смущает, Генри, что в наследницы вы можете получить идиотку, а при ней мужа, который докажет ее недееспособность и наложит лапу на капитал?

Генри Уэйбл деланно рассмеялся:

— Я уже говорил, Лоуренс, что вы пытаетесь вторгнуться в сферу, от которой очень далеки. Там тоже ставятся спектакли, но режиссеры несколько иного уровня. Так что примите мои заверения — меня ничто не смущает.

— Спасибо, сэр Уэйбл, надеюсь, ваша проповедь пойдет всем на пользу. Не смею больше отнимать у вас время.

Генри Уэйбл встал, кивком головы попрощался со всеми и, не говоря больше ни слова, вышел.

— Сэр, — сразу же поднялся лейтенант Комингз, — есть ли ко мне какие-нибудь вопросы?

Монд обвел взглядом собравшихся:

— Спасибо, лейтенант. Пока, кажется, все.

— Разрешите идти?

— Да, пожалуйста.

Монд оглядел приунывших сотрудников. Улыбнулся:

— Ну что ж! Возблагодарим господина Уэйбла хотя бы за то, что Хестера он нам милостиво оставил, и пойдем дальше.

— Могу предложить вариант развития событий, — сказал скромно молчавший до этого Арри Хьюз: — как только Вера получит наследство, полиции придется искать ее в Темзе, Сене, а может быть, и в Миссисипи.

— Версия захватывающая, но сугубо журналистская, — прокомментировал его высказывание Андрей.

Хьюз смутился, ругая себя за то, что высунулся, быстро поняв, что в этой команде, кажется, не очень нуждаются в его мнении. Да и цель, с которой Мари пригласила его сюда, видимо, остальным не была ясна. Словно почувствовав это, Мари сразу взяла слово.

— Я должна извиниться перед вами, — сказала она, — за то, что не представила Хьюза как участника нашей следственной группы. Я посчитала полезным ввести его в курс дела при условии, конечно, что о журналистских интересах ему на какое-то время придется забыть. У него есть идея, которая, с моей точки зрения, может оказаться продуктивной. Но об этом в конце. — Она глянула на отца, тот кивнул, и она продолжала: — Я вижу, настроение у вас не ахти какое, а у Вацлава, по-моему, так просто руки чешутся.

— В самую точку, — откликнулся Вацлав.

— Но согласитесь, — она оглядела всех, словно призывала к этому, — прямых фактов, уличающих Хестера, у нас действительно нет. Мы с Лоу надеялись, что к сегодняшнему нашему собранию нам удастся их добыть. На чем основывалась эта надежда? Во-первых, конечно, на материале, полученном лейтенантом Комингзом, и неожиданном превращении Веры в наследницу Бэдфула. Во-вторых, на том впечатлении, которое оставляют взаимоотношения между доктором и его женой. Мы, то есть Арбо, Хьюз, Эрделюак, Николь и я, имели возможность наблюдать их в течение довольно длительного времени. Результаты этих наблюдений побудили нас сделать кое-что, согласованное с Доулингом, но официально не санкционированное. В связи с этим, прежде чем двигаться дальше, имеет смысл послушать Андрея и Вацлава.

— Я готов, — сказал Андрей, поблескивая глазами, и всем показалось, что выступление Уэйбла на него не произвело никакого впечатления. — Итак, было решено, и, по-моему, совершенно правильно, познакомиться с доктором Хестером поближе. Это как раз работа для нас с Вацлавом. Мы улучили момент, когда обитатели дома отправились с ночевкой в город, и навестили докторское клиническое отделение. Прошу прощения, но биоробота мы там не обнаружили. Однако обнаружили следующее. Под лестницей, ведущей на второй этаж, есть дверь с весьма хитрым замком, впрочем, не менее хитрые они и на других дверях. За дверью находится лестница, ведущая в подвальные помещения. Их два: в одном — химическая лаборатория, в другом — радиотехническая. Из этой последней, судя по всему, часть аппаратуры может подаваться на первый и второй этажи. Пробы химреактивов взяты, отпечатки пальцев сняты. Примечательно, что маркировка на аппаратуре отсутствует, точнее, удалена. Сделано это безусловно с одной целью — скрыть, где было изготовлено оборудование. Я не специалист в этой области, но создается впечатление, что оборудование уникальное. Все. Прочую работу делал Вацлав.

— Спасибо, Андрей, — сказала Мари, — слушаем Вацлава.

— Моя задача, — начал тот, — сводилась к исследованию документации и попытке обнаружить хоть какие-то следы, ведущие к Бертье. Все, что можно было сделать, я сделал. Материалы в разработке. Первое знакомство с ними оставляет впечатление, что какие-либо полезные факты получить едва ли удастся. Доктор исключительно аккуратен там, где дело касается специфики его работы.

— Добавлю, — вставила Мари, — что во время обыска Вацлаву попался Арбо, и Вацлав обошелся с ним не очень вежливо.

Тот только развел руками, показывая: а что, мол, я мог поделать?

— Арбо попало за дело, — сухо сказал Лоуренс, — но то, что вы его проморгали, не делает вам чести.

Все молчали.

— Как я понимаю, Мари, — продолжил он, — ты склоняешься к мысли, что не только сознание Бертье, но и Веры подвергалось модификационному воздействию?

— Мне все это видится так, — Мари пожала плечами, словно желая подчеркнуть, что это всего лишь ее точка зрения. — Каким-то образом доктор Хестер узнает, что Вера дочь Бэдфула. Устранение младшего Бэдфула автоматически превращает ее в наследницу. Чтобы завладеть капиталом, доктору надо жениться на Вере. Умея модифицировать поведение, он создает биоробота-убийцу. Включается код, биоробот выполняет предписанную программу и кончает жизнь самоубийством. Никаких следов причастности доктора к действиям снайпера нет. Есть явный расчет на то, что Бертье примут или за маньяка, или за ревнивца, а может быть, за то и другое вместе. Параллельно решается другая задача — жениться на Вере. Технически задача, видимо, более простая. Когда первая и вторая задачи решены, то есть наследник убит, а Вера стала его женой, Элтону Бэдфулу звонят и сообщают, что у него есть дочь. Понятно, что это всего лишь версия. Удастся ли подтвердить ее фактами — не знаю.

— Ты полагаешь, что брак доктора и Веры нельзя считать естественным? — задал вопрос Монд.

— Что на это можно сказать? — Мари опять пожала плечами. — Внешне она кажется очень привязанной к нему, как говорится, в рот смотрит. Доктор неплохо играет роль молодожена. И можно, скажем, отмахнуться от измышлений Арбо, если бы не некоторые косвенные свидетельства того, что наблюдения его небеспочвенны. Замечу, кстати, что он влюблен в Веру, а значит, наблюдательность его обострена. Что говорит в пользу того, что в отношениях Хестера и Веры не все просто? Не знаю почему, ни Андрей, ни Вацлав ничего не сказали о наружном наблюдении. Оно, к примеру, позволило установить, что каждые три дня доктор и его ассистентка Линда Стронг подвергают Веру, скажем так, лечению, после чего она на какое-то время исчезает из поля зрения. Возможно, она действительно больна. Но отлеживается она не как положено — в постели, а скорее всего в той лаборатории, которую Андрей назвал радиотехнической. Ее перемещают туда после процедур вместе со столом. «Функции жены» на это время переходят к Линде Стронг, и она выполняет их не без удовольствия. Можно еще добавить, что одна, без сопровождения доктора или Линды, Вера никуда не выходит. Понятно, что и это все улики косвенные.

— Так. Что еще? — спросил Монд, обращаясь уже ко всем, и, видя, что желающих высказаться нет, предложил: — Давайте сделаем небольшой перерыв. Мари, попроси, пожалуйста, Джорджа сварить кофе.

Монд вышел в соседнюю комнату, где обычно работала Мари, если ей приходилось выполнять секретарские функции, подошел к окну. Что за ним, он едва ли видел. Расставив ноги, скрестив руки на груди, уставясь в пространство, он размышлял о странностях ситуации, в которой они оказались. Выходка Уэйбла если и раздражала его, то лишь потому, что Лоуренс, зная о встрече Генри с Хестером и Верой, рассчитывал услышать, какое впечатление они на него произвели. Больше его беспокоило другое: дело доктора Хестера, или Хестера — Бертье, могло увести в такие дебри, возможность выбраться из которых без потерь представлялась маловероятной.

Размышлять на эту тему он начал с того момента, как Мари положила ему на стол свой первый отчет, не оставлявший сомнений, что поиск возможностей модификации поведения ведется интенсивнейшим образом — в самых разных точках планеты. Любой успех в этой области, а тем более резкий рывок вперед с неизбежностью должен был привлечь к себе внимание таких сил, соперничать или бороться с которыми означало проявить более чем наивность. Главное — он не был уверен, что Бертье, а возможно, и доктор Хестер не попали уже в поле зрения тех, кого они безусловно не могли не заинтересовать. Между тем, принимая решение, как действовать дальше, не учитывать этого было нельзя. Там, в его кабинете, сидели люди, судьба которых зависела от того, какие задачи поставит перед ними он — Лоуренс Монд.

При появлении его в кабинете оживленная беседа, споткнувшись на полуслове, оборвалась.

— Ваш кофе, сэр, — тут же предложила Мари, наполняя его чашку, чуть кокетничая и стараясь показать, что официальная часть их заседания кончилась.

— Благодарю вас, мадам, — поддержал отец предложенный ею тон, и с прищуром по очереди внимательно оглядел Андрея и Вацлава. — Господа буканьеры, сознавайтесь-ка, почему вы не сказали о внешнем наблюдении.

— Частная несанкционированная инициатива, — небрежно бросил Андрей, — такие вещи почему-то не принято афишировать.

— Чья же это инициатива?

— Моя, — заверил его Андрей.

— Врет, наша, — безапелляционно заявил Вацлав.

— А цель?

— Тут лучше послушать Андрея Павловича. — Вацлав даже чуть приподнялся на стуле и кивнул в сторону Городецкого.

— Слушаем, — сказал Лоуренс.

Андрей задумался, повертел в руках пустую уже чашку, поставил ее на стол.

— Цель? — переспросил он так, словно проверял, как звучит слово. — Я бы скорее повел речь не о цели, а о предощущении, а это, как известно, материя весьма неопределенная.

— Многообещающее начало, — не удержался Вацлав. — Я имел возможность наблюдать, как Городецкий этакой чернявой вороной сидит на дереве и предощущает.

Андрей между тем продолжал:

— Генри Уэйбл, хоть и повел себя не лучшим образом, прав в одном: фактов, уличающих Хестера, нет. Думаю, их и не будет. Есть другое — наша уверенность, или, лучше сказать, ощущение, что Бертье — дело его рук. Предощущение же сводится к тому, что без хорошо организованной провокации момента истины нам не получить. Кому не нравится слово «провокация», тот может заменить его на более респектабельное, — сказал он, видя, что Монд нахмурился. — Сути дела это не меняет. Отсюда следует, что территорию, на которой предстоит действовать, надо исследовать так, чтобы исключить в будущем любые неожиданности. Вот, собственно, и все. Отсюда и частная несанкционированная инициатива.

— Как вы понимаете, господа, я с Андреем Павловичем солидарен, — сказал Вацлав.

— Стало быть, вам уже все ясно, и вы, стоило мне выйти, тут же все и решили, — констатировал Монд.

— А вы полагаете, сэр Лоуренс, что Хестера можно оставить на свободе? — Вацлав явно взял инициативу на себя. — Его надо поместить в тюрьму хотя бы ради того, чтобы к нему в руки не попали деньги Бэдфула, а то он изготовит нам целую роту стрельцов и прочих монстров, если уже не изготовил. С Верой-то дело явно нечисто.

— Дело в другом, — сказал Монд. — Из исследования, которое провела Мари, вытекает, что Хестером непременно должны заинтересоваться, как сказал бы Уэйбл, сферы, от которых мы очень далеки. Я имею в виду и военных, и контрразведку.

— Пусть даже так, — согласился Вацлав, — если мы его хорошо засветим, использовать его таланты станет намного сложнее.

— Может быть, — задумчиво проговорил Монд. — Так что же, моделируем ситуацию, которая поможет доктору себя проявить?

Мари вдруг рассмеялась:

— Вот и респектабельный синоним к слову «провокация». Браво! Я — за.

— А ты, Арри? — спросил Монд.

— Я? — Хьюз не ожидал, что и его мнение кому-то понадобится, потому несколько растерялся. — Собственно, я и присутствую здесь для того, чтобы предложить такую модель, — быстро проговорил он. — Дело в том, что Эрделюак написал портрет…

Глава двенадцатая

Двойной портрет

Мастерская Ника Эрделюака занимала два этажа принадлежавшего ему коттеджа и представляла собой комнату размером восемь на четыре и высотою около пяти метров. Одна из ее стен, выходящая на юг, почти на две трети была застеклена. При необходимости изнутри она затягивалась занавесом. В ненастье окна с внешней стороны закрывались специальными жалюзи, спускавшимися из-под крыши.

Мастерская определяла конструкцию всего коттеджа. Попасть в нее можно было лишь через одну дверь, врезанную в противоположную от окна стену. За этой дверью находилась передняя, из которой входили в комнаты первого этажа и в кухню. Тут же располагалась лестница, ведущая на второй этаж.

Николь, ревностно оберегавшая покой художника, не только вела хозяйство, но фактически выполняла еще и роль секретаря: принимала посетителей, вела с ними переговоры, отваживала и выпроваживала тех, кто, с ее точки зрения, не представлял делового или человеческого интереса.

Искусствовед по образованию, она специализировалась в области западноевропейской живописи, предназначая свою судьбу, правда, не ей, а Эрделюаку.

С ролью своей она успешно справлялась, и тому было много причин. История их отношений с Эрделюаком началась в раннем детстве. Родители их жили по соседству, дети сколько помнили себя, столько помнили и друг друга. К шести годам Ник начал проявлять явный интерес к рисованию. Когда родители вознамерились отдать его в частную школу живописи, где не столько обучали детей рисованию, сколько способствовали развитию их природной склонности, неожиданно возникло препятствие: Ник наотрез отказался идти в школу без Николь, которой и было-то всего четыре года. Пришлось и Николь пристроить туда же. Начав учиться в общеобразовательной школе, они не оставили занятия живописью, что в конечном счете и определило их дальнейшую судьбу. Ник в конце концов стал профессиональным живописцем; Николь, успехи которой в рисовании оказались намного скромнее, — искусствоведом. Повзрослев, они не мыслили себе жизни друг без друга. Окончив учебу, они стали жить вместе.

Николь была невысока ростом, стройна, подвижна, фигурка ее не оставляла равнодушными мужчин, густые каштановые волосы, большие карие глаза, чуть-чуть вздернутый носик, весьма органично вычерченные природой, наделили ее той трогательной миловидностью, которая сохраняется надолго и надежно привязывает к себе.

Ник Эрделюак был выше ее на голову, весьма худ, едва ли слишком складен, однако жилист, силен. Самым замечательным в его облике были руки с длинными узловатыми пальцами, рождавшими ассоциацию с чертежными инструментами.

Мастерская его мало соответствовала представлениям о мастерской художника — никакого намека на богемность. Заканчивал ли он работу или прием друзей — неизменный порядок тут же восстанавливался, каждая вещь находила свое место, и никому раз и навсегда заведенные правила не разрешалось нарушать.

Приближалась очередная среда. Члены клуба получили предупреждение, что их ждет некий художественный сюрприз, в связи с чем предполагается творческая дискуссия. Предложение Эрделюака и Николь приняли благосклонно, заинтересованная публика собралась почти одновременно.

Когда все разместились на облюбованных ими местах и Николь подала кофе, Мари начала председательскую речь.

— Дамы и господа, — торжественно произнесла она, — сегодня нам обещан сюрприз, поэтому возможны некоторые нарушения ритуала.

— Я протестую, — сразу же заявил Арбо, — подозревая, что нарушение ритуала ударит по мне, так как Николь воспользуется случаем и откажется блеснуть своим кулинарным искусством.

— Вот оно — несовершенство человеческой натуры! — прокомментировал выступление поэта Хьюз.

— Еще бы, — парировал Арбо, — стоит человеку стать журналистом, как он начинает говорить штампами.

— Дорогой доктор, — обратилась Мари к Хестеру, — не могли бы вы сказать нашему другу что-нибудь по поводу полезности голодания?

— Боюсь, что он безнадежен, — улыбнулся Хестер.

— Я? — удивился Арбо.

— А вы полагаете, что среди нас есть еще кто-то, нуждающийся в проповеди относительно диеты?

— Должен вам заметить, доктор, что каждый нормальный поэт, если уж здесь намерены считать меня таковым, должен быть добр, толст и сыт…

— Иначе он станет интересоваться политикой, — вставил Хьюз.

— Вот именно, — согласился Арбо.

— Беру свои слова обратно, — сказал доктор, с губ которого не сходила улыбка.

— Дискуссию на эту тему прекращаем, — сказала Мари, погрозив Арбо пальцем. — Слово предоставляется Николь.

— Друзья мои, — начала она, — кажется, мы действительно можем предложить вам сюрприз. Дело в том, что маэстро Эрделюак, похоже, прежде всего преподнес сюрприз себе, потом мне, и мы посчитали, что будет несправедливым, если мы утаим его от вас. Если бы я выступала перед другим обществом, то едва ли бы удержалась от того, чтобы прочитать лекцию, высветив замечательные свойства кисти нашего маэстро. Однако высокая квалификация присутствующих подсказывает мне, что лучше помалкивать. Подчеркну все же: мы рассчитываем на вашу терпимость и присущий каждому врожденный такт. Итак, вашему вниманию предлагается двойной портрет размером девяносто на шестьдесят, холст, масло.

Эрделюак, стоящий рядом с мольбертом, осторожно снял с картины закрывающее ее полотно, и перед зрителями появился двойной портрет Веры Хестер.

Портрет был выполнен в манере, берущей свое начало от постимпрессионистов. И все же знающие работы Эрделюака безошибочно сказали бы, что перед ними работа его кисти. Это был поясной портрет двух молодых женщин, на первый взгляд, казалось, совершенно непохожих друг на друга. Та, что располагалась на переднем плане, словно отодвинулась чуть влево, давая зрителям возможность увидеть вторую женщину, стоящую за ней. Одна ее рука лежала на правом плече первой, другая — сжимала ее левый согнутый локоть. Вторая обнимала первую, но, казалось, первая этого не чувствует.

На переднем плане Вера изображалась такой, какой ее привыкли видеть в «Клубе по средам». Полотно светилось, словно в момент его написания мастерская художника кипела от залившего ее солнечного света. Эффект этот достигался тщательной выписанностью тонов и полутонов, светлых и мягких, светящихся и прозрачных. Вся композиция этого первого портрета подчеркивала молодость, легкость, может быть, некоторую легкомысленность счастливой женщины. Она не улыбалась, но словно прятала улыбку. Бледно-розовая с короткими рукавами блузка, простенький, но кокетливый воротничок, темно-розовый шнурок, завязанный бантиком у шеи, разрез блузки, чуть раздвинутый высокой грудью, — все ей было к лицу. Согнутая в локте левая рука ладонью была обращена к зрителям, и на ней явно угадывались линии судьбы.

Когда первое впечатление узнаваемости проходило, оно вытеснялось другим. Человеку, знавшему оригинал, вдруг хотелось сказать: «Однако!» — и он начинал размышлять о том, зачем понадобилось художнику сделать модель чуть моложе, чуть больше блеска придать ее глазам, добавить таинственности простоте.

И тут его внимание привлекала вторая женщина. Мимолетное впечатление позволяло думать, что моделью для нее служила не Вера, а кто-то другой. На ней было сиреневое платье с длинным рукавом и глухим воротником, закрывавшим шею. Складки платья имели синеватый оттенок. Солнце словно не достигало его, как не достигает оно тени. Поражало лицо второй женщины — это было лицо сомнамбулы. Взгляд ее был неуловим, потерянность, погруженность в себя виделись в нем. Поражали и руки, обнимавшие первую женщину. В них чувствовалась нервная цепкость, и в том, что это не замечалось первой женщиной, угадывалась угроза. Постепенно это впечатление нарастало, краски переднего плана тускнели, словно вторая женщина всасывала их в себя.

— Вера, ты позировала художнику? — спросил доктор. В вопросе этом звучала незнакомая всем холодность.

— Нет, конечно же нет! — поспешно ответила молодая женщина. — Я вообще не понимаю, что это такое. Может быть, это шутка?

Эрделюак невозмутимо стоял у полотна. Николь выглядела несколько растерянной. Арри Хьюз и Мари не отрывали глаз от лица доктора. Арбо сидел, вжавшись в кресло, и неотрывно смотрел на портрет.

Воцарившуюся тишину прервала Николь.

— Это ведь живопись, искусство, — нервно сказала она, словно забыв недавний комплимент, преподнесенный публике. — Может быть, я все же зря ничего не сказала о традиции написания двойных портретов?

— Не надо ничего говорить, — так же холодно сказал доктор, — думаю, все мы не дети. Назвать сюрпризом столь недвусмысленный намек на раздвоение личности по меньшей мере безвкусно.

— Не говори так! — воскликнула Вера.

Доктор словно не заметил этого восклицания.

— Эрделюак, может быть, вы нам объясните, как все это надо понимать? — обратился он к художнику, и казалось, скажи Эрделюак что-нибудь не то, Хестер бросится на него с кулаками.

Тот, будто очнувшись, одним движением накинул на картину полотно, которое держал в руках, и только потом взглянул на доктора.

— Я должен извиниться перед вами, доктор Хестер. Я не рассчитывал на произведенный эффект. Видимо, я ошибся. Еще раз извините меня и вы, и Вера.

— А твое мнение, Арбо? — спросил Хьюз.

— Я потрясен, — выдавил из себя поэт.

Арри встал с кресла, подошел к картине, снял закрывавшее портрет полотно и передал его Эрделюаку.

— Я не понимаю тебя, Ник. Разве не радовался ты, собираясь преподнести нам сюрприз? И что же произошло? Недовольства доктора оказалось достаточно, чтобы все пошло насмарку. Извините меня, но я утверждаю: перед нами подлинное произведение искусства. Более того, может быть, лучшее из его произведений. Отвлекитесь от первого впечатления. И поймите еще одно: художник рисовал портрет, ориентируясь не на модель, а на воображение. Что такое воображение художника? Кто вразумительно сумел ответить на этот вопрос? Почему Вера послужила прототипом двойного портрета? Я думаю, что и сам Эрделюак не в состоянии на это ответить. Зная вас, я полагаю, что сказанного мною достаточно для того, чтобы первое ваше впечатление успело смениться вторым, а может быть, и третьим. Смотрите, до чего мы довели Ника? Он слушает меня и мычит и, я чувствую, готов вместе со своей картиной провалиться в тартарары. Более того, полагаю, что не только мне, а всем присутствующим ваше мнение, доктор, как ценителя живописи и почитателя творчества Эрделюака, было бы безусловно интересным.

Вы бросили здесь фразу о раздвоении личности, — продолжал Хьюз, — вам виднее, вы психиатр. Замечу, о том же у нас шла речь, когда, скорее всего по моей инициативе, мы, не веря в официальную версию, пытались понять, что может собой представлять Бертье. И тогда ваше мнение интересовало нас чрезвычайно. Вы же обрушили на нас гору медицинских терминов, желая, видимо, подчеркнуть наше психиатрическое невежество. Сделать это, конечно же, вам не составляло труда. Но желание понять, что же такое раздвоение личности, — осталось. Говорят, поставить вопрос — значит наполовину уже на него ответить. Естественно, каждый отвечает на него в меру своих возможностей. Зачем же предъявлять претензии Эрделюаку? Удовлетвори вы тогда наше любопытство, и мысль о двойном портрете, скорее всего, не пришла бы ему в голову. Но она ему пришла, и Ник нашел ответ, по-моему, блестящий.

Чем больше говорил Хьюз, тем больше менялось настроение присутствующих. Мари, явно одобряя то, что он говорил, продолжала внимательно наблюдать за доктором. Вера, не столько понимавшая, что происходит, сколько всем своим существом чувствовавшая наэлектризованность атмосферы, жаждала одного — возвращения той дружественности, которая всегда согревала ее, и кивала головой почти на каждое слово Хьюза, не замечая, какие взгляды бросает на нее Хестер. Арбо по-прежнему сидел вжавшись в кресло, но выражение его лица изменилось. На смену потерянности пришла упрямая решительность. Взгляд его перебегал с портрета на доктора и словно заражался ненавистью, которая искала повода проявить себя. Николь, будто в засаду, отошла в сторону, готовая в любой момент броситься на защиту художника. Сам Эрделюак, скрестив руки на груди и опустив голову, казалось, дремал и едва ли слышал, что говорил Хьюз. Доктор, не чувствуя поддержки даже со стороны жены, зло смотрел на журналиста, обращавшегося прежде всего к нему, понимая — чем дольше он говорит, тем большую поддержку получает со стороны остальных.

— Довольно, Хьюз, — прервал он журналиста, — я не нуждаюсь в ваших разъяснениях, хотя кому-то они могут показаться очень интересными. На самом же деле все это пустые слова. Вообразите, что Арбо начал бы вдруг слагать любовные гимны Николь и демонстрировать их в виде сюрпризов, я не уверен, что это обязательно бы понравилось Эрделюаку, которого, скажу еще раз, в данном случае я не понимаю. Наши с ним отношения не давали повода для столь оскорбительной выходки.

— Боже мой, Джонатан, как ты можешь так говорить! — взмолилась Вера.

— Помолчи, — одернул ее доктор, и она сжалась под его взглядом, став вдруг похожей на ту, вторую женщину, словно сошедшую с двойного портрета.

Хестер сделал шаг в ее сторону, и Мари показалось, что вот сейчас он поднимет Веру и они уйдут.

— Боюсь, виновата во всем я, — быстро сказала она и встала между доктором и Верой. — Это я заморочила голову Эрделюаку рассказами об одном американском психиатре, которому, похоже, удалось создать что-то вроде биоробота, очень похожего на нашего Бертье. Монд специально ездил в Бостон, помогая распутывать эту странную историю, связанную с жутким преступлением.

— Очень интересно! — Хьюз, севший было в кресло, вскочил. — Тебе не стыдно, Мари? То, что я должен был узнать первым, я узнаю последним. А ты, Ник, почему ты мне ничего не рассказал? Подумать только — биоробот! Любая редакция отдала бы за такую информацию все на свете!

— Успокойся, Хьюз, — сказала Мари, — с Ником я делилась не фактами, а эмоциями. Придет время, и я тебе все расскажу.

— Ловлю тебя на слове.

— Я не желаю больше слушать вашу праздную болтовню, — заявил доктор. — Вам, мистер Эрделюак, я предлагаю следующее: или уничтожить портрет, или отдать его мне. Платить за него я не могу, — с вашей стороны это выглядело бы как вымогательство. Вот мое последнее слово. В противном случае — между нами все кончено. Вера, мы уходим.

Растерянная женщина покорно поднялась, и они ушли.

У любого художника бывает пора мучительных сомнений. Закончив двойной портрет Веры, Эрделюак сидел около него до утра, снова и снова проверяя себя, зная, что уже не имеет права прикоснуться к нему кистью. Надо было так вглядеться в него, чтобы признать, принять все до штриха. Необходимость отчуждения от законченного полотна давно осознавалась им как профессиональная болезнь. Одно полотно держало его около себя дольше, другое меньше. Двойной портрет Веры Хестер не отпускал его. Николь, заглянув в мастерскую, увидев портрет и сидящего перед ним Ника, молча взяла стул и села рядом. Эрделюак обнял ее, чуть притянул к себе. Так и сидели они, чувствуя тепло друг друга, не в силах отвести глаз от портрета.

Николь, при всем ее трепетном отношении к Эрделюаку, не была той безумной влюбленной, что принимает все, созданное ее избранником. Только им двоим были известны мучительные решения «перемалевывания», как они говорили, а иногда и уничтожения того, что создавалось. Если Николь говорила «нет», в первые мгновения Ник чувствовал себя совершенно несчастным. Почти никогда он не спрашивал, почему «нет». Если же с этим «нет» он все же не соглашался, чаще всего Николь приходилось убеждаться, что он прав.

Одного взгляда на портрет ей было достаточно, чтобы уловить то жутковатое противоречие, которое передавали краски. Обе изображенные женщины смотрелись прекрасно. Николь думала не о Вере, прототип был слишком очевиден, настолько, что она фактически не обратила на это внимание. Поражало право трактовки, предложенное Ником. В обыкновенной, пусть привлекательной, женщине Эрделюак увидел вдруг то, что, может быть, непозволительно было раздваивать.

— Расщепление, — сказала Николь.

— Ты его чувствуешь? — спросил он.

— Да.

Потом, видя, что Эрделюак не может избавиться от наваждения, она позвонила Хьюзу. Арри и Николь, прогнав Эрделюака, проговорили часа два, решив в конце концов, что в качестве арбитра следует пригласить Мари.

Никто из них до поры и понятия не имел, что личность доктора Хестера попала уже и в поле зрения Лоуренса Монда, и в поле зрения Мари. Не знали они и о том, что у Мари побывал Арбо, а в квартире доктора проведен несанкционированный обыск.

Приглашая Мари, ни Хьюз, ни Николь опять-таки не представляли, что она, может быть, тот единственный человек, кто в данной ситуации способен оценить работу Эрделюака по достоинству.

У портрета Мари простояла довольно долго, а когда повернулась к ним, глаза ее хитро блестели.

— Ну? — спросила она. — Как прикажете оценивать ваши постные физиономии? Это одна из лучших, а может быть, самая лучшая работа Ника. Я не понимаю, что вас здесь смущает. То, что моделью для двойного портрета послужила Вера? — И чтобы вернуть Николь ее профессиональную уверенность, насмешливо добавила: — Арри, а тебе не кажется, что наша очаровательная Николь усомнилась в своих чарах?

— Ах так! — тут же воскликнула Николь.

Мари чмокнула ее в щеку, посоветовала успокоиться, заявила, что им тут больше делать нечего, и, подхватив под руку Хьюза, потащила его на улицу, крикнув из дверей Николь:

— Детка! Будь умницей!

— Я оторвал тебя от дела, — сказал Хьюз, когда они вышли, — можешь поругать меня, я не обижусь. Мне показалось, что портрет не произвел на тебя особого впечатления.

— Во-первых, это не так, — сказала Мари, — а насчет того, какое он на меня произвел впечатление, — чуть позже. Скажи, ты можешь проводить меня?

— Ты хочешь, чтобы я поехал с тобой?

— Да.

Он с сожалением оглянулся на свою машину, и Мари перехватила его взгляд.

— Арри, это важно, — сказала она.

— Ладно, я понял.

Какое-то время Мари, не отвлекаясь, следила за дорогой. Хьюз молчал.

— Есть идея, — сказала она наконец, — но без твоей помощи мне ее не осуществить. Чтобы ты меня понял, я должна рассказать тебе довольно длинную историю. Если ты не согласишься мне помочь, тебе придется ее забыть, может быть, навсегда.

— Это как-то связано с расследованием, которое вы сейчас ведете?

— Да.

— О чем ты тогда спрашиваешь? Конечно, я согласен.

— Но ты понял, Арри? Никаких газетных публикаций до тех пор, пока я или Лоуренс не скажем — давай. Может быть, ничего и не выйдет. Но в случае удачи ты получишь сногсшибательный материал.

— Я все понял. Слушаю тебя.

Шаг за шагом, не торопясь, Мари рассказала ему все, что касалось дела Бертье или, как считала она теперь, дела Бертье — Хестера. Сначала они сидели в машине, потом поднялись к Мари, и Джордж, несмотря на то что они от него отмахивались, заставил их поужинать. А они все говорили и говорили, разрабатывая план, который сначала был одобрен на совещании у Лоуренса Монда, а потом осуществлен в «Клубе по средам».

Глава тринадцатая

Доктор Хестер, он же Стив Конорс

Из мастерской Эрделюака вернулись поздно. Поставив машину в гараж, через центральный вход вошли в дом.

— Вера, — сказал доктор, — ты, пожалуйста, ложись. Мне придется часика два еще поработать.

— Опять? — удивилась она. — Может быть, я что-то не так сделала?

— Ты же знаешь, у меня сейчас много работы.

По дороге в процедурную он толкнул дверь в комнату Линды. Она сидела в кресле, придвинутом к торшеру, и читала.

— Зайди ко мне через час, — буркнул он и стал подниматься по лестнице.

Этот час нужен был ему, чтобы успокоиться, привести мысли и чувства в порядок. Ощущение опасности, внезапно охватившее его при первом взгляде на портрет Веры, продолжало тревожить. Он сидел за своим рабочим столом, положив на него руки и глядя перед собой. Почему так напугал его этот портрет? Мог ли художник создать тот, второй, теневой образ, опираясь только на свое воображение? Доктор не отказывал Эрделюаку в таланте. Он верил, что все его приобретения, сделанные у Эрделюака, окупятся сторицей. Но это! Может, он гений, — доктор криво усмехнулся. Скорее, мистика, подумал он. Или… Или Эрделюак видел Веру такой, какой видят ее они с Линдой, когда Вера, как говорили они, «отправлялась на каникулы». Доктор очень гордился этой своей миниатюрной программой. Кодировка и раскодировка проводились быстро и, можно сказать, практически без вреда для пациента. Человека, словно скрипку, убирали в футляр до тех пор, пока он не понадобится. Недоумения, которые высказывала Вера по поводу своих состояний, он объяснял особенностями расстройства ее нервной системы, обещая, что со временем это пройдет. В порядке компенсации, например, перед отправкой по средам к Эрделюаку, он приводил ее в мягкое эйфорическое состояние, которое очень шло ей, и поддерживал это состояние в ней день-два. Две крайности, два Вериных лица и разглядел Эрделюак.

Нет, конечно, Веру в том, угнетенном, состоянии он видеть не мог. Ее никто не мог видеть, потому что из процедурной стол подавался сразу в подвальное помещение, где она и оставалась до срока, обычно тупо сидя в кресле.

Видеть он ее не мог. Значит — прозрел? Что ж, это лишнее свидетельство того, что скоро его картины начнут подниматься в цене. Но чтобы показать портрет ему и Вере? Надо же быть совершеннейшим кретином. Нет, ни Эрделюака, ни Николь кретинами не назовешь. И тут в сознании доктора всплыли… Да, когда Эрделюак сдернул с полотна тряпку, Мари и Хьюз смотрели не на картину, а на него. Он слева, она справа. Периферийным зрением он отметил это, но забыл. Гнев, охвативший его, вытеснил то чувство страха, что, пожалуй, было связано и с этим подглядыванием со стороны. Что хотели они увидеть в его лице? Зачем им понадобилось наблюдать за ним?

За всем этим могло стоять только одно: не Эрделюака, а Мари интересовала его реакция на портрет. Почему? Это последнее «почему» повергло доктора в панику. Значит, дело Бертье не закрыто? Значит, версия о маньяке-ревнивце не прошла? Но как они… Они? Да, они — Мари и Лоуренс, а точнее, Лоуренс и Мари — вышли на него? А если они вышли на него, значит, какое-то время он находился под наблюдением.

Чем дольше он размышлял, тем яснее становилось ему, что Мари и Хьюз расставили ловушку. А он, как последний дурак, попал в нее. Надо было разыграть скандал и сразу убраться вон. Гнев, убеждал он себя, не страх, а гнев помешал ему сразу же оценить ситуацию. Но следовало признать, что комедия была разыграна ловко. И все же они еще не уверились в том, что он попался. Следующий их шаг оказался не столь умен. То, что проблеял Хьюз о раздвоении личности, — просто глупость. Это можно не принимать в расчет. Но вот то, что потом сказала Мари… Бостонский психиатр, изготовивший биоробот… Неужели она имела в виду Кадзимо Митаси? Что он натворил? Об этом надо будет узнать в первую очередь.

Доктор отшвырнул стул и зашагал по процедурной, машинально остановился у окна, уставясь во тьму. И вдруг ему почудилось, что оттуда, из тьмы, кто-то на него смотрит. Он отшатнулся назад, выругался и прильнул к стеклу. Метрах в восьми от дома поднимался тополь, чуть освещенный уличным фонарем. Ветер трепал его ветви, тянущиеся к окну.

Вот вам и наблюдательный пункт, отметил доктор, с шумом задернул шторы и стал к ним спиной.

Если дело Бертье не забыто, значит, звонок Линды Бэдфулу придется признать ошибкой. Реакция старика оказалась слишком бурной. Дернул же его черт обратиться именно к Доулингу. Обычно такие дела не афишируются. Доулинг же, видимо, готов был голову расшибить, лишь бы услужить денежному мешку. Но ведь ему не нужен он — Стив Конорс. Как он пыжился перед телекамерами, отвечая на вопросы журналистов по поводу дела Бертье! Значит, Стив Конорс нужен Мондам? Но Стива Конорса нет, он сгорел вместе с лабораторией десять лет тому назад. Кто теперь помнит двадцатисемилетнего мальчишку, подававшего большие надежды? За океаном, за тысячи миль отсюда.

Доктору хотелось утешить себя, обмануться. Почувствовав этот соблазн, он тут же понял, что это и есть путь к гибели. Значит? Значит, нужно смотреть правде в глаза. Монды нашли Стива Конорса и только поэтому вышли на него, Джонатана Хестера. А найдя Стива Конорса, не могли не увязать его с Кадзимо Митаси, тем более что, по утверждению Мари, Лоуренс Монд ездил в Бостон разбираться с биороботом. Неужели старый дурень и навел полицию на него — скромного бэдфулского психиатра? Какая работа может пойти прахом! Десять лет кропотливейшего труда!

Для Доулинга того, что уже есть, пожалуй, хватило бы, чтобы вцепиться в него и не отпускать, пока… Пока — что? Пока он не сознается, что сотворил Бертье? Нет, от Бертье к нему прямой дорожки нет. Да и смена фамилий легко объясняется боязнью ответственности за гибель лаборатории. Скрылся, чтобы не попасть под суд, так как из него, безусловно, сделали бы козла отпущения. Вот и все.

Следовательно, или Монды убедили Доулинга до поры его не трогать, или вообще пока не ставят Доулинга в известность о результатах своих изысканий. В этих «или» надо непременно разобраться. А пока?.. А пока сделать один ничего не значащий звонок за океан.

Он начал набирать номер телефона и вдруг бросил трубку: а что, если телефон прослушивается? Черт с ним, в данном случае это не имеет значения, а там, за океаном, как раз полдень, самое время звонить.

Он набрал номер.

— Хелло, — медленно прозвучало на другом конце провода.

— Добрый день, Виктория, вас беспокоит доктор Хестер.

— О! Доктор! Я счастлива вас слышать!

— Мне очень приятно, что вы меня еще помните.

— Ах, как вы можете так говорить, доктор! Я ваша должница до конца дней.

— Как вы себя чувствуете?

— Чудесно! Третий год никаких проблем, ни разу не обращалась к врачу. Я вам так благодарна!

— Рад слышать. Собственно, только для этого я и звоню. Передайте, пожалуйста, от меня большой привет вашему отцу.

Он положил трубку. Никакой, даже самый проницательный сыщик ничего не мог бы усмотреть в этом телефонном разговоре. Виктория действительно когда-то являлась его пациенткой. Но завтра, собственно, уже сегодня, в распоряжение доктора должен поступить человек, готовый выполнять любые его требования.

Пока он разговаривал, в процедурную поднялась Линда и молча подсела к столу.

— Так, — сказал доктор, — завтра к десяти подготовь все, что нужно, придется чуть подкорректировать Веру, ей надо будет вспомнить кое-что, касающееся матери.

— Ты взволнован, — заметила Линда.

— Да, ситуация, кажется, меняется не в лучшую сторону.

Генри Уэйбл сам явился к Хестерам вместе с секретарем Бэдфула. Доктор и Вера принимали их в гостиной.

— Господа, — сказала Вера, пребывавшая в прекрасной форме, — от матери мне действительно достались кое-какие бумаги. Честно говоря, я к ним не притрагивалась. После ее смерти я так плохо себя чувствовала, что боялась прикасаться к ним. А потом, когда доктор Хестер помог мне, я как-то про них забыла. Жили мы… Одним словом, я никогда не думала, что их содержание может кого-то заинтересовать.

Вера положила на стол две папки, пересеченные крест-накрест бумажными лентами. Уэйбл повертел папки в руках:

— Вы хотите сказать, что к ним никто не притрагивался?

— Да, — Вера пожала плечами, — кроме меня, их некому было смотреть, а я их не трогала.

— А что за даты стоят на лентах?

— Я думаю, их поставила мама, когда опечатывала папки. Они поставлены… Через месяц с небольшим мама умерла.

— Мистер Хестер, вы не будете возражать, если мы вскроем папки?

— Нет, надеюсь в них найдется что-то, что покажется вам полезным.

Процедура вскрытия папок происходила в полном молчании. В первой папке оказались деловые бумаги, если можно было так назвать скромные хозяйственные счета, квитанции, предложения о найме на работу, письма учеников, их поздравительные открытки, несколько газетных вырезок о концертировании более или менее известных музыкантов, вероятно учеников матери Веры, и прочее, прочее — архив одинокой женщины, очень пунктуальной, бережливой и скромной.

Во второй папке обнаружились письма. И как только стало понятно, кому они были адресованы, все напряглись и невольно переглянулись. В папке, пронумерованные, хранились семьдесят два неотправленных письма, адресованные Бэдфулу, Элтону Бэдфулу, и бесконечное количество газетных вырезок, где упоминалось его имя.

— Миссис Хестер, — спросил Уэйбл, — правильно ли я понимаю ситуацию: перед нами письма вашей матери?

— Да, — Вера казалась очень растерянной, — я, пока училась, часто получала от нее письма. Вот такие, как здесь. Все они хранятся у меня, — она чуть помедлила, — в папке.

— Вы не могли бы показать их?

Вера поглядела на доктора.

— Принеси, пожалуйста, — мягко сказал он.

Одного взгляда на письма оказалось достаточно — писались они той же рукой.

— Миссис Хестер, — сказал Уэйбл (он и секретарь стояли), — я хорошо знаю своего патрона. От его имени прошу вас с супругом быть у нас завтра к двенадцати часам. Со своей стороны могу вас заверить: вам будет оказан… — он вдруг споткнулся на полуслове, — вас ждет ваш отец.

— Вы считаете, что документы действительно доказывают… — удивленно попытался спросить доктор Хестер, обращаясь к Уэйблу.

— Да, — ответил тот. — Сэр Бэдфул настойчиво требует свидания со своей дочерью, и у нас нет сомнений в том, что оно должно состояться.

— Но ведь он очень болен, — доктор глянул на Веру, — и что нам делать с этими папками?

— Возьмите их с собой, — холодно ответил Уэйбл.

— А я, — спросила Вера, — я могу прочитать эти письма?

— Разумеется, ведь они принадлежат вам.

— Я убью ее! — крикнула Линда.

— За что? — усмехнулся доктор. — За то, что она принесет нам миллионы?

— Ты не любишь меня!

— Во всяком случае, я не собираюсь доказывать это тебе словами.

— Ты прекрасно знаешь, что совершенно не обязательно спать с двумя.

— Почему же? Это очень пикантно. Одна — брюнетка, другая — блондинка, — проговорил доктор. — Или тебе что-то не нравится? — В голосе его появилась жесткость.

— Я устала от всего этого. Когда это кончится? — выкрикнула она.

— Никогда! Запомни это! Никогда! Или ты идешь за мной до конца, или убирайся. Только сейчас не хватало мне твоих истерик. Или и тебе захотелось успокоиться?

Ее охватил страх.

— Стив, — назвала она его по имени, которое запрещено было произносить, — но если все рухнет, если все наши усилия напрасны, если эти проклятые Монды…

— Я хочу, чтобы ты запомнила, и запомнила раз и навсегда: что бы ни случилось, нам с тобой ничего не грозит. Поняла? — Он схватил ее за локоть и притянул к себе. — Сколько лет ты идешь за мной! Неужели до тебя, не дошло, что я не остановлюсь на полпути? Сколько раз у меня была необходимость и возможность избавиться от тебя? Ты здесь! Неужели это тебя ни в чем не убеждает?

— Ты прав. Ты тысячу раз прав. Но видеть эту дурочку каждый день! И эти твои супружеские обязанности. Я же живой человек, Стив.

Доктор крепче сжал ее локоть:

— Почему я должен убеждать тебя в том, что выбранный нами путь — это наш общий путь. Вспомни, как мечтали мы с тобой достичь того, чего достигли. Но разве это предел? Не появись Бэдфул, появился бы кто-то другой. Или ты хочешь, чтобы я остался здесь навсегда? Процветающий доктор из пригородного района! — патетически воскликнул он. — Нет, Линда, я слишком хорошо знаю, чего я хочу, и поздно — отступать нам некуда, разве только бежать.

— Бежать? — встрепенулась она.

— Да, может быть, и бежать. Риск есть риск. Или ты не поняла, что нам наступают на пятки?

Заокеанский звонок реализовался к шестнадцати часам. Верзила, — окрестил его доктор, как только тот встал, вытянувшись перед ним.

— Зовите меня Джеймс, сэр, — заявил он.

— Ваши габариты не мешают вам? — Доктор рассмеялся.

— Никак нет, сэр. — Лицо Верзилы светилось добродушием и желанием служить.

— Ваши полномочия? — спросил доктор.

— Безграничны, сэр.

— Вы так в этом уверены? — Доктору действительно становилось весело.

— В рамках тех поручений, которые я от вас ожидаю, думаю, что да, сэр.

— Отлично, Джеймс, присаживайтесь — и к делу. Первое. Это маловероятно, но мне хотелось бы убедиться в том, что нас никто не подслушивает. Дом в вашем распоряжении.

— Ясно, сэр.

— Второе. С сегодняшнего дня ни в доме, ни на участке не должен появляться ни один человек, если я его не приглашаю лично. Всем, кто не может сослаться на это, отвечать: доктор не принимает. Вы меня поняли?

— Я понятлив, сэр.

— Вы радуете меня, Джеймс. При случае я не премину об этом упомянуть.

Верзила встал:

— Я буду благодарен вам, сэр.

— Третье, — продолжил доктор. — Вот адрес. Это сравнительно недалеко отсюда. Меня интересует каждый шаг обитателей этого дома. Особенно хозяев — Лоуренса и Мари Монд. Вы их легко узнаете. Он — истинный джентльмен, высокий, подтянутый, легкая седина. Она — единственная женщина, обитательница этого дома. Очень хороша собой. У них два-три помощника. Все — специалисты высокого класса. — Доктор поднял указательный палец, призывая к вниманию. — Это, однако, не значит, что слежка должна быть незаметной, скорее наоборот. Но аккуратно, ненавязчиво. Особо должна фиксироваться их любая попытка взаимодействия с полицией. Далее. Это, видимо, сложно, но надо попытаться проникнуть к ним в дом. Что именно меня интересует, позже я обрисую подробно.

— Я уловил, сэр.

— И наконец, последнее. Необходимо иметь надежное убежище, в которое можно укрыться, исчезнув отсюда, — доктор очертил в пространстве круг, символизирующий их местопребывание, — в течение буквально десяти-пятнадцати минут… Я не слишком обременяю вас своими поручениями, Джеймс?

— Это моя работа, сэр, и работа моих людей. Их будет столько, сколько потребуется.

— Вы меня восхищаете, Джеймс.

— Вы меня тоже, сэр. Должен заметить, что ваши указания изложены исключительно четко.

— Я чувствую, что мы сработаемся, Джеймс.

— Да, сэр.

В двенадцать часов доктор и Вера переступили порог родового поместья Бэдфулов. Дворецкий распахнул перед ними двери, секретарь Бэдфула — Вильтон — встретил их в холле.

— Прошу вас, господа. — Жестом он пригласил их следовать за ним.

По ковровой лестнице, несколько театральной по нынешним понятиям, они поднялись на второй этаж. Широкий пролет лестницы разворачивался влево и вправо. Они прошли прямо, в массивные двери, распахнутые секретарем, и оказались в огромном зале. Зал был пуст, если не считать картин, развешанных по трем стенам. Четвертую занимали овальные окна, занавешенные присборенными белыми гардинами. Влево, наискось они пересекли зал и оказались в длинном коридоре, по правой стороне которого сплошь шли окна, выходящие в зимний сад, по левой — метрах в пяти-шести друг от друга располагались четыре двери, ведущие в какие-то комнаты. Пройдя коридор, повернули направо, спустились вниз, поднялись наверх и наконец оказались в комнате, где секретарь попросил их минуточку подождать.

Ждать пришлось действительно не более минуты. Вильтон пригласил их в следующую комнату, видимо кабинет Бэдфула. Хозяин не пожелал принять их в спальне, где ему предписывалось находиться. Он сидел в кресле-каталке, ноги его закрывал плед.

«Господи, — подумал доктор, — как в кино, шестнадцатый век». Вера чувствовала себя совершенно потерянной. Как только они вошли, Бэдфул уставился на нее и смотрел, не отрывая глаз.

«Не так уж он стар», — подумал доктор. Так оно и было. Бэдфулу шел шестьдесят второй год. Не столько старость, сколько болезни изнурили его. Глаза его слезились, под глазами висели свинцовые мешки, щеки ввалились.

— Подойди поближе, — неожиданно твердым голосом сказал он.

Вера, несмотря на растерянность, поняла, что обращаются к ней. Она подошла и, не слишком сознавая, что делает, опустилась перед каталкой на колени. Не отрывая от нее глаз, Бэдфул положил руку ей на плечо и крепко сжал его, словно желая убедиться, что перед ним не видение.

— Вера, — как бы про себя произнес он, — вылитая, вылитая мать.

— Где письма? — Глаза его сурово смотрели на секретаря. Тот немедленно взял папку из рук доктора и положил ему на колени.

— Оставьте нас, — потребовал Бэдфул.

Судорога перекосила лицо доктора, когда он покидал кабинет. Еще бы! На него даже не взглянули, его даже не удосужились представить. Наплевать, он понял, что здесь дело выиграно, оставались формальности.

Наутро он опять звонил по телефону.

— Герберт? Говорит доктор Хестер. Вы не могли бы соединить меня с нашим депутатом? Хорошо. Я жду.

Через пять минут раздался звонок.

— Доктор Хестер? Рад вас слышать. Жена? О! С ней все в порядке. Замечу, доктор, только благодаря вам. Еще раз примите мою благодарность. Имею ли я дела с этой адвокатской фирмой? О да! Я вас понял. Все, что от меня зависит, я сделаю.

И еще был звонок. На этот раз доктор звонил министру, прося защиты от вмешательства в его личные дела частной сыскной конторы. И здесь помощь ему обещали.

Через три дня после визита к нему доктора и Веры старый Бэдфул умер. Судьба благоволила к чаяниям Хестера. Однако не все складывалось так, как ему хотелось бы. Как ни торопил он Уэйбла, тот терпеливо объяснял ему, что есть формальности, которые обойти нельзя. Более того, их и не следует обходить, чтобы не мучаться потом, отбиваясь от родственников, могущих выступить с притязаниями на ту или иную часть наследства. Кроме того, уверял он, существуют определенные юридические традиции, которые ни одна уважающая себя фирма не позволит нарушить, и прочее, и прочее.

Дождался доктор и звонка Доулинга. Тот прямо ему сказал, что готов выслушать или принять в письменном виде любые претензии в адрес любой конторы, ущемляющей честь и достоинство доктора, и, если таковые претензии есть, проведя дознание, выступить с инициативой передачи соответствующих материалов в суд. «Я, — заявил Доулинг, — не бросаю слов на ветер и говорю все это в присутствии министра такого-то и его помощника, которого обязуюсь держать в курсе дел доктора Хестера». Крыть, как говорится, было нечем, оставалось утешаться тем, что вроде бы, если верить Доулингу, полиция никаким боком не причастна к его, доктора, делам.

Монды не успокаивались. Дело доходило до курьеза. Под окном гостиной Джеймс обнаружил окурок и представил ему, развернув на ладони платок. Рядом поместил еще один.

— Что это значит? — зло спросил доктор, поскольку ситуация казалась ему в высшей степени нелепой.

— Первый окурок, — со значением сказал Джеймс, — мы обнаружили под окном гостиной, второй…

— Где-где? — переспросил доктор.

— Под окном гостиной.

— Какой гостиной?

— Вашей, сэр.

Доктор истерически засмеялся.

— Вы хотите сказать, сэр, — издевательски нажал он на обращении, — что у меня под окном кто-то курит?

— Я могу сказать вполне определенно, сэр. Этот окурок принадлежит одному из сотрудников Монда. Его зовут Вацлав.

— А вы не даром кормитесь здесь, Джеймс?

— Нет, сэр. Вы оказались правы, мы действительно имеем дело с профессионалами высшего класса.

А через два дня одного из сотрудников Джеймса обнаружили на участке связанным и с собственными перчатками во рту.

— Что все это значит? — кричал Хестер. — Вы же заявляли, что для вас нет ничего невозможного.

— Совершенно верно, сэр. Здесь нужны более решительные меры.

— Что вы предлагаете?

— Убрать Вацлава.

— Отпадает, никаких мокрых дел, ни в какой ситуации. Что-нибудь поумней.

— Организовать покушение.

— На кого?

— На девчонку. Она почти все время одна в машине.

— Хорошо. Но только пугнуть ее, не более того. Пугнуть, чтобы Лоуренс вынужден был приставить к ней охрану.

По докладу Джеймса, операция прошла блестяще, и к Мари приставили охранника, одного из сотрудников Монда. Стив Конорс понимал, что рискует. В попытке покушения он видел и другую цель — спровоцировать Мондов обратиться в полицию. Если же этого не произойдет, то есть если ему не предъявят каких-либо обвинений, значит, Монды не ищут предлога арестовать его, а хотят докопаться до его тайны.

Из того, что слышал Хестер о Лоуренсе, из того, что почерпнул из газет, в которых имя Монда мелькало не раз, он мог заключить, что имеет дело с незаурядным человеком. Хочет постичь все? Готов идти до конца? О! — это доктор мог понять. Это делало честь Лоуренсу, но, как ни странно, облегчало положение Конорса, поскольку в тайну, хранителем которой был он сам, по его мнению, никто проникнуть не мог.

Шли дни, полиция не тревожила его. И хотя дело с оформлением наследства затянулось, доктор начал успокаиваться. Вот тут-то и был нанесен его уверенности, пожалуй, самый жестокий удар.

Глава четырнадцатая

Крах

Выполняя указания доктора, один из людей Джеймса проник-таки в дом Мондов. Акция была проведена примитивно, но грубость, с какой она осуществлялась, как раз и устраивала доктора. Он с самого начала смотрел на нее как на провокацию. Добраться удалось лишь до рабочего стола Мари, но и того, что удалось добыть, оказалось более чем достаточно, чтобы впасть в панику и начать форсировать события.

Джонатан Хестер смотрел на фотографию Стива Конорса. Фотопортрет сделали, использовав, по-видимому, какой-то групповой снимок тех времен, когда молодому человеку льстила возможность запечатлеться в компании маститых ученых. И хотя Стив на снимке выглядел значительно моложе Джонатана, в том, что это одно и то же лицо, сомневаться не приходилось. Вопросительный знак, поставленный на обороте фотографии, явно относился не к проблеме идентификации Хестера и Конорса, а к чему-то другому. Строить иллюзии на этот счет доктор не собирался — Монды подкапывали фундамент, на котором Стив Конорс строил свое будущее.

И все же обескураживала не фотография. Чем внимательнее изучал доктор попавшие к нему в руки бумаги, тем больше убеждался в серьезности того поиска, который вели Монды. Заинтересовали его прежде всего выписки из научных статей, правда, десяти-двенадцатилетней давности, но касающиеся и его самого, и его коллег по той лаборатории, что сгорела, якобы похоронив в огне Стива Конорса. Характер цитат явно говорил о том, что Мари интересует проблема парачеловека в ее крайних формах и что она не заблуждается насчет Бертье. Догадка доктора о цели, которую ставят перед собою Монды, подтвердилась. Но как далеко продвинулись они, преследуя эту цель? И опять хотелось доктору обмануться. Но вот лежал перед ним листок, на котором быстро, словно под чью-то диктовку, оказались записанными химические формулы — практически полный набор тех препаратов, которыми пользовались они с Линдой. Конечно, не сами по себе препараты приподнимали завесу над одним из главных открытий молодого Стива Конорса, побудившим его скрыться и поменять образ жизни. Но стоило грамотно оценить некоторые из них, как характер занятий доктора мог показаться не столь уж темным, как ему бы хотелось.

Была и вторая — радиационная сторона тайны, но ведь и в ее особенностях можно было разобраться, если завладеть аппаратурой, которой он пользовался.

Но опять-таки не это оказывалось сейчас главным. Поэтому наиболее внимательно доктор исследовал рабочие записи Мари — ее записную книжку, которая тоже оказалась в его руках. Записи в ней делались для себя, часто просто для памяти, они изобиловали сокращениями, какими-то значками, символами, много, видимо, значащими для того, кто их делал, и мало что говорящими постороннему. Их-то и следовало прежде всего расшифровать.

Практически не требовалось устанавливать время записи. Почти всегда она делалась на соответствующем календарном листе. Иногда угадывался адресат записи. Сам Хестер чаще всего проходил под грифом «Д-р», что, конечно же, означало «доктор». В то же время «Д» могло означать и «доктор» и «Доулинг», что принципиально меняло смысл записи. «ВЦ» означало, скорее всего, не «вычислительный центр», а «Вацлав». Иногда запись казалась очень простой. Например, «Ар — Вера — Д-р». «Ар» могло, правда, означать или «Арри», или «Арбо», но вся цепочка смысла от этого не приобретала. Там же, где доктору удавалось до него добраться, ничего хорошего для себя он не находил. Ему удалось расшифровать запись от 11 сентября. Выглядела она так: «Оп. инф. ВЦ подг. для М. к 17». Хестер не без основания полагал, что это означает: «Оперативную информацию Вацлава подготовить для Монда к 17 часам». Сопоставление показало ему, что эту информацию Вацлав, вероятнее всего, получил тогда, когда Джеймс продемонстрировал ему злосчастные окурки.

В последних записях все чаще стала появляться буква «Д», и Стив Конорс все больше склонен был считать, что она означает «Доулинг», а не «доктор». Запись на одной из страниц выглядела просто угрожающей:

«Для Д. 1. Б-е. — 2. Бф. — 3. В. — 4. Д-р. — 5. Б-е: а) эксп; б) хим. ан.; в) набл. (обе. 15.10; догов, с Д.; предст. оп. д. — кон. 10)».

Доктор полагал, что читать это следует так: «Для Доулинга. 1. Бертье — 2. Бэдфул — 3. Вера — 4. Доктор — 5. Бертье: а) данные эксперимента (что за эксперимент, доктор не знал); б) данные химического анализа (это означало, что в его лаборатории побывали); в) данные наблюдений (обсудить 15 октября; договориться с Доулингом; оперативные данные для него подготовить к концу октября)».

Одним словом, вырисовывалась довольно мрачная картина: Монды знали, кто он; они хорошо представляли, чем он занимается; кто такие Бертье и Вера, не являлось для них тайной; несмотря на то что в его секрет они не проникли, тем не менее к концу месяца они готовили для Доулинга материал, который тот, скорее всего, сочтет достаточным для предъявления ему — Стиву Конорсу — обвинения в соучастии в убийстве. Времени у него, таким образом, оставалось не более двух недель, и надеяться на то, что его хватит на получение наследства, не приходилось. Тем не менее отказываться от денег он не собирался. Следовательно, должен быть сделан ход, обеспечивающий ему возможность спокойно завершить дела. Короче, Мондов надо было надежно нейтрализовать. Он вызвал Джеймса.

— Мы говорили с вами о том, что нам нужно убежище, в котором, снявшись отсюда в течение десяти-пятнадцати минут, мы могли бы укрыться?

— Так точно, сэр. Оно готово и может быть в полном вашем распоряжении.

— Мы можем переместить туда оборудование наших лабораторий?

— Можем, сэр.

— Займитесь этим.

— Хорошо, сэр.

— Джеймс, вы ведете наблюдение за Мондами. Сложно ли будет захватить Мари? Хорошо бы подержать ее в надежном месте, пока мы не завершим здесь свои дела.

— Это несложно, сэр. Ее сопровождает сейчас телохранитель, но мы сами этого добивались.

— Займитесь и этим.

— Хорошо, сэр.

С некоторых пор отношения между ними стали натянутыми. Бесконечность возможностей, которую обещал ему Джеймс, оказалась мнимой. Так, во всяком случае, считал доктор, переставший улыбаться, разговаривая с ним. Тот внешне держался все так же почтительно, однако при первой возможности старался подчеркнуть, что причина их неудач в одном — доктор сам связывает ему руки. Отношения их окончательно испортились, когда сорвалась попытка захвата Мари.

Операция представлялась Джеймсу банальной. Мари словно сама подставлялась: или находилась в машине одна, или ходила пешком, не разрешая телохранителю приближаться к себе ближе, чем на десять шагов. Проработали оба варианта, и, поскольку следовало спешить, решили воспользоваться вторым. Мари предполагалось втащить в машину и, раньше, чем опомнится ее телохранитель, скрыться. Как рассказывали потом люди Джеймса, сделали они все чисто, но реакция телохранителя оказалась настолько мгновенной и действовал он так профессионально, что оба они, рассчитывая затратить на всю операцию не больше пяти секунд, оказались на асфальте, не успев даже дотянуться до оружия. Поразило их то, что очнулись они не в полиции, а на той же дороге, где пытались похитить Мари.

Доктор пообещал собственноручно отправить Джеймса на тот свет, если он не выполнит его приказа. Джеймс и сам понимал, что не заслуживает поощрения, самолюбие его оказалось глубоко задетым. Многозначительная его фраза о том, что Мондов надо иметь или среди своих друзей, или среди мертвых, насторожила Конорса. Потеряв над собой контроль, он начал кричать:

— Я не намерен выслушивать ваше мнение по какому бы то ни было вопросу. Ваше дело действовать. Но, похоже, вы и этого не можете. Если с головы этой девчонки или еще с чьей-то упадет хоть один волос без моего приказа, вы не представляете, Джеймс, что я с вами сделаю… Вы и так почти уже подписали себе приговор.

Лицо его налилось кровью, жилы на шее вздулись, глаза блуждали, почти ничего человеческого не осталось в этом кричащем чудовище, и, видимо, Джеймс понял, что угрозы в его адрес не пустой звук.

Вторую операцию по захвату Мари он возглавлял сам, полагаясь уже не столько на качество ее подготовки, сколько на количество участвовавших в захвате людей. И эта вторая операция прошла успешно.

Нервничая, доктор Хестер с нетерпением ждал от Джеймса сообщения о захвате Мари, когда ему доложили, что у дома остановилась полицейская машина. Что это значит, ему не надо было объяснять. Немногим оставшимся людям Джеймса он приказал подняться на второй этаж в его процедурный кабинет и, когда полицейские окажутся в гостиной, спуститься вниз и устроить засаду. Если он выкрикнет: «Я протестую», надлежало ворваться в комнату и связать полицейских. Веру, вышедшую на шум, Линда бесцеремонно затолкала в спальню и закрыла снаружи на ключ. Она же пошла открывать дверь и проводила полицейских в гостиную.

До последней минуты доктор тешил себя надеждой, что их посещение не связано с решением задержать его. Но ордер на арест ему был предъявлен, роковые слова брошены. Полицейских связали и заперли в подвале, где совсем еще недавно располагалась лаборатория доктора, набитая электронной аппаратурой. Через десять минут в доме доктора Хестера остались запертые в подвале полицейские и Вера.

В спешке Линда забыла, что в спальне Веры есть еще одна дверь. Молодая женщина потерянно сидела на кровати, с испугом прислушиваясь к тому, что творится в доме. Услышав шум моторов, она кинулась к окну и увидела, как на двух машинах ее муж, Линда и эти люди, поселившиеся у них в доме, — все уехали. Последние дни она чувствовала себя довольно странно. Доктор перестал донимать ее процедурами, и полу летаргические или эйфорические состояния, к которым она привыкла, оставили ее. Она не могла, конечно, подозревать, что доктор, перед тем как ликвидировать свои лаборатории, постарался вернуть ее психику к норме. Ему это нужно было по двум причинам. Во-первых, Вера должна была получить наследство, и, естественно, ей надлежало выглядеть совершенно нормальной; что он сможет позже тем или иным путем добраться до нее, он продолжал надеяться. Во-вторых, тем самым он прятал одну из наиболее страшных улик против себя. На Веру перестали обращать внимание, но спускаться на первый этаж запретили. Отданная новым, непривычным уже для себя чувствам и мыслям, не в силах справиться с ними, чем дальше, тем больше она впадала в панику, не зная, где искать помощи.

И вот сейчас, когда все уехали, ее охватил настоящий страх. Она кинулась сначала к той двери, что заперла Линда, потом к другой, про которую в спешке Линда забыла, и через спальню мужа — дальше, дальше, еще через две комнаты, на лестничную площадку второго этажа, сбежала вниз, выскочила на улицу и увидела почти перед самыми воротами пустую полицейскую машину.

В растерянности постояв перед ней, она вдруг сообразила, что полицейские не покидали их дома. Она вернулась назад, обошла все комнаты и наконец оказалась перед подвальной дверью, ведущей в лабораторию, где, сидя в кресле, она провела многие и многие дни. Дверь эта оказалась запертой. Она прислушалась, пытаясь уловить, что за ней происходит. Тишина угнетала ее, воображение рисовало всякие ужасы. Не выдержав, она постучала в дверь. Стука словно ждали и тут же откликнулись:

— Кто стучит? Откройте.

Вера чуть помедлила и ответила:

— У меня нет ключа.

— Говорит лейтенант Комингз. Это вы, миссис Хестер?

— Да.

— Вас, стало быть, не взяли с собой?

— Нет.

— Вы в доме одна?

— Да.

— Миссис Хестер, не могли бы вы позвонить в полицию и сказать, что лейтенант Комингз вместе с двумя полицейскими сидит в вашем подвале? Еще надо сказать, что «все в порядке», но будет лучше, если они поспешат.

— Да, конечно, если вы назовете мне номер телефона.

Похоже, Вера не улавливала всей странности ситуации. Она поднялась в гостиную, добросовестно пересказала все, о чем просил ее лейтенант, и опять спустилась к подвальной двери.

— Господин лейтенант, — позвала она.

— Да, миссис Хестер?

— Они сказали, что уже едут. А я хотела бы спросить, не могли бы вы забрать меня с собой. Я не хочу больше здесь оставаться, мне страшно.

— Непременно, миссис Хестер, в этом вы можете не сомневаться, — заверил ее лейтенант.

Мари сидела в кресле. Грудь ее была перехвачена ремнем, застегнутым за его высокой спинкой, руки от кисти до локтя накрепко привязаны к подлокотникам.

— Ты очень хотела докопаться до истины? — говорил доктор Хестер. — Ты ее сейчас узнаешь. Я заплачу тебе не менее звонкой монетой, чем платила мне ты. Я лишился, может быть, кстати, еще и не насовсем, достояния, которое мне нужно было не само по себе. Оно дало бы мне такие возможности, о которых смертный даже не может мечтать. Вера, милая дурочка, да ты и сама, наверно, поняла это, случайная ступенька к их достижению. Ты сломала мне эту ступеньку. Тебя, видимо, интересует — тебя все интересует, как Вера попала ко мне в руки? Счастливый случай. После смерти матери ее поразил сильнейший невроз. Кто-то порекомендовал ей обратиться ко мне. Знаешь, что такое анамнез? Это вся сумма сведений, которая помогает опытному психиатру отыскать ту главную точку, начав с которой надо суметь раскрутить всю цепочку причин, приведших к заболеванию.

Тебе не скучно? Я рассказываю это для того, чтобы ты лучше поняла, что я искал и что неожиданно нашел. Мне хочется, чтобы ты узнала все, как можно полнее. Тем приятнее мне будет потом вычеркнуть все это из твоей памяти. Да, как ты меня лишила достояния, так я лишу тебя именно памяти, поскольку без нее интеллект — ничто. А ведь интеллект, пожалуй, единственное подлинное твое богатство. Вот его-то я тебя и лишу. Ты не будешь похожа на Веру, ты станешь похожей на Бертье, но в еще более ужасном варианте. Я сделаю так, что идиотизм печатью ляжет на твои прекрасные черты. А кто мне заплатит за эту тончайшую работу? Заплатит мне за нее Лоуренс Монд, и, уверяю тебя, ему не придется скупиться. Извини, я отвлекся.

Так вот, многократные сеансы гипноза настолько привязали ко мне Веру, что становилось все легче пласт за пластом обнажать ее память. Постепенно я и добрался до тех глубин, где она искусно прятала все, что касается ее отца. И я подумал: будет справедливо, если наследство Бэдфула получит она, не купавшаяся в роскоши и не погруженная от безделья в бредовые теории, как ее братец. О! Здесь не так-то все было просто! Нужна была уверенность, что, потеряв сына, Бэдфул захочет сделать наследницей незаконнорожденную дочь. Я кропотливо изучал его характер, привычки, привязанности, пороки, пока не понял, что поймать его на крючок ничего не стоит. И вот тогда появился Бертье, чтобы сделать свое дело. И согласись, сделал он его неплохо. Все шло как по маслу. И тут вмешалась ты, вернее, вы с Лоуренсом. Бертье вам оказалось мало. Вам понадобился я. Но я не Бертье. Таких, как я, записывать в преступники не пристало. Мир закономерно идет к тому, чтобы такие, как я, оказались во главе его. Не гуманитарии с их слезливой проповедью христианской морали и общечеловеческих ценностей, а специалисты в скором будущем станут определять лицо мира. Грядущий век будет не гуманистическим, а сциентистским. Вы и не заметите, как вползете в него прекраснодушными слизняками, потому что настоящие дела решаются не в парламентах и не на страницах газет, а в лабораториях, в тишине, сокрытой от мелких душонок. Случайность ли то, что удалось мне? Да, но лишь в том смысле, что я оказался первым и не пожелал делиться своим открытием ни с кем. Не пришло еще время. Но в состоянии ли ты понять, что я первый, но не единственный, кто начал разрабатывать проблему модификации психической природы человека? Нас уже тысячи, и то, что сегодня сделал я, завтра сделают другие, и так же, как я, не станут кричать на всех углах, чего они достигли. А вы будете вращать глазами, пялясь на все четыре стороны света, и задаваться вопросами, думая, как у вас принято, что хорошо поставленный вопрос содержит в себе пятьдесят процентов ответа. Нет, хорошо поставленный вопрос не криклив, а ответ на него требует неимоверных усилий, и вы — членистокрылые — никогда не поймете, что цена им устанавливается не на земле.

И он недалек, тот час, когда такие, как вы с Мондом, или дурачок Арбо, не наделенные от природы технологическим разумом, будете модифицированы в новый биологический вид парачеловеков, призванных служить тем, кого сама природа поставила над вами.

Впрочем, все это тоже из области лирики… Тебе, я вижу, не очень удобно сидеть? Ничего, потерпи, скоро все это кончится.

Тебе, понятно, интересно другое, — продолжал доктор, — то, без чего было никак до меня не дотянуться. Тебе интересно, как я умудрился создать Бертье или, скажем, превратить Веру в ту медузу, что представил вам как свою жену? Чтобы понять это в деталях, скажу тебе откровенно, надо иметь не юридические мозги, а нечто более надежное.

И все же попытаюсь тебе кое-что объяснить. В сущности мозг как большая химико-технологическая система исследован уже и сейчас настолько, что мы знаем, какая его часть (практически на молекулярном уровне) определяет протекание тех или иных психофизиологических процессов. Даже простое изменение химического равновесия в процессах, управляющих нашим сознанием и подсознанием, меняет поведение человека… Тебе не очень скучно?

— Нет, доктор, мне приятно сознавать, что вы хорошо владеете азами, знакомыми мне по средней школе и научно-фантастической литературе. В целом я была о вас лучшего мнения. Школа же, которую вы успели пройти в нашем клубе, кажется, не пошла вам на пользу.

— Вот как? Уж не торопишь ли ты меня? Напрасно. Все-таки шевелить извилинами, согласись, большое счастье. Но я тебя этого счастья лишу. Бедному Лоу придется до конца дней своих нянчиться с идиоткой. Надеюсь, это поубавит его интерес к юридическим изысканиям. Но если ты спешишь, поспешу и я.

Мне удалось то, что не удалось еще никому, что оказалось не под силу целым научным системам. Я научился писать в сознании и подсознании так же свободно, как ты пишешь на листе бумаги. Для этого мне пришлось заставить мембрану, охраняющую нейрон, служить мне.

Даже простейшее химическое воздействие на мозг меняет поведение человека. Первый биотехнолог родился тогда, когда был открыт алкоголь. Какую бы лекцию я мог прочесть тебе на этот счет! Но ты, к сожалению, спешишь. Я тебя понимаю. Какие лекции, когда сидишь прикованный к креслу, готовясь стать идиотом. Но на один существенный момент я все-таки хочу обратить твое внимание. Может быть, ты слышала что-нибудь о культуре майя. Погибшая цивилизация (это вы, гуманитарии, присвоили ей столь высокое имя) начинала свой день с того, что каждый ее житель, непричастный к высшим сферам, обязан был под страхом смертной казни жевать некий наркотический лист, приводящий его в состояние, не мешающее делать с ним все, что вздумается. Правящая элита, казалось, нашла то, о чем только можно мечтать, общество тихих ослов. Они не учли два фактора. Во-первых, нельзя уследить за каждым, если некая процедура должна соблюдаться как ритуал. Во-вторых, осознать глобальность мира оказалось им не по силам. Беда в том, что любое опьянение, алкогольное, наркотическое, быстро проходит. Можно, однако, добиться того, что оно не пройдет никогда, стоит лишь так закрепить мембрану нейрона, чтобы она не давала ему освободиться от яда. А закрепление это обеспечивается лазерным лучом, записывающим определенную программу в клетке или клетках мозга. Более того, лазер на клеточном уровне позволяет превращать одни химические вещества в другие, делать невыполнимое выполнимым, разрушать и созидать в любой точке, в любой системе мозга. Я могу создать гения, но я же могу создать и идиота. Конечно, чтобы это осуществить, нужно владеть тончайшей технологией, до которой — вот тут уж я могу сказать с уверенностью — никто и никогда без моей помощи не доберется.

Он помолчал.

— Мне многое нравилось в тебе. Да и во всей вашей компании. Жаль, что со всем этим придется расстаться. А какого бы в моем лице вы могли получить мецената! Какая-то часть моей сущности искренне тянулась к вам. Я уж не говорю об Эрделюаке. Даже Арбо, при всех его недостатках… Помнишь?

Доктор,

неужто спящий разум и вправду рождает чудовищ?

Я — не чудеснейшее ли тогда исключение из правил?

Я и царь Соломон,

и Фирдоуси,

и Ронсар.

Все мы — безумцы —

не свою ли «Песнь песней» слагали?

Где же он — сладкий бутон?

Где соловей, трепещущий над розой?

Кто эта женщина, спящая рядом со мной?

Разум недремлющий — он лишь рождает чудовищ.

Доктор, лечите прозревших,

пусть их спасет ослепленье.

А ведь неплохо! А? Прямо-таки на уровне прозрения. «Пусть их спасет ослепленье…» И обрати внимание, стихотворение адресовано мне. Прямо-таки призыв обратить вас в идиотов. Вот она — иллюзия бытия. Воистину не ведаем, что творим.

— Вы, кажется, уверены, что вас оставят в покое? — с вызовом спросила Мари.

— О да! — улыбаясь ответил доктор. — В этих туманных местах ты, Мари, моя последняя акция. Скоро я буду уже далеко. Никакой Доулинг меня не достанет. А с Мондом по твоему поводу будут разбираться уже без меня. А там дела, дела… Впрочем, время наше истекло. Прощай, Мари. Больше тебе не придется беседовать не только со мной. Видишь, за излишнюю настойчивость приходится платить. Ты останешься здесь как память обо мне, мертвая память. Линда, сделай мисс Монд укол.

Линда, стоявшая за креслом Мари, отошла к столу, где были разложены препараты и инструменты. И в этот момент подвальное помещение потряс взрыв. Дверь резко отбросило и ударило о стену.

— Полиция, — крикнул Джеймс, появляясь в дверях и не успевая обернуться; пуля ударила ему в спину и бросила в комнату.

Доктор замер лишь на мгновение, чтобы уловить топот бегущих по коридору ног. В его распоряжении оставалось лишь несколько секунд.

— Бежим, — крикнул он и одним броском оказался у другой двери, ведущей в глубь подземелья. Линда, автоматически схватившая уже шприц, с ненавистью ударила им Мари, целясь в сонную артерию, и кинулась вслед за доктором. Дверь за ними закрылась, загрохотали засовы.

Первым в комнату ворвался Рудольф, за ним — Хьюз. Видя, что журналист метнулся к Мари, Руди кинулся к двери, в которую ускользнул доктор. Комната наполнилась полицейскими из группы захвата.

В это время доктор и Линда все дальше уходили от преследователей. Доктор нажимал вделанные в стены рычаги. Перегородки, перекрывавшие подземный ход, рушились за ними, свет гас.

— Скорее, скорее, — торопил он Линду и благословлял провидение, надоумившее его запретить перекрывать потайной ход. Три последние ступеньки — и они выскочили на выдолбленный в скале искусственный причал грота. Доктор бросил в воду концы, удерживающие на месте катер, и он почти бесшумно заскользил к выходу в море.

— Мари, — шептал Хьюз, — Мари, ты меня слышишь? Открой, пожалуйста, глаза, прошу тебя — открой!

Она так и сидела, привязанная к креслу. Голова ее откинулась назад, к спинке, в лице, казалось, не было ни кровинки.

— Мари, Мари, — звал Хьюз.

Она посмотрела на него и с трудом выговорила только одно слово:

— Больно.

Приподнявшись, Арри заметил шприц. В последний момент, пытаясь уклониться от удара, Мари отшатнулась вправо, и игла, нацеленная в сонную артерию, на всю глубину вошла в верхнюю часть левого предплечья. Резким рывком Хьюз вытащил шприц и отбросил его в сторону. Игла осталась на месте. Плохо соображая, что он делает, Арри вцепился в головку иглы и вытянул ее всю. Мари вскрикнула, а он виновато засуетился вокруг нее, распутывая ремни.

— Ты можешь идти? — Он потянул ее на себя.

Ноги плохо слушались Мари, слишком долго она просидела в одной позе. Левую ее руку Хьюз закинул себе за шею, подхватил девушку за талию, и медленно они стали продвигаться к выходу, перешагнув через бесчувственное тело Джеймса.

Металлическая дверь, ведущая на поверхность, была выворочена взрывом. Сразу за ней в пугающих мертвых позах лежали еще двое. Полицейские машины с мигалками, прожектора, какие-то люди…

— «Скорую», — крикнул Хьюз, чуть не срывая голос. Слово метнулось во тьму, и почти сразу же появились санитары с носилками.

— Это ничего, Арри, милый… Это снотворное, — пыталась сопротивляться Мари, но ни Хьюз, ни санитары ее не слушали.

— Укол, укол в левое плечо, надо проверить, — тоже, будто в полусне, повторял журналист, сопровождая носилки.

«Скорая помощь» взвыла и умчалась во тьму.

И только тут Арри Хьюз увидал, что стоит рядом с Лоуренсом Мондом…

Глава пятнадцатая

Последнее заседание «Клуба по средам»

Мастерская на Кэлтон-роуд, 14, в эту среду, как прикидывала про себя Николь, могла бы в привычный час вновь заполниться теми, кто, забросив все будничные дела, приходил сюда попросту, как домой, — лишний раз убедиться, что родные по духу люди, если надо, просто выслушают тебя, если надо — всегда помогут. Лишь вселенская катастрофа могла бы прервать традицию.

Тем не менее для гостеприимной хозяйки дома ужас создавшегося положения заключался в том, что все, так или иначе связанное со зловещим понятием Хестер — Конорс, она воспринимала именно как вселенскую катастрофу.

Целое утро Николь, в шоколадном махровом своем халате поверх короткой ночной рубашки, равнодушно бродила по дому — то растерянно присаживалась перед зеркалом, перебирая без цели какие-то крохотные флакончики, пластмассовые коробочки, то опять забредала в кухню, в бесконечном размышлении, не сварить ли кофе, — то есть все у нее буквально валилось из рук, каждая необходимая вот в эту минуту вещь, как назло, исчезала куда-то бесследно, как если бы ее никогда и не было.

Это состояние продолжалось до тех пор, пока она наконец, как на неожиданную преграду, не натолкнулась на молчаливый вопрос Эрделюака: «В чем дело?»

«Понимаешь, — хотела сказать она, — очень может быть, что сегодня наша милая семейка как раз и не соберется. Дескать, сам посуди… Вера пока в больнице… Бедная Мари хоть и дома, но тоже лежит в постели… Арри Хьюз разрывается — между домом Мари и своим растреклятым офисом… А бездельник Арбо вообще болтается черт его знает где… Все измотаны до предела, неужели ты сам не чувствуешь?..»

«Понимаю тебя, — думал в те же секунды Эрделюак, с грустной нежностью глядя в ее глаза. — Именно поэтому мы сегодня должны быть готовы лучше, чем в любую другую среду… Мы задернем все шторы, затопим камин и зажжем все свечи!..»

Так же молча Николь подошла, на секунду припала к его груди, все еще ощущая себя пылинкой в потоке вихря. Тогда Ник одной рукой приобнял ее за плечи, а другой провел тихонько по волосам. Кроха вздрогнула, обмерла, как от слабого целительного удара током, и вдруг сразу, без всякой паузы, с благодарным спокойствием поняла, что привычный земной полноценный мир для нее никогда не рухнет.

Первый звонок у дверей в коттедж раздался, когда она возилась на кухне. Николь машинально глянула на часы. Они показывали только еще четыре часа.

Кроха удивилась и поспешила к двери. Кто бы это мог быть?

Это был сюрприз, от которого она ощутила слабость, в первый миг от восторга, во второй от страха.

На пороге стояла Мари.

Кроха охнула, сделала привычный жест, собираясь обнять подругу, и тут же испуганно отстранилась, пристально посмотрев ей в глаза:

— Господи, Мари… Неужели что-нибудь опять случилось?

— Ну уж нет, с меня хватит! — с живостью откликнулась Мари, прибавляя к интонации долю искреннего сарказма. — Вот меня уже и друзья боятся! Надоело возникать на пороге близких этакой Кассандрой, с появлением которой обязательно рушатся стены Трои. — И Мари решительно переступила через порог. — Хуже того, что случилось, уже не будет. Так или иначе — нам всем досталось… Утром сегодня лежу, как дуреха, в своей кровати и думаю — среда. Мальчиков-то наших не грех побаловать!.. И вот пришла помогать тебе. Дай мне тряпку, ведро — вымою все полы. Хочешь, вытру повсюду пыль, в магазин схожу… Словом, давай, командуй… Я ведь только на черную работу и гожусь. — И закончила с озорной улыбкой: — Вообще, мне придется вскоре у тебя поучиться кое-чему…

— Так-так-так, — словно расставляя точки, сразу полувопросительно, но в то же время вроде бы и понимающе протянула Кроха.

— Да, представь себе, дорогая! Жизнь ставит свои проблемы! — От подспудного смущения Мари явно говорила чуть в несвойственной ей манере. — Мы ведь с Лоу как хозяйствуем? Да никак! То есть откровенно по-холостяцки… Но теперь вот, незаметно и как бы сама собой, ситуация вроде бы начала меняться. И представь себе, воспользовавшись тем, что врачом мне было предписано несколько дней полежать в постели, милый наш Хьюз, с присущей ему раскованностью, добровольно принял на себя роль сиделки, не отходил ни на шаг, разве что не перетащил еще свои вещи в дом! Как ты это находишь?

— Ой, — сказала Кроха, — просто не знаю… То-то, как я ни позвоню, он все у вас… И что?

— А я, представь себе, и не возражаю! — рассмеялась Мари, с удовольствием глядя, как Кроха открыла рот.

— Так ты… так вы… — никак не могла обрести дар речи Кроха, явно захваченная врасплох.

— Да, вот именно! Совершенно верно! — уверила ее Мари.

— Ах вы… Ой, наконец-то! — Кроха все же бросилась ей на шею. — Ах вы, проказники!.. Главное ведь — все тайно!.. Хотя нет, я что-то начинала подозревать… А маэстро-то мой, маэстро! То-то в последнее время он посматривает на меня с хитрецой лисы, у которой в запасе — сладенькое куриное крылышко в тайном месте! Поздравляю! — закричала она вдруг так громко, что Эрделюак выскочил на площадку второго этажа стремительно, будто он там сутки сидел в засаде и ждал нападения. Или даже еще стремительней — словно бдительный боцман какого-нибудь заблудшего пиратского брига, на котором буканьеры, разгулявшись, способны были выпалить из всех пушек сразу в пустое небо.

— Эй, на вахте! Что у вас там случилось?! — рявкнул он со своей площадки, как с верхней палубы, и только тут разглядел, что рядом с Крохой стоит Мари. Руки Эрделюака как бы сами собой скользнули по перилам вниз, и он, как школьник, преодолев всю лестницу одним прыжком, через секунду уже сжимал их обеих в своих объятиях.

Арри Хьюз пришел вовремя, минута в минуту. Ник Эрделюак нарочито демонстративно и в то же время с подлинной артистичностью подхватил журналиста под локоть в полутемной прихожей, проводил в мастерскую, где и усадил в заранее подготовленное кресло для почетных гостей. Затем отступил на шаг, глядя на Хьюза тем особым проницательно-долгим взглядом большого мастера, каким он смотрел обычно на только что законченную картину.

— Оч-чень хорошо, — сказал он, довольный. — Выглядишь как философ, только вчера узнавший, что истинный смысл жизни заключается в нем самом. Тебя сразу поздравлять или лучше подождать, пока от Кардена будет доставлен фрак?

— Мне теперь все едино, — с беззаботной улыбкой ответил Хьюз. — Можно сразу, можно потом. Все последние дни впечатление такое, будто прежде незнакомые люди всюду весело раскланиваются со мной и понимающе мне подмигивают.

— Ладно, поздравления, так и быть, — отложим. Тем более что я все еще не пришел в себя от той редкостно точной встречи, которую ты устроил. Я имею в виду демонстрацию портрета, что стоит у меня до сих пор за ширмой. В самом дальнем углу мастерской и лицом к стене. Я бы лично, на месте попавшего в сети Хестера, повел бы себя покруче. Этот чертов эксперимент чуть не сбросил меня вместе с Крохой за борт, где уже была разинута пасть акулы. Так что, друг мой, придется кое-что пояснить нам, грешным.

— Понимаю, Ник, не сердись, — попробовал Хьюз отвести глаза, но в последнюю долю секунды заметил, что художник опять уже стоит перед ним с улыбкой, как бы отделяющей мир явлений вечных от преходящих. — Все как есть объясню, — продолжал журналист обрадованно, — тем более что и ты, и Николь демонстрацией «Двойного портрета» значительно облегчили Мари часть ее непомерной ноши. Кстати, они-то где?

— Молодец, наконец-то вспомнил!.. Разве не догадываешься — придет Арбо, — снова глянул на друга Эрделюак с напускной серьезностью. — Уж сегодня-то наш поэт точно голоден будет так, как примерно Иона, просидевший во чреве кита не три дня и три ночи, а всю неделю. Вот они там, на кухне, и заняты математикой: что лучше — три первых или, может быть, пять вторых. Разумеется, плюс пять третьих!

Вновь внизу раздался звонок.

— Это может быть только Арбо, — уверенно предположила Кроха и пошла открывать.

У дверей в самом деле стоял Арбо.

— Добрый вечер, — деревянным голосом молвил он.

— Что опаздываешь? — набросилась на него Николь. — Мы с Мари ради него там стряпаем, стряпаем, а он где-то ходит!

— Я был у Веры, — смущенно сказал Арбо, и уши у него зарделись.

— У Веры? — ахнула Николь. — В больнице? — И она прижала левую руку к сердцу.

Есть такое состояние, о котором говорят: «проглотил язык». Но до Крохи это дошло не сразу.

— Говори, что с ней?!

— Мы с ней гуляли, — еле выдавил из себя Арбо.

— Господи, Арбо… Да очнись ты! — не поверила Кроха своим ушам.

— Так что — вот… Хотели даже зайти.

— Черт тебя побери! — да куда же зайти-то, куда?

— Да вот сюда…

Кроха взвизгнула и, не выдержав, забарабанила маленькими кулачками по просторной груди поэта. Потом крикнула: «Мари!» — и Мари тут же появилась за ее спиной.

— У меня нет сил, — чуть не плакала Николь. — Полюбуйся, этот дикарь, — показала она на Арбо, — привел с собой Веру и бросил ее где-то там, на улице. — Она неопределенно махнула рукой.

— Она очень стесняется, — пробурчал Арбо.

Мари сунула ему к носу кулак, пулей вылетела на улицу и через минуту вернулась с Верой, можно было подумать — почти такой же, какой много недель назад ее впервые привел в «клуб» доктор. Но теперь это была уже другая Вера, а именно — Вера Бэдфул, одна из самых богатых женщин на юге Англии.

Хьюз рассказывал:

— К тому времени, когда был закончен «Двойной портрет», мистер Монд и Мари уже знали в общих чертах что за личности — Жан Бертье и особенно наш драгоценный Хестер. Доктор, надо отдать ему должное, свою акцию спланировал столь обдуманно, что ее изощренности, как мне кажется, позавидовал бы и сам Иуда, поцелуем пославший на казнь Спасителя. Расчет строился на том, что цепочку «Конорс — Хестер — Бертье» не удастся проследить никому — пусть даже хоть всем сыщикам Англии, вместе взятым…

Хьюз задумался на секунду, затем обменялся взглядом с Мари, та кивнула, и он обратился к Вере:

— Вера, милая, извини, но обстоятельства таковы, что я вынужден буду говорить при тебе всю правду. Это не жестокость и не бестактность моя, поверь. Будет лучше, мне кажется, если гром грянет раз, сегодня, пока мы все рядом. Хотя я, естественно, кое-что могу опустить. Впрочем, это решать тебе.

Тишина повисла такая, как если бы где-нибудь рядом упала бомба, но взрыва не было.

— Я согласна, — еле слышно сказала Вера, но все видели, что до этого она все-таки успела обменяться с Арбо таким же быстрым вопросительно-твердым взглядом, каким минутой раньше обменялись Хьюз и Мари.

— Я хотела бы знать все, — уже твердо сказала Вера.

— Хорошо, это облегчает мою задачу, — продолжил Хьюз. — Как вы знаете, криминалисты любого ранга среди множества аксиом и самых расхожих истин исповедуют и такую: сколь бы тщательно ни готовил преступник свое деяние, ошибку хоть в чем-то он все равно допустит. Сам я в подобные аксиомы не очень верю, ибо практика нередко свидетельствует об обратном. Взять хотя бы статистику нераскрытых преступлений…

Тем не менее в нашем конкретном случае так оно и оказалось: осуществляя свой адский замысел, доктор все же допустил целый ряд ошибок, в результате которых конечной цели, то есть получения наследства, достичь не смог.

Во-первых, Доулинг, очень быстро «закрывший» дело, почти с самого начала отбросил версию, что здесь действовал маньяк-одиночка или, скажем, маньяк-ревнивец. Но, как помним, сам убийца был найден мертвым, мотивов убийства не было… То есть некого и нечего практически было представить даже на предварительное судебное разбирательство. Именно поэтому дальнейшую разработку версий по «Делу Бэдфула» Доулинг поручил частному сыскному агентству «Лоуренс Монд».

Во-вторых, не оправдался расчет доктора на то, что, узнав столь внезапно о существовании уже взрослой дочери, Элтон Бэдфул ограничится лишь изучением юридической стороны проблемы. Доктор думал одно, а граф, видите ли, взял да и обратился к Доулингу… Внешне, как, может быть, думал доктор, все это выглядело достаточно убедительно. Дескать, что же делать? — наследник убит, но, по счастью, нашлась наследница. Кстати, так оно в целом и было, потому что само появление Веры скрасило графу последние дни. Но для Доулинга-то это — возможный мотив убийства!

В-третьих, как ни странно, я считаю, главной ошибкой Хестера было то, что он попал сюда, в наш «Клуб по средам». В самом деле — ведь ни проницательность Арбо, ни интуицию Эрделюака не предусмотришь… Тут уж доктора, как говорится, подвела любовь к живописи.

Все переглянулись, с откровенной дозой удовлетворения подмечая, что отдельные переживания каждого из них именно вот сейчас сливаются, как это и бывало прежде, в одно…

— О портрете, — продолжил Хьюз, сделав короткий жест в сторону Эрделюака, как бы на минуту выделяя его средь равных. — Дорогие наши хозяева, как я твердо теперь уверен, до сих пор еще сердятся на меня за то, что я, будто бы опрометчиво, уговорил их показать «Двойной портрет» Хестеру… Что ж, я прекрасно помню собственную свою реакцию, когда я в первый раз увидал портрет, — сознаюсь, я был не просто ошарашен, я был смущен! Да имеет ли право Ник, впрочем, как и любой другой художник, сокровенное, но чужое обнажать столь явно? И не просто обнажать, но и выставлять его затем на обозрение, может быть, всему миру?.. А с другой стороны, не в этом ли, в конце концов, и состоит истинный смысл подлинного искусства?.. Тут в мои сомнения и вмешалась как раз Мари, убедив меня взглянуть на вещи под совершенно иным углом. Ибо то, что Ник и Арбо ощущали интуитивно, для нее уже отчасти подтверждалось работой в агентстве «Лоуренс Монд». Вот почему я взялся уговорить нашего маэстро и Кроху продемонстрировать портрет всем вам. — Хьюз вздохнул. — Виноват, друзья мои, но «сюрприз», как мы с Мари его называли, был на самом деле следственным экспериментом…

— Арри, извини, — вмешался Эрделюак. — Все-таки экспериментом он был для вас. А для бедняги Хестера — жуткой провокацией, как я понял.

— Совершенно верно, — спокойно ответил Хьюз. — Провокацией — и для Хестера, и для вас, родные… Важно было, чтобы реакцию всех, в том числе, конечно, и мою, и Мари, Хестер воспринимал естественно. Надо было заставить его «раскрыться» — хоть на секунду! И немедленно — тут же, намеком — заставить его подумать, что его уже кто-то подозревает в преступлении… Там, где все мы увидели очередной шедевр, о глубинной сути которого, можно гадать и спорить, Хестер разглядел край пропасти, что могла в любой миг оборвать его скользкий путь.

— Извини, я снова перебью, — вмешался Эрделюак. — Ладно, черт с ним, с экспериментом, хотя нервы наши с Крохой вы намотали, как будто кишки на вилку. Но неужели нельзя было придумать что-нибудь проще? Скажем, поставить подслушивающие устройства? Наверняка же он вел со своей помощницей разговоры, за которые его можно было схватить за галстук!

— Разумеется, проще, — ответил Хьюз. — Но подобные вопросы лучше все же адресовать не мне.

Все его поняли и обратили взгляды свои к Мари.

— Проще ли было организовать подслушивание? — сразу подхватила Мари. — Да, проще. Но на это надо иметь специальное разрешение. А его не давали. И я, и отец настаивали, но Доулинг на это не соглашался, хотя знал — ты уж, Вера, прости меня, — что тайный обыск в доме Хестера проводился. Обнаружили и психотропные средства, и лазерную установку. Ну и что? Это никого не убедило. Хестер — ученый и практик, с именем. То есть достаточно известный специалист. Чтобы установить подслушивающие устройства, справедливо внушал нам Доулинг, нужны очень веские причины, а главное — прямые улики. Одно дело, если, скажем, Крыл или Городецкий проводят негласный обыск, — разумеется, они не оставят нигде следов. А представьте, что Хестер обнаружил бы вдруг подслушивающие устройства? Он ведь вел разговоры не только с Линдой, но и с пациентами, среди которых есть люди весьма влиятельные. А уж с некоторыми из них пересечься путями не приведи Господь! Что такое врачебная тайна, мы с вами знаем. Тут бы уж Хестер точно закопал и отца, и Доулинга.

— Да уж, ситуация, — сказал Эрделюак с сомнением. — Лучше сразу прыгнуть с балкона, чем судиться с таким, как Хестер…

Хьюз невольно взглянул на Веру. Та сидела с мертвенно-бледным лицом, комкая в руке крохотный голубой платок.

Чуть заметный короткий жест Хьюза сразу же сорвал с места Кроху.

— Перерыв! — громко объявила она. — Есть желающие помочь мне накрыть стол к ужину?

Ужинали почти в молчании, иногда лишь обмениваясь ничего не значащими репликами. Не было обычного оживления, характерного в прошлом для их собраний, которые, кстати, проводились теперь все реже и реже. Кулинарные старания хозяйки не были оценены по достоинству, ясно было, что каждого занимает сейчас другое.

За десертом Хьюз рассказал о том, как начал метаться Конорс, когда понял, что дело грозит провалом. «Буду называть его подлинным именем», — сказал Хьюз, видя, что каждое упоминание даже самой фамилии Хестер причиняет Вере все новую и новую боль. Группа Монда постоянно должна была поддерживать у Конорса ощущение, что кольцо сужается. Городецкий и Крыл добились того, что доктор наконец-то нанял целую группу очень крепких с виду ребят — как для охраны и разведки, так и для надежности обеспечения маршрута, на случай бегства. Одному из агентов доктора Городецкий и Крыл дали даже возможность «тайно» посетить дом Монда. Надо ли говорить, что набор документов, который ему удалось «изъять» из стола Мари, был подготовлен группой с особой тщательностью!

Разумеется, Доулинг посчитал все это достаточным, чтобы произвести аресты. Монд категорически возражал, нажимая особо на то, что, если даже удастся выявить и проследить все связи Конорса, главный вопрос останется нерешенным. А главным, с его точки зрения, являлось не то, кто создал Бертье, а как его удалось создать. Все понимали при этом, что ответить на этот вопрос может только сам Стив Конорс…

В этом месте рассказа Хьюза снова сделали маленький перерыв, Кроха и Мари буквально смели со стола посуду.

После этого Хьюз продолжил:

— В группу Монда я был приглашен фактически сразу после того, как доктору был показан «Двойной портрет». Вскоре, как помните, была сделана попытка покушения на Мари — ее машину ударил тогда тяжеленный «паккард». Впрочем, удар этот был несильным, откровенно рассчитанным на то, чтобы попросту напугать Мари.

Затем последовало второе нападение — уже явно с целью ее захвата. К счастью, в этот день сопровождающим у Мари был инспектор Руди. И хотя машина умчалась, но двоих нападающих он уложил на месте.

Стало окончательно ясно, что Конорсу не нужны новые трупы — та же машина могла преспокойно сбить Мари, — а нужен заложник, точней — заложница. Тогда хоть часть ускользающего наследства можно было бы компенсировать суммой выкупа!

И тут произошло то, что долго не укладывалось у меня в голове: Мари сама вызвалась стать заложницей… Я не понимал, почему нельзя просто взять Конорса, вместе с великолепным его отрядом, и уж разбираться потом — как он создает своих «зомби» и с какими конкретно целями. Но Мари уверила меня в одном: совершенно недопустимо, чтобы тайна такого рода оказалась только в руках полиции. Хотя я до сих пор считаю: если биоробот уже реален и при этом использован в криминальных целях, наплевать, кто конкретно его создал, — нескольких газетных статей хватило бы, чтобы по обе стороны Атлантического океана поднять общественность! Но уж тут на меня, как лавина с горы, все хором: «Рано»! Все — и Монд, и Мари, и Доулинг…

Хьюз вздохнул, посмотрел на раскрасневшуюся Мари с печалью, так, как смотрят на нечто вечное — сначала обретенное, затем навсегда потерянное и нежданно обретенное вновь.

Никто из присутствующих не осмелился произнести ни звука.

— Говоря короче, — начал рассказывать дальше Хьюз, — стали разрабатывать операцию, пытаясь риск, которому неизбежно должна была подвергнуться Мари, свести к минимуму.

Предполагалось снабдить ее миниатюрным передатчиком, позволяющим слышать все, что делается вокруг. Разумеется, Городецкий, изучив передатчик, его мгновенно забраковал и вооружил нашу будущую заложницу каким-то микрофоном, диаметром в четверть дюйма. В этом был, так сказать, гвоздь программы. Жаль, что Андрея нет сейчас с нами рядом, — я бы с удовольствием еще раз пожал ему руку.

Доулинг, похоже, понял, что готовится не рядовая операция ради ареста заурядного преступника, а нечто большее. Поэтому Лоуренс Монд получил практически все, что потребовал. Ставка делалась на то, что в любой момент Мари должна быть освобождена. Создали три группы: группу слежения, группу захвата, которую возглавил Руди, и аналитическую группу, во главе с самим Мондом. В эту группу стекалась вся информация. Для доктора все это подогревалось тем, что где-то на заднем плане продолжала маячить фигура Доулинга.

Ну, теперь само похищение… Организовывая его, преступники учли свою предыдущую ошибку. В определенном смысле для нас нападение оказалось все-таки неожиданным, хотя мы его ждали. Я шел с Мари, Рудольф прикрывал нас сзади. В смысле безопасности нашу прогулку нельзя было назвать оправданной, но ведь мы хотели в какой-то мере помочь Конорсу решить задачу захвата!

Четыре человека отсекли нас от Руди и бросились на него, трое — на меня и Мари. В общем, все пошло по сценарию: схватку мы «проиграли», и Мари увезли в голубом фургоне.

Один из кульминационных моментов всей кампании Лоуренс Монд разрабатывал наиболее тщательно. Дело в том, что до самого конца мы старались поддерживать версию, что Монд проводит расследование вне всякой связи с полицией. До конца этой версии надлежало придерживаться и Мари, оказавшейся заложницей. Лишить же Конорса всякой надежды на наследство можно было лишь одним путем — предъявив ему обвинение в организации убийства Роберта Бэдфула. Но выглядеть это должно было не как реакция на захват Мари, а как самостоятельное действие полиции. И представьте себе, чтобы заставить Конорса окончательно потерять голову и раскрыть все карты, Доулинг согласился на инсценировку его ареста! Не на арест — заметьте! — а вновь на инсценировку!..

То есть в те же самые секунды, когда на улице совершалось нападение на Мари, к дому Конорса подъехала полицейская машина, и доктору наконец-то был предъявлен ордер. Как и ожидалось, полицейские дали себя скрутить — их заперли в одном из подвальных помещений. Туда же бросили и водителя, вытащив его из машины. Представляю, каково было этим ребятам, у которых чесались руки! Мне рассказывал Рудольф, на последнем инструктаже один из них все бубнил:

— Понимаю, шеф. Люди Конорса меня свяжут. И, возможно даже, дадут по морде. Моему сыну скоро пятнадцать. Как я ему потом буду смотреть в глаза?..

Одним словом, Конорс был готов к побегу настолько хорошо, что через пятнадцать минут всех будто ветром сдуло. В доме доктора осталась одна лишь Вера. До сих пор не пойму, почему они про нее забыли?

Бункер, куда похитители доставили Мари (я уж не стану рассказывать, как они пытались запутать следы), находился довольно далеко, за трясинными болотами на севере Бэдфул-каунти, под развалинами одного из старинных замков, не полуразрушенного, а представляющего собой действительно груду камней. Видимо, когда-то контрабандисты обнаружили под ним подземелье меж скальных гряд и оборудовали его как свою перевалочную базу. Благо, что и море оказалось рядом, метрах в двухстах. Приборы из лаборатории доктор доставил сюда заранее. Вскоре и сам он, с Линдой, оказался там, не подозревая, что похитители Мари привели за собой и полицию, и Монда с его людьми…

Конорс в подземелье своем метался еще два дня. Все его планы рухнули. Он то просто угрожал Мари, то пытался ее допрашивать, все надеясь выяснить, где же он совершил просчет. Постепенно он осознал, что акция с захватом Мари оказалась бессмысленной. Во всяком случае, той роли, какая ей отводилась, она сыграть не смогла. Мари оказалась виноватой еще и в этом. Ненависть к ней, усиленно подогреваемая Линдой, росла… И вот у него созревает зловещий план — не просто потребовать за Мари выкуп, чтобы хоть как-то возместить то, что, казалось, уже было у него в руках, а вернуть Монду вместо Мари… «зомби»! План этот ему все больше нравился — он становится весел, болтлив, сам навязывает Мари разговоры о нашем клубе, вспоминает какие-то наши шутки, картины Эрделюака, стихи Арбо. Ему всячески хочется подчеркнуть, чего лишится Мари… И прежде, чем навсегда отнять у нее память, он наконец выдает свою главную тайну, убежденный, что она умрет вместе с безумием, которое он ей уготовил.

Последний акт трагедии разыгрался туманной ночью. Именно туман позволил всем, кто готовился к броску, максимально приблизиться к охране Конорса. Надо отдать должное Монду: до самого последнего мгновения он не дрогнул. И когда доктор приказал Линде сделать Мари укол, дал команду к штурму.

Вот, собственно, и все.

— Но ведь доктор все же ушел? — подал голос Арбо.

— Доктор ушел, — сказал Хьюз. — Здесь он оказался дальновиднее и Доулинга, и Монда. И если в группе Монда считают, что все-таки добились своего, то Доулинг, разумеется, рвет и мечет. Как это Конорсу удалось, — не вполне понятно. Но дальнейшие поиски — и его самого, и его помощницы — это уже дело полиции. Утешиться все же есть чем: Лоуренс Монд отдал в руки Доулинга целую банду.

Слова Хьюза прозвучали жестко. Можно было представить, как жестки будут статьи, которые он наконец-то теперь напишет.

В общей тишине, возникшей вдруг после его повествования, телефонный звонок показался особенно неожиданным.

— Арри, тебя. — Николь протянула ему трубку. Тишина стала напряженнее.

— Я слушаю, — откликнулся Хьюз, стоявший с ней рядом.

— Арри, — Андрей говорил быстро и четко, — начинайте улыбаться во весь рот. — Не понимая еще, что к чему, Хьюз начал улыбаться, видя, что все наблюдают за ним. — И делайте вид, — продолжал Городецкий, — что я говорю вам исключительно приятные вещи, отвечайте односложно.

— Я понял, слушаю. — Журналист непринужденно присел на ручку кресла.

— Пока не все ясно, но… — Андрей секунду помедлил, подбирая слова, — похоже, Хестер еще раз решил напомнить о себе. Особняк Монда блокирован, связь с ним прервана. В клинике Макклинтона какие-то люди пытались обнаружить Веру. Что касается вас… Арри, важно как можно скорее понять, что произошло у вас в коттедже. Простое ли хулиганство, или это был обыск. Вы поняли меня?

— О да!

— И никакой паники.

— Разумеется.

— Выезжайте немедленно, и дайте мне на минуту Мари.

Хьюз чувствовал, что от него ждут объяснений.

— Убегаю, — улыбаясь объявил он, — кажется, Городецкий собирается подкинуть мне парочку жареных фактов. Скоро вернусь.

Он говорил, не слыша уже, что отвечает Андрею Мари, уверенный, что сыщик скажет ей все, что нужно. История, которую он только что рассказывал, получала неожиданное продолжение, и он, Арри Хьюз, единственный из журналистов, будет ее хроникером. Ничто другое не занимало его сейчас. Лишь несколько минут отделяли его от новых событий, в центре которых, как он понимал, опять оказались буканьеры Его Величества Случая.

Часть третья

КОНЕЦ «ЗВЕРИНЦА»

Глава первая

Пробуждение

Сознание медленно возвращалось с Стиву Конорсу. Казалось, что он всплывает из бесконечных глубин, пузырящихся, рвущихся вверх, и что он сам — один из пузырьков, наполненных воздухом, а стало быть, жизнью. Но вот и этот пузырек вырвался на поверхность воды, взорвался, растаял. Небо ослепительно распахнулось, радужные круги поплыли перед глазами, уменьшаясь и обретая черты предметов возвращающегося из небытия мира. Мир был еще тяжел, неповоротлив, а главное — глух. И все же глухота эта была живая, словно кто-то хотел прорваться сквозь нее и стучал, стучал, как стучат в двери пустого дома.

— Где я? — чуть слышно произнес доктор, но слух еще не вернулся к нему, и он не мог знать, ответили ему или нет.

Между тем за его пробуждением наблюдали. Рядом с кроватью, на которой лежал Стив Конорс, сидел человек, удобно расположившись в кресле, не вписывающемся в общую обстановку клинической строгости. О возрасте этого человека можно было судить лишь по сединам, коротко подстриженным и уже плохо скрывающим разрастающуюся лысину. Сквозь крупные стекла, посаженные в золотую оправу, на медленно приходящего в себя Конорса смотрели узкие щелочки глаз, цвет и выражение которых определить не представлялось возможным. Маленький нос, казалось, с трудом поддерживает очки. Круглое, гладкое, почти без морщин, лицо светилось улыбкой, открывавшей два верхних передних зуба. И пожалуй лишь кисти рук, покоящихся на подлокотниках, с одутловатыми пальцами и пигментной сыпью на тыльной стороне ладоней, выдавали возраст сидящего в кресле.

Он щелкнул пальцами перед глазами Конорса, наблюдая за его реакцией. Чуть прикрытые глаза доктора скосились в их сторону.

— Укол, — сказал сидящий в кресле.

Доктор едва почувствовал иглу, кольнувшую его в предплечье. Круги, плывущие перед его глазами, начали менять цвет, таять, окружающий мир наполнился звуками, и он увидел сидящего перед ним человека.

— Кадо? — изумленно произнес доктор.

— Стив, как ты? — последовал ободряющий вопрос, от которого у Джонатана М. Хестера, а вернее у Стива Конорса, волосы встали дыбом и сознание окончательно прояснилось. Память отшвырнула его назад, к взрыву и последнему крику Джеймса: «Полиция…»

…Злая прибрежная волна какое-то время не давала катеру набрать предельную скорость. Боясь зажигать огни, Хестер вел его вслепую, на запад, спеша вырваться из двенадцатимильной зоны. Тучи, с вечера еще закрывавшие небо, не позволяли проклюнуться ни одной звезде, зацепиться глазу было не за что, ориентироваться приходилось только по компасу. Закрытый пластиком салон защищал их от ветра и брызг и, едва освещенный приборами, почти не позволял им видеть друг друга. Но и этого было достаточно, чтобы с особой остротой чувствовать враждебность окружающего мрака, напоминающего о себе ударами волн, рассекаемых катером.

Изменение вибрации корпуса подсказало Хестеру, что они вошли наконец в полосу берегового ветра. Теперь и волны, и катер шли в одном направлении, в Ирландию, где ни доктора, ни Линду никто не ждал.

Оба молчали. Потрясение от внезапного бегства цепко держало их души, не давая сознанию пробиться сквозь путаницу мыслей и чувств даже в этот замкнутый мирок.

Катер должен был послужить им, но не в этот злосчастный октябрьский день, а недели, может быть, через две-три, когда раскошелившийся Монд успел бы не раз подумать, стоило ли безумие Мари тех усилий, которые были потрачены на попытку проникнуть в тайну доктора; когда сбитый с толку Доулинг, подгоняемый сворой газетчиков, стал бы искать их там, где они и не собирались появляться, — в аэропортах, на вокзалах, на дорогах… Вот тогда и должен был послужить им катер, выскочив пулей за двенадцатимильную зону, где их поднял бы на борт корабль, идущий на Балтику. А уж там беглецам нетрудно было бы затеряться в одном из немецких портов.

До нейтральных вод оставалось мили две, когда оцепенение Хестера нарушил посторонний, как ему показалось, звук. Это не был звук мотора, к которому он успел привыкнуть и перестал замечать. Новый назойливый звук то нарастал, то отдалялся, и лишь мучительное напряжение слуха позволяло тогда различить его сквозь гул мотора и удары волн. Автоматически, плохо сознавая, зачем он это делает, доктор бросил катер влево, потом вправо. Новый звук не исчезал. И можно было бы уже догадаться, что кто-то идет по их следам, что предательская тьма отказывается служить им, что безумная попытка бежать, исчезнуть, раствориться в пространстве так и не вырвала их из того мира, который упорно хотел лишить их свободы.

Сноп света ударил сверху, ослепляя и словно наполняя салон туманной, белесой, шевелящейся массой. Штурвал вырвался из рук Хестера, нога соскочила с педали газа, катер ткнулся носом в волну и, теряя скорость, пошел по широкой дуге. Сверху один за другим грохнуло три выстрела. Три стрелы пробили катер насквозь, в глубине, под ним, растопырили якорные лапы и, подтягиваемые тросами, поползли вверх. В трех точках лапы уперлись в днище и, напрягаясь, выхватили катер из воды, поднимая его все выше и выше. И тогда сверху раздался еще один выстрел. В салоне катера из вертящегося у ног Линды патрона вырвался газ, и почти тотчас же и она, и доктор потеряли сознание.

Вертолет, несущий катер, сделал плавный вираж и двинулся туда, куда, не понимая зачем, упорно стремился Хестер, — на запад.

…Перед ним сидел его учитель, пестовавший Стива в течение нескольких лет, тот самый Кадзимо Митаси, с горизонта которого он исчез десять лет тому назад, надеясь никогда больше с ним не встречаться.

— Ты жив, — и спрашивая, и утверждая, заговорил Митаси, — я рад, я очень рад, все же ты был лучшим моим учеником. И я в тебе не ошибся. Судя по всему, ты действительно пошел дальше меня. Но время течет, и твой старый учитель не только разбрасывал камни.

Кадо, как звали Кадзимо Митаси близкие к нему люди, когда-то — Стиву Конорсу в том состоянии, в котором он сейчас пребывал, казалось, очень давно, в другом веке, в другом мире — руководил лабораторией, сгоревшей вместе с нынешним Джонатаном М. Хестером и Линдой Стронг.

Гибель лаборатории и его перспективного ученика поставили, как считали многие, крест на его самых радужных надеждах. Но не в характере Кадо было рвать на себе волосы и проклинать судьбу — эту вечную девственницу, выбирающуюся из пены морской для новых соблазнов и каверз. Многие, не без основания полагал он, сейчас могли бы позавидовать ему. Почему? Потому, что он умел ставить перед собой цели и достигать их, не жалея ни сил, ни энергии. Преуспевавший уже и тогда, теперь Кадзимо Митаси владел и руководил психиатрической клиникой, известной не только за пределами Бостона и Массачусетса, но и за пределами Соединенных Штатов. И то, что он сидел сейчас перед распластанным на койке Стивом Конорсом, — тоже являлось свидетельством его преуспевания и упорства. Расследование причин гибели лаборатории убеждало, что все связанное с Конорсом лучше забыть. Но то ли чутье, то ли интуиция дразнили воображение Кадзимо Митаси, предсказывая вот эту, отсроченную на десятилетие, встречу.

Запрещая себе думать о Стиве, он внимательно следил за тем миром, в котором, останься он жив, только и мог всплыть его ученик. Это был мир их мечты, мир талантливых и сильных, доступ в который получают лишь единицы.

Кто-то в силу своей простейшей линейности этот их мир причислил бы к преступному. Нет, здесь Кадзимо Митаси усматривал только формальное сходство. На самом деле это была область научного эксперимента, криминальная сторона которого могла интересовать узколобого сыщика вроде Чарлза Маккью, но не их с Конорсом. Случайно ли феномен Пауля Кирхгофа возник почти одновременно с явлением Жана Бертье? В науке это происходило сплошь и рядом — двое независимо друг от друга совершают аналогичное открытие. И все же Пауль появился первым. Не это ли толкнуло Конорса выпустить на арену своего Бертье? Ученик не захотел отстать от своего учителя, за которым, естественно, имел возможность издали наблюдать. И ошибся, пожалуй, лишь в одном — подумал, что старый учитель все забыл. А может, еще и простил?

Улыбка Кадзимо Митаси стала шире. Он с удовольствием наблюдал за тем, как меняется выражение лица его подопечного, как нарастает в нем тревога, отражая понимание того, куда и в чьи руки он попал.

— Где она? — Стив откашлялся, потому что голос не слушался его. — Где Линда?

— Линда? — Кадо улыбался. — Ты хорошо слышишь меня, Стив?

— Да, слышу. Где она?

— Она? — Кадо словно раздумывал, отвечать ли на вопрос Конорса, продлевая блаженное состояние торжества, ожидаемого столь долго, возникшее сначала дразнящей надеждой, когда упоминание о Бертье попало в расставленные им сети, и ставшее единственным желанием, едва Дик Чиверс, надоумленный им отправиться за океан, сообщил, что Стив Конорс, ставший Джонатаном М. Хестером, найден.

— Где Линда? — опять спросил Стив, будто кроме этого ничто его не интересовало.

— Она рядом, в соседней лаборатории, — ответил наконец Кадо и опять помедлил. — Правда, я не знаю, о какой женщине ты говоришь. Разве она не сгорела в лаборатории вместе с тобой?

Звучало это так, словно не только Линде, но и ему — Стиву Конорсу — Митаси отказывал в праве на жизнь.

Глава вторая

Вперед, буканьеры

Ветры Атлантики и Северного моря, словно соревнуясь в суровости, накатывали на острова влажные холодные потоки, обрывающие последнюю листву. Пригородные районы Бэдфул-каунти постепенно пустели. Те, кто имел городское жилье, перебирались поближе к работе, в сутолоке городов намереваясь коротать темные зимние дни.

Настроение сродни унылому осеннему небу царило в душах Доулинга и Монда. Захват бункера, в котором, видимо до лучших времен, намеревался отсидеться доктор Хестер, не обошелся без жертв. Электронное оборудование и оставшиеся в живых подручные Джеймеа оказались в руках Доулинга. Но доктор и его помощница все же самым непостижимым образом исчезли. Начальник территориального полицейского управления утратил свою обычную жизнерадостность. Лоуренс Монд, понимая, в каком состоянии находится давний друг, старался его подбодрить, втайне переживая неудачу не меньше, чем он. Не признаваясь в этом друг другу, оба они считали операцию проваленной, а риск, связанный с полуинсценированным похищением Мари, себя не оправдавшим.

Однако настроение это разделялось не всеми участниками событий. Андрей, Вацлав, Инклав и Руди считали «Дело Бертье», или, что то же, — «Дело Хестера», закрытым, поскольку саму поимку выявленных преступников следовало полагать делом техники, а потому сам факт завершения следствия посчитали возможным отметить.

Организовать торжество взялись Городецкий и Крыл. С утра они куда-то звонили, с кем-то договаривались. А в пять часов от дома Мондов вся четверка в потертом, но мощном «форде» Вацлава двинулась в город.

Погода, казалось, благоприятствует им. Небо прояснилось, унылый осенний пейзаж никого не смущал, настроение, навеянное чувством исполненного долга, у всех было приподнятым.

— Что все же происходит, господа? — ни к кому конкретно не обращаясь, задал вопрос Рудольф. — Куда это мы направляемся при таком параде?

— В рай, — пообещал Вацлав.

— По его понятиям, это означает — к девочкам, — уточнил Инклав. — Не иначе как в «Блэк-Найт-гарден». По-моему, именно там, у Джины Роулз, наш хоккеист в последнее время набирает профессиональные кадры.

— Ну, это скорее врата в преисподнюю, а не в рай, — заметил Рудольф.

— Мы посетим два полезных дома, господа полицейские, — вмешался в разговор Андрей, — так что не спешите подстегивать свое воображение.

— Полезных? — разочарованно протянул Рудольф. — Надеюсь, полезных для здоровья?

— И для здоровья, — откликнулся Вацлав. — Но это уж кому как повезет.

— Вацлав, скрытность украшает только преступников. — Рудольф потыкал ему пальцем в спину.

— И буканьеров Его Величества, сэр, — парировал Крыл.

Октябрьский день был погож, дорога — прекрасна, и за болтовней время протекало незаметно. Крыл аккуратно припарковался у большого пятиэтажного дома. Компания вышла из машины, и несколько манерно все, кроме Андрея, завертели головами. Чувствовалось, что они излишне возбуждены. Городецкий двинулся к подъезду, остальные за ним.

— Добрый день, мистер Городецкий, — сунулась в окошечко консьержка, тряся тощими буклями завивки и постреливая любопытными глазками. — Проходите, проходите, господа, вас ждут.

Буканьеры выразительно переглянулись и проследовали вслед за Андреем к лифту. Едва дверь лифта за ними закрылась, как трое из четверых выразительно присвистнули.

— Учитесь, — поднял палец Крыл, — профессионал должен уметь очаровывать…

— Даже крысу, — закончил за него Руди.

— Вот именно.

Лифт остановился на площадке четвертого этажа. Андрей позвонил. Почти сразу же дверь открылась. На пороге стояла молодая женщина. Ей можно было дать лет двадцать пять — двадцать семь. Благодаря высоким каблукам, ростом она казалась почти вровень с Вацлавом и Рудольфом. Стройные ноги до колен закрывало голубое простого покроя платье, без рукавов, с довольно большим вырезом на груди. Шею украшала нитка бирюзы, в ушах поблескивали аккуратные бирюзовые клипсы. Длинные, почти до плеч, белокурые волосы сзади были схвачены заколкой. Лоб обрамляли короткие, свободно спадающие пряди.

— Проходите, господа, — с улыбкой сказала она, отступая от дверей, — рада, что вы удостоили меня своим посещением.

Все четверо не отрывали от нее глаз. Так и казалось, что сейчас они присвистнут.

— Разрешите представить, — то ли опомнился наконец Андрей, то ли, наслаждаясь эффектной ситуацией, специально помедлил, — мисс Анна. А это…

— Погоди, — остановила она его, — я постараюсь сама угадать. Так… Вы — Вацлав, — первому протянула она ему руку. — Вы — Инклав, а вы — Руди. Верно? — Она весело засмеялась.

Друзья Андрея улыбались теми вежливо-обязательными улыбками, которые сопровождают каждое первое знакомство, и все же сквозило в них восхищение, то ли отражающее впечатление, произведенное хозяйкой, то ли восхищение Городецким, умудрившимся обзавестись таким знакомством.

— Господа, — с деланным возмущением воскликнул Вацлав, — Андрей Павлович, извините, попросту всех нас заложил!

— Оптом и в розницу, — подхватил Инклав.

— И лишил возможности, расшаркиваясь, предстать перед мисс Анной во всем блеске.

— О! — смеялась Анна. — Вы бы слышали, какими качествами наделил Городецкий каждого из вас! Пока я с нетерпением дожидалась встречи с вами, мне все мерещились то средневековые рыцари, то галантные французские кавалеры.

— Мисс Анна, мы очарованы вами, — высказал общее мнение Вацлав.

Ближе к вечеру, как и обещал Андрей, компания оказалась в другом «полезном доме». Приехали на двух машинах. Второй была машина Анны. По дороге прихватили с собой ее подругу. Встречала их мисс Кэтрин, и тоже с подругой, то есть они оказались в том самом доме, со второго этажа которого так хорошо просматривался коттедж, совсем недавно занимаемый Бертье. Предполагалось, что именно здесь вечеринка и будет закончена. Веселье, обычное для довольно случайной компании, было в самом разгаре, когда зазвонил телефон и хозяйка дома, очаровательная в своей непосредственности Кэт, с удивлением протянула трубку Городецкому:

— Это вас, Андрей.

Он слушал, повернувшись лицом к сидящим в комнате, улыбаясь всем сразу, не проронив ни слова. Потом удивленно глянул на трубку, словно разговор его с кем-то вдруг прервался, и положил ее на рычаг.

— Милые дамы, — он извиняющимся жестом развел руки, — к сожалению, не все мы принадлежим себе. Труба зовет, барабаны бьют. Я должен ненадолго вас покинуть.

— Опять убийство! — воскликнула в ужасе Кэт.

— К счастью, нет. — Андрей весь так и светился улыбкой. — Анну, с вашего позволения, я возьму с собой. А вы пока продолжайте веселиться. Вацлав, проводи нас.

Когда они оказались на улице, он попросил Анну подождать его в машине и, повернувшись к Вацлаву, быстро заговорил:

— Звонил Монд. Я на всякий случай предупредил его, где мы будем. Особняк его блокирован, коттедж Хьюза разгромлен, кто-то искал Веру Хестер в больнице доктора Макклинтона, телефонная связь с Лоуренсом прервалась, и я не знаю, откуда у него эта информация. Я прокачусь, посмотрю, что к чему. Вернусь минут через двадцать. Если нет — действуйте сами. Все. — И он побежал к машине.

— Давай — прямо, — распорядился он, — я скажу, где свернуть. Кое-что надо осмотреть, а заодно и подумать. Кажется, мы самым беспардонным образом сели в лужу.

— А раньше такого не случалось? — усмехнулась Анна.

— Случалось… Так, следующий поворот — направо.

Она глянула на него и вдруг увидела таким, как у входа в «Блэк-Найт-гарден», где Андрея поджидали пятеро с явным намерением преподать ему урок хорошего тона. Учиненный Городецким погром — почему-то именно этим словом определяла она увиденное — не вязался с ее представлением о человеческих возможностях. Слишком уж он не походил ни на Шварценеггера, ни на Сталлоне. Но в тот момент, когда он случайно двинулся в ее сторону и даже галстук, что ее поразило, не съехал у него набок, а те, распластанные на земле, показались ей мертвыми, она приняла решение, о котором ни разу не пожалела. То, что возникло между ними, ни он, ни она не считали любовью, да и не пытались философствовать на эту тему. Сегодня он позвал ее, и она пошла с ним, не спрашивая зачем. Так и он пошел за ней, когда она окликнула его у входа в «Блэк-Найт-гарден».

— Теперь вправо, и на следующем повороте опять вправо, — подсказал Андрей. — Видела особняк? Мы глянем на него с противоположной стороны, а потом заскочим еще в два места — и назад.

Когда они вернулись, сумерки перешли уже в ночь. Девушки остались в гостиной, буканьеры вчетвером собрались на кухне, сразу показавшейся крохотной.

— Анна займет девушек, — сказал Андрей. — Ситуация такая… Особняк Монда перекрыт плотно. Две машины со стороны Грин-стрит, каждая метрах в ста от главного входа. С другой стороны дома — еще одна. Все три — «вольво» серо-стального цвета, стекла затемнены, стоят без огней. У дома Хьюза — полицейская машина. У коттеджа Эрделюака пока никого нет. Вот и все.

— При чем тут Эрделюак? — спросил Крыл.

— Сегодня среда. Там наверняка и Мари, и Вера, скорее всего и Хьюз. Главное, что там Вера. Если ее искали у Макклинтона, будут искать и там.

— Городецкий, это факты. Давай идею, — поторопил его Крыл.

— У тебя ее нет?

— Я все время думаю о Хестере. Неужели эта сволочь все же обвела нас вокруг пальца?

— Возможно.

— По-моему, мы теряем время, — заметил Руди. — Если звонил Монд, значит, ему нужна наша помощь.

— Возможно, — еще раз повторил Андрей, глядя на телефон, имевшийся и на кухне. — Вы пробовали связаться с Мондом?

— Телефон у него не отвечает, — сказал Инклав.

Андрей снял трубку и набрал номер Эрделюака. К телефону подошла Николь.

— Добрый вечер, мадам, — Городецкий заговорил так, словно собирался болтать с ней не меньше часа.

— О, Андрей! Я вас узнала, — живо откликнулась Николь, — почему бы вам не забежать к нам в гости? Хьюз развлекает нас рассказами о ваших подвигах.

— Хьюз? А Мари и Вера?

— Сегодня все тут.

— А нельзя ли на секундочку нашего журналиста?

— Я слушаю, — откликнулся Хьюз, видимо стоявший рядом с Николь.

— Арри, — заторопился Андрей, — начинайте улыбаться во весь рот и делайте вид, что я говорю вам исключительно приятные вещи, отвечайте односложно.

Кратко он обрисовал ему ситуацию.

— Арри, — закончил он, — важно как можно скорее понять, что произошло у вас в коттедже. Простое ли это хулиганство, или это был обыск. Вы поняли меня?

— О да! — с весьма натуральной веселостью ответил Хьюз.

— И никакой паники.

— Разумеется.

— Выезжайте немедленно. Дайте мне на минуту Мари.

Через минуту четверо буканьеров ввалились в гостиную, где, похоже, без них не очень скучали.

— Девочки, увы! Праздник кончился, — сообщил Андрей так, словно от этой новости все должны были прийти в восторг. — От имени всех мужчин приношу глубокие извинения. Мы вынуждены исчезнуть. Служба.

— Что-то все же случилось? — спросила Кэтрин, но ее, кажется, это уже не очень волновало.

— Так, пустяки. Анна, на минуточку.

В коридоре быстрым шепотом он проговорил:

— Помнишь, я показал тебе дом художника? Если можно, подгони свою машину на параллельную улицу, но поставь ее не сразу за участком, а чуть в стороне, так, чтобы не бросалось в глаза. И если увидишь, что в твою, сторону бежит женщина, — бери ее в машину и вези к себе. Проследи, чтобы не было хвоста. Но учти — это всего лишь просьба. Можно и не соглашаться. Ну как?

— Я буду там.

Вацлав, Инклав и Руди уже сидели в «форде».

— К Монду, — распорядился Андрей, — подъезжаем со стороны черного хода.

— Ты думаешь, эта работа Хестера? — спросил его Вацлав.

Вопрос показался ему пустым, и, как всегда, когда требовалось думать, и думать быстро, Андрей не собирался на него отвечать.

Машина медленно вывернула из-за поворота. Улица освещалась слабо, но даже издали можно было различить, что это скорее всего тяжелый «форд» весьма устаревшей уже модели. Казалось, он с трудом вписался в поворот и тут же исчез, так как подфарники и фары его, включенные на полную мощность, ослепляли. Виляя из стороны в сторону, словно за рулем сидел человек, плохо уже соображающий, что он делает, «форд» двинулся к особняку Мондов. Его так кидало от обочины к обочине, что он представлял явную опасность для всего, что могло попасться на пути.

И случилось то, что должно было случиться. Пьяный шофер не заметил стоящий, как и положено, сбоку от дороги серо-серебристый «вольво». При очередном вираже «форд» врезался ему в левую заднюю дверцу. Разразившись невероятными ругательствами, из «форда» тут же вывалилась пьяная компания. Все орали и размахивали руками, чудом удерживая равновесие. Здоровяк, сидевший за рулем, сделал несколько шагов и оказался у передней дверцы «вольво». С силой рванув ее на себя и отшатнувшись назад, так как дверца служила, видимо, не слишком надежной ему опорой, он заорал:

— Г-где ставишь м-машину, по-подонок? Поч-чему не г-горят г-габариты? Полиция-а-а!

Из «вольво» быстро выбрались три человека. Лица их выражали досаду. Понять, с кем им придется иметь дело, не составляло труда. Расфуфыренные франты средней руки — гуляли. Справа от водителя «форда», сильно качаясь, но упорно стараясь сохранить равновесие, топтался его товарищ, на голову его ниже и какой-то уж очень тощий. Так и казалось, что он вот-вот боднет шофера, и это мешало тому выбраться из машины. Слева покачивался еще один. Этот был крупен и едва ли уступал собутыльнику в росте и ширине плеч. Опираясь на багажник, четвертый их товарищ стоял к ним спиной. Его, похоже, мутило.

Выбравшиеся из «вольво» серьезные мужчины, видимо, хорошо знали свое дело. По выражению их лиц можно было судить, какая судьба ожидает пьяную компанию. Видя, что дело близится к развязке, шофер «вольво» потянул маячившего перед ним «малыша» на себя, правильно рассчитывая, что с ним можно разделаться одним ударом. «Малыш», вместо того чтобы подставиться под удар, неожиданно легко нырнул в кабину, боднул-таки шофера в челюсть и забарахтался в его объятиях. Остальное произошло мгновенно.

Рудольф нанес молниеносный и страшный удар в шею своему противнику, явно не подготовленному к такому повороту дела. Того выкинуло на капот, он скользнул по нему, падая, перевернулся и остался неподвижно лежать на асфальте. Руди это уже не интересовало. Железными тисками он сдавил запястья шофера «вольво», высвобождая Андрея. Тот мигом юркнул под его правой рукой наружу. Рудольф дернул шофера на себя и тут же снизу нанес ему удар коленом в подбородок. Голова шофера мотнулась и глухо стукнулась о кузов машины. Он обмяк.

К этому моменту все уже было кончено. Вацлав, словно подставляясь своему противнику, качнулся вперед, тот вытянул руку, намереваясь то ли ударить его, то ли провести какой-то прием, и попался совсем уже нелепо. Крыл перехватил его кисть левой рукой, а правой ударил под локоть. Инклав волок уже своего противника в сторону от дороги, туда же оттащили и остальных.

Молча собрали оружие и документы, рацию, ключи от машины, очистили «бардачок», прокололи шины и с потушенными уже огнями рванулись к мастерской художника. На всю операцию ушло меньше пяти минут.

— Двадцать первый вызывает патрульную машину, двадцать первый вызывает патрульную машину. Прием. — Руди спешил, понимая, что у них остались скорее всего считанные минуты. — Двадцать первый вызывает патрульную машину. Прием.

— Сержант Киппер слушает. Что случилось, Руди? — Голос звучал спокойно и буднично. — Прием.

— Сержант, — имя Киппера выскочило у Руди из головы, — бандитское нападение на два объекта: Кэлтон-роуд, 14 и Грин-стрит, 8. Преступники на двух «вольво», — вероятно, человек восемь. Вооружены. Нас четверо, движемся в сторону Кэлтон-роуд, 14, на «форде». Вы нужны на Грин-стрит, 8. Постарайтесь наладить связь с Доулингом. Там, у Хьюза, бросьте все к черту.

— Вас понял. Выезжаем.

«Форд» приткнули у въезда на участок. Пригнувшись, кинулись к входу в коттедж. Цепью, прямо на клумбах, залегли вдоль фасада. В ночной спокойной октябрьской тишине выглядело это нелепо, тем более что дом, светящийся всеми огнями, почти не оставлял места тени, в которой можно было бы укрыться. Но они знали, что делают.

Обитатели дома никак себя не обнаруживали, хотя трудно было предположить, что «форд» не заметили.

— Звоню, — сказал Андрей, вскочил и бросился к двери.

— Кто? — это был голос Эрделюака.

— Ник, открывайте быстро, это Андрей.

Дверь распахнулась. Андрей, а за ним и остальные ввалились в коридор, отшвырнув Эрделюака к стене.

— Вы что, взбесились? — заорал он.

— Погасить свет, включить наружное освещение, — командовал Андрей. Неожиданные гости, гася свет, прошли в комнаты первого этажа и заняли оборону по четырем сторонам дома.

На площадке второго этажа появились Мари, Николь, Вера и Арбо. Лица их были встревожены.

— Ник, что происходит? — голос Николь дрожал.

— Черт его знает, — откликнулся тот.

— Ник, подойдите ко мне, — громко позвал из мастерской Андрей, — остальным оставаться наверху и к окнам не подходить.

Эрделюак махнул рукой стоящим на площадке, словно загоняя их в комнаты, и быстро подошел к Городецкому:

— Что вы, черт возьми, себе позволяете?

— Так. Слушайте меня внимательно. И постарайтесь пока не задавать вопросов. Очень может быть, что на нас, я хочу сказать, что и на вас тоже, будет совершено нападение. Объяснять почему — некогда. Есть в доме какое-нибудь оружие?

— Разве что охотничьи ружья.

— Прекрасно. Сколько?

— Два.

— Кто умеет с ними обращаться?

— Я и Николь.

— Так. Я уже просил включить наружное освещение. Далее, берите ружья и поднимайтесь на второй этаж. Откройте пару окон. Не высовывайтесь. По моей команде стреляйте в воздух. Как можно больше шума. Понятно?

— Нет.

— Сэр, — жестко сказал Андрей, — дело гораздо серьезнее, чем можно подумать. Недалеко отсюда уже лежат четыре полутрупа, которым очень бы хотелось быть не там, а здесь.

— Извините, Андрей.

— Так-то лучше.

Все распоряжения Андрея были выполнены. Тем не менее с первого этажа участок просматривался плохо, мешали кусты. Дом, погруженный в темноту, притих. Ник и Николь замерли у распахнутых окон. Мари, Вера и Арбо сидели на кровати Николь, прижавшись плечами друг к другу.

Глава третья

Бессонная ночь

Начальник регионального полицейского управления — кем и являлся Сэмьюэл Доулинг — обладал огромными полномочиями, а главное — возможностями так вести свои дела, что ни вышестоящие, ни рядом стоящие власти по существу не могли серьезно влиять на ту политику, которую он проводил. Этим он не отличался от других начальников управлений. А возможности свои они черпали из давних традиций, определивших их место в обществе.

Не следует думать, что власть главных констеблей ничем не ограничивалась, но контроль над ними носил не столько чиновничий, сколько этический характер. Поэтому умение правильно строить взаимоотношения с власть предержащими и убирать в тень то, что не обязательно выставлять на всеобщее обозрение, практически обеспечивало начальникам региональных полицейских управлений несменяемость. Пожалуй, лишь резкое ухудшение криминогенной обстановки и поднимаемый в связи с этим журналистский скандал могли поколебать их положение. В худшем случае это кончалось парламентской комиссией, которая, рьяно принимаясь за дело, постепенно засасывалась бюрократической трясиной управления и тихо умирала от нарастающего комплекса собственной профессиональной неполноценности.

Поэтому, срочно вызванный к министру внутренних дел, Доулинг не видел оснований для беспокойства.

Министр, лысеющий брюнет среднего роста и, по мнению Доулинга, столь же средних способностей, обладал, однако, не только приличным капиталом, но и обширными связями в деловых и парламентских кругах. С ним следовало считаться, не забывая, впрочем, что кресло начальника управления много устойчивее министерского. Все это и определяло ту позицию, которую занял Доулинг в несколько неожиданном для него разговоре.

— Я знаю, что вы сейчас очень заняты, сэр, — начал министр, — но обстоятельства вынуждают меня обговорить с вами ряд вопросов.

Он занимал подобающее ему место, Доулинг восседал в одном из кресел, расположенных по другую сторону стола.

— Я весь внимание, господин министр, — ответил он.

— Дело, собственно, вот в чем. Я полагал, что нашумевшая история с очередным маньяком забыта. Вы знаете, как нервно общественность реагирует на подобные явления. И вдруг начинают распространяться слухи, что он якобы всего лишь исполнитель, а за ним стоят какие-то странные силы. — Он помолчал, желая, видимо, подчеркнуть свое недоумение. — Слухи есть слухи, — продолжил он, — однако общественность взбудоражена тем, что после убийства молодого Бэдфула обнаруживается наследница, оказывающаяся женой весьма уважаемого человека. Мотив преступления присутствует или кажется, что присутствует. Полиция начинает преследовать доктора Хестера. Есть люди, которые утверждают — терроризировать его. Доктор вынужден бежать, бросая дом, жену, а главное — клиентов, многие из которых занимают весьма высокое положение.

Не берусь утверждать, что доктор невиновен. Но помилуйте! Если у полиции есть достаточные основания для предъявления обвинения, почему это не сделать в установленном порядке? Что за марафон вы устроили? И кого, собственно, вы задержали? И где доктор Хестер? Вы понимаете? На все эти вопросы хотелось бы получить ответы. Об этом спрашивают меня. Я же должен спросить вас.

— Я понял, господин министр. Ваши вопросы точны и действительно требуют точных ответов. — Доулинг кивнул, словно отдавая должное министерской прозорливости. — Однако дело еще находится в разработке. А в этом случае, как вам хорошо известно, преждевременная утечка информации может повредить расследованию.

— Вы уходите от ответов, Доулинг. Между тем главные преступники или те, кого вы таковыми считаете, от вас ускользнули. Это, это…

— Не стесняйтесь, господин министр. Это непрофессионально, хотите вы сказать.

— Нет-нет. Ваш профессионализм никто не берет под сомнение. Но надо же понять и меня, общественность…

— Что вы имеете в виду? О какой общественности идет речь? — перебил его Доулинг.

Министр начал раздражаться.

— Вы не желаете меня понять, хотя, кажется, выражался я достаточно ясно. Вы сами изволили заметить, что вопросы мои точны, вот — у меня в руках гора жалоб на действия полиции.

— Гора? — усомнился Доулинг. — Я думаю, что это всего лишь инспирированные самим же доктором заявления нескольких его пациентов.

— Нескольких? — возмутился министр. — У меня на руках добрых два десятка протестов со стороны депутатов, членов правительства, крупных предпринимателей…

— Ну, это еще не общественность.

— Вам что же, непременно нужен скандал?

— Господин министр, я достаточно хорошо владею информацией, в том числе и той, что касается пациентов доктора Хестера.

— Не хотите ли вы сказать, что можете кому угодно заткнуть рот?

— Упаси Боже! Я хочу сказать, что не удивился бы, появись еще один маньяк, изготовленный руками доктора Хестера, которому на самом-то деле положено носить другое имя.

— И оно вам известно?

— Да.

— И мне его не следует знать?

— Да.

— Что все это означает?

— Это означает, что мы столкнулись с преступлением, носящим не только принципиально новый характер — использование научных достижений в криминальных целях, но и связанным, по имеющимся уже данным, с международной преступной организацией, что, как вы понимаете, требует особой оперативной секретности.

— И вы считаете, что имеете право держать меня в полном неведении?

— Разве вы не знаете, что задержанная нами группа прибыла из-за рубежа?

— Да, знаю.

— Разве я не информировал вас о том, что доктор и его сообщница ускользнули от нас лишь потому, что в распоряжении преступников оказались сверхсовременные технические средства и задерживать их должны были уже не мы, а береговая охрана?

— Да, мне докладывали.

— И заметьте, господин министр, эта не украшающая нас информация поступила от нас же.

— Так что же вы прикажете мне делать?

— Я бы посоветовал самым настойчивым жалобщикам не афишировать свои связи с международным преступником.

В этот момент в дверях появился секретарь министра:

— Прошу прощения, господин министр. Срочная оперативная информация из территориального управления. — И он развел руками, словно еще раз извиняясь за то, что потревожил важных собеседников.

Министр глянул на Доулинга и включил селектор оперативной связи:

— Вас слушают.

— Докладывает помощник начальника двадцать второго территориального управления. Срочная информация для министра внутренних дел и начальника управления.

— Говорите.

— Информация конфиденциальная.

Министр опять глянул на Доулинга.

— Капитан Рикарден, черт возьми, мы вас слушаем, — не удержался Доулинг.

— Господин министр, в двадцать ноль пять к нам явился офицер вашего министерства с предписанием передать в его распоряжение всю аппаратуру, изъятую при задержании доктора Хестера. На предписании имелась ваша подпись и министерская печать.

— И вы отдали аппаратуру? — привстав, закричал Доулинг.

— Нет, сэр.

— Минуту, — вмешался министр, — я не выдавал такого предписания.

— Мы это поняли, но, к сожалению, не сразу, — продолжал докладывать капитан, — я решил сначала связаться с вами, но связи не давали, а тот, кто назвался вашим сотрудником, скрылся.

— Почему же вы его не арестовали? — сердито спросил министр.

— Внешне, господин министр, документы были в полном порядке. Ваш офицер, видимо, понял, что мы хотим получить подтверждение подлинности предписания, и, боясь разоблачения, исчез.

— Не мелите чушь, капитан, — закричал министр. — Какой мой офицер? И как это он мог исчезнуть? У вас там что, проходной двор?

— Виноват, господин министр.

— Что еще, Рикарден? — Это уже говорил Доулинг, и голос его не сулил капитану ничего хорошего.

— Остальная информация поступила позже и касается сектора Бэдфул. Групповой налет на Лайтен-роуд, 4, примерно в двадцать тридцать.

— Это дом Хьюза? — уточнил Доулинг.

— Да, сэр.

— Продолжайте.

— Серия ложных вызовов патрулей, что удалило их из региона. Тремя машинами был блокирован особняк Мондов, телефонная связь нарушена. Неизвестные пытались обнаружить Веру Хестер в больнице Макклинтона. После этого была сделана попытка налета на Кэлтон-роуд, 14, где она в это время находилась. Можно утверждать, что преступниками использовались, как минимум, четыре машины, действовала группа численностью в двенадцать — пятнадцать человек.

— Рикарден, что с вами сегодня? Чем все кончилось? — Вопросы Доулинга звучали жестко, видно было, что он едва сдерживает себя.

— Намерения нападающих были сорваны сотрудниками Монда, которых поддержал патруль, действовавший на Лайтен-роуд.

— Удалось ли кого-нибудь задержать?

— Нет, сэр. Наших людей оказалось слишком мало.

— Какие меры приняты, капитан? — Это уже спрашивал министр.

— Патрули отозваны в район происшествий, дороги под наблюдением, есть постоянная оперативная связь с соседними управлениями. Ведем поиск.

— Это все?

— Пока все, господин министр.

Доулинг и министр внутренних дел молча смотрели друг на друга. Время близилось к двадцати трем часам.

Сэмьюэл Доулинг всегда гордился тем, что достиг высокого общественного положения не благодаря протекции или интригам, а собственному горбу. Профессионализм и мастерское исполнение — вот что ценил он в своих подчиненных, предъявляя в этом смысле самые суровые требования прежде всего к самому себе. У него были все основания, не афишируя это, считать свое управление если не образцовым, то лучшим в стране. Это тешило его самолюбие, но не мешало работе. И вот его самолюбию был нанесен чувствительный удар. Впервые министр внутренних дел получил возможность пусть не прямо, но поставить его, комиссара Доулинга, профессионализм под сомнение.

Он и его заместитель, майор Гвари, возвращались в управление на специально оборудованной полицейской машине, недавно доставленной из Германии. Мощный лимузин с форсированным двигателем, способный развивать скорость до ста десяти миль в час, сверкая, как рождественская елка, разноцветными сигнальными огнями, летел сквозь ночь по пустынному шоссе. Задний салон, где, сидя напротив друг друга, удобно могли разместиться четыре человека, отгораживала от водителя стеклянная звуконепроницаемая перегородка. Под рукой было оборудование, обеспечивающее связь с любым абонентом.

Странная цепь событий, обрушившихся на Бэдфул, один из самых благополучных районов его управления, не давала ему покоя. Все его раздражало, даже сидящий напротив Гвари, с которым его связывали не просто хорошие деловые, но и приятельские отношения.

— Не маячь перед глазами, сядь рядом, — бросил он ему. Это означало, что он не намерен что-либо обсуждать со своим заместителем. Гвари пересел. Выхваченная фарами, летящая навстречу дорога, казалось, помогала сосредоточиться.

Последние события, без сомнения, свидетельствовали о том, что он, Доулинг, недооценил доктора Хестера. Пришла пора, не виляя и не оправдывая себя, прежде всего разобраться в тех просчетах, которые, несомненно, имели место.

«Раз, — загибая пальцы огромной ручищи, считал Доулинг, — не обнаружили грот, через который ускользнул доктор Хестер. Два — полагали, что из бункера никому не удастся ускользнуть, хотя Андрей требовал захватить кого-либо из людей Джеймса и убедиться, так ли это. Не согласились, боясь шайку спугнуть. Три — не предполагая, что Хестер может воспользоваться катером, не договорились с морским патрулем о контролировании побережья. Четыре — посчитали территориальную операцию завершенной, а дальнейший поиск Хестера — делом Интерпола. Пять — не предполагали, что события получат почти немедленное продолжение».

Сэм Доулинг, словно в недоумении, глянул на свой кулак, разжал его. Пальцы торчали, как восклицательные знаки в конце каждого из сделанных им нелицеприятных выводов. Но начальник управления понимал, что это еще не все, а может быть, и не главное. Пришла пора по-новому проанализировать идею Монда о том, что Хестером непременно заинтересуются другие ведомства, и не обязательно только свои.

Первые допросы пособников доктора показали, что выловить удалось всех. Действовали две группы: одна — промышлявшая бандитизмом и прибывшая из-за океана, вторая — местная, связанная с наркобизнесом. Каким образом они нашли общий язык, предстояло еще разобраться. Похоже, кроме покойника Джеймса, сведениями на этот счет никто из задержанных не владел. Ничто не указывало и на то, что бегство доктора обеспечивалось еще одной — третьей группой, державшейся до поры в тени и появившейся в самый критический момент. Лоуренс Монд, таким образом, оказывался прав — доктором Хестером, а точнее, Стивом Конорсом и его возможностями модификации поведения интересовался кто-то едва ли с ним связанный.

Если рассуждения эти верны, почему бы не предположить, что последняя акция в Бэдфуле началась похищением Хестера и Линды, а закончилась попыткой заполучить все имеющее к ним отношение — аппаратуру, Веру как образец модифицированной личности и ту информацию, которой был напичкан Хьюз, готовивший ее к печати.

Настроение Доулинга стало меняться в лучшую сторону. Он еще кривился, ругал себя за то, что думать над всем этим следовало начать с момента побега Хестера, а не сейчас, когда события застали их врасплох. И все же охотники за хестеровским достоянием оказались слишком самонадеянными. Из задуманного удался им лишь набег на Хьюза. Рикарден раскинул уже сети, и кто-то в них, без сомнения, попадет.

Доулинг глянул на часы, прикидывая, что в час тридцать они будут уже в управлении, а к тому времени, как он надеялся, телефонная связь с Мондом окажется восстановленной.

И тут его неожиданно поразила еще одна мысль.

— Дино, — обратился он к майору Гвари, — а кому, собственно, понадобилось твое присутствие в министерстве?

— Я не хотел мешать тебе, Сэм, но я думаю об этом, и чем больше думаю, тем меньше мне это нравится. Ты ведь знаешь, — Гвари, угрюмо сидевший до этого в углу машины, всем корпусом повернулся к Доулингу, — вызывать в министерство начальника управления и его зама одновременно не принято, да и не практикуется.

— Так, — подтвердил Доулинг.

— Ну разве что в каких-то очень уж чрезвычайных обстоятельствах. Они и возникли, но не до того, как нас вызвали, а сразу после того, как мы уехали. Похоже, оперативная информация об этих самых событиях стала поступать именно тогда, когда наших ушей она не могла достичь. Мы как раз околачивались в приемной, ожидая, когда нас вызовут. Вызвал же министр тебя одного, то есть я ему был попросту не нужен. Не означает ли это, что кому-то понадобилось мое отсутствие в управлении? Там остался на дежурстве Рикарден, но все же помощник начальника управления не его зам. — Гвари замолчал, давая Доулингу оценить услышанное.

— Любопытно, — сказал Доулинг, — и в этот момент появляется некто и предъявляет предписание с требованием выдать аппаратуру.

— Да, — согласился майор. — Складывается впечатление, что расчет строился на следующем: министерская бумага будет воспринята как приказ, поскольку полномочия помощника все же ограничены и не его дело обсуждать распоряжение министра, а с нами он связаться не может.

— И податель бумаги, — дополнил его Доулинг, — конечно же, не рассчитывал, что капитану взбредет в голову связаться в этом случае с самим министром.

— Да.

— Что же дальше?

— А дальше надо думать, каким же образом удалось вызвать нас одновременно.

— Вызов получал ты?

— Нет, мы его получили через твою секретаршу.

— Хорошо бы с ней связаться, но мы этого делать не будем, займемся этим, как только приедем. — В голосе Доулинга прозвучали зловещие нотки. — Давай дальше.

— Милена, понятно, передала нам ту информацию, которую получила из министерства. А вот кто организовал эту информацию, следовало бы выяснить.

Доулинг вдруг резко переменил тему разговора:

— Не кажется ли тебе, Дино, что мы оказались неподготовленными к развитию событий?

— Едва ли их можно было предвидеть.

— А я обязан был их предвидеть, — Доулинг стукнул себя кулаком по колену, — то-то Монд не очень радовался нашим успехам.

Милены, секретаря Доулинга, на месте не оказалось. Он позвонил оперативному дежурному:

— Где Милена?

— Как я понимаю, дома, сэр.

— Вызвать немедленно.

Гвари и Рикарден стояли рядом, ожидая распоряжений.

— Связь с Мондом есть? — спросил Доулинг.

— Есть, — ответил Рикарден.

Доулинг набрал номер Монда. Трубку тотчас сняли.

— Лоуренс?

— Наконец-то, Сэм, — услышал он голос Монда.

— Как вы там, Лоу?

— Почти полный порядок.

— Почти полный? — В голосе Доулинга прозвучала тревога. — Где Мари?

— Здесь, рядом.

— Кто еще с вами?

— Андрей, Джордж.

— А Вацлав, Рудольф, Инклав?

— Все на задании, — ответил Монд.

— Понятно. Ты в курсе оперативной обстановки?

— Кажется, да.

— Не возражаешь, если я подъеду через час-полтора?

— Нет, давай.

— Ну жди. — Доулинг положил трубку и глубоко вздохнул, чувствуя, что устал. — Где Милена?

— Будет с минуты на минуту, — сказал Рикарден.

— Хорошо. Что вы стоите? Сядьте. Рикарден, обрисуй-ка нам последовательно, по часам и минутам, что произошло? Мелочи не опускать.

Но не успел капитан начать свой доклад, как в кабинет влетела Милена, голубые глаза ее были расширены, на лице читался испуг.

— Вот и я, — не совсем кстати выпалила она и сделала шаг назад, словно присутствие всей верхушки управления ее напугало.

— С кровати подняли? — спросил Доулинг.

— Да, сэр. Я не думала, что могу вам понадобиться.

Доулинг внимательно смотрел на нее. Оказавшись в привычной обстановке, среди людей, с которыми проработал много лет, он не мог уже дать выход гневу, сжигавшему его в дороге, зная, что Рикарден и Милена и без того будут переживать случившееся. Он еще раз вздохнул.

— Ну садитесь, придите в себя и, пожалуйста, постарайтесь самым подробнейшим образом припомнить, кем и какая информация передавалась сегодня, простите, вчера из министерства.

Милена присела на стул, сцепила руки и положила их перед собой на колени. Глянула в пол, пытаясь сосредоточиться, а потом на Доулинга.

— Из министерства, сэр, поступил только один документ — факсограмма. Я приняла ее в двенадцать тридцать. Содержание я помню:

«Сегодня. 26 октября 1994 года. Министерство внутренних дел. Начальнику 22-го территориального полицейского управления. Руководителям управления срочно к 20.30 прибыть на совещание к министру внутренних дел. Подпись…»

— Я хотел бы уточнить, — сказал Гвари, — вы уверены, что в факсограмме сказано «руководителям», а не «руководителю»?

Милена задумчиво посмотрела на него, колеблясь с ответом.

— Для верности можно посмотреть факсограмму, — сказала наконец она.

— Давайте ее сюда, — распорядился Доулинг.

Милена вышла, но отсутствовала она дольше, чем можно было ожидать. Вернулась она побледневшей.

— Ее нет, — сказала она, стоя в дверях.

В кабинете воцарилось молчание. Первым заговорил Доулинг:

— Милена, факсограмма нам очень нужна.

— Я понимаю, сэр.

— Может быть, вы еще поищете ее?

— Вы же знаете, сэр. — Она осеклась, на глазах ее появились слезы. — Я стараюсь все входящие бумаги сразу же подшивать.

— Подойдите сюда, сядьте и не волнуйтесь. Припомните, пожалуйста, факсограмму вы тоже подшивали?

— Да, сэр.

— А теперь ее нет?

— Нет, сэр.

— Могла ли она потеряться или попасть в корзину для бумаг?

— Этого не может быть. Я точно помню, что подшивала ее. Бумаг вчера было немного.

— Ну хорошо. Факс пришел из секретариата или из канцелярии министерства?

— Из канцелярии.

— А не могло ли так случиться, что кто-то вынул факсограмму из папки?

— Не… не знаю, — неуверенно ответила Милена и нахмурилась. — Пожалуй, мог, — спустя минуту медленно проговорила она. — После вашего с майором отъезда, сэр, если кто и заходил в приемную, так только наши. Но был и еще один, из министерства. Сказал, что капитан Рикарден занят, и попросил разрешения немного поболтать.

— Когда это было?

— Сейчас скажу точно. Вы уехали… Да, вспомнила. Это было в девятнадцать сорок. Поскольку все дела пошли через секретаря капитана Рикардена, я собралась идти домой, ну и посмотрела на часы. Тут он и появился.

— Опишите его поподробнее.

— Так. Рост примерно сто семьдесят пять, вес — семьдесят два, строен. Одет типично по-министерски, как и все они. Волосы каштановые, чуть вьющиеся. Брови довольно густые, темные, ноздри хорошо очерчены, много улыбается, очень красивые зубы. Возраст — лет тридцать пять — тридцать шесть. Должен нравиться женщинам. — Здесь Милена покраснела и потупилась. — Женат, показывал фотографию жены и двух детей — мальчика и девочки. Говорит без акцента, очень правильно, забавный, все шутил, рассказывал всякие министерские анекдоты. Я его угостила кофе.

Доулинг глянул на Рикардена, тот молча кивнул.

— И вы полагаете, что он мог вынуть факсограмму?

— Если она ему была нужна, пожалуй, мог. В то время, пока я готовила кофе.

— Спасибо, Милена, — сказал Доулинг.

— Я очень виновата, сэр. Такого ведь у нас еще не случалось.

— Не случалось, — согласился Доулинг. — Будьте любезны, подробнейшим образом опишите все, что вы рассказали, и сразу на стол майору. Вы свободны.

Милена пристально посмотрела на него, словно ожидая еще чего-то, и быстро вышла.

— Рикарден, соедини-ка меня по спецсвязи с дежурным по секретариату министерства. — И он сидел, уставясь в стол, пока капитан не протянул ему трубку.

— Дежурный секретарь Министерства внутренних дел слушает.

— Здравствуйте, господин секретарь. Говорит Доулинг. Скажите, канцелярия по ночам у вас не работает?

— Нет, сэр.

— Тут мои люди кое-что напутали, и чтобы разобраться, что к чему, мне срочно нужно получить справку.

— Если это в моих силах, сэр.

— Меня интересует текст факсограммы, отправленной вчера на мое имя. Не могли бы вы мне помочь?

— Одну минуту, сэр, у меня есть копии. — Слышно было, как он шелестит бумагами. — Вот она, читаю: «Начальнику управления срочно к двадцати одному тридцати прибыть на совещание к министру внутренних дел».

— Благодарю вас, господин секретарь. Это я и хотел услышать. Желаю спокойно провести ночь. — Он повесил трубку и с кривой ухмылкой глянул на своих помощников. — Вызывали не руководителей, а руководителя управления, и не к двадцати тридцати, а к двадцати одному тридцати, вот почему, Дино, мы проторчали с тобой в приемной, совершенно напрасно костеря нашего господина министра. Однако шутника, который так неосторожно вздумал над нами посмеяться, придется добыть. Хочу глянуть в его веселые глазки. — Сцепив пальцы в кулак, он обрисовал им в воздухе весьма выразительную фигуру. — А сейчас так. Поспать сегодня не удастся. Гвари, ты останешься здесь. Я и Рикарден едем к Монду, сразу, мы и так опаздываем.

Глава четвертая

У Лоуренса Монда

Взяв управление в свои руки, стянув в один узел ускользнувшие было его ниточки, Доулинг, пока они ехали к Монду, спокойно уже слушал капитана Рикардена, последовательно разворачивавшего перед ним картину событий. Сомнений быть не могло — хорошо спланированная операция провалилась почти случайно, но все-таки провалилась. И буканьеры (Доулинг фыркнул, поймав себя на том, что и он пользуется словом, пущенным в оборот Лоуренсом), и Рикарден фактически обеспечили этот провал. Соблазняло желание в случайности увидеть закономерность, но Доулинг одергивал себя, и не в последнюю очередь потому, что машина стремительно приближала их к Монду.

— Наконец-то весь штаб в сборе, — говорил он, пожимая руки Лоуренсу, Мари и Андрею, как всегда при встрече с Мондом несколько переигрывая, за напускной бравадой пряча свое нежно-почтительное к нему отношение. — Андрей, кажется, не знаком с Рикарденом, — продолжал он, — прошу любить и жаловать — мой помощник. Сегодня всю оперативную работу вел он. Джордж, — повернулся Доулинг к появившемуся на пороге кабинета Монда дворецкому и вдруг весело рассмеялся, — ты хочешь сказать, что стол уже накрыт.

— Так точно, сэр.

— Ты — чудо, Джордж. Но в гостиную мы не пойдем. Тащи все сюда и не возражай, — добавил он, видя, что старый слуга готов возмутиться.

— Мы перекусим здесь, — подтвердил Лоуренс слова Доулинга, после чего Джордж удалился с видом человека, потерявшего веру в принципы.

Привычно все расположились вокруг журнального столика. Начальник территориального управления, похоже, и здесь собирался сохранить инициативу за собой.

— Я понял, что оперативной информацией все мы владеем, — сказал он. — Если есть что-нибудь срочное — давайте.

Мари взяла со стола Лоуренса и разложила перед Доулингом и Рикарденом сделанные с фотографий ксерокопии. Это были портреты четырех мужчин, снятых в профиль и фас. И те, кто видел их впервые, и те, кто успел насмотреться на них, все склонились над столом.

— Кто такие? — спросил Доулинг.

— Это четверо из тех, кто участвовал в последнем нападении, — ответил Лоуренс.

— Любопытно, — проговорил Доулинг, продолжая рассматривать ксерокопии, — а не кажется ли вам, что физиономии у них какие-то странные?

— Когда Андрей их фотографировал, — пояснила Мари, — глаза у них были закрыты. Мне пришлось кое-что подкорректировать на графопостроителе.

— Объясните толком. Что это значит — глаза были закрыты? Это что, трупы?

— Не совсем, — вступил в разговор Андрей, — я фотографировал их, когда они были без сознания, — и видя, что его ответ Доулинга не удовлетворяет, добавил: —. Пришлось применить силу.

— Ну да, раз уж они глаза закрыли, — то ли с осуждением, то ли с одобрением проговорил Доулинг. — Починить-то их можно?

Андрей выбрал два снимка:

— По крайней мере вот этим двоим нужна была срочная медицинская помощь. Нам ее оказывать было некогда, а когда мы за ними вернулись, они уже исчезли.

— То есть кто-то их увез?

— Да.

— Рикарден, ты в курсе дела?

— Да, больницы проверяются.

— Инклав и Рудольф тоже занимаются этим, — добавила Мари.

— Ясно. — Доулинг посмотрел на Монда.

— Понимаешь, Сэм, пока мы ждали тебя, у нас было время подумать. — Лоуренс сделал паузу, словно призывая друга к вниманию. — Но сначала ответь мне на один вопрос. Случайно ли и тебя, и Гвари не оказалось на месте?

— Нет, — сказал Доулинг, — это было подстроено, и подстроено ловко.

— Так. Теперь все встало на свои места. — Монд вздохнул. — Мне хотелось бы еще раз вернуться к событиям прошлого вечера, но не столько к самим фактам, сколько к логике нападающих… Группа, по оценке Андрея, человек десять — двенадцать, при оружии, трех легковых машинах и микроавтобусе, учитывая неожиданность нападения, могла натворить черт знает что. Если судить поверхностно, задача перед ними тем не менее стояла не такая уж сложная: заполучить аппаратуру Хестера, Веру как его экспонат и материалы Хьюза.

— И тебя, Лоу, — перебил его Доулинг.

— Подожди. Я им совершенно не был нужен… Они надеялись достичь своей цели одним ударом, действуя в трех разных точках. Ясно, однако, что за нашей возней вокруг Хестера они внимательно наблюдали. Жаль, но мы этого не заметили. Они же, похоже, отнеслись к нашим действиям серьезно и операцию готовили тщательно. Не будем отвлекаться и уточнять, как удалось выманить в министерство вас с Гвари и удалить из района действий патрульные машины. Это гарантировало не только успешность операции, но и возможность скрыться прежде, чем мы спохватимся. Интересно, конечно, было бы уточнить, почему именно в двадцать тридцать они начали операцию.

— Это я могу сказать, — опять перебил его Доулинг. — Как раз в это время Рикарден не мог связаться со мной и названивал министру, чтобы проверить, отдавал ли тот распоряжение о передаче аппаратуры Хестера.

— Значит, и здесь все предусмотрено… Пойдем дальше. Налет на дом Хьюза оказался удачным. Думаю, сами они и позвонили в полицию, чтобы связать единственную патрульную машину. Но на этом удачи их кончились. Аппаратуру они не получили. Веры в больнице не оказалось. За полчаса до их появления наш поэт, Арбо, незаметно выманил ее оттуда, и оба они явились к Эрделюаку. Здесь бы нападающим и кинуться в бега, но материалов Хьюза им показалось мало. До того, как им удалось отключить мои телефоны, позвонил сначала доктор Макклинтон, потом Рикарден, я успел позвонить Андрею. Буканьеры наши праздновали окончание следствия по делу Хестера, к счастью, тут, рядом. Нападающие сначала, видимо, не брали их в расчет, полагая, что операция завершится быстро. Ситуация переменилась, и бойцы наши стали для них реальной угрозой. Мой дом блокировали не потому, что я им был нужен, а потому, что Городецкий и компания могли находиться здесь. Это была решающая ошибка. Андрей верно оценил ситуацию. Сначала четверка наша напала на одну из машин — которая их же и караулила, — а потом устроила засаду в доме Эрделюака. Наткнувшись на нее, гости только тут поняли, что надо уносить ноги.

— Лоу, выходит, что Хестера с Линдой мы им все же подарили? — спросил Доулинг, хотя сам был в этом, можно сказать, уверен.

— Полагаю, что так. Но дело теперь уже не в этом. Почерк все тот же — заокеанский. И я не стал бы ждать, пока кто-то из нападавших попадет к нам в руки, тем более что фотопортреты не единственные наши вещественные доказательства.

— Чего ж вы молчите?

— Не все сразу, Сэм.

Андрей разложил перед ним все, что было найдено в карманах пассажиров и в машине, на которую так грамотно наскочил «форд» Крыла.

— А оружие? — сразу спросил Доулинг.

— Оружие есть. Четыре ствола. Оно сейчас у ребят, — ответил Андрей.

— Опять самодеятельность, — заворчал Доулинг. — Рикарден, забирай все это, — он показал на трофеи, — и в лабораторию. Лоу, что же ты предлагаешь? Связаться с Чарлзом Маккью?

— Да. В общем-то это все кадры, которыми так или иначе придется заниматься ему. Кто знает, не потянется ли опять ниточка к «Тройному трамплину»?

— Время подходящее. Я сейчас попробую с ним связаться. Рикарден, звони Гвари, пусть передаст по факсу фотографии всех, кого мы взяли в подземелье. Мари, ты отправь Чарлзу пока те четыре портрета, что вы изготовили. Так. Звоню?

— Сэм, еще раз хочу предупредить, может получиться так, что мы ввяжемся в дело, которое окажется нам не по зубам.

Доулинг ненадолго задумался. Переживания последних часов опять захлестнули его.

— Ты знаешь меня, Лоу. Я никому не позволю хозяйничать там, где я отвечаю за порядок. Меня можно обвести вокруг пальца раз, можно обвести два, но я не позавидую тому, кто захочет это сделать в третий раз. Звоню в Бостон?

— Звони и постарайся убедить Чарлза приехать сюда. Есть вещи, которые мы ему через океан объяснить не сможем.

Доулинг расположился за столом Монда и набрал номер Чарлза, которым полагалось пользоваться в чрезвычайных случаях. Чарлз оказался на месте.

— Слушаю, — коротко сказал он.

— Чарлз, дружище, Доулинг беспокоит.

— О! — загудело в трубке. — Ты еще жив, черт рыжий?

— А ты как думал?

— А я сразу подумал: вот звонит Сэм, и обязательно начнется какая-нибудь чертовщина.

— Так-то ты думаешь о старом соратнике. Ладно, постараюсь оправдать твои ожидания. Ты как там, крепко сидишь на стуле?

— Будь здоров. Меня только ломом можно с него своротить.

— Ты не представляешь, как мне это приятно слышать. Так вот. Первое. У меня тут погуляли две группы из числа твоих подопечных. Одну, похоже, мы взяли целиком, портреты их ты сейчас получишь. Другая еще гуляет, но, надеюсь, гулять будет недолго. Этих человек двенадцать…

— Сколько? — переспросил Чарлз Маккью.

— Двенадцать. Портретики четырех из них тоже у нас имеются. Мари как раз отправляет их тебе. Есть и еще кое-что, но на это надо приехать посмотреть.

— Ты что ж это? На старости лет фотографией занялся? — Чарлз явно хотел выиграть время.

— Вроде того.

— И ты полагаешь, если мы плюнем на все и посидим с тобой на пару, глядишь, и еще что-нибудь проявится?

— Примерно так.

— Надо подумать.

— Чарлз, я у Монда. Он передает тебе привет и приглашает на уик-энд. — Доулинг рассчитывал, что последняя его фраза будет воспринята Маккью с особым вниманием. Так оно и вышло.

— У вас уже четверг? Значит, вы ждете меня завтра. Я правильно понял.

— Все точно.

— Буду. Передай всем привет. Особый — Городецкому, мне будет чем его порадовать.

— Передам. Четыре портретика-то, кстати, его работа.

— Ну тогда еще один привет. До пятницы.

Все опять собрались вокруг журнального столика.

— В пятницу Чарлз будет здесь, — сказал Доулинг. — Лоу, я чувствую, это еще не все. Где Крыл?

— Вацлав опекает Веру.

— Веру Хестер? Где они?

— Сейчас они должны быть в городе, у Анны.

— О Господи! — воскликнул Доулинг. — Кто такая?

— Это моя знакомая, — пояснил Андрей.

— А если их выследили?

— Чтобы никаких «если» не было, Крыл туда и отправился.

— Адрес?

Андрей назвал.

— Рикарден, — обратился Доулинг к помощнику, — машину туда. Забрать Веру на ту квартиру, где отсиживался Городецкий. Приставить к ней какую-нибудь из наших девушек. Сделать все аккуратно. Если за ними ведется наблюдение — взять всех. — Казалось, ему хотелось выругаться. — Что еще? Добивайте. — Он опять посмотрел на Лоуренса.

— На сегодня, пожалуй, хватит, — сказал Монд.

— Если бы, — вздохнул Доулинг. — Лоу, у меня срочная для вас работа. Начать придется сегодня, с конца рабочего дня. Кто-то из сотрудников Министерства внутренних дел или руководил, или помогал руководить всей этой бандой, что вы тут гоняли. Вычислите мне его, попасите, главное — проследите его связи. Лучше бы вам обойтись своими силами, включая Инклава и Рудольфа. С задания их надо снять, Гвари кем-нибудь их подменит. Первичный объект — какая-то девица из канцелярии министерства, работающая с факсом. Видимо, через нее можно выйти на того, кто нам нужен. Выудите мне этого карася. Исходную информацию Рикарден для вас добудет… Теперь все. Мари и Андрей — отдыхать. Рикарден, жди меня в машине. Можешь поспать. А мы с Лоу еще малость пошепчемся.

Они остались одни. Джордж, давно уже убравший все со стола, неожиданно опять появился в дверях кабинета. В руках его был поднос, на нем графин и две рюмки.

— Я подумал, господа… — неуверенно проговорил он.

— Ты правильно подумал, Джордж, — подбодрил его Доулинг, — давай сюда свой графинчик. Это как раз то, что нужно.

Джордж молча поставил поднос и вышел.

— Что, старина, досталось тебе? — Доулинг, устало улыбаясь, смотрел на Монда. Вопрос не требовал ответа. Лоуренс ждал, что последует дальше.

Ночь отсчитывала уже пятый час новых суток. Оба устали. Но не первый раз бодрствовали они вот так, вдвоем, накануне событий, казалось бы обычных; когда решения приняты, каждый находится там, где ему положено быть, и само время работает на них, обещая успех. Так казалось. Но не этим временем, отсчитывающим секунды, минуты, часы, жили они. Их время было иным, то цепляющимся за прошлое, необратимое и укоряющее, то ускоряющимся, заставляющим вглядываться в мутную даль, закрытую пеленой мелких октябрьских дождей.

Доулинга беспокоила настороженность Монда, от которой он до последнего времени отмахивался, считая, что успешное завершение операции все поставит на свои места. Продолжающее оставаться загадочным исчезновение Хестера и явление подставного сотрудника министерства побудили его наконец трезво оценить допущенные ошибки, но Лоуренса Монда, похоже, они мало волновали. Монд продолжал толковать о биороботе так, словно произошло все не здесь и сейчас, а имеет чуть ли не планетарное значение. Вот тут что-то и ускользало от Доулинга, и начало ему мешать, и каким-то краем цеплялось за раздражающие ошибки.

— Лоу, — он хмуро смотрел на Монда и, казалось, с трудом подбирал слова, — мне не нравится то, что происходит. Похоже, я недостаточно серьезно отнесся к твоим предположениям — и вот результат: или сам я подставился, или меня подставили. И все-таки я не до конца понимаю, что им дался этот доктор… Мне бы хотелось послушать тебя и попытаться оценить перспективу в самом скверном ее варианте.

Лоуренс встал.

— Я похожу, — сказал он, — насиделся сегодня. С чего же начать? — задал он вопрос сам себе. — Метод, которым мы вычислили Хестера-Конорса, не представляет собой ничего оригинального. Дело техники, как любит выражаться Городецкий. Суть же была в другом — в правильном понимании того, с чем мы столкнулись. Биоробот как криминальное явление — всего лишь новая форма совершения преступлений. Если ее рассматривать в ряду других, то ничего, кроме очередных следственных трудностей, мы не обнаружим.

Но явление биоробота, оргмена — это не то явление, которое преступный мир способен аккумулировать. Над проблемой модернизации поведения бьются ученые всех цивилизованных стран. Любой успех в этой области моментально мобилизует новые силы и средства. Хестер продемонстрировал то, на что нельзя не обратить внимание. Наши же журналисты и должны были навести на него тех, кто этим интересуется. Я чувствовал, что к этому все идет, и, похоже, не ошибся.

Представь себе, Сэм, что кто-то, кроме нас, усомнился в Бертье-маньяке и, будучи подготовленным к появлению биоробота не средствами массовой коммуникации, а собственными научными изысканиями, заинтересовался им. Любая группа ученых, любое ведомство, отслеживающее специальную информацию, без труда в состоянии проделать ту же работу, что проделали мы с Мари.

— Погоди, Лоу. Это все философия — «кто-то», «где-то». Так мы далеко не уйдем. Вот факты, прямо касающиеся нас. Первый — Хестера умыкнули, явно хорошо к этому технически подготовившись. Кто? Второй — из Министерства внутренних дел выплыли документы, которые Рикарден принял за подлинные. Кто их состряпал? Кому неймется заполучить все, что касается Хестера?

— Ты упускаешь еще один факт, Сэм. Надеюсь, ты не сомневаешься в том, что за нашими действиями следили, и следили профессионально? Мы этого не заметили. Думаю, об этом не подозревал и Хестер. В море его, вероятно, ждали, а значит, должны были знать о существовании грота и катера, на котором он намеревался бежать.

— Допускаю и это, — без особого удовольствия согласился Доулинг.

— А теперь о том, кто может интересоваться доктором. Во-первых, те бывшие его сотрудники, которых он явно надул и которые безусловно имеют отношение к актуальнейшим исследованиям в области модификации поведения. Они могут оказаться и благодетелями человечества, тогда доктор в их глазах будет преступником. А могут сами оказаться худшими из преступников, тогда доктор им соратник. Последнее более вероятно, поскольку за Конорсом маячит тень Кадзимо Митаси.

Во-вторых, доктором может интересоваться контрразведка любой страны. Человек-робот для них более чем лакомый кусок. В-третьих, им может интересоваться ВПК, точнее, те в ВПК, кто занимается разработкой новейших видов оружия. Во втором и в третьем случаях нам быстро подрежут крылья. Тут мы бессильны, разве что поднимем шум в прессе.

— Что-то больно уж мрачно, — заметил Доулинг.

— Мрачно. Но ведь ты сам не хотел, чтобы я рисовал розовые картинки.

— Это точно. И все же, Лоу, неужели ты допускаешь, что контрразведка и ВПК не вычислили бы Хестера, если бы он был им действительно нужен?

Лоуренс, ходивший до этого по кабинету, рассмеялся, подсел к столу и плеснул в чашку холодного кофе. Он откинулся в кресле и, все еще улыбаясь, посмотрел на Доулинга:

— Тут, видишь ли, скорее всего, получилось следующее: ситуация должна была созреть, а как только она созрела, доктор тут же понадобился и одним, и другим, и третьим. Мы просто оказались чуть впереди остальных.

— И ты полагаешь, если доктора прибрали к рукам государственные организации, то его бандитские склонности как бы сами собой улетучились?

— И это может произойти. Разве нет оснований взять его на крючок или не известны случаи, когда ученый-преступник сотрудничает с государством? Сколько угодно.

— Что же следует из твоих слов? — Теперь встал Доулинг, прошелся по кабинету, повернулся к Монду. — Если ты прав и у нас появились конкуренты, то надо готовиться к тому, что в любой момент кислород нам могут перекрыть.

— Очень может быть.

— Если мы не соглашаемся с этим, — Доулинг, сцепив руки за спиной, продолжал расхаживать по кабинету, — надо готовиться к серьезным неприятностям и не раскрывать удивленно рот, сталкиваясь с неожиданными пакостями. Во втором случае за нами остается право считать себя не только профессионалами, но и порядочными людьми. А в первом, сэр?

— В первом, сэр, — откликнулся Лоуренс, — нам придется изображать добропорядочность, которая вовсе не является таковой.

— Так вот, Лоу, мы с тобой не девочки из кордебалета, и не нашелся еще тот режиссер, который против нашего желания может заставить нас задирать ноги выше головы. Как бы самому режиссеру не пришлось плясать под мою дудку. Я понял, что нам может грозить, но это нисколько не умалило моего желания навести порядок в Бэдфул-каунти, а может, и еще кое-где.

— Значит, кто кого?

— У тебя есть возражения, Лоу?

— Нет, Сэм.

— Здесь и поставим на сегодня точку.

Глава пятая

«Зверинец»

— Ну как ты себя чувствуешь, мой мальчик? — Это была вторая встреча Кадзимо Митаси и Стива Конорса.

Комната, в которой держали доктора, если и имела что-то общее с тюремной камерой, то лишь наружные засовы на двери и глазок, в который мог заглянуть охранник, постоянно находящийся тут же. Все, что напоминало о медицинском учреждении, на другой же день после того, как доктор очнулся, исчезло. Появилась уютная мебель — тахта, письменный стол, журнальный столик, кресла, платяной шкаф с набором одежды, — телевизор, книжная полка над рабочим столом, настольная лампа и прочие мелочи, привычно украшающие человеческий быт. Короче, место заключения доктора напоминало теперь не тюремную камеру, а скорее недорогой гостиничный номер.

— Ну как ты себя чувствуешь, мой мальчик? Не желаешь ли поужинать со мной? — вопрошал Кадо, но так, словно в ответах Конорса не нуждался. Он щелкнул пальцами, дверь в комнату отворилась, и вошла миловидная брюнетка — то ли японка, то ли китаянка. Она улыбалась широко и приветливо.

— Ужин на двоих, — распорядился Митаси и тут же обратился к доктору: — Как тебе здесь нравится?

— Вопрос не по существу, — холодно ответил Конорс, не желая принимать дружеский тон, предложенный Кадзимо Митаси.

Девушка тем временем вкатила в комнату сервировочный столик, видимо уже стоявший за дверью, расставила приборы, закуски, напитки и удалилась.

— Чудесно, — проговорил Кадо, — хочешь — будь гостем, хочешь — хозяином. Давай сначала перекусим, а потом уж поговорим. Как ты думаешь, есть нам о чем поговорить?

— Понятия не имею.

Митаси рассмеялся, казалось, вполне добродушно.

Пока они ели, Конорс продолжал обдумывать линию своего поведения, а Митаси внимательно наблюдал за ним. Наконец со стола было убрано все лишнее, остались напитки и кофе.

— Ты куришь, Стив?

— К счастью, нет.

— Одобряю, одобряю и страшно завидую тем, кто не курит. — Он закурил, помолчал. — Ну что ж, можно, я полагаю, приступить к делу. Мне бы хотелось послушать тебя. Как ты представляешь свою дальнейшую судьбу?

Стиву Конорсу за те два дня, что его не беспокоили, пришлось самому поставить перед собой этот вопрос. Неожиданность событий несколько выбила его из колеи. Мысли, одолевавшие его, поутратили привычную уверенность и логичность, воображение будоражили отнюдь не радужные перспективы. Больше всего беспокоило то, что он не понимал намерений Митаси, а это не давало возможности решить, как себя вести. Во всяком случае брать на себя инициативу в разговоре он не собирался, поэтому на весьма неопределенный вопрос и ответил неопределенно:

— Пока не знаю.

— Пока не знаешь. — Ответ, казалось, вполне удовлетворил Кадо. — Ну что ж, для начала неплохо. Я помогу тебе, мой мальчик. Давай вернемся на десять лет назад… Перед тобой открывалась прекрасная перспектива. В твоем распоряжении находилось современнейшее оборудование. В расходовании средств, как помнится, я тебя не стеснял. Более того, я смотрел на тебя не просто как на восходящую научную звезду, а считал тебя своим наследником, который возьмет у меня то, что я могу дать, и приумножит мои достижения. И если бы эти десять лет мы работали вместе — мы далеко бы могли уйти. Но ты этого не захотел. Ты слишком рано возомнил себя умнее учителя, а потому посчитал себя вправе присвоить и его, и свои достижения.

С исчезновением лаборатории и тебя, — продолжал он, — я потерял многое, но не все. Расследование — мне и тогда казалось, очень поверхностное — не вполне убедило меня в твоей гибели. И я посчитал, что если ты каким-то образом остался жив, то рано или поздно должен себя проявить. Может быть, только я один и знал, как ты себя проявишь. Оставалось ждать и внимательно следить за тем, что происходит в нашем мире. Как видишь, я своего не упустил. Но ждать десять лет в моем возрасте, друг мой, — непозволительная роскошь. За тобой не просто должок, за тобой — деяние. — Он выразительно поднял указательный палец и ткнул им в потолок.

— В пределах этой комнаты ты — хозяин. — Улыбка, как маска, нацепленная на лицо Кадо, вдруг исчезла. — Прежде всего ты хозяин над своей жизнью. Если тебе вздумается влезть в петлю — ради Бога! Я отнесусь к этому как к высшей справедливости. Но если у тебя есть другие планы, я готов предложить тебе сотрудничество.

Диапазон его очень широк: от совместной работы, увы, без того уже доверия, на которое ты мог рассчитывать раньше, до превращения в элементарную подопытную крысу. В этом смысле и ты, и Линда — очень подходящие объекты. Что означает эта вторая возможность нашего сотрудничества, я тебе покажу чуть позже. А сейчас будь все же любезен, выскажись.

— Вы полагаете, сидя в тюрьме, я могу рассуждать о выборе?

Митаси недобро рассмеялся:

— Какая тебе разница — сидеть в тюрьме здесь или там? Здесь, посмотри, — он повел рукой, предлагая оценить обстановку, — здесь ты гость, а там? Там ты преступник, достойный высшей кары. И все. И не вытащи я тебя, ты сидел бы там. А то, зачем и как я это сделал, заслуживает особого внимания.

— Все это пустые слова. Я так и не пойму, что же вас интересует?

— Меня? — Митаси изобразил удивление. — Митаси, мой мальчик, интересует все, все, понимаешь. — Лицо его внезапно исказила гримаса ненависти. — Все, — еще раз повторил он, — оборудование, чертежи, формулы, препараты, идеи…

— Это не предложение о сотрудничестве, а ультиматум. Никакой возможности выбора я не вижу.

— Нет, не так. Я оставляю тебе выбор: или работать на меня, или стать подопытной крысой.

— И если я соглашусь работать на вас…

— Здесь все будет зависеть только от тебя. Если ты будешь искренним в желании сотрудничать, придет время — и ты получишь полную свободу. Пока же я готов предоставить тебе все для работы и нормального человеческого существования. Первое время придется мириться с некоторыми неудобствами, не настолько, однако, существенными, чтобы придавать им особое значение. Если же сотрудничество покажется тебе неприемлемым и ты по-прежнему будешь носиться со своими открытиями, как баба с младенцем, пеняй на себя. А чтобы у тебя не осталось на этот счет никаких иллюзий, пойдем, я тебе кое-что покажу.

Он опять щелкнул пальцами, дверь открылась.

— Прошу, — жестом пригласил он и первым вышел из комнаты. Гуськом — впереди Митаси, за ним Конорс, последним охранник — они подошли к лифту, спустились в подземные помещения, узкими, какими-то безжизненными коридорами, окрашенными в однообразный шаровый цвет, прошли метров пятьдесят и остановились перед широкой дверью. Митаси набрал на кнопочной панели код и распахнул ее.

— Я покажу тебе «зверинец», — пообещал Кадо, — всего лишь одно из направлений нашей работы. Здесь никто или почти никто не бывает. Эксперимент ведется дистанционно, что позволяет щадить психику экспериментаторов. Они сидят там, наверху. — Он неопределенно махнул рукой. — Действительно происходящее воспринимается в схематичном, абстрактном изображении на экранах компьютеров. Мы же с тобой посмотрим все в натуре.

И опять перед ними был коридор, узкий, длинный, но высотою где-то около трех метров. Правая бетонированная стена его была совершенно глухая, левая — застеклена начиная от потолка и почти до самого пола. Тусклые лампочки не давали видеть, что там, за стеклом. Вдоль левой, стеклянной, стены на равном расстоянии друг от друга стояли пульты управления.

— Вот мы и в «зверинце», — оживленно потирая руки, словно предвкушая удовольствие, произнес Митаси. — Посвящать тебя сейчас в методику эксперимента нет смысла. Впрочем, о цели его ты легко догадаешься. Работы Дельгадо и его последователей тебе хорошо известны. Они, однако, больше болтают, а я делаю. Хозе Дельгадо разве что во сне мог видеть нечто подобное.

Кадо подошел к первому пульту и включил свет. За стеклом оказалась клетка размером четыре на четыре метра, забранная крепкими металлическими прутьями. В левом дальнем углу ее стояла кушетка, на которой лежал одетый в легкую спортивную одежду мужчина.

— Ну вот, теперь тебе понятно, почему эту лабораторию мы называем «зверинцем». Наши подопытные живут в клетках. Оборудованы они весьма рационально, — Митаси все более увлекался, словно читал лекцию, — идеальный микроклимат, никаких бессмысленных раздражителей, отправление естественных надобностей регламентировано. Все необходимое встроено в заднюю стену и подается внутрь клетки при стимулировании соответствующей потребности — стол, душ, туалет… А насчет крысы я не шутил. Вот тебе «крыса» номер два. — Он начал нажимать кнопки на пульте управления. — Помнишь, как мы мечтали с тобой научиться выделять группы нейронов, ответственные за определенную поведенческую функцию? В данном случае исследуются предельные физические возможности организма, проявляемые в стрессовой ситуации. Стресс, понятно, задается экспериментально, но, в сущности, ничем не отличается от естественного, скажем, когда полярник, спасаясь от белого медведя, вспрыгивает на крыло самолета — факт, кажущийся в нормальных условиях совершенно невероятным. Стресс и феноменальная концентрация физических возможностей человека. Возможно ли подобное в лабораторных условиях? Давай посмотрим на нашего «штангиста», а что это означает, сейчас он нам продемонстрирует.

Человек в клетке проснулся. Стоящих перед ним он явно не замечал.

— Разминка, — пробормотал Митаси, продолжая нажимать клавиши. — Смотри, его уже не надо учить, он прекрасно знает весь комплекс разминочных упражнений, обеспечивающих разогрев всех групп мышц. Здесь, на пульте, мы можем фиксировать температуру тела, частоту дыхания, пульс, количество адреналина в крови, общее физическое состояние и ряд других параметров.

На пульте вспыхнула и начала пульсировать красная лампочка.

— Клиент созрел, — хихикнул Митаси и нажал еще одну клавишу.

«Штангист» расположился лицом к ним, поставив ступни в очерченные на полу круги. Спущенная на двух тросах, перед ним замерла штанга.

— Выполняем толчок, — пояснил Кадо.

«Штангист» примерился, присев, вскинул штангу на грудь, медленно распрямил ноги, секунду помедлил и вытолкнул штангу, уверенно зафиксировав ее над головой.

— Есть, — резко произнес Митаси.

Штанга грохнула об пол и тут же, подхваченная тросами, поползла вверх.

— Вот так, — продолжал Кадзимо Митаси, повернувшись к доктору, — категория до семидесяти двух килограммов. Взятый вес выше мирового рекорда среди супертяжеловесов, — улыбнулся он. — Хоть сейчас нашу «крысу» можно продать любому спортивному импресарио. Никаких анаболиков. Не страшны никакие проверки на допинг. Гарантированы, если вести себя умно, десятки мировых рекордов. Россия, славная своими тяжеловесами, становится рядовой штангистской державой… Но с этим мы чуть-чуть подождем.

Не пожелав объяснить почему, он выключил пульт, погасил свет в клетке и двинулся дальше по коридору.

— «Крыса» номер три, — как экскурсовод, произнес он, останавливаясь у следующего пульта, — исследование неофрейдистской концепции врожденной жестокости. На поведенческом уровне ничего принципиально нового, примерно то же можно видеть каждый день по ТВ. Проверяется нейропсихическая возможность коррекции поведения за счет повторяющихся эмоциональных перегрузок, так сказать «синдром пресыщения». — Он выключил свет и двинулся дальше.

— «Крыса» номер семь. — Слово «крыса» он произносил с явным удовольствием. — Анализируется «суицидный синдром». Практическое значение, как ты понимаешь, безусловно, профилактика повторных самоубийств. С другой стороны — разработка технологии стимулирования суицида. И без маркетингового исследования можно утверждать — спрос на технологию подобного типа будет существовать, пока существует потребность избавиться от зажившихся родителей, конкурента, соперника или соперницы… И никакого тебе криминала, никаких маньяков. — И откровенно захохотал, глядя на Стива.

Они миновали несколько клеток и подошли к той, в которой уже горел свет. Она разительно отличалась от остальных, явно оборудованная как кабинет ученого: полки с бесконечным количеством книг, огромный письменный стол, настольная лампа и склоненный над фолиантом человек.

— Пока наименее удачный эксперимент, — пояснил Митаси, — исследование творческих возможностей интеллекта. Удивительный тип: потрясающие природные данные и потрясающая пустота в голове, как следствие чудовищной лени. Вот — образовываем с максимальной интенсивностью, но это время, время, а его нет. Поэтому активно подбираем подходящий объект, — он глянул на Конорса и неожиданно рассмеялся, — в перспективе на это место можешь претендовать ты, мой мальчик. «Крыса» номер тринадцать. — И, перестав улыбаться, он резко повернулся и пошел дальше.

— Ну и, наконец, последнее. Так сказать, на закуску, — он остановился еще перед одной клеткой и включил свет, — исследование сексуальных потенций и возможностей сексуальной коррекции. Здесь у нас две особи противоположного пола.

Он начал манипулировать клавишами. В женщине Конорс узнал Линду. Он побледнел, кулаки его сжались, и тут же на плечо ему легла рука охранника.

— Ты расстроен, мой мальчик? — со злобной улыбкой спросил Кадзимо Митаси. — Ты так был уверен, что тебе все будет сходить с рук? Или ты думал, что я шучу? Смотри, не отворачивайся. Да и что ты нервничаешь? Разве не надоела она тебе за десять лет? Не волнуйся, мы найдем ей замену. Ты же ученый, твой ум должен быть холоден, а рука тверда. А она весьма подходящий объект для эксперимента, кстати сказать очень перспективного, с огромным социальным эффектом. Новый выход на сексопатологию и сексотерапию. Скольким семейным парам мы сможем помочь достичь гармонии! Скольких спасем от СПИДа! Уже не говоря о том, какие кадры мы сможем поставлять для публичных домов. Девочки, которым не нужно имитировать страсть! Девочки, которые будут сниться клиентам, смягчая их комплексы и поднимая в собственных глазах. Будь холоден, мой мальчик. Это всего лишь «крысы» номер семнадцать и восемнадцать. Бывшая Линда тебя не помнит. Все ее инстинкты, кроме сексуального, подавлены. Тебе же пусть это послужит уроком. Если ты меня не поймешь, твоя жизнь станет адом. Это обещаю тебе я — Кадзимо Митаси. А первое, над чем ты начнешь работать, будет подробнейшее описание того, как и кого ты превратил в «зомби» и где их искать.

Глава шестая

Разбитый кактус

Парковаться у министерства разрешалось только машинам со специальными пропусками, поэтому Мари и Вацлав вынуждены были воспользоваться лимузином Гвари. Они поставили его так, чтобы хорошо видеть служебный вход. Ровно в семнадцать ноль ноль широко распахнулись двери и на улицу хлынул настоящий людской поток. Постепенно замирая, здание министерства тем не менее, как во всякое время суток, продолжало олицетворять собой государственный порядок.

Офицерская форма Рикардена бросалась в глаза, и поэтому обратить внимание на женщину, идущую рядом с ним, не составляло труда. Оживленно беседуя, они подошли к машине Рикардена, он усадил в нее даму, а сам сел за руль. Тут же они отъехали. Мари и Вацлав последовали за ними. Выбравшись из центра города, обе машины на небольшом расстоянии друг от друга достигли кварталов, где движение стало не столь оживленным, реклама не столь крикливой, а дома попроще. У одного из них Рикарден остановился, помог даме выйти из машины и, галантно проводив ее до подъезда, распрощался.

Мари и Вацлав проехали дальше и остановились, поджидая его. Рикарден появился через пару минут и пересел к ним.

— Записывайте, Вацлав: Сиби Стайн, возраст тридцать пять лет, стаж работы в канцелярии девять лет, муж Генри Стайн, помощник военного атташе в Норвегии, двое детей, девочки восьми и десяти лет. Она на очень хорошем счету, никаких связей на стороне, может позволить себе пококетничать, но не более того. Для начала достаточно?

— Спасибо, капитан, вполне. Честно говоря, на такую информацию мы и надеяться не могли. — Вацлав проговорил все это с удовольствием, понимая, что Рикардену слушать его приятно.

— Больше я вам не нужен. Так? — спросил капитан.

— Спасибо, — в свою очередь сказала Мари, — привет Доулингу, скажите, что мы постараемся его не подвести.

— Буду рад передать это. — Рикарден распрощался с ними.

Акция, затеянная сотрудниками Монда, мягко говоря, не относилась к числу законных, поэтому побеседовать со Сиби Стайн следовало без свидетелей. Приходилось ждать, не появится ли она на улице, и при этом одна. Предстояла скучная, рутинная работа внешнего наблюдения. Машину поставили метрах в пятидесяти от подъезда, в который вошла Сиби Стайн. Мари сидела за рулем, Крыл перебрался на заднее сиденье.

Стайн появилась, когда уже начало смеркаться. Выйдя из подъезда, она повернула направо и двинулась в сторону городского центра. Через два квартала она свернула еще раз, налево. Улица была пустынной, вдоль противоположной ее стороны тянулся длинный кирпичный забор, за которым виднелись городские строения.

— Ты готов? — спросила Мари.

— Давай, — отозвался Вацлав.

Обогнав женщину, Мари резко затормозила. Вацлав тут же распахнул дверцу так, что Сиби Стайн чуть на нее не наткнулась. Вацлав махнул у нее перед глазами полицейским удостоверением Инклава:

— Извините, мадам, полиция. Нам срочно нужна ваша помощь.

Неизвестно, что больше поразило Сиби — неожиданность ситуации или явление этого красавца, словно сошедшего с рекламы спортивной одежды. Опомнилась она, уже сидя в машине. Красавец, по-прежнему улыбаясь, сидел рядом с ней.

— Как вы смеете? Сейчас же выпустите меня! — запротестовала она.

Машина между тем двигалась совсем не туда, куда, по всей видимости, направлялась Сиби.

— Мадам, — как можно мягче сказал Вацлав, — вы меня, вероятно, не поняли: полиции нужна ваша помощь.

— Не морочьте мне голову! Вы действуете не как полицейский, а как бандит.

— О, вы не правы! Посмотрите, разве я похож на бандита? — Крыл улыбался одной из своих самых обворожительных улыбок.

Нет, на бандита он не был похож. И окажись они в другой ситуации, многие бы женщины позавидовали той, что находится рядом с ним. Да и в голосе его не было ни угрозы, ни агрессии. Баритон его звучал мягко, обволакивающе. Вацлав мгновенно уловил игру чувств, отразившуюся на ее лице.

— Мадам, — заговорил он, — я должен извиниться за то, что не слишком вежливо обошелся с вами. Уверяю, однако, что сделал я это вынужденно, как в наших, так и в ваших интересах.

Стайн, которую тревога только начала отпускать, опять казалась испуганной.

— Если вы действительно полицейский, перестаньте говорить глупости. Я вас не знаю, и у меня не может быть с вами общих интересов.

— Миссис Стайн, — не оборачиваясь, вмешалась вдруг в разговор Мари, — мы с вами сотрудники одной организации. Возьмите себя в руки и выслушайте то, что вам говорят. Нам действительно нужна ваша помощь. И если вы успокоитесь, то поймете, что в еще большей степени она нужна вам.

Сказано это было жестким, суровым голосом, как будто говорил человек, облеченный властью. Но более всего на Сиби произвело впечатление упоминание ее имени.

— Объясните тогда, и побыстрее, что вам от меня нужно. — Она полагала, что говорит тоном женщины, готовой не дать себя в обиду.

— Да, так будет лучше, — согласился с ней Крыл, но меда в его интонации явно поубавилось. — Вчера, — продолжил он, — вы передали факсограмму на имя начальника двадцать второго полицейского управления. Вы помните ее содержание?

Сиби Стайн молчала. Вацлав выждал минуту и продолжил:

— Мы знаем содержание той факсограммы, которую вы должны были передать, — он сделал нажим на слове «должны», — но дело в том, что на имя господина Доулинга пришла факсограмма иного содержания, что привело к ряду событий, которые можно квалифицировать как преступление.

— Вы лжете. Этого не может быть! — воскликнула Сиби.

— И тем не менее это так. Об этом пока не знают те, от кого зависит ваша карьера и, кстати, карьера вашего мужа. Он, если я не ошибаюсь, помощник военного атташе?

Сиби продолжала молчать, но внутри у нее все сжалось.

— Вашим досье и досье вашего мужа сегодня занимались особенно тщательно. К счастью, все оказалось в порядке. За девять лет работы в канцелярии вы не получили ни одного порицания. Поэтому для встречи с вами мы выбрали столь необычную форму. И лучше — для вас, — если об этой встрече никто не узнает. Но это произойдет только в том случае, если вы действительно согласитесь нам помочь. Иначе прямо сейчас нам придется отправиться в организацию куда более серьезную, чем полиция. А вот теперь ответьте, готовы ли вы нам помочь?

— Это все похоже на шантаж, — не сдавалась Сиби.

— Все это похоже на доверие к вам, миссис Стайн. Но кажется, вы его не цените.

— Я не могла совершить ошибки, передавая факсограмму.

— Вы ее скорее всего и не совершали, — сказал Крыл. — Но случилось так, что смысл факсограммы оказался искажен. Мы и хотим, чтобы вы подсказали, как это могло случиться.

— Поймите же, этого не могло случиться. — Но прежней уверенности в голосе Сиби уже не чувствовалось.

— Давайте не будем ничего категорически утверждать, мадам, а попробуем сделать нечто обратное — спокойно вспомним вчерашний день и попытаемся представить себе, как это могло произойти.

— Вспоминать-то, собственно, нечего. Обычный рабочий день. Начали, как всегда, в девять. Когда из секретариата принесли бланк с вызовом, я передала его по факсу. Бланк, как положено, вернула в секретариат. Вот и все.

— Давайте начнем с другого, — предложил Вацлав. — Опишите, пожалуйста, комнату, где вы работаете, как расположены в ней рабочие столы, оборудование, сколько работает человек…

— В комнате нас шестеро, все женщины, все работают давно. Комната — метров тридцать. Слева — окна, справа входная дверь. Шесть рабочих столов, расположенных в два ряда. На каждом столе компьютер, факс. Сидим мы довольно далеко друг от друга, никто никому не мешает.

— И все вы выполняете одну и ту же работу?

— Нет, трое обрабатывают статистическую информацию, поступающую из управлений. А мы трое — остальную информацию, кроме особо секретной, которая поступает сразу в секретариат.

— А каким образом бланк с распоряжением министра, которое надо передать в управление, попадает в ваши руки?

— Его приносит специальный рассыльный. Он знает, кто из нас чем занимается, поэтому бланки попадают в руки тому, кто должен с этой информацией работать.

— И никакой путаницы быть не может?

— Я не знаю такого случая.

— А бывает ли, что вам приносят для передачи по факсу информацию из других отделов?

— Конечно, и очень часто.

— А может ли кто-либо посторонний воспользоваться вашим компьютером?

— Нет, у каждого из нас есть специальный код. Если его не ввести, компьютер просто не будет работать.

— А когда он работает, кто-нибудь другой может им воспользоваться?

— В принципе может. Но такого человека сразу бы уволили.

— А если он сделает это тайно?

— Как это — тайно? Я же все время сижу на месте, а если куда-то отлучаюсь, обязана выключить аппаратуру.

— И вы считаете, что никто из ваших сотрудниц подменить бланк не мог?

— Исключено.

Сиби Стайн чувствовала себя уже вполне уверенно. Эта игра в вопросы и ответы начинала ей нравиться, как все более нравился этот мужчина, глядящий на нее внимательными глазами. Свет в салоне не горел. Женщина за рулем ни разу не обернулась и в разговор больше не вступала. Сиби, отвечая на вопросы, стала даже улыбаться.

— Давайте-ка попробуем зайти еще с одной стороны, — предложил Вацлав. — Не произошло ли вчера нечто такое, что не вписывается в общий распорядок дня?

— Ничего, разве только кактус разбился, даже два. — Стайн рассмеялась, настолько это событие казалось не относящимся к делу.

— Кактус? А у вас на столах стоят кактусы? — спросил Вацлав.

— Ну в основном ими увлекается Лейна. Она считает, что они поглощают электронное излучение.

— Ее рабочее место рядом с вашим?

— Да, она сидит слева от меня, а я ближе всех к входной двери.

— А как же случилось, что кактусы разбились?

— Два кактуса стояли сверху на компьютере, и их нечаянно смахнул Барри.

— И что произошло потом?

— Что могло произойти? Горшки разбились, земля разлетелась по полу, пришлось все убирать.

— И вы принимали в этом участие?

— Конечно.

— А компьютер в это время работал?

Сиби замерла. Компьютер действительно работал, а ее не было за рабочим столом.

— Скажите, а вы успели к этому моменту передать факсограмму Доулингу?

— Нет, я только собиралась это сделать.

— Значит, бланк с информацией вам только что принесли?

— Да, его принес Барри.

— Он кто — рассыльный?

— Нет, он сотрудник секретариата.

— А почему же бланк принес он, а не рассыльный?

— Он принес что-то для Лейны, а заодно захватил с собой и мой бланк.

— В этом есть что-то необычное?

— В общем, нет. Если рассыльный занят, срочную информацию для нас может принести кто-нибудь из сотрудников секретариата.

— А вы хорошо знаете этого Барри?

— Нет, он работает недавно.

— А как вы думаете, не мог ли он, пока вы приводили в порядок пол, подменить бланк?

Сиби смотрела на Вацлава. В глазах ее появился испуг.

— Он ведь не помогал вам наводить порядок? Так? — Крыл ждал ее ответа.

— Нет, — помедлив, еле слышно произнесла Сиби.

— Посмотрите сюда, миссис Стайн. Вы ведь знаете, что такое словесный портрет?

Сиби кивнула.

— Не похож ли изображенный здесь мужчина на Барри? — Крыл включил в салоне свет.

Сиби Стайн внимательно разглядывала составленный по описаниям Рикардена и Милены словесный портрет мнимого сотрудника министерства внутренних дел, пытавшегося заполучить аппаратуру доктора Хестера.

— Нет, я никогда его не видела. Барри совсем другой: сухощавый, костистый, чуть постарше, с такой… странной походкой: когда он идет быстро, кажется, что он подпрыгивает.

— А мог ли он передать информацию по факсу в то время, когда вы занимались уборкой?

— Нет, нет. Во время передачи факс издает тихий, но специфический звук, мы, конечно, обратили бы на это внимание.

— Бланк в это время лежал у вас на столе?

— Да.

— И если бы его подменили аналогичным бланком с чуть измененным текстом, вы обратили бы на это внимание?

— Скорее всего нет. Я ведь только что прочитала текст. И как только мы кончили уборку, я сразу передала его по факсу, а бланк вернула Барри.

— Следовательно, по дороге в секретариат он мог подменить его еще один раз?

— Да, — тихо сказала Сиби.

— Хорошо, миссис Стайн. Пожалуй, это все, что нам хотелось узнать. А теперь скажите, куда вас подвезти, — вероятно, мы нарушили ваши планы?

— Домой, — вздохнула Сиби, — я все равно уже никуда не успею.

— Миссис Стайн, постарайтесь забыть все, о чем мы с вами говорили. Никогда и ни при каких обстоятельствах не упоминайте о нашей встрече. Это в ваших же интересах. Я же, со своей стороны, обещаю, что это останется между нами. И спасибо вам за помощь.

Глава седьмая

«Русский друг»

Наблюдение за Барри велось круглосуточно, но безрезультатно. Сотрудник секретариата министерства ничем не выдавал свою причастность к деятельности, не связанной с его непосредственной работой. Мари, руководившая группой, ничего интересного не могла сообщить ни Доулингу, ни Монду.

К девяти часам Барри подъезжал к министерству, в семнадцать ноль ноль покидал его, ни разу за время наблюдения не выходя из здания в течение рабочего дня. После работы неизменно по одному и тому же маршруту возвращался домой. Машину он оставлял на стоянке, откуда ему надо было пройти полтора квартала, войти в подъезд, миновать консьержа, подняться на лифте на третий этаж и оказаться в трехкомнатной квартире, которую он снимал вот уже в течение семи месяцев.

Заботами Рикардена рабочий и домашний его телефоны прослушивались. Вацлав побывал у него в квартире, но ничего заслуживающего внимания не обнаружил.

Около восьми часов вечера Барри ежедневно отправлялся в ближайшее кафе, расположенное на другой стороне улицы, примерно в ста метрах от дома, занимал один и тот же столик, не торопясь делал заказ, ужинал и минут через сорок возвращался домой.

Инклав, побеседовав с владельцем кафе, выяснил, что Барри является постоянным его клиентом, но ужинает всегда в одиночестве, не утруждая себя беседами ни с хозяином, ни с официантом, который его обслуживает.

Андрей сидел в машине, задумчиво положив руки на руль. Ехать в гостиницу не хотелось. Впереди было восемь часов отдыха, после чего он подменит Вацлава, как сейчас его подменил Руди. Ситуация неопределенности и кажущейся бессмысленности наблюдения за Барри нервировала. Медленно накатывало то нечасто овладевавшее им настроение, когда хотелось послать все к чертовой матери, забраться в угрюмый угол и, как пса, засидевшегося на цепи, выпустить на волю память, которая начнет рыскать по самым темным закоулкам души.

— Тёма Виноградов, — проговорил он медленно, потому что в такие минуты там, в Питере, он звонил из одной коммуналки в другую. И пока по 14-й линии он спешил на Большой проспект, Артем спускался с пятого этажа, в неположенном месте переходил эту шумную магистраль и садился ждать Городецкого на скамейке возле ДК, посматривая сквозь очки на афиши, которые под его близоруким взглядом расплывались цветными пятнами.

Потом, перебрасываясь редкими фразами, друзья отправлялись в сторону порта не потому, что рядом не было гастронома, а потому, что по пути к следующему располагались бар и рюмочная, в которых они отмечались.

Возвращались домой с бутылками и холостяцкой закуской. Само собой разумелось, что Андрей останется ночевать, поскольку предстояли бесконечные разговоры за полночь, от которых, впрочем, в их жизни как будто ничего не изменялось, а какая-то часть из рассказанного друг другу и не вспоминалась вовсе. Но, однако, это была разрядка. Неизменным следствием этой застольной встряски было ясное ощущение, что вновь есть силы вернуться в монотонность и прозу жизни. То есть каждому опять погрузиться в свою работу как в вечный омут.

Очнувшись от воспоминаний, Андрей вздохнул и медленно тронул машину с места, пытаясь представить, где находится кабак, про который рассказывал ему Крыл и куда они давно уже собирались наведаться. Если не напиться, то хорошо выпить, посчитал он, следует, тем более что кабак ностальгически именовался на полурусский-полуфранцузский манер «У Мишеля Пригова».

Хозяин, широкоплечий, тяжеловесный, стоял за не менее тяжеловесной стойкой. Кабак, стилизованный под русский трактир, был уставлен стругаными столами и скамьями. Со стен, подвешенных на гнутых кронштейнах, свешивались якобы газовые фонари. Кружевные занавески украшали окна, а на подоконниках красовались горшки с геранью.

Андрей, озираясь, стоял в дверях, пытаясь разобраться в тех чувствах, которые его одолевали. Народу в кабаке — но теперь уже, повысив в ранге, Городецкий посчитал вправе именовать его трактиром — было немного. Хозяин приглядывался к нему, пытаясь угадать, что за птица залетела в его владения.

Андрей расстегнул плащ, сдвинул на затылок темно-серую грубого твида кепку и направился в его сторону. Гость подошел, положил левую руку на стойку и вдруг на чистейшем русском языке сказал:

— Михаил Федорович, будьте любезны водочки, — сказал так проникновенно, что глаза у хозяина округлились, а рот открылся. Не отрывая взгляда от гостя, он достал из-под стойки рюмку, потом бутылку, плеснул в рюмку и двумя пальцами левой руки подвинул ее Городецкому.

Андрей глянул в нее, словно оценивая — есть ли там что на дне, скорчил гримасу и презрительно двинул рюмку назад. Тот, думая, что понял, в чем дело, достал рюмку побольше, плеснул в нее. Рюмка поехала в сторону посетителя, но тут же вернулась.

— Понимаю, — проговорил Мишель Пригов. — Как прикажете вас величать?

— Величать — Андреем.

— А по батюшке?

— По батюшке — Павловичем.

— Половой! — рявкнул вдруг хозяин, все не сводя глаз с Андрея. Занавеска за его спиной дернулась, и выскочил половой — натуральный герой советского фильма, разоблачающего дореволюционные нравы. Волосы у него, как положено, расчесаны были на прямой пробор и чуть подкручены над ушами, через левую руку перекинуто полотенце, синяя шелковая косоворотка, выпущенная поверх брюк, заправленных в сапоги, перетянута витым шнуром с кистями.

— Водки, — скося глаз на полового, грозно потребовал Мишель. — Да чтоб со льдом!

Маскарадная эта ситуация самым благоприятным образом повлияла на настроение Городецкого. Бешеные озорные искры мелькнули в его глазах и не остались незамеченными Мишелем, которого гости из России посещали все чаще, но далеко не каждого из них он был готов по-дружески привечать. Молва утверждала, что Мишель Пригов не пьет ни с гостями, ни без гостей. Уламывали его и русские, заглядывавшие к нему, куражились, трясли пачками денег. Бывало, что и вышибал их Мишель Пригов, когда совсем уж распоясывались. Немногочисленные завсегдатаи, притихнув, наблюдали за происходящим, потому что поведение Мишеля казалось им совершенно необъяснимым.

Когда приплыл половой, неся поднос с графином, начавшим запотевать, и двумя стопочками рядом с ним, они стояли перед стойкой. Плащ и кепка Андрея, любезно принятые хозяином, висели уже на вешалке. Оба улыбались и словно приценивались друг к другу.

— Ставь сюда, — приказал хозяин, показав на стол, сел, приглашая гостя сесть напротив; задирая правый локоть, наполнил стопки. Подняли, чокнулись.

— За тебя, Андрей.

— За тебя, Миша.

Выпили не отрываясь. Крякнули, глянули друг на друга, глянули на стол.

— Ну как ты? — спросил Андрей.

— Хреново, а в общем ничего. А ты?

— Ничего, а в общем хреново.

Словно что-то вдруг вспомнив, Мишель спросил:

— Слушай, а как ты меня нашел?

— Вацлав посоветовал.

— Вацлав! — Мишель расцвел, демонстрируя набор прекрасных фарфоровых зубов. — Ах, черт! Друг, что ли?

— Друг, — скромно ответил Андрей.

— За друзей сам Бог велел, — как закон провозгласил Пригов, начал было наливать по второй стопке, что-то вспомнил, покосился глазом на занавеску за стойкой. Будто подчиняясь его приказу, она дрогнула, отодвинулась в сторону, снова давая дорогу подносу.

И теперь уже Андрей не мог скрыть удивления, наблюдая, как ставится на стол чугунок дымящейся картошки, селедка, усыпанная кольчатым луком и чуть сдобренная подсолнечным маслом, квашеная капуста, соленые огурчики и — совершеннейшая уж невидаль — черный, нарезанный ломтями хлеб.

— Ну ты даешь! — восхищенно воскликнул Андрей.

— Стараемся. — Мишель так и светился самодовольством. — Учти только — это первый заход, закусочка. Что ж? За Вацлава? За друзей?

Выпили по полстопки — некуда, мол, спешить. Закусили. Говорить было не о чем, но подступающий хмель сам находил вопросы, неторопливо подбирал ответы на них, и Мишель, английский акцент которого чувствовался все больше, не замечал, что говорит, собственно, он один, а собеседник его так понимающе слушает, что хотелось и то, и не то еще порассказать ему.

Андрей, почти не вникая в смысл, прислушивался к русской речи, думая, что вечер получился таким, как ему хотелось, — уводящим от неожиданно нахлынувшей тоски и бесконечной скуки наблюдения за Барри.

— Михаил Федорович, — неожиданно возник около них половой, — Андрея Павловича просят к телефону.

— Меня? — изумился Андрей.

— Вас.

— Подойди, раз просят, — посоветовал Мишель, тоже несколько удивленный.

Пока Андрей шел к стойке, половой, поддергивая шнур, подтащил телефон.

— Слушаю, — не успев переключиться, по-русски сказал Андрей.

— Андрей Павлович?

— Да, — ответил он, и только тут до него дошло, что и с ним говорят по-русски. Он почувствовал, что трезвеет.

— Слушайте меня внимательно и не задавайте вопросов, — послышалось в трубке. — У вас в машине пассажир. Часа два он будет вести себя тихо. Постарайтесь как можно скорее доставить его… — Связь прервалась.

Он медленно положил трубку, оглянулся на Мишеля. Видно, что-то изменилось в его лице. Хозяин встал, словно готовясь прийти ему на помощь.

— Сиди, я сейчас, — бросил ему Андрей, выхватил из плаща ключи от машины и вышел.

Ночь освещалась лишь фонарями над входом в трактир, моросил холодный осенний дождь. Втянув голову в плечи, чуть пригнувшись, Городецкий побежал к машине, стоявшей недалеко, метрах в двадцати. Открыв дверцу, он нырнул внутрь, оглянулся на заднее сиденье и на секунду включил свет в салоне.

Завалясь чуть влево и откинув голову назад, на заднем сиденье расположился человек. Казалось, он спит. Однако Андрей, мгновенно выключив свет, успел заметить, что руки пассажира схвачены наручниками, цепочка от них пропущена через специальную скобу на внутренней стороне дверцы и уходит вниз. Видимо, скованы были и ноги.

Андрей вышел из машины, запер ее и бегом вернулся назад.

— Я позвоню, — обратился он к Мишелю.

— Давай, давай, — словно поторапливая его, сказал тот, но так и остался сидеть, предчувствуя, что желанный гость собирается его покинуть.

Андрей набрал номер. Когда Мари отозвалась, он быстро проговорил:

— Через двадцать минут жди меня слева от гостиницы, на первом же перекрестке, — затем положил трубку, надел плащ, вынул портмоне, намереваясь достать деньги.

— Стой! — Мишель ухватил лапищей его руку. — Так не пойдет! Ты, Андрей, мой гость.

— Перестань, я к тебе как снег на голову свалился.

— Ты мой гость, — твердо сказал Мишель.

— С какими же глазами я к тебе в следующий раз приду?

— А вот когда придешь, тогда и посмотрим. Придешь?

— Обязательно.

— Может, на дорожку?

— Не могу, извини.

— Приходи, — Мишель с нежностью смотрел на него, — ты еще и девочек наших не послушал. Как поют! Заплачешь.

— Прощай, Миша. Спасибо. Придем непременно. С Вацлавом.

— О! Молодец. Жду.

Андрей выскочил на улицу и через минуту уже летел к центру города, прислушиваясь к себе и чертыхаясь.

Мари ждала его. Он открыл дверцу и коротко бросил:

— Садись за руль. — Он обежал машину и сел рядом с пассажиром. — Мари, как можно скорее к Доулингу. Кто у них сегодня дежурит?

— Гвари.

— Сейчас я попытаюсь с ним связаться.

— Кто рядом с тобой?

— Со мной?

— Но не со мной же.

— Да это, как его, гость из министерства, охотник за аппаратурой.

— Ты, случайно, не пьян?

— Пьян, а что?

— Где ты его добыл?

— А черт его знает. Подхожу к машине, а он сидит. Видишь, еще и в наручниках.

— Живой?

— Дышит.

— Может, ты перестанешь мне голову морочить? Говори толком, откуда он взялся?

— Понятия не имею.

— Ладно, трезвей, потом разберемся.

Прекратив разговор, она прибавила скорость. Андрей щелкал тумблерами.

— Господин майор?

— Андрей, это вы?

— Да, часа через полтора мы привезем к вам важного гостя. Хорошо бы сэр Доулингу взглянуть на него.

— Понял, ждем вас.

В дороге почти час Андрей спал. Когда подъехали к управлению, выяснилось, что их действительно ждут: ворота сразу же распахнулись, пропуская машину во двор. Двое сотрудников Доулинга осмотрели пассажира, аккуратно освободили его от наручников и, подхватив под руки, исчезли с ним в здании. Гвари, наблюдавший за этой процедурой, приказал тщательно его обыскать, все обнаруженное запаковать и доставить в кабинет Доулинга. Сэм, Мари, Андрей и Чарлз Маккью, несколько дней назад включившийся в их работу, были уже там.

— Садись, Дино, — сказал Доулинг, — послушаем сначала наших шерлокхолмсов.

Внимание сосредоточилось на Мари и Андрее, бросалось в глаза, что оба чувствуют себя неловко.

— История странная, — начал Андрей, — ни я, ни Мари не имеем к захвату никакого отношения. Я был свободен от наблюдения, решил поужинать в одном русском ресторанчике. — Чувствуя, что хмель не прошел, он старался тщательно выговаривать слова. — Вдруг звонок. Хозяин ресторанчика зовет меня к телефону. Спрашивают: «Вы такой-то?» Говорю, я. «У вас в машине человек, которого надо…» И все, гудки, — развел он руками, показывая, что добавить к сказанному нечего.

— А ты что по этому поводу думаешь? — Доулинг обратился к Мари.

— Не знаю, что и сказать, — ответила она. — Позвонил Андрей, попросил, чтобы я встретила его у отеля. Минут через двадцать он подъехал, и мы направились сразу сюда.

Доулинг покачал головой, как бы подчеркивая странность ситуации.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Что там у тебя, Дино, выкладывай.

Гвари начал выкладывать на стол то, что было обнаружено в карманах их нежданного пленника: револьвер в наплечной кобуре, связку ключей, международный паспорт, портмоне, записную книжку, платок, расческу… и запечатанный конверт. Он-то прежде всего и заинтересовал Доулинга.

— Кто-нибудь знает, что это? — Вопрос адресовался Андрею, Мари и Гвари.

— Обнаружен во внутреннем кармане плаща, — сказал майор.

Аккуратно вскрыв конверт, Доулинг извлек из него сложенный вдвое листок с текстом, набранном на компьютере, быстро просмотрев его, глянул на Чарлза.

— Еще одно подтверждение тому, что мы тебя не зря сюда выманили. Давайте послушаем, — сказал, обращаясь уже ко всем, и прочитал вслух:

«Капитан Дик Чиверс, сотрудник отдела научно-технических исследований внешней разведки Пентагона. Натурализован как гражданин Португалии. Место постоянного проживания — Лиссабон. Официально занимает должность заместителя коммерческого директора крупной фирмы „Интернэшнл индастри“. Командирован по делам фирмы.

Родился в 1958 году в г. Бостоне, окончил Гарвардский университет и специальную разведшколу. В отделе научно-технических исследований Пентагона работает с 1986 года. Отец — Уильям Чиверс, крупный банкир, один из ведущих деятелей „Бостонской финансовой группы“. Мать — Синтия Чиверс (Синтия Уоллес), умерла от рака в 1976 году. Вторая жена Чиверса — Валерия Бренна — погибла в автомобильной катастрофе. Дик Чиверс при необходимости представляет интересы отца на европейском континенте».

— Н-да! — проговорил Доулинг. — Прямо-таки рождественский подарочек. Гвари, сними с этого письма копию, и все — на экспертизу.

— Валерия Бренна, — молчавший все это время Чарлз Маккью произнес имя второй жены Уильяма Чиверса с некоторой многозначительностью. — Вам знакомо это имя, Андрей?

— Да, — неохотно ответил Городецкий, — пришлось вычитать в газетах, вместо того чтобы вовремя услышать от вас.

— К этому мы еще вернемся, — перебил их Доулинг, — меня сейчас больше интересует, что вы думаете по поводу этой свалившейся вдруг на нас удачи?

— Не нравится мне этот дружеский жест, — сказал Чарлз, — я предпочитаю добывать такую информацию и клиентов сам.

— Кто не давал вам взять его, сэр, год тому назад? — зло сказал Андрей. — Можно подумать, что я не называл вам его имени.

— Он бы все равно от меня не ушел, — самодовольно заявил Маккью.

— Ну да, — съязвил Городецкий, — не дальше чем на десять тысяч миль.

— Прекрати, Андрей, — одернул его Доулинг, отметив с удивлением, что слова Городецкого не очень-то задевают Чарлза, более того, сказанное воспринимается им весьма дружелюбно.

— Еще один момент, — продолжил Андрей, — дело в том, что по телефону со мной говорили по-русски.

— Ловко, — воскликнул Чарлз, — это во что же, господа, вы меня втравливаете?

— В авантюру, во что ж еще? — проворчал Доулинг. — Будешь знать, как с нами связываться.

Замечание это развеселило Чарлза Маккью.

— Надо убираться отсюда, пока не поздно, а то, глядишь, вы тут и президента нашего поймаете.

— Шутник. — Доулинг посмотрел на него с усмешкой: — А что ты скажешь, если обнаружится, что как раз из этого пистолетика, который нам подкинули вместе с Чиверсом, пристрелили одного из тех, кого сфотографировал Андрей?

— Полезный будет фактик, — заметил Маккью.

— Это кого же пристрелили? — спросил Андрей.

— Одного из тех двух, кому, по твоему мнению, должна была потребоваться медицинская помощь. Она действительно потребовалась. Подобрал их, видимо, тот микроавтобус, что подъезжал сюда за аппаратурой. За помощью они обратились в небольшую клинику километрах в двадцати от Бэдфула. Одному, с покалеченной рукой, помогли. Второго надо было оставлять на операцию. Они отказались, объяснили, что поищут более солидную больницу. Обнаружили его еще километров через пятнадцать, с дыркой в голове, заваленного листьями в одной довольно запущенной усадьбе. Видимо, случайно на него наткнулась собака. Остальных пока не нашли.

— Если пистолет окажется пристегнутым к делу, Дик Чиверс окажется причастным к трем прямым убийствам, — констатировал Андрей.

— Вы, господин Городецкий, имеете в виду его причастность к убийству в шале? — спросил Чарлз, впиваясь глазами в Андрея, словно хотел запечатлеть его образ на всю жизнь.

— Я имею в виду убийство Кида Фрея и Лотти. Или это все еще не удалось подтвердить?

— Удалось, — ответил Чарлз. — Однако я хочу, чтобы с той же прозорливостью вы попытались объяснить, почему все-таки к вам обратились по-русски? Согласитесь, этого ведь можно было не делать?

«Сейчас сцепятся», — подумал Доулинг, намереваясь их прервать. Но он ошибся, не улавливая, насколько отношение Маккью к Городецкому стало иным. Поскольку все предположения Андрея, касающиеся «Тройного трамплина», подтвердились, Чарлз склонен теперь был все успехи группы Монда приписывать ему одному. Кто захватил Дика Чиверса, тоже не вызывало у него сомнений. Вранье про какого-то русского, который якобы подсунул Дика в машину Городецкого, его забавляло, и ему было интересно послушать, что еще Андрей наплетет, видимо, уже не из-за вредности характера, а не желая, чтобы все успехи увязывались с его именем.

— Чарлз, дружище, — Доулинг решил взять инициативу в свои руки, — вопрос надо ставить по-другому. И вопрос серьезный. Я склонен думать, что нам, может быть и весьма странным способом, предлагают сотрудничество, то есть что наш, назовем его так — «русский друг», во-первых, показывает, откуда можно ждать поддержки, во-вторых, что дело гораздо серьезнее, чем мы с тобой думаем.

Мари улыбнулась, в словах Доулинга ей явно почудились интонации Монда.

— Я согласна с Сэмом, — сказала она, — и давайте не будем прикидываться простачками, — если это поддержка, то поддержка русской разведки, заинтересованной и в разрешении загадки «Тройного трамплина», и в деле Хестера-Конорса. С Чиверсом, если он действительно американский разведчик, наши интересы более чем расходятся, а здесь… Что вас смущает, мистер Маккью? Не хотите ли вы посочувствовать вашему соотечественнику?

— Я? — Чарлз расхохотался. — Я уже сижу и мозгую, как буду завтра с ним беседовать. Не решаюсь пригласить вас в качестве зрительницы, Мари. Боюсь, зрелище будет не из самых приятных.

Глава восьмая

Допрос

Дика Чиверса ввел один из помощников Чарлза, прихваченных им с собой. В комнате для допросов, обставленной более чем скромно, стоял стол, за которым сидел Чарлз, и стул, на который попросили присесть Чиверса. Единственное окно было забрано решеткой. Яркий свет ламп, казалось, не оставлял места тени. Лицо Чарлза Маккью ничего не выражало. И хотя он внимательно разглядывал Чиверса, можно было подумать, что его скорее интересует стул, на котором тот сидит, чем он сам. Но это было совсем не так, потому что Дику Чиверсу он был обязан многим: и презрительным самовластием его отца; и ядовито-слащавым самодовольством «старого спрута», приходящегося Дику дедом; и унижением, связанным с безумной попыткой ликвидировать Городецкого; и, наконец, с необходимостью тайно продолжать расследование Кирхгофа, от которого — теперь он мог это сказать — прямая дорога вела к Дику Чиверсу и Кадзимо Митаси.

Год тому назад, когда вместе с Марком Бруком они впервые появились в «Сноуболле», Маккью и представить себе не мог, как неожиданно и круто все переменится. Теперь он честно осуждал себя за ту близорукость, что не позволила ему понять, какой подарок приподнесла ему судьба в лице Андрея Городецкого. И этого сидящего сейчас перед ним недочеловека, про которого Милена, секретарь Доулинга, писала в своем рапорте, что он «должен нравиться женщинам», — Андрей передал ему в руки.

Чарлз Маккью начал допрос.

— Ваше имя? — бесстрастно произнес он.

— Сначала я хотел бы узнать, где я нахожусь и по какому праву меня задержали? — с презрительной усмешкой заявил Дик.

— Отвечаю, — не отрывая от него глаз, с холодным чиновничьим равнодушием сказал Чарлз. — Вы находитесь в здании двадцать второго территориального полицейского управления. Задержаны вы по обвинению в организации бандитского нападения в районе Бэдфул и убийстве, совершенном на территории этого района. Итак, ваше имя?

— Я могу утверждать одно: объектом бандитского нападения стал я сам. И требую немедленной связи с посольством.

— С каким?

— С португальским.

— Вы гражданин Португалии?

— Да. И представляю здесь интересы корпорации «Интернэшнл индастри».

— Меня, если вы поняли, интересует ваше имя.

— Жоан Роваско.

— Как? Как? Жоан? Что? Роваско? — Чарлз, казалось, взорвался хохотом, тупой, равнодушный, холодный чиновник исчез, растворился в воздухе, перед Чиверсом сидел задыхающийся от смеха весельчак, тыкающий в него пальцем, как в невидаль, вызывающую неодолимую веселость. Вдруг палец этот взлетел вверх и вместе с ладонью с треском опустился на стол. Гримаса отвращения на миг исказила лицо Чарлза, и оно опять стало спокойным.

— Представляю, какая физиономия была бы у капитана Рикардена, явись к нему вы под этим именем, — сказал он. — Разве не другое имя стояло в документах, которые вы ему предъявили, требуя выдать аппаратуру?

— Я не понимаю, о чем вы говорите. И еще раз требую связать меня с посольством. — Дик начал нервничать.

— Сейчас поймете. — Маккью вынул из ящика стола фоторобот «сотрудника министерства» и протянул ему: — Слишком многие, притом с профессионально наметанным глазом, видели вас здесь.

— Я отказываюсь разговаривать с вами до тех пор, пока не увижусь с представителем посольства.

— Какого посольства, капитан Чиверс? — повышая голос, проговорил Чарлз почти по слогам. — Я вас слишком давно и хорошо знаю. Жоан, Дон Кихот, Санчо Панса, Фидель Кастро… Хватит кривляться!

— Ах вот как! То-то вы сразу показались мне соотечественником! Тем лучше. — Дик чуть не вскочил со стула. — Тогда я требую немедленно связать меня с нашим посольством. И запомните, я не из тех, кто прощает глумление над собой.

Глаза Чарлза сузились, и он чуть заметно кивнул своему помощнику. Стул из-под Чиверса вывернулся, и на него обрушился град ударов, таких молниеносных и страшных, что сознание покинуло его раньше, чем он успел ужаснуться тому, что с ним происходит.

Очнулся он под сильной струей холодной воды, которая лилась ему на затылок, заливала глаза, текла за шиворот. Он оперся руками о раковину, почувствовал под ногами пол. Сильная рука выдернула его из-под струи.

— Умойтесь, — последовала команда, и на плечо его бросили полотенце. Все еще приходя в себя, он послушно умылся, вытерся полотенцем и увидел себя в зеркале. Похоже, процедура эта была предусмотрена, потому что увиденное потрясло его.

Помощник Чарлза рванул его назад и втолкнул в комнату для допросов.

— Запомните, Чиверс, любая угроза в мой адрес будет заканчиваться для вас плохо, — тоном, не предвещающим ничего хорошего, заявил Чарлз.

— Кто вы? — Голос плохо слушался Дика.

— Я — Чарлз Маккью. Это вам о чем-нибудь говорит?

— А-а, — протянул Чиверс, давая тем самым понять, что знает, с кем имеет дело, пытаясь уловить, почему Маккью позволяет себе то, за что ему придется расплачиваться собственной шкурой. — Верный и неподкупный, как любит говорить мой отец.

— Вот именно.

— А вы хоть понимаете, что поднимаете руку не только на разведку, но и на Уильяма Чиверса, а следовательно, и на «Бостонскую финансовую группу»?

— А вы, капитан, еще не поняли, что это меня не пугает? Я был лучшего мнения о ваших умственных способностях. Я хочу, чтобы до вас дошло: или мы находим с вами общий язык, и тогда вы уходите отсюда своими ногами; или мы не находим общего языка, и тогда вас уносят отсюда ногами вперед. Я даю вам на размышление два часа. А чтобы размышление это было плодотворным, приведу вам только один факт: на тридцать четвертом километре к югу от Бэдфула был выстрелом в голову убит человек. Экспертиза установила, что убит он был из револьвера, хранившегося у вас под мышкой. Идите и хорошенько подумайте, что мне еще о вас известно.

Через два часа Дик Чиверс опять сидел перед Чарлзом Маккью.

— Итак, я надеюсь, вы оценили ситуацию, Чиверс? Мой первый к вам вопрос: сколько людей действовало в Бэдфуле?

— Я отвечу на все ваши вопросы, если они не касаются государственной тайны. Вместе со мной всего действовало четырнадцать человек.

— Верно, вы умнеете на глазах, Дик, — похвалил его Маккью, и эта похвала, похоже, подтверждала правильность той линии поведения, которой решил придерживаться капитан Чиверс, выискивая лазейку, позволившую ему все же покинуть здание полицейского управления на собственных ногах.

— Вы хорошо знаете каждого из них? — продолжал спрашивать Маккью.

— Да, это моя команда.

— Сами ли вы их подбирали?

— У меня достаточно широкие полномочия, в том числе и в подборе кадров.

— Итак, если я вас правильно понял, каждого своего сотрудника вы подбирали сами?

— Да, сам.

— Все они люди разведки или, так сказать, вольные стрелки?

В последнем вопросе Чиверс почувствовал подвох. Ясно было, что Маккью попытается идентифицировать личность убитого, а при положении и возможностях Чарлза он вполне мог уже успеть это сделать.

— Я уже сказал, что у меня были широкие полномочия, я мог выбирать себе любых помощников.

— И среди них были кадровые сотрудники разведки?

— Да, были.

— Относится ли убитый к их числу?

— Нет.

— Кто он и как попал в вашу команду?

— Я вышел на него через свои агентурные связи.

— Кто он?

— Профессиональный телохранитель. Никаких темных дел за ним не числится, поэтому его имя вам ничего не скажет — Курт Бауэр.

— Был ли он знаком с кем-либо из других членов команды до того, как вы его в нее включили?

Дик Чиверс начал понимать, куда клонит Маккью. Ему выгодно было заполучить «Дело Хестера» как чисто уголовное. И то, что они находились в полицейском управлении, подтверждало это. Силовые системы двух стран объединили свои возможности, а острие их нацеливалось на него — Дика Чиверса, которому всегда сопутствовала удача и обеспечивалась надежная защита как разведчику и — что считалось еще важнее — как человеку «Бостонской финансовой группы». Именно в этой двойной поддержке Чиверс черпал уверенность в себе, из которой в свою очередь рождалась та дерзость, что отличала его среди коллег и способствовала карьере. Эту-то двойную поддержку и пытался разрушить Чарлз Маккью. Чиверсу во что бы то ни стало следовало убедить его, что он взялся не за свое дело, что Хестером интересуется разведка, а следовательно, Чарлзу лучше не совать нос туда, куда совать его опасно. Единственное, за что мог ухватиться Маккью — убийство Курта Бауэра, — выглядело в этой ситуации как необходимая издержка, отвечать за которую Чиверсу положено не перед полицией, а перед разведкой. Поэтому на последний вопрос Чарлза он ответил так:

— Одна из моих задач заключалась в том, чтобы обеспечить максимальную секретность операции, поэтому я подбирал людей, не знающих друг друга.

— Вы можете сказать, почему доктором Хестером заинтересовалась разведка?

— В общих чертах — да. Хестер занимался научными исследованиями, которые считаются исключительно важными и в том отделе, где я работаю, и в руководстве Пентагона.

— И вы, таким образом, выполняли прямое задание военной разведки?

— Да, и мне не хотелось бы углубляться в эту тему, так как здесь мы соприкасаемся с областью особой секретности, и любая утечка информации будет рассматриваться как нанесение прямого ущерба Соединенным Штатам. Я с самого начала пытался убедить вас в том, что меня не надо трогать, вы же почему-то не захотели меня понять.

— Допустим, я вам поверил. — Чарлз говорил тоном, дающим надежду на компромисс. — Но доктор Хестер, и не без основания, рассматривается местной полицией как уголовный преступник, причастный к двум убийствам и похищению. Задержано пять человек, которые должны были помочь доктору и его сообщнице скрыться. Причастность его к уголовному миру доказана. Дерзость наших с вами соотечественников и их деяния не могут быть оставлены без последствий местной полицией. А тут еще вы со своей группой. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Да, конечно. Мы следили за той группировкой. И только благодаря их глупости нам удалось провести операцию относительно успешно. Не все удалось, но рассчитывать на абсолютную успешность в нашем деле не приходится. Поэтому на определенном этапе операцию пришлось свернуть. Гангстерская группировка задержана — и черт с ней. Пусть они получат по заслугам. Приобщите к ним Курта Бауэра, и этого будет вполне достаточно, чтобы организовать процесс и успокоить общественность. Остальное можно и нужно замять. Да, Хестер и его помощники скрылись. Полиция их разыскивает, ей помогает в этом Интерпол. Не пройдет и месяца, как все забудется. Хестер же, как таковой, нам не нужен, нам нужны его мозги, и у нас есть возможность заставить его работать на нас в той области, которая считается сейчас сверхсекретной и сверхперспективной.

— Замечательно, господин Чиверс. Слушал я вас, как майского соловья. Слушал и думал, не попроситься ли мне к господину Чиверсу в подручные — до чего умен, до чего ловок, куда мне, старому дураку. Я бы так и поступил, если бы все, что вы излагали, не являлось бы, говоря по-простому, брехней. — И на лице Маккью появилась одна из тех масок, которые он умело менял в зависимости от сложившейся ситуации.

Сейчас это была маска жесткого и циничного человека, решившего судьбу жертвы и садистски наблюдающего за ужасом, нарастающем в ее душе. Он замолчал, глядя в глаза Чиверса. Молчал и тот, лихорадочно думая, где же он совершил ошибку. Казалось же, вот-вот — и они обо всем договорятся. Значит, Маккью известно что-то, что он до времени скрыл, давая Чиверсу выговориться, чтобы потом поймать его. На чем?

Но Чарлз не дал ему опомниться, выражение лица его начало вдруг на глазах меняться. Перед Диком сидел безумец, одержимый сжигающей его страстью. Глаза Чарлза блуждали, руки шарили по столу, и казалось, попадись ему что-то тяжелое, он тут же обрушит эту тяжесть на голову первого, кто попадется ему.

— Когда ты перестанешь врать, подонок? — рявкнул вдруг он, и Чиверс почувствовал, что вот сейчас опять выскользнет из-под него стул и страшные кулаки начнут его уродовать.

Но ничего страшного не произошло.

— Подвинься к столу вместе со стулом, — неожиданно спокойно сказал Чарлз, от безумия его не осталось и следа, но Чиверса тем не менее продолжало трясти. — Я даю тебе последний шанс, — совсем тихо сказал Маккью. — Еще раз соврешь — пеняй на себя. А теперь смотри внимательно. — И он выложил перед потрясенным Чиверсом тринадцать фотографий.

— Узнаешь? — задал он вопрос, не требующий ответа. — Выбери из них тех, кто работает в разведке.

Помедлив, Чиверс выбрал две фотографии.

— Так, — холодно утвердил его выбор Маккью. — Остальные — чьи это люди?

— Кадзимо Митаси, — еле выговорил Дик, и кровь бросилась ему в лицо.

— Кто он?

— Вы же знаете, психиатр, владелец Бостонского научного центра и клиники для душевнобольных.

— Хестер понадобился ему?

— Да.

— Имеет ли ваша и Митаси операция отношение к разведке?

— Пока нет.

— Что это значит?

— В ближайшее время доктор должен завершить исследование, которым безусловно заинтересуется Пентагон.

— Иначе говоря, пока доктор держит свои исследования в секрете?

— Да.

— Это исследования из области психотроники?

— Да.

— Если дальше все пойдет так же хорошо, можешь считать, что ты сделал отсюда первый шаг на собственных ногах. Следующий разговор с тобой будет утром. К этому времени все, что тебе известно о деятельности Митаси, опишешь подробнейшим образом. Уведи его, — приказал Чарлз своему подручному.

Тактику дальнейшей работы с Чиверсом Доулинг и Маккью обсудили в деталях. Протокол допроса и письменные показания Дика, касающиеся деятельности Кадзимо Митаси, отправили Монду. Было решено до завершения дознания доступ к информации по «Делу Хестера» ограничить минимально возможным кругом лиц. Вторую часть допроса должен был провести сам Доулинг.

И вот теперь Чиверс сидел перед ним. Страшного подручного Чарлза за спиной у Дика не было. Несколько переменилась и сама обстановка. Если Маккью сидел за совершенно чистым столом, то Доулинг завалил его какими-то бумагами, фотографиями, папками, а справа от него лежали три толстых переплетенных тома. Доулинг сортировал бумаги, перекладывая их, некоторые перечитывал.

Чиверсу представилась возможность разглядеть его: крупная голова, украшенная розовой лысиной, вокруг лысины рыжая с проседью опушка коротко подстриженных волос; черты лица мягкие, но стариковская вялость еще не коснулась их. Выглядел он лет на пятьдесят.

Широченный китель Доулинга висел на спинке стула. Ворот рубашки был расстегнут, галстук чуть приспущен, рукава засучены. В руках чувствовалась такая мощь, что они невольно притягивали взгляд. В целом же Доулинга можно было принять не за начальника полицейского управления, а за преуспевающего фермера.

— Скверная история, мистер Чиверс, — как бы ни с того ни с сего заговорил вдруг Доулинг. — Можно подумать, что у меня своих дел мало. Вот уже полгода, как ваши соотечественники отвлекают меня от текущих дел. Все это мне чертовски надоело. Подвиньтесь поближе. — Он подождал, когда Дик передвинет стул, порылся в бумагах и сунул Чиверсу фотографию. — А это еще кто? — проговорил он лениво, словно ответ не слишком его интересовал.

Перед Чиверсом лежала фотография Барри. Дело начало вдруг поворачиваться совершенно другой стороной — шпионажем. Беда состояла не в том, что, прибегнув к помощи Барри, он завалил его, а в том, что он завалил не им внедренного в Министерство внутренних дел агента, завалил, превысив свои полномочия, воспользовавшись случайно попавшей ему в руки информацией, на что не имел права. Если об этом станет известно, на карьере капитана Дика Чиверса можно поставить крест. И только ли на карьере?

И все же лазейка была. Барри его не видел. Он лишь выполнял рядовое задание, полученное по кодовой связи.

Документы, добытые Барри, и присланная благодаря ему факсограмма уничтожены. Барри, со своей стороны, тоже не должен был оставить какие-либо следы. То есть увязать их друг с другом будет не так-то просто. Скорее всего Барри «пасут», а «засветится» он лишь в том случае, если неудачно выйдет на связь. Но когда это произойдет? До этого, как советовал Маккью, надо постараться уйти отсюда на своих ногах. И еще — он ведь тоже мог не видеть Барри, какой же смысл признаваться, что он знает, чей портрет ему подсовывают?

— Я не знаю этого человека, — сказал Чиверс и посмотрел на Доулинга, стараясь взглядом подтвердить искренность сказанного.

— Хорошо, — все так же лениво проговорил Доулинг и молча положил перед ним следующую фотографию, найденную им в развале бумаг.

— Я смотрю, у вас тут не управление, а фотоателье, — очень естественно улыбнулся Дик. — Это Кадзимо Митаси, только фотография сделана, видимо, давно.

— Да, — подтвердил Доулинг, — почти десять лет назад. — Он помолчал, глядя на лежащие перед ним бумаги, потом откинулся на спинку стула и положил перед собой на стол два кулака.

— Я ознакомился с тем, что вы написали, — начал он так, словно только что осознал, кто перед ним сидит. — Возможно, что с Маккью вам и удастся найти общий язык. Не исключаю, что оба вы в этом заинтересованы. Мы с Чарлзом старые друзья. Но дружба дружбой, а служба службой. Теперь я знаю всех, кто позволил себе хозяйничать на моей территории. И уверяю вас — ни один из них не уйдет без возмездия. Каким образом, я объясню попозже. Но чтобы вы поняли, что в детские игры я играть не намерен, нам с вами придется обсудить еще одну проблему.

— Год тому назад, — продолжал он, — мои сотрудники принимали участие в расследовании двойного убийства на территории вашей страны. Убитой в том числе оказалась и Валерия Бренна. Вам что-нибудь говорит это имя?

— Это вторая жена моего отца.

— Вот-вот… Мне бы хотелось услышать, что вам известно по этому делу. Меня, естественно, интересует не газетная версия. Вы, как член семьи Чиверсов, вплотную столкнулись с трагедией: убитая ведь приходилась вам мачехой.

Чиверс скривился:

— Мачехой, положим, я ее никогда не считал. Тем более что она была моложе меня. Делом этим занимался отец и не считал нужным посвящать меня в детали. Это было его дело. Поэтому я согласился с официальной версией.

— И как бы вы ее сформулировали?

— Убийство на почве ревности бывшей любовницы и нового любовника.

— Как по вашему мнению, много у нее было любовников?

— Если судить по тому образу жизни, который она вела, видимо, больше чем достаточно.

— А что, ваш отец не знал об этом?

— Как ни странно, он смотрел на это сквозь пальцы, ему нужно было одно: чтобы она оказывалась под рукой, когда он в ней нуждался.

— А вы были ее любовником?

— Я? Это предположение совершенно невероятно.

— А вот посмотрите, что еще изготовило наше фотоателье. — Доулинг веером выложил перед Чиверсом пачку цветных фотографий. На каждой из них он и Валерия были сфотографированы в совершенно недвусмысленных позах.

Чиверса по непонятной, казалось бы, причине они развеселили.

— Сделано мастерски, — усмехнулся он, — даже не знаю, смогут ли эксперты различить подделку.

— Нет, не смогут.

— И вы собираетесь меня шантажировать этой фальшивкой?

— Мы, господин Чиверс, живем в мире фальшивок. Почему, к примеру, вы можете явиться к моему помощнику с фальшивыми документами, а он не может явиться с этими фотографиями к вашему отцу?

— Не думаю, что вы так мелко плаваете. Потом, уверяю вас, отец давно успокоился. Он прагматик старой школы. Едва ли эти фотографии произведут на него впечатление.

— Вы правы, Дик, мы их и не собираемся предъявлять. Это материалы из архива. Одна из заготовок, которая была сделана для того, чтобы убедить Уильяма Чиверса в распутности его жены. Он легко принял предложенную ему версию. Снимки, которые я вам предъявил, не понадобились. И это почти всех устроило. Решение о том, как закрыть дело, принималось на очень высоком уровне. Определенные финансовые круги очень не хотели, чтобы значительная часть наследства Чиверсов перешла к Валерии. Но эти же круги выразили желание узнать правду о том, что же произошло.

— Зачем вы все это мне рассказываете? — спросил Чиверс.

— Сейчас скажу. Доследование, которого потребовали люди, могущие себе это позволить, дало неожиданные результаты. Убийство оказалось заказным. А заказчиком были вы.

Поворот был опять неожиданным. Дело Пауля Кирхгофа и всего связанного с ним Дик считал закрытым. Не случайно же его дед, Редж Уоллес, приказал ему два года не появляться в Бостоне, и он верил в могущество Старого Спрута. Стало быть, Доулинг всего лишь опять шантажирует его. Редж не допустит, чтобы дело Кирхгофа всплыло на поверхность. Мысль эта придала Чиверсу силы.

— Это такая же фальшивка, как фотографии, — заявил он. — И довольно навешивать на меня все новые дела. Я и так в ваших руках.

— Это верно, но мне нужна гарантия, что я не увижу вас в пределах моих владений. — Доулинг усмехнулся собственной фразе. — А гарантию я эту вижу в одном. Я думаю, будет справедливо, если осиное гнездо, к которому вы имеете честь принадлежать, будет ликвидировано вашими руками.

— Вы, однако, романтик, сэр.

— Не буду возражать, хотя мне приходится заниматься отнюдь не романтическими делами. Одно из самых грязных дел в моей практике получило название «Тройной трамплин». И в этом деле вы не просто увязли по уши. Если те, кто до сих пор ставил на вас… Одним словом, они поймут, что ставили не на ту лошадку.

— Никто не поверит ни одному вашему слову.

— Ему уже поверили. Делу могут дать ход, если на высоком уровне сочтут, что вы человек, не достойный получить наследство. А именно ради него вы и пошли на преступление.

— Все это ложь! — закричал Дик.

— Я дам вам возможность ознакомиться с делом, — спокойно продолжал Доулинг, и рука его опустилась на три переплетенных тома, лежащие справа от него. — После этого мы подпишем с вами контракт, по которому вы обязуетесь завершить «Дело Хестера», а я выведу вас из-под удара милой вашему сердцу разведки. Иными словами, ликвидирую проблему Барри.

Глава девятая

Третий раунд

Кадзимо Митаси, раз за разом оценивая сложившуюся ситуацию, не находил удовлетворительного решения. Сомнения стали одолевать его с тех пор, как следователям удалось добраться до Пауля Кирхгофа. Казалось, с Чарлзом Маккью игру он провел безупречно: алиби Пауля доказательно опровергнуть не удалось, а если бы и удалось — диагноз защищал его слишком надежно. Стеллу тоже удалось убрать вовремя. Просчет, однако, был очевиден: Пауля нельзя было отдавать в руки ФБР. А произошло это, следовало признать, по вине не кого-нибудь, а самого доктора Митаси, поддавшегося на уговоры этого недоумка Чиверса-младшего.

Решалась проблема проще простого, стоило лишь Кирхгофу свернуть себе шею, уходя из шале по распадку. Так и планировалось, но Кадзимо дал себя уговорить. И если честно, не очень-то противился уговорам. Как же, первенец, крыса номер один, чуть ли не чемпион мира…

А соглашаться с Диком было нельзя. И хоть Кадзимо Митаси во многом от него зависел, до этого момента, похоже, ни одной ошибки в отношениях с ним не допустил. Каким образом он узнал о его экспериментах, так и осталось тайной. Но и тому и другому перспектива представлялась блестящей, что и позволило им в свое время найти общий язык. Капитал соединился с наукой, скромная лаборатория при клинике превратилась в мощный научный центр, закопавшийся в землю не хуже любого из секретных объектов по производству новейших видов вооружений. Собственно, именно таковым он в перспективе и должен был стать. Следовало лишь завершить ряд работ, чтобы предстать перед соответствующими ведомствами в полном блеске. Повторный прыжок Пауля Кирхгофа наряду со «штангистом» и другими «крысами» и должен был обеспечить этот блеск.

Митаси мучился еще и потому, что операция с тройным трамплином оказалась разработанной не столь блестяще, как планировалось. Окажись на месте Валерии Бренна кто-то другой, не связанный с финансовым магнатом, дело могло кончиться крахом. Мудрым речам фэбээровца о сохранении престижа клиники Кадзимо Митаси не поверил с самого начала, зная, что заботит его другое, что не придавать дело огласке для Маккью не менее важно, чем для него, Митаси. Это позволило Кадзимо вести себя уверенно. И лучшее, что он сделал, — предоставил Маккью свободу действий, обернувшуюся, как и было предсказано, пустой тратой времени.

И все же червь сомнения продолжал подтачивать уверенность Митаси. Не Дику же было объяснять, что дистанционно управляемый робот — прошедший день, корни его уходили в фантастическое прошлое, а не в реальное будущее. Да, можно готовить команду, способную в два, четыре раза быстрее и надежнее выполнять специальные и в определенном смысле уникальные задания. Но каждый робот дистанционного управления — это улика. Опасность обнаружения вживленных в мозг электродов всегда как дамоклов меч будет висеть над судьбой конструктора, изготовителя этого самого биоробота. «Крыса», любая из них к сожалению, обладает одним скверным свойством — имеет облик человека. Кому докажешь, что это уже не человек, а функция, что исходным материалом для нее был недочеловек, нечто поднятое со дна жизни, откуда возвращения в человеческое общество все равно нет, и что говорить здесь о конституционно защищенных правах — бессмыслица.

Кадзимо Митаси понимал, что все эти оправдывающие его рассуждения не более чем сотрясения воздуха и попади он в руки присяжных — конец может быть только один: любой прокурор разрисует его так, что и при помощи ста лучших защитников не отмоешься.

Все чаще вспоминал он канувшего в безвестность Стива Конорса, все яснее понимал, что будущее за тем направлением, по которому намеревался двигаться Стив.

Ненависть доктора Митаси к нему росла, подогреваемая затушеванным ощущением бессмысленности проделанной работы, потому что открытия его оставались частностями, которые можно было использовать в психиатрии, но… но оставаясь всего лишь руководителем клиники. А мечталось в течение многих лет о другом, мечталось вплоть до провала Пауля Кирхгофа.

Странные чувства овладели Кадзимо Митаси, когда он понял, что Стив Конорс наконец себя обнаружил. Неделю он дал себе пофантазировать, с восточной изощренностью изобретая способ мести. Но фантазия уступила место трезвому расчету. К Дику Чиверсу направили посланца с предложением исследовать возможность захвата Стива Конорса и его оборудования (о Линде и Вере доктору еще ничего не было известно).

Нельзя сказать, чтобы решение это далось легко. Знай он, что нарвется на тот же дуэт — Монд — Городецкий, — ни за что бы не решился он на новую авантюру. Видимо, чувствуя это, Дик Чиверс последний факт от него скрыл, и, как всегда, за что бы он ни брался, успешной операцию можно было считать лишь частично. Конорс и Линда были в руках Митаси, но Вера Хестер и, главное, оборудование оказались вне пределов досягаемости, и, похоже, заполучить их скорее всего не удастся, хотя Дик и заверял его, что не все еще потеряно. Ставку приходилось делать на Стива Конорса, бывшего Джонатана М. Хестера.

Стив Конорс постепенно привыкал и к неожиданно возвращенному имени, поскольку никто не собирался именовать его доктором Хестером, и к обстановке, в которой он оказался.

Демонстрация «зверинца» произвела на него не то впечатление, на которое, видимо, рассчитывал Кадо. Поразила его не столько судьба, уготованная Линде, сколько примитивность экспериментов, проводимых Кадзимо Митаси. Внешне выглядело все весьма эффектно и на профанов произвело бы, вероятно, большое впечатление. Но насколько же плохо надо было разбираться в сегодняшнем состоянии мира, чтобы позволить увлечь себя экспериментаторством в области, резко осужденной еще в конце 70-х годов, когда Хозе Дельгадо предложил перенести свои опыты с приматов на человека. Открытое вмешательство в физиологию, когда на каждом углу кричат о правах человека? Что это? Наивность или старческий маразм? Бедняжка Митаси так и не сдвинулся с мертвой точки, отстав от современного уровня науки, как минимум, на те самые десять лет, что они имели счастье не видеть друг друга.

Однако «бедняжка» Митаси весьма недвусмысленно заявил о своих намерениях. Но чем больше Стив думал об этом, тем менее грозным представлялся ему бывший учитель. Почему ненависть, вынашиваемая столь долго, не превратилась в банальную расправу? Оправдан ли риск, связанный с похищением его и Линды почти из рук полицейских, явно рассчитывавших на успех? Где гарантия, что Доулинг не найдет возможности добраться до этого так называемого научного центра? Почему именно сюда понадобилось привезти Конорса, а не спрятать где-нибудь в менее приметном месте? Или Митаси не подозревает, чем для него обернется обнаружение «зверинца»?

Далеко не на каждый из возникших вопросов Конорс мог найти удовлетворительный ответ. Но ум его, привыкший к решению и более сложных задач, упорно искал ту единственно правильную линию поведения, которая позволила бы не просто спасти шкуру, а побудила бы Митаси пусть на короткое время, но принять его как равного.

Кадзимо Митаси не мешал ему размышлять, давая, видимо, дозреть до полной капитуляции. Первым ее признаком должен был стать тот самый отчет, который так категорично потребовали от Конорса. Понимая, что за ним наблюдают, он достаточно много времени проводил за столом, демонстрируя покорное прилежание.

Единственный человек, с которым ему приходилось общаться, была Ито. Она приходила, едва он вставал и отправлялся принять душ, быстро наводила порядок в его то ли палате, то ли камере, и, когда он появлялся побритый и освеженный, стол с завтраком был уже накрыт, а она упархивала, полагая, вероятно, что не следует ему мешать.

Поначалу, погруженный в свои мысли, он не замечал ее, как не замечал и обстановку, которая его окружала, даже имени ее не запомнил. Но она являлась трижды в день, доброжелательная, улыбчивая, легкая, и, пожалуй, первое, что он невольно отметил, — грация, с которой она двигалась. Глянув наконец на нее, он вдруг обнаружил, что она удивительно хороша, привлекая внимание, притягивая той особой восточной красотой, которая свойственна только японкам.

— Как тебя зовут? — неожиданно для себя спросил он, когда она появилась в очередной раз.

— Ито, — задержавшись на минуту, глянув на него с улыбкой, ответила она.

Он не стал больше ни о чем спрашивать, но отметил и ладность фигуры, и стройные ноги, открытые настолько, что достоинство их вполне можно было оценить. Мысли доктора получили иное направление, отвлекая от зловещей фигуры Кадзимо Митаси.

— Ито, присядьте на минуточку, — попросил он ее на другой день, — надеюсь, вам не запрещают со мной разговаривать?

— Запрещают? — В голосе ее явно чувствовалось удивление. — Как это можно запретить?

— Вы хотите сказать, что не получили на мой счет строгих инструкций? — в свою очередь удивился он.

— Мистер Конорс, у меня есть круг вполне определенных обязанностей, но обязанности молчать у меня нет. Я понимаю, что вам здесь невесело. Я не прочь с вами поболтать, если это может доставить вам удовольствие.

То, что она назвала его по имени и как все это говорилось, заставило Стива посмотреть на нее другими глазами. Видимо, роль ее была несколько иной, чем ему это представлялось сначала. Она сидела свободно, закинув ногу на ногу, ни робости, ни смущения, ни услужливости не читалось в ее лице. «Интересно, о чем с ней можно поболтать»? — усмехнулся он про себя, прикидывая, сколько ей может быть лет: двадцать? двадцать три? Держалась она во всяком случае молодцом, словно подчеркивая, что готова быть с ним на равных.

— И каковы же, если не секрет, ваши обязанности? — спросил он с улыбкой.

— Я стажер-психолог, — просто ответила она, игнорируя слова о секретности.

— И давно?

— Третий год.

— А простите, функции горничной? Это тоже входит в психологическую практику? — В вопросе его чувствовалась насмешка.

— Да. А почему это вас удивляет? Я имела возможность понаблюдать за вами, зная, что вы не обращаете на меня внимания.

Конорс должен был с ней согласиться, не без ехидства подумав, что она, того и гляди, назовет его коллегой. Он помолчал, размышляя, стоит ли продолжать разговор. Митаси очень, должно быть, доверял ей, если уж приставил не просто наблюдать за ним, но еще и вести беседы.

— Я не надоел вам своими вопросами? — все же спросил он.

— Нет, как видите, я охотно отвечаю на них.

— А меня вы ни о чем не хотите спросить?

— О, я спросила бы вас о многом, но едва ли вы будете искренни.

— Почему вы так думаете?

— Вы еще не решили, как вам следует себя вести. К тому же я для вас все еще горничная, да и находимся мы с вами в таком месте, где не принято спешить.

— Вы умнее, чем я подумал сначала. От красивой женщины ожидать этого трудно.

— Ваш комплимент давайте адресуем всем красивым женщинам сразу.

— А на свой счет вы его принять не хотите?

— Я их слышу слишком часто, и у меня пропал интерес к их коллекционированию.

— О, вы говорите как очень серьезная женщина…

— Не угадали, мистер Конорс, я весьма легкомысленна.

Кадзимо Митаси дал ему на размышление и, как считалось, на подготовку отчета о деятельности Джонатана М. Хестера целую неделю. Видимо, он тоже не спешил. Время для беседы, выбранное им, пришлось на вечер. Ни кофе, ни выпивки не предполагалось, чем подчеркивалась официальность и серьезность беседы. Появился доктор Митаси без своей обычной улыбки и приветствия. Это было явление хозяина, многое могущего себе позволить.

Не дожидаясь приглашения, доктор Митаси сел в кресло и только после этого глянул на Конорса. Улыбка, с которой его встретил Стив, ему не понравилась. Вместо того чтобы, как предполагалось, сухо потребовать отчет, он вдруг сказал:

— Вероятно, ты хорошо поработал и у тебя есть основания этому радоваться?

— Можно сказать и так. — Конорс продолжал улыбаться, не отрывая взгляда от лица Митаси, понимая, что обязан улавливать малейшие изменения в настроении собеседника.

Два человека, в течение многих лет учившиеся читать в чужих душах, оказались лицом к лицу, сознавая, что их мастерство необходимо им сейчас, как, может быть, никогда прежде. И Кадзимо Митаси мгновенно уловил, что та роль, которую он для себя сегодня выбрал — роль распорядителя судьбой этого сидящего перед ним человека, — едва ли выбрана верно. Он понял, что следует быть осторожным, что Конорс, вероятно, оправился от обрушившихся на него несчастий гораздо быстрее, чем можно было предполагать, а следовательно, данную ему на размышление неделю использовал не так, как думалось.

— Не хочешь ли поделиться со мной своими соображениями, Стив, чтобы я порадовался вместе с тобой? — осторожно предложил он.

— Дорогой учитель, — Конорс, хорошо владея собой, все еще продолжал улыбаться, — мы не виделись с вами целых семь дней. Срок достаточный, чтобы подумать о многом. Не скажу, что размышления мои оказались слишком плодотворными. К сожалению, я не владею рядом простейших фактов, без которых… — Он пожал плечами, давая понять, что без этих фактов бессилен предложить что-либо вразумительное.

— Стив, мы, кажется, договорились, что будем беседовать не по поводу тех фактов, которые неизвестны тебе, а по поводу тех, что неизвестны мне.

— Видите ли, дорогой учитель, производство информации в наши дни самый выгодный вид предпринимательской деятельности. Вы хотите, чтобы я занялся этим производством, не имея возможности оценить перспективу.

— Ты полагаешь, что я очертил ее недостаточно ясно? — В голосе Митаси зазвенели зловещие нотки.

— Именно это я и предполагаю, — мягко проговорил Конорс, явно отдавая инициативу собеседнику.

— Хорошо, попробуй сформулировать, что же тебе неясно, — предложил Кадо.

— Например, зачем я вам понадобился. Если для того, чтобы утолить жажду мести, то возможность эта у вас была, но вы не захотели ею воспользоваться. Если для того, чтобы выпотрошить меня и использовать мои открытия, то начинать следовало не с меня, а с моей лаборатории и оборудования, судьба которых мне не известна. Если же, скажем, вы надеетесь с моей помощью начать все сначала… Слишком много «если», дорогой учитель.

— Ты всегда неплохо работал головой, мой мальчик. За это я тебя и ценил. Однако согласись, «если» твои немного стоят. Жажду мести, как ты понимаешь, утолить еще не поздно. Если мне придет в голову это сделать, уверяю тебя, я позабочусь о том, чтобы мой заключительный монолог не стал известен всему миру. — Жесткость ушла из его голоса, он говорил нарочито приветливо, даже несколько слащаво. — И все же я люблю умных, а не умничающих. Позволь дорогому учителю преподнести тебе еще один урок, и надеюсь, не последний.

Он щелкнул пальцами, дверь распахнулась, и, сделав шаг в комнату, перед ними остановилась Ито.

— Будь любезна, дай нам послушать магнитофонную запись, — попросил он.

Через минуту Ито вернулась с портативным магнитофоном, поставила его на стол и включила.

«Мне хочется, чтобы ты поняла все как можно глубже, в тонкостях, в деталях, — зазвучал голос бывшего доктора Хестера. — Тем приятнее мне будет потом вычеркнуть все это из твоей памяти, поскольку без нее интеллект — ничто. А ведь интеллект, пожалуй, единственное подлинное богатство, которым ты владеешь…»

Голос, казалось, завораживал всех, каждое слово выслушивалось с предельным вниманием, а доктор Хестер продолжал вещать:

«Вот его-то я тебя и лишу. Ты не будешь похожа на Веру, ты станешь похожей на Бертье, но в еще более ужасном виде. Я сделаю так, что идиотизм печатью ляжет на твои прекрасные черты».

Кадзимо Митаси щелкнул пальцами. Ито выключила магнитофон.

— Блестящая речь, — с сарказмом прокомментировал прослушанную запись Митаси, — представляю, что мог бы извлечь из нее прокурор. Видно, мой мальчик, ты явно был не в себе, иначе бы не намолол такую уйму глупостей, не говоря уже о том, что речь твою, оказывается, еще и записывали.

Это был тяжелый удар. Ту, последнюю, сцену перед побегом Конорс и сам вспоминал не без отвращения, но то, что его, оказывается, еще и подслушивали, что не он, а Мари была хозяйкой положения, не могло не обескураживать.

— Вот тебе и ответ на твои «если». Не вытащи мы тебя сюда, ты философствовал бы на другие темы. — Митаси помолчал, словно давая Конорсу возможность прийти в себя. Ито собралась покинуть комнату. Он жестом остановил ее: — Посиди с нами, тебе будет полезно послушать разговор умных людей. — Он опять помолчал. — Что я могу сказать по поводу второго «если»? Я имею в виду оборудование. Здесь, к сожалению, вышла осечка, хотя, казалось, все обещало удачу. С этим придется мириться. А что касается возможности использовать тебя, твои открытия и способности, так ведь я не Мари, меня надо еще убедить в том, что эти открытия и способности есть, что ты не зря тратил время после нашей разлуки. Поэтому я и просил тебя написать отчет, чего ты, как я понимаю, сделать не пожелал.

Стив Конорс молчал, сознавая, что первый раунд остался за Кадзимо Митаси.

— Может быть, надо дать мистеру Конорсу отдохнуть? — подала голос Ито.

— Тебе кажется, что он настолько выбит из колеи? — Доктор Митаси посмотрел на нее, предлагая продолжить мысль.

— Я бы дала ему еще день подумать.

— О, девочка, ты недооцениваешь возможности мистера Конорса. Не так ли, Стив?

— Да. — Конорс, казалось, пришел в себя, брови его сдвинулись, вертикальная морщина резко обозначилась над переносицей, он сел так, чтобы видеть их обоих. — Кое-что вы прояснили, дорогой учитель. Лучше было бы это сделать неделю назад. Не думаю, что времени у нас с вами слишком много.

— Ты полагаешь? — поднял брови Митаси. — Мы здесь не привыкли спешить.

— А я последнее время привык спешить. И у меня нет ощущения, что вы предложили мне надежное убежище.

— Ах вот как! Чем же оно тебя не устраивает, мой мальчик?

— Вы сами продемонстрировали мне, что я недооценил полицию, а тем более Лоуренса Монда, считающегося, кстати, одним из лучших европейских специалистов. Интерес их ко мне лишь косвенно связан с Бертье. Здесь доказать ничего нельзя. Их интересует сама возможность создания биоробота. И между прочим, в их руках фотография, на которой, дорогой учитель, мы стоим с вами рядом. Давнишняя фотография, десяти — двенадцатилетней давности. Если сопоставить это с тем, что Лоуренс Монд сравнительно недавно побывал в Бостоне, можно сделать малоутешительный вывод о том, что вы, уважаемый, засветились раньше меня.

Последнюю фразу Конорс бросил наугад, вовсе не предполагая, как болезненно отзовется она в душе Кадзимо Митаси. То, во что он не хотел верить, вдруг проявилось очевидной логической связью между Кирхгофом и Бертье, между Мондом, который зачем-то понадобился Маккью, и Мондом, охотившимся за доктором Хестером, между Кадзимо Митаси и Стивом Конорсом.

— Ты, таким образом, хочешь сказать, что привел за собой хвост? — с сомнением спросил Митаси.

— Я хочу сказать, что вы затащили меня туда, где меня проще всего найти.

— Это маловероятно. — Стив уловил в голосе Кадо неуверенность.

— А никакой вероятности и не надо, надо просто поинтересоваться, чем вы здесь занимаетесь на самом деле.

— А чем же мы здесь занимаемся?

— Как раз тем, чем я отказался заниматься категорически еще десять лет назад. И если вам приятно было уличить меня в глупости, я с удовольствием готов отплатить вам тем же, — большей глупости, чем создание «зверинца», как вы его именуете, я себе представить не могу.

— Новейшее направление в области психо- и нейрофармакологии ты называешь глупостью? — Митаси не сдерживал уже эмоций.

— Не передергивайте, дорогой учитель, — тоже едва сдерживаясь, почти прокричал Конорс, — я говорю о той части ваших изысканий, которые квалифицируются как преступления против человечества.

— А твой Бертье — это что такое? — Кадзимо Митаси приподнялся в кресле, и казалось, вот-вот кинется с кулаками на Стива.

— До-ро-гой у-чи-тель, — по слогам, с издевкой проговорил Конорс, — у меня хватает ума не оставлять следов. Никаких там вживленных в мозг электродов, компьютеров, дистанционного управления, никаких шпилек в голове. Неужели непонятно?

— Коллеги, — подала голос Ито, — вы, кажется, несколько увлеклись.

Конорс поглядел на нее и расхохотался:

— Вот, я все ждал, когда мисс — или миссис — Ито запишет себя в наши коллеги. Свершилось! — Он продолжал смеяться, но смех этот был скорее нервным, чем искренним.

— Вы полагаете, мистер Конорс, что я не могу себя считать вашим коллегой? — удивилась Ито.

— Полагаю, да.

— Не обижайся на него, Ито. — Доктор Митаси постарался взять себя в руки. — Это извечное заблуждение людей старшего поколения, кое-чего сумевших достичь. Они забывают, что за ними всегда идет кто-то умнее и талантливее их.

Стив Конорс промолчал, ожидая следующего шага Кадзимо Митаси. И этот шаг последовал.

— Ну что ж! — Митаси опять улыбался. — Ты отказываешься от сотрудничества. Это твое дело. Честно говоря, мы не очень нуждаемся в нем. Возможности у нас достаточно большие. Оборудование твое при необходимости мы получим при помощи военной разведки. Пора нам от экспериментов переходить к серьезному делу. Думаю, все основания для этого есть. Так что можешь не дрожать за свою шкуру, полагая, что за тобой и сюда явятся. Пошли, — коротко бросил он Ито, и они оставили Конорса одного. Про Линду не было сказано ни слова, словно ее и не существовало.

Глава десятая

Ито

Заснуть Стиву Конорсу удалось только под утро. Мешала необходимость еще и еще раз прокрутить в памяти разговор с Митаси. В целом он был доволен тем, что удалось сбить «уважаемого учителя» с позиций хозяина положения. От его внимания не ускользнуло, как не понравилось Кадо неожиданное упоминание имени Лоуренса Монда. Видимо, в Бостоне этот знаменитый профессор права побывал не случайно. В связи с этим и намек на опасность содержания «зверинца», и сделанный Конорсом акцент на бессмысленности проведения экспериментов с дистанционно управляемым биороботом должны были сыграть свою роль. Во всяком случае охоты пополнить «зверинец» еще одной «крысой» у Митаси могло поубавиться. Разобраться следовало в другом: блефует ли тот, говоря о военной разведке, или разговор этот действительно серьезен. Что секретные разработки в этом направлении ведутся, не вызывало сомнений, и Конорсу легко было представить, как недешево он может продать свои программы создания парачеловека, да и программы Митаси, как бы ни хотелось принизить их роль, на сегодня безусловно имели цену.

Но спать ему не давало другое. Воспаленная память постоянно возвращалась к той злополучной сцене с Мари. Отсюда, из клиники Кадо, необходимость признать свое полное поражение в борьбе с Мондами и тихо уйти в тень еще где-нибудь там, в Англии, казалась очевидной. Нет, угроза потери наследства, которое само плыло в руки, настолько затуманила его въедливо жадный ум, что последовала целая череда ошибок, и главной из них — хоть ты тресни — оказался как раз Бертье. Захотелось одним махом обыграть всех сразу, забылось, что не все вокруг дураки. Наказанием за глупость и было его теперешнее сидение под надзором «любимого учителя», и надлежало еще найти решение, как вырваться из-под его опеки.

Проснулся он позже обычного, голова была тяжелой, душ не радовал. Тем не менее, когда он вышел из ванной комнаты, стол, как всегда, оказался накрыт, Ито приветлива и расторопна.

— Ито, из вас вышла бы хорошая хозяйка, — криво усмехнулся он, наблюдая за ней.

— Вы правы, мистер Конорс, — весело ответила она, — к сожалению, в наши дни все меньше становится мужчин, способных быть достойными хозяевами.

— Я был вчера невежлив с вами, и, пожалуй, мне следовало догадаться, что к вам надо обращаться «мисс Ито».

— У меня нет к вам претензий, мистер Конорс. Оба вы вчера вели себя несколько неадекватно ситуации. И наверно, все трое — мы плохо спали сегодня ночью. И вам, и мне была бы полезна прогулка на свежем воздухе, если вы, конечно, не возражаете.

— И это в вашей власти?

— Здесь многое в моей власти. И пора сознаться, мистер Конорс, что я не практикант-психолог, а один из ведущих специалистов клиники доктора Митаси. Моя докторская диссертация очень близка к тем проблемам, которыми вы занимаетесь, а здесь — мой психиатрический полигон.

— Вы говорите очень интересные вещи.

— Приходится, потому что вы меня действительно интересуете.

— Как пациент или как коллега?

— Пока как то и другое, а дальше все будет зависеть от вас.

День выдался пасмурный. Рваные облака летели так низко, что скорость их казалась неестественной. Та часть территории, где они прогуливались, была пустынной, ни одна живая душа не попадала в их поле зрения. Конорс поглядывал на идущую рядом Ито, думая о том, что Митаси, вероятно, подготовил ему новую ловушку. Впрочем, терять ему практически было нечего, во всяком случае пока он не вырвался отсюда.

— Прогулка наша, коллега, выглядит поощрением за плохое поведение, — усмехнулся он. — Что это? Изменение режима содержания?

— Мисс Ито, — он придержал ее за локоть и почувствовал, как рука ее напряглась, — канитель, которую вы развели вокруг меня, кажется мне слишком дорогостоящей и малоосмысленной. В свое время, когда я ушел от Кадо, я полагал, что это избавляет меня от необходимости взаимодействовать с людьми, мне не интересными. Вы, я имею в виду тех, кто организовал эту затею с похищением, пытаетесь навязать мне то, что меня не устраивает.

— А что бы вас устроило, доктор?

Они стояли вполоборота друг к другу. Чуть вздернутый ее подбородок доходил ему до плеча, казалось, она хочет спрятать усмешку, но это ей не вполне удается.

— Вы действительно легкомысленны или стараетесь прикинуться таковой? — Конорса раздражала ее улыбчивость.

— Так ли это важно? Вы, однако, уходите от ответа. Чего вы все-таки хотите?

— Я хочу, чтобы никто не совался в мои дела, какими бы они ни казались в данный момент.

— Простите, доктор, но вы рассуждаете как провинциал. Почему бы вам тогда не заниматься спокойно психиатрической практикой? Никто бы вас не побеспокоил. Вам же этого показалось мало. Может, вас действительно привлекают лавры властелина мира?

Она явно смеялась над ним.

— А вы не боитесь, Ито, что у меня может возникнуть желание вас придушить? Одним грехом больше, одним меньше. — Он крепче сжал ее руку.

— Уважаемый коллега, — сказала она, улыбка исчезла с ее губ, — у вас, вероятно, нет еще опыта общения с восточными женщинами, но этот пробел можно восполнить, если вы не будете вести себя умнее.

— Что это значит? — выдавил он из себя.

— Всего лишь призыв к осторожности, коллега. Мне бы не хотелось еще раз указывать на ваш провинциализм.

— Чего вы ждете от меня, черт бы вас побрал? — с ненавистью выкрикнул он.

— Только одного — чтобы вы ясно сформулировали, чего хотите вы, а не бросались пустыми фразами.

— Вы очень прозорливы, мистер Конорс, — с улыбкой ответила Ито.

— Всегда бы так, — посетовал он.

— Увы, все мы об этом только мечтаем.

— И ваша профессиональная прозорливость ничего интересного вам не подсказывает?

— Как вам сказать? Неопределенность ситуации, с моей точки зрения, несколько затянулась. Окажись здесь ваше оборудование, все было бы гораздо проще. Предполагалось, что я буду работать вместе с вами.

— Интересно, в какой области? — Конорса продолжала удивлять наивная простота, с какой Ито готова была разрешить любую проблему.

— Возможности здесь очень большие — от социальной и психологической реабилитации до крайних случаев модификации поведения. Этим клиника доктора Митаси и хороша.

Ему показалось, что она уходит от прямого ответа, впрочем, и сам он не собирался ни с того ни с сего выкладывать сведения, которые, безусловно, очень интересовали Кадо.

— Сколько вам лет, мисс Ито? — неожиданно спросил он.

— Столько же, сколько было вам десять лет тому назад, — тут же ответила она.

— Это когда я якобы спалил лабораторию Кадзимо Митаси?

— Я бы сказала так: когда вы сделали свое открытие.

«Уловка весьма примитивная», — подумал он, отметив, что ожидает от нее большего, и отвернулся, давая понять, что ему стало скучно.

Она не торопила его. Они шли по аллее, вдоль которой тянулся аккуратно подстриженный кустарник, потерявший уже листву. На плитах, вымостивших аллею, кое-где поблескивали небольшие лужицы. Подготовленные к зиме клумбы назойливо, как реклама, напоминали о скорых холодах, наступление которых сдерживалось еще медленно остывающим океаном. Молчание затягивалось, и Конорс с неохотой признавал, что нарушить его придется ему.

— Я хочу одного — быть там, где я собирался заниматься своим делом. Вы помешали этому.

— Еще раз начать все сначала? А как же быть с теми утверждениями, что оказались записанными на магнитофон? Или это так, патетическое кривляние перед Мари Монд?

— Да, именно так, это всего лишь эмоциональная реакция на утрату капитала. И не думайте, что я не понимаю, что совершил величайшую глупость.

— А я полагала, что вы считаете глупостью стрельбу, которую открыл Бертье.

— Все, что можно мне инкриминировать, — это захват Мари.

— И этого вполне достаточно, чтобы надолго, если не навсегда, упрятать вас в тюрьму.

— Может, так, а может, и не так.

— Что же дает вам надежду?

— То же, что и Митаси, — возможность продать свое открытие. Только цена ему много выше, чем наивным изысканиям Кадо.

— Продать вместе с собой?

— Да, вместе с собой, если другого выхода не будет.

— И вы полагаете, что доктор Митаси откажет себе в удовольствии заработать на вас?

— Этой возможности он не получит.

— И ваше открытие умрет вместе с вами, — продолжила его мысль Ито.

— Вы говорите так, словно вас это может устроить.

— Не исключено.

— Ну знаете!

— К сожалению, я знаю меньше того, чем мне хотелось бы.

— А вам не кажется, что знание в данном случае прямо связано с вашим долголетием?

— Каким же образом?

— Самым непосредственным, так как есть вещи, которые лучше не знать.

— А разве вас это не касается в большей степени, чем меня, коллега?

— Нет, коллега, мне по крайней мере нечего уже терять.

— А не равносильно ли это тому, что мне есть что искать?

— Чтобы оказаться удачливее меня, нужно сначала родиться талантливее.

— А вы уверены в моей бесталанности? — Конорс почувствовал в ее взгляде вызов.

— О! Я не собираюсь умалять ваши таланты, мисс Ито, они, видимо, весьма многообразны. Боюсь только, что мы говорим о разного рода талантах. Чтобы наткнуться на пенициллин, надо родиться Флемингом, а чтобы внедрить в мозг крысы электрод — вполне достаточно быть Кадзимо Митаси. — Он улыбнулся нарочито искусственно. — Вы, кстати, не родственница ли ему? — неожиданно закончил он свою тираду.

Ито нахмурилась, сунула руки в карманы пальто, и ему показалось, что пальцы ее сжались в кулаки.

— Кадо, как вы его называете, — медленно проговорила она, — убедил меня в том, что вы человек талантливый, хотя и негодяй. Вы же стараетесь убедить меня в том, что человек талантливый не обязательно должен быть умным.

Словно предупреждая его гневный выпад, она резко вырвала левую руку из кармана и ладонью вниз протянула в его сторону. Движение было настолько стремительным и пальцы так напряжены, что доктор почти физически ощутил удар, который они могли нанести.

— Доктор Конорс, я бы на вашем месте не витийствовала попусту, а более активно поискала выход из того незавидного положения, в котором вы оказались. Родственница я Кадзимо Митаси или нет — сейчас не важно; вам пора бы подумать, не та ли я единственная соломинка, за которую вам еще не поздно ухватиться.

— Предложение ваше, мисс Ито, звучит заманчиво, хотя, должен заметить, весьма двусмысленно: вы мне вовсе не напоминаете соломинку.

— Странно, что вы не заметили этого раньше, мистер Конорс. А то я начала уже думать, не успел ли Кадо, прежде чем вы сбежали, и вашу голову нашпиговать электродами.

Конорс смотрел на нее с удивлением.

— Вот как? Уж не лежит ли путь к нашему взаимопониманию через постель?

— Мой опыт, коллега, показывает, что такого типа вопросы решаются опять-таки не теоретически.

— Извините, мадам, но под взглядом того громилы, что стоит у моих дверей, у меня нет желания демонстрировать свои мужские достоинства.

— Надеюсь, коллега, что они у вас есть.

Последовавшие за откровениями Ито два дня доктор Конорс, возникни у него такая потребность, мог бы описать с трудом. Пресный (Виверра: прежний??) его опыт не просто был поколеблен. Образы Веры и Линды отодвинулись в прошлое. Ито завела его в лабиринт, выход из которого ему не хотелось искать. Недоуменное сожаление о том, что часть его «я» оказалась невостребованной, заставляло вглядываться в прошедшее иными глазами. Жажда властно вторгаться в чужую жизнь, преобразовывая ее по своему усмотрению, жажда, которая вела его за собой многие годы, с легкостью отодвигая прочие соблазны в сторону, вдруг перестала казаться ему всепоглощающей. Впервые лукавый заманил его в райские кущи, где доводы разума переставали казаться единственными, что заслуживает внимания.

Ито не просто восхищала его как женщина. О, она действительно была хороша! Но дело было как раз не в ее единственности и неповторимости. В воображении Конорса всплывали образы других женщин, так или иначе соприкасавшихся с его судьбой. И он, психиатр, ловил себя на том, что, вспоминая их, задается вопросом: какими были они на самом деле, какими стали бы они, если бы сам он был с ними другим, если бы холодный его разум не доминировал над эмоциями, как своими, так и чужими?

Он не обманывал себя, полагая, что Ито влюблена в него. Какая уж тут любовь! Нет, она продемонстрировала ему нечто совсем другое — женщину, ради которой стоило быть мужчиной.

Думая об этом, Конорс смеялся над собой. Но это был не дерзкий смех циника, давшего себя увлечь случайному соблазну, это был счастливый смех открывателя, пораженного чудом открытия, которым, непонятно еще как, следовало распорядиться.

Неожиданный крах его надежд и обретение того, что принесла с собой Ито, легли на противоположные чаши весов, не давая понять, куда же все-таки отклонится стрелка.

За эти два дня Ито ни разу не завела разговор о том положении, в котором он оказался, словно полагая, что в нем самом должно измениться нечто и тем самым и помочь ему наконец-то прозреть, и увидеть будущее в ином свете, по-другому оценивая привычное.

Полномочия Ито действительно оказались шире, чем он предполагал. Вот уже два дня, как они жили в гостинице, предназначенной, как правило, для родственников тех, кто лечился в клинике. Кадзимо Митаси словно исчез с их горизонта, лишь изредка напоминая Конорсу о себе наплывом неприятного чувства, на мгновение сжимающего сердце.

Третий день их пребывания в гостинице начался с позднего пробуждения. Они приняли душ, позавтракали. Он смотрел по телевизору спортивную передачу, она хлопотала по каким-то своим женским делам. Потом она куда-то звонила, он слушал ее голос, не вникая в смысл сказанного. Положив трубку и не снимая с нее руки, она осталась сидеть, глядя на него сбоку, погруженная в свои мысли. Он почувствовал ее взгляд, выключил телевизор и вместе с креслом повернулся к ней лицом. Улыбка чуть тронула ее губы, но взгляд был серьезен.

«Ну вот, — подумалось ему, — праздник, кажется, кончился».

— Ито, похоже, ты чего-то ждешь от меня?

Она неопределенно пожала плечами.

— Я догадываюсь, что хотелось бы тебе от меня услышать, — продолжил он. — Каким бы безнадежным ни казалось мое положение на тот момент, когда я вынужден был бежать, ты ведь понимаешь, я не настолько наивен, чтобы не позаботиться о тылах. Я далеко не нищий. Вера вместе с возможным ее наследством подвернулась мне чисто случайно. Это просто был шанс — разом решить все финансовые проблемы. Даже, пожалуй, сверхшанс, открывавший огромные возможности. Капиталы Бэдфула можно было направить в совершенно другое русло и достичь многого, гораздо большего, чем достиг мой учитель, не говоря уже о том, что это открывало дорогу в так называемый высший свет. И все же единственное, о чем я сожалею, — это утрата оборудования. Хотя и здесь не все безнадежно. Митаси пытается выжать из меня нужную ему информацию, словно не ощущая расклада сил. Ведь и тех фактов, которыми он уже владеет, вполне достаточно, чтобы вести себя по отношению ко мне иначе. Меня же он держит в информационном вакууме, пытаясь сломить. Не улыбайся, я, понятно, не имею в виду два последних дня. И все же надо меня совершенно не знать, чтобы пугать «зверинцем» и перспективой превращения в «крысу». Какой же из всего этого следует вывод? Да очень простой — в сущности, Кадо предложил мне одно: вернуться в то состояние, в котором я пребывал десять лет назад, то есть сделаться вновь его ассистентом. Прошу прощения, но из этих штанишек я давно вырос, и никакого разговора о возвращении к прошлому быть не может.

Конорс встал, подошел к зашторенному окну. Ито, понимая, что ему надо выговориться, молчала.

Он резко обернулся:

— Между тем меня ждут. И не только Монд и его команда. Слишком многие обязаны мне своим спасением. И я не только был им нужен, я буду им нужен как врач, потому что без меня их близкие опять впадут в пучину безумия, превращая в кошмар жизнь окружающих. Ты должна понимать, что среди людей, которые ко мне обращались, есть люди с очень высоким положением и несчитанными деньгами. И если они еще не знают, где я, то узнают в ближайшее время. Потому-то угрозы Митаси меня просто смешат. И даже окажись я за решеткой, я пробыл бы там очень недолгое время. Так уж устроен наш мир — есть закон, но есть и исключение из закона… Не знаю, интересно ли тебе все это?

— Ну что ж, теперь послушай меня, Стив, — сказала она очень серьезно, — может быть, тебе полезно это будет послушать… Я постаралась собрать максимум сведений, касающихся тебя. Не перебивай, — остановила она его, видя, как он напрягся. — Кадо, буду называть его так (видимо, тебе это привычней), постарался помочь мне понять тебя. У него заведено любопытное досье, где собрано все, что можно собрать о человеке, к которому проявляешь болезненный интерес, начиная от родословной до научных публикаций. Когда-то он сделал на тебя главную ставку, чувствуя, что Бог наделил тебя тем, в чем отказал ему самому. Твой уход он так и не смог до конца пережить. Внешне, согласись, судьба его сложилась более чем успешно: прекрасная клиника, великолепный подбор специалистов. Как практикующий психиатр, сам он великолепен. Центр психологической поддержки спортсменов оказался той изюминкой, которая придала его организационному таланту особый блеск.

Такова внешняя сторона дела. Изнутри же все эти годы его жгла страсть переиграть тебя, желание прыгнуть выше собственной головы. Но попытки добиться того, чего добился ты, результатов не дали. Как флюс, начала разрастаться идея дистанционно управляемого биоробота. С медицинской точки зрения результаты были получены впечатляющие. В исследовании функций центральной нервной системы Кадо действительно продвинулся очень далеко. Тут, я думаю, и тебе было бы не грех кое-чему поучиться. Однако главное, чего ему не удалось достичь, — это закрепления, необратимости психической коррекции, то есть того, чего, если я правильно понимаю, достиг ты. К чему это привело? К поиску химер, к сомнительному желанию доказать неизвестно кому и зачем, что он один одареннее всех. Желание, которое и тебя, Стив, как ни странно, уравняло с Кадзимо Митаси. Ты оказался достоин своего учителя. Яблоко действительно упало недалеко от яблони.

— Что ты имеешь в виду? — раздраженно спросил Конорс, начиная понимать, куда клонит Ито.

— Я имею в виду, что оба вы, и фактически в одно и то же время, создали по своему Бертье, только у Кадо он, естественно, носит иное имя.

— И в связи с этим здесь был Лоуренс Монд?

— Теперь, пожалуй, на этот вопрос можно ответить утвердительно.

— Почему «пожалуй» и «теперь»? — Конорсу все меньше нравилось то, что рассказывала Ито.

— Видишь ли, Стив, теперь мы начинаем говорить о вещах действительно опасных, иначе говоря, о вещах, которые мне знать не положено, а стало быть, и тебе тоже.

— Отсюда следует, что ты ведешь за спиной Кадо какую-то свою игру и игра эта не безопасна. Не так ли?

— Ты спешишь, Стив. Я бы на твоем месте поинтересовалась другим — насколько серьезно утверждение Кадо о том, что он может уйти под крышу военной разведки.

— И насколько же это серьезно?

— К сожалению, на этот счет точных сведений у меня нет.

— Какой же тогда смысл об этом говорить?

— Какой смысл? — Ито, казалось, колеблется. — Видишь ли, я не сразу стала задумываться о том, почему пользуюсь у Кадо особым доверием. Сначала я приписывала это своим способностям — все же он сам пригласил меня работать сразу после защиты докторской диссертации. Потом мне стало казаться, что какую-то роль тут сыграла, так сказать, национальная принадлежность, хотя и я, и Кадо считаем себя американцами. Теперь я думаю, что он сознательно приближал меня к себе не только как специалиста, в способности которого верил, но постепенно превращал в сообщницу, посвящая в дела, которые с точки зрения морали, и это мягко сказано, сомнительны. Долгое время я считала себя не вправе задавать вопросы, а потом задавать их стало поздно. Но это не значит, что я не ставила их перед собой. И тут оказалось, что не столько прямо, сколько косвенно мне в руки попадают сведения, которые меня вовсе не должны бы касаться. Ну, например, что научное подразделение клиники финансируется частными лицами, причем средства поступают по каналам, по которым они не должны были бы поступать, и не показываются в документах финансовой отчетности. Где-то тут вот и надо искать ответ на вопрос: найдет ли Кадо себе надежную крышу и не связана ли его уверенность в себе с тем, что крыша эта действительно существует?

— И ты хочешь, чтобы я помог тебе найти ответ на этот вопрос? — с удивлением спросил Конорс.

— Я хочу, чтобы ты помог мне понять другое: действительно ли военное или какое-то другое ведомство может заинтересоваться тем, что сделано Кадо или тобой? Или важность того, что сделано, переоценивается Митаси, а на самом деле все это блеф. Будут ли с ним связываться, узнав, что собой представляет «зверинец»? Что будет, если информация о твоих или его исследованиях попадет в печать?

— А у тебя есть представление о том, что за монстра создал Митаси?

— Нет, только догадки. Но ФБР старательнейшим образом перетрясло всю клинику, интересуясь прежде всего Паулем Кирхгофом.

— Кто это?

— В прошлом один из ведущих мастеров по прыжкам с трамплина. В недавнем прошлом — директор Центра психологической поддержки спортсменов и наш пациент, с которым Кадо работал сам.

— И расследование ФБР было связано с ним?

— Похоже, да. Во всяком случае у нас его забрали, и что с ним, я не знаю.

— То есть Кадо все-таки выпустил одну из своих «крыс» на охоту?

— Думаю, да.

— И они не смогли добраться до «зверинца»?

— Если не знаешь о нем, то найти его практически невозможно.

— И ни слова в прессе?

— Даже мы ничего не знаем, кроме того, что это как-то связано с Кирхгофом.

Конорс не был уверен, что Ито говорит правду или, может быть, всю правду. Тем не менее она сказала достаточно, чтобы сравнить то, как разворачивались события здесь, под Бостоном, и там, в Бэдфуле. С Кадо ФБР, видимо, просчиталось. Но в расследовании принимал участие Монд, и поэтому его, Конорса, они переиграли, учтя допущенные ошибки, создав прецедент, заставивший его выдать себя. Лишь случайно он выскользнул из их рук.

Означало все это, в сущности, одно — наткнувшись на Кирхгофа и Бертье, Монд и Доулинг не сразу, но поняли, кто попал в поле их зрения. Произошло то, чего, казалось бы, не должно было произойти. Интерес их естественным образом переключился на создателей биороботов. Конорс догадывался, что именно Монд убедил полицию не поднимать раньше времени шум вокруг новой криминалистической проблемы. И понятно почему — к работе психиатров тут же потянулись бы военные и у полиции скорее всего отобрали бы те материалы, которые она кропотливо собирала, а на саму проблему поставили бы гриф «секретно».

Благодаря Ито Конорс связал в одно целое всю цепочку обрушившихся на него событий. Получалось в итоге, что «дорогой учитель» подыграл полиции, дав волю эмоциям, хотя при желании выйти на Конорса не составляло уже труда. В результате главные действующие лица оказались под одной крышей, здесь их и должны были арестовать. Не до конца ясной оставалась только роль, которую намеревалась взять на себя Ито.

Конорс размышлял, она не мешала ему, ненавязчиво наводя порядок на столе и в комнатах, словно предчувствуя решение, к которому он должен прийти.

— То, что ты рассказала, более чем интересно. — Он, казалось, пробуждается от задумчивости. — Но согласись, роль, которую ты во всем этом играешь, выглядит странной.

— Плохо, если это так. Почему она кажется тебе странной, Стив?

— Разве ты не предлагаешь мне сотрудничество в ущерб нашему «любимому учителю»?

— Не обольщайся, Стив. Но если ты мне его предложишь, я подумаю, стоит ли с тобой соглашаться. Зависеть это будет от того, как сложатся у тебя отношения с Кадо. Не знаю, насколько убедительно прозвучало для него то, что ты ему говорил. Я не в восторге оттого, что влезла в твои проблемы, и заинтересована в их скорейшем разрешении. Если в ближайшее время этого не произойдет, я вынуждена буду отказаться и от тебя, и от Кадо. Сидеть и ждать, когда сюда явится полиция или ФБР, я не собираюсь.

— Да, — подвел итог Конорс, — голыми руками тебя не возьмешь.

— Почему же, милый? — Она явно сдерживала смех, и он еще раз удивился, как легко готова она перейти от серьезного разговора к легкой болтовне.

— Ты согласна, что надо бы еще раз поговорить с Кадо?

— Да.

— И ты хотела бы присутствовать при этом разговоре?

— Желательно, но здесь я бы согласилась с мнением Кадо. Я на самом деле не переоцениваю свои отношения с ним.

— Стоит ли тогда этот разговор откладывать?

— Думаю, он ждет его. Позвонить?

Кадзимо Митаси чем дальше, тем больше сожалел о том, что поддался уговорам Дика Чиверса и согласился с его явно авантюрным планом захвата Конорса, лаборатории и связанных с ним людей. Завораживала возможность привлечения к операции военной разведки, что, по словам Дика, гарантировало успех. Переоценил он, пожалуй, и то, как легко удалось отделаться от Чарлза Маккью. Никаких гарантий прекращения расследования дела Кирхгофа у него не было. В довершение всего Дик вдруг исчез, попытки связаться с ним ни к чему не приводили. Предупреждение Стива о возможном вторжении полиции в его владения начинало звучать зловеще. Все это и побудило его передать Конорса и Линду в руки Ито, приоткрыв несколько завесу над теми трудностями, с которыми он столкнулся. Звонок ее планировался. Встречу решено было провести у него в кабинете. Против участия в разговоре Ито Митаси не возражал.

Он встал им навстречу, пожал руки, желая подчеркнуть, что отношения их меняются в лучшую сторону.

— Стив, мой мальчик, — заговорил он, — будем считать, что твой испытательный срок закончен. Я рад, что события не сломили тебя. Это добрый знак. Надеюсь, что Ито ответила на те вопросы, которые тебя волновали, и мы можем поработать над ситуацией как партнеры. Располагайтесь. Ито, сделай нам по коктейлю. Итак, Стив, может быть, ты и мне хочешь задать какие-либо вопросы? Уверяю тебя, я не буду от них уходить.

— Что с Линдой? — сразу спросил Конорс.

— С Линдой все в порядке. Она не подозревает, что была в «зверинце». Считает, что подвергалась допросу с применением гипноза и еще кое-каких средств. С ней занимается Ито. Если Линда тебе нужна, можешь ее получить.

— Нет.

— Понятно. Но она слишком много знает. Как ты понимаешь, повредить это может только тебе. Есть ли возможность предложить ей отступные и помочь исчезнуть? Я ничего не хочу навязывать, решай сам.

Это был вопрос, над которым стоило подумать. Стив Конорс так долго держал Линду под своей рукой, что исчезновение ее в «зверинце» воспринял как вторжение в сферу, где, кроме него, не дано было властвовать никому. Долгие годы она была его вторым «я». То ли жена, то ли любовница — он не сомневался в том, что она его любит, — то ли соратница, прошедшая рядом с ним десять лет, не бесплодных, обещающих, манящих и вдруг перечеркнутых, словно не Конорс, а его детище — Бертье безошибочно, в десятку, влепил свои пули. И одна из них досталась Линде.

Стив Конорс дернул головой, словно хотел глянуть через плечо. Глянул и, кроме пустоты, ничего за собой не увидел.

— Мне это кажется возможным и разумным. — Конорс посмотрел на Ито, но она ничем не обнаружила отношения к сказанному. Митаси не без удовольствия отметил брошенный им взгляд. — Детали, Кадо, мы обговорим позже. Более важным мне представляется следующий вопрос: чем занимался здесь Лоуренс Монд? Вопрос не праздный. Он явно знаком с нашими научными проблемами и, похоже, очень трезво оценивает ситуацию. Это не частный сыщик и не ученый-теоретик. Свою работу он скорее всего уже сделал, и теперь нами будут заниматься те, с кем встречаться не стоило бы.

— Стив, боюсь, что нами уже занимается ФБР. — Произнесено это было с обескураживающей непосредственностью.

— Вот как? — Конорс постарался как можно естественнее выразить удивление, не желая показывать, что Ито сообщила ему об этом, хотя уверенности в отсутствии сговора между ними у него не было.

Этот его ход не остался незамеченным Кадзимо Митаси.

— Да, ФБР, — еще раз подтвердил он. — И вот в связи с чем. Помнишь, я показывал тебе «штангиста»? Это красивая, но не самая сложная программа из тех, что мы разработали. Одну из них под названием «Лыжник» я продал. «Лыжник», скажем так, совершил уголовно наказуемое деяние. Пока я чист, но ситуация вышла из-под контроля. Получилось примерно то же, что и с Бертье. Нашелся умник, не глупее нас с тобой. Загадка оказалась разгаданной. Не знаю почему, но ФБР действительно пригласило Лоуренса Монда. Понятно, работал он не один. Ты удовлетворен?

— Да. — Конорс задумался. Ито поставила на стол бокалы с коктейлем, один взяла себе и вернулась в кресло, молча наблюдая за ними.

— Мы что же, — Конорс был мрачен, — ждем, когда на нас наденут наручники? И почему здесь присутствует Ито? Тебе очень хочется, чтобы ее загребли вместе с нами?

— Стив, не нагнетай страсти. Ито очень легко вывести из-под удара. Скажем так, она ничего не знает. Место ее работы в клинике, а не в научном центре. Сама она, как я понимаю, умеет молчать. Не так ли, Ито?

— Так.

— Тогда зачем она здесь? — спросил Конорс.

— Я хочу, чтобы она была в курсе наших и твоих дел. Не исключено, что тебе понадобится помощь. Ито не Линда… Теперь, что касается тебя, Стив. — Кадо опять улыбался, демонстрируя два передних зуба. — Поверишь ли, я действительно готов был уничтожить тебя, если ты не согласишься мне подчиниться. Слишком долго я копил в себе ненависть. Не могу оправдать то, что ты натворил когда-то. Это было и остается преступной глупостью. Но так или иначе, мы опять нашли друг друга. Хочешь — сотрудничай с нами, хочешь — иди на все четыре стороны. Однако что-то подсказывает мне, что никуда нам друг от друга не деться. Каким может быть это сотрудничество — другой вопрос. Ито я постарался убедить, что с тобой можно иметь дело. Постарайся не ошибиться еще раз.

— Что будет со «зверинцем»?

— Забудь о нем. Это моя проблема.

Глава одиннадцатая

Право на суд

Если бы Чиверсу-младшему попало в руки чужое досье, очень скоро он, пожалуй, заскучал бы. Бесконечные нудные допросы, отчеты полицейских и следователей, лабораторные анализы, заключения экспертов, фотографии, повторные допросы, свидетельские показания… Короче говоря, было от чего заскучать. Но перед ним лежало досье, описывающее его собственные деяния, и чем больше он в него погружался, тем более захватывающим оно ему казалось.

Значительная часть материалов касалась событий в «Сноуболле», изобличающих Дика Чиверса как непосредственного убийцу Кида и Лотти. Оказалось, что Чиверса запомнили в кафе, откуда он звонил Киду Фрею. Опознание по фотографии было оформлено с соблюдением всех формальностей. Пробы на кровь: одна, полученная в результате соскреба на полу второго этажа в доме Кида; вторая — взятая из пасти покусавшей его лайки; третья — в машине, казалось бы тщательно вымытой, подтверждали, что группа крови и хромосомная ее структура указывают на Дика Чиверса. Во дворе Кида обнаружили отпечатки протекторов его машины, найденные и на спуске к городку. Имелось в деле и показание доктора, оказавшего Дику столь необходимую помощь. На автомате, как старательно он его ни вытирал, нашли отпечаток его пальца…

Переворачивая страницу за страницей, затягивавшие петлю на его шее, Чиверс-младший чем дальше, тем больше смотрел на разворачивающиеся события так, словно все это происходило не с ним. Более того, им овладевал зуд, побуждающий дополнить картину следствия деталями, известными только ему. Происходило ли это потому, что доказательность следственных материалов выглядела убедительной, или счастливый его характер, как всегда, умело выворачивал ситуацию наизнанку, обеспечивая ему психологическую защиту до тех лучших времен, когда кто-то могущественный обязательно придет и в очередной раз выручит его из беды, угадать было трудно. Следствие, однако, получило в его лице весьма добросовестного помощника. Показания Дика Чиверса записывались на магнитофон, рукописи, иначе не скажешь, тщательно протоколировались. На все новые вопросы, которые ставили перед ним Маккью и Доулинг, он отвечал с исчерпывающей страстностью.

Городецкий кипел от злости и не скрывал своего отвращения к каждой строчке, вышедшей из-под пера Дика.

— Фантастическая сволочь! — восклицал он. — Поверь, Мари, я много повидал на своем веку, но с этаким паразитом даже и мне не приходилось встречаться.

— Городецкий, — пыталась успокоить его Мари, — ты хоть чем-нибудь бываешь доволен? Это же случай, о котором можно только мечтать.

Лоуренс Монд, однако, размышлял о другом. Едва ли Дик Чиверс лгал, утверждая, что программы Кадзимо Митаси финансируются частным образом. Беспокоило его то, что в группе захвата Хестера трое принадлежали к военной разведке. Многое здесь было сделано по-дилетантски, и прежде всего привлечение к делу как Хестером, так и Чиверсом уголовников, в результате чего оба они провалились. Но Монд боялся, что придать расследованию чисто криминальный характер едва ли удастся. В любой момент в случае утечки информации дело могут вырвать из рук Доулинга и Маккью, приказав им забыть о нем навсегда. Ждать этого следовало в любой момент, потому что из четырнадцати человек, орудовавших в Бэдфуле — это было известно им, но не Чиверсу, — шестерым удалось уйти, а среди них было два профессиональных разведчика.

Монд не скрывал своих тревог ни от Доулинга, ни от Маккью, ни тем более от своей группы, к которой все причисляли уже и Арри Хьюза.

И вдруг выяснилось, что он и Андрей на проблему Митаси — Хестера смотрят по-разному.

— Уважаемый сэр Лоуренс Монд, — говорил Андрей, — уповает на законность. Ничего не имею против. Если у нас есть возможность взять и посадить, кто будет возражать? Я за всяческий гуманизм, но вытирать сопли, в том числе и журналистам, я не намерен. И дело не в том, что Хестера, или как его, Конорса, а вместе с ним Митаси выведут из-под следствия. Черт с ними! Мало ли преступников гуляет на свободе. Безусловно верно то, что рано или поздно их непременно привлекут к разработке программ не менее криминальных, но в совершенно ином масштабе. Оба они зарекомендовали себя однозначно. Если по суду их наказать нельзя, значит, следует наказать без суда.

— И что же из этого следует? — спрашивал Монд, поглядывая, как реагирует на это Хьюз.

— А из этого следует, — запальчиво говорил Андрей, — что если мы и дальше будем разводить церемонии, как в деле с Хестером, то опять останемся ни с чем.

— Андрей, — Арри Хьюз, переживающий упрек, адресованный их группе, прежде всего как упрек самому себе, нервничал, — не правильнее ли будет все же предать дело широкой огласке? Наказать конкретных негодяев — одно, другое дело — создать прецедент, результатом которого станет широкое расследование проблемы в целом. Разве не это главное? Материалы, которыми мы располагаем, если их пустить в печать, замолчать не удастся. Ты же в сущности предлагаешь нам действовать методами тех, против кого мы сами боремся.

— Хочешь быть чистеньким, — злился Андрей. — У тебя всего один раз похитили любимую женщину и лишь один раз разгромили твой дом. А дальше что будет? Один раз переломают руки, один раз переломают ноги, а ты будешь рассуждать, что законно, а что нет. Так, что ли?

— Не так. У меня вовсе нет уверенности, что все законные методы себя исчерпали. Почему предположения Лоуренса мы должны воспринимать как факт? Если мы проиграем в законной борьбе — это одно. Если же мы проиграем в борьбе беззаконной — совсем другое. В этом случае из преследующих мы превратимся в преследуемых. И уж тогда мы действительно никому и ничем не сможем помочь. Пока же мы, слава Богу, свободны в своих действиях.

— Арри, запомни, — настаивал Андрей, — моя свобода ограничивается умением ткнуть пальцем в преступника, но это не значит, что я спокойно буду смотреть, как всякие присяжные болтуны будут распоряжаться моим умением.

Рассуждали они так, будто Лоуренса и не было рядом. Он не мешал им, понимая, что в конце концов от того, как будет решен вопрос, во многом зависит судьба его группы, на долю которой выпала одна из извечных проблем — проблема правомерности принятия решения в ситуации неопределенности, когда любое из них породит зло. И ему, Лоуренсу Монду, надлежало выбрать меньшее из них.

«Хьюз надеется, — думал он, — на общественное мнение. В первый момент оно скорее всего нас поддержит. Но тут же появятся оппоненты и докажут, что путать уголовщину и науку не следует. И будут правы. И что возразишь, когда защитники того же Хестера начнут приводить примеры излечения безнадежно больных? Но сколько уже трупов? Не наша ли нерасторопность тому виной? А „зверинец“ доктора Митаси? Что это? Не крайний ли случай?»

А Дик Чиверс, побуждаемый ежедневными допросами, продолжал писать. Чарлза Маккью интересовало прежде всего алиби Пауля Кирхгофа, и Дик добросовестно описывал устройство научного центра Кадзимо Митаси, доказывая, что возможность незаметного исчезновения «лыжника» с территории клиники более чем реальна, поскольку из научного центра, куда Пауль регулярно помещался для очередной психиатрической коррекции, можно незаметно вывезти и слона. Пространно описывал он и обитателей «зверинца», и методы работы Кадзимо Митаси, в которых, правда, понимал далеко не все, и ту роль в программировании действий Кирхгофа, которую сыграли они со Стеллой.

Это была как раз та информация, что больше всего интересовала Чарлза Маккью и Сэмьюэла Доулинга. По предложению Мари, считавшей, что это психологически важно, очередной допрос Чиверса решили провести у Мондов. Дика привез Чарлз, посчитавший было мнение Мари не более чем женской прихотью, но случайное замечание Андрея тут же убедило его, что в этом есть смысл.

Монды приготовились к приему Дика так, словно важному деловому гостю хотели продемонстрировать теплую, дружескую расположенность. Джордж изысканно сервировал стол. Мари в черном облегающем платье, с ниткой жемчуга, в туфлях на высоком каблуке, выглядела очень соблазнительной и чуточку легкомысленной. Мужчины, в том числе и Чиверс, были в вечерних костюмах.

Обстановка, не вязавшаяся с тем положением, в котором находился Дик, явно учитывала особенности его характера. Он включился в предложенную ему игру не столько потому, что хозяйкой положения оказалась очаровательная женщина, сколько опять ухватившись за возможность спрятаться в нишу, хоть на час отгораживающую его от того страшного, что нависало над ним.

— Прошу садиться, господа. — Мари приглашала так, словно никому не желала отдать предпочтение. Все стояли улыбаясь, показывая, что знают правила хорошего тона и не позволят себе сесть прежде, чем она выберет себе место.

Она села первой. Чарлз и Лоуренс дали возможность выбрать место Дику и только после этого сели сами.

— Пожалуйста, без церемоний, господа, — продолжала Мари. — Мистер Чиверс, я не буду возражать, если вы поухаживаете за мной. Я предпочитаю сухое вино. Чарлз, если не ошибаюсь, вы не откажетесь от виски. Лоу, ты, пожалуйста, для начала поруководи мистером Чиверсом.

Она словно представляла их друг другу, и непринужденность, с какой она это делала, с некоторой поспешностью была подхвачена всеми.

— Мистер Чиверс, в вас чувствуется южная кровь, или я ошиблась? — чуть удивленно спросила она.

— Вы правы, мисс, — откликнулся он, — моя мать была наполовину итальянкой.

— Вероятно, она была очень красивой?

— Да, но в вашем присутствии я бы не осмелился говорить о чьей-либо красоте.

— Благодарю, мистер Чиверс, за делами не так часто приходится выслушивать комплименты, тем более искренние.

— Мари, — Маккью поднялся с бокалом в руке, — я слышал от Доулинга, что вы мастерски разбиваете мужские сердца. Сегодня я понял, что ему все же не хватает слов, чтобы описать то впечатление, которое вы производите. Позвольте, — он приподнял бокал, — за ваше очарование.

— Спасибо, Чарлз.

— Я обещал тебе, — вступил в разговор Лоуренс, — что мистер Чиверс удовлетворит твое любопытство и что-нибудь расскажет о Кадзимо Митаси.

— Лоу, ну что ты так сразу? Мне даже неудобно. Но должна сознаться, мистер Чиверс, что Лоу прав. Сегодняшняя вечеринка — моя маленькая хитрость. Доктор Митаси действительно очень интересует меня.

— Что бы вы хотели услышать, мисс Монд? — Дик был сама галантность.

— О, я питаю слабость к ученым, опережающим свое время. Именно таким мне представляется Кадзимо Митаси.

— Я не так давно знаю его. Это типичный фанатик, одержимый идеей, сжигающей его, как страсть. Он очень хороший психиатр, удивительный организатор. Но как человек крайностей не очень разборчив в средствах достижения цели.

— Вы имеете в виду то, что называется «зверинцем»?

— Да, это, пожалуй, производит наибольшее впечатление.

Лоуренс: Дик, все же в наше время это кажется совершенно невероятным.

Дик: Когда-то невероятным казалось изобретение пороха, потом динамита, потом атомной бомбы…

Чарлз: Странно, что он не понимает, чем это для него должно кончиться.

Мари: Мистер Маккью, но ведь вы не смогли обнаружить «зверинец». Наверно, здесь не все так просто. Я права, мистер Чиверс?

Дик: О да, мисс! Восточная хитрость. Доктор Митаси давно американизировался, но от природы никуда не уйдешь.

Мари: Но как же могло случиться, что ФБР не обнаружило «зверинец»? Или это всего лишь фигуральное выражение, и речь идет…

Дик: Это не фигуральное выражение, мисс. «Зверинец» — главная часть научного комплекса. Я не считал, но это двенадцать — пятнадцать специально по последнему слову техники оборудованных клеток, по шестнадцать квадратных метров каждая.

Мари: И в каждой человек?

Дик: «Крыса», мадам. Так их во всяком случае называет Митаси. И в какой-то степени он прав.

Мари: Прав? Называя людей крысами?

Дик: С этим трудно согласиться, но едва ли их можно назвать людьми. Представьте, что вы находите на свалке магнитофон, ремонтируете, а потом пользуетесь им. Кто обвинит вас в хищении? Митаси тоже берет своих клиентов на свалке, только на свалке человеческой. Это люди без жилья, без работы, наркоманы, алкоголики, вышедшие в тираж проститутки и прочие отбросы общества. Впереди у них нищета, голод, смерть. Я говорил, что доктор Митаси прекрасный специалист. Первое, что он делает, он возвращает им жизнь. А потом заключает с ними контракт. Клиника становится для них приютом, а он получает право на эксперименты.

Чарлз: Ну а в случае с Паулем Кирхгофом?

Дик: Пауль попал в клинику в почти безнадежном состоянии. Дисквалификация, алкоголь, наркотики, распад личности… Митаси сделал почти невозможное, но восстановить Пауля полностью уже было нельзя.

Мари: Но ведь Пауль не был бездомным, мистер Чиверс?

Дик: Да, этот случай единственное исключение.

Мари: Лоуренс утверждает, что бедняга Пауль и понятия не имел о том, что совершил преступление.

Дик: Так и должно быть. Это предусматривалось программой — полное забывание вполне определенных действий. Иначе какой бы все это имело смысл? Разве в случае с Бертье вы столкнулись не с тем же?

Лоуренс: Но когда убивают ножом, никому не приходит в голову обвинить в убийстве нож. Пауль всего лишь орудие убийства.

Дик: С этим приходится согласиться.

Мари: Мне хотелось бы, господа, если вы не возражаете, вернуться к доктору Митаси. Контрактная система, о которой вы говорите, мистер Чиверс, — это уже кое-что, хотя юридически вряд ли правомерна. Меня смущает другое, как бы это сказать? В действиях Кадзимо Митаси сквозит какая-то легкомысленная самоуверенность. Что-то не очень здесь чувствуется восточная хитрость, о которой вы говорили.

Дик: Все, конечно, сложней. С вашего позволения, мисс, я приведу абстрактный пример. Представьте себе, что у нашего президента заболела сестра и единственный человек, который действительно может ей помочь, — доктор Митаси. Естественно, он может, оказав президенту услугу, рассчитывать не только на материальное вознаграждение за свой труд.

Чарлз: У нас в стране и президент не всевластен, Дик.

Дик: Да, однако вам, мистер Маккью, не удалось добраться до Кадзимо Митаси. Уверяю вас, у него есть могущественные покровители.

Лоуренс: В том числе и ваш отец, не так ли?

Дик: Скорее дед. Но дело не только в этом. «Зверинец» очень легко ликвидировать. В конце концов, его клетки всего лишь процедурные кабинеты, которые в любой момент могут опустеть. Скажем, можно расторгнуть контракт и вернуть пациента на свалку, откуда он был взят, или просто поместить его в палату, как любого другого больного. К тому же не надо забывать, что то же оборудование используется для лечения обычных больных.

Чарлз: Если у него все так замечательно, зачем ему понадобился Хестер, да еще и Линда?

Дик: Линда никому не была нужна. Митаси жаждал заполучить Хестера вместе с оборудованием. В детали меня не посвящали, но Хестер умел что-то, что не давалось Митаси. С похищением Хестера связывался какой-то необычный научный рывок вперед.

Мари: Ну а вы-то, мистер Чиверс, как оказались втянутым в это дело? Зачем вам все это?

Дик: Моя область, мисс Монд, — научно-технические достижения и возможность их использования в военных целях. Работа доктора Митаси казалась мне очень перспективной в этом плане.

Дик чувствовал себя на удивление комфортно. «Если бы не Чарлз», — думал он. Чарлз Маккью, конечно же, не вписывался в компанию Мондов. В них чувствовалась порода, не часто встречающаяся в Новом Свете. Он думал о Мари и не мог ее представить в роли любовницы, впрочем, как и в роли следователя. Нет, эта женщина виделась ему достойной парой в самом престижном браке. Понимала ли она это? Вряд ли. Вращаясь в кругу себе подобных, она скорее всего так и останется в нем. Впрочем, кто знает?

Предаваясь этим мыслям, он сидел рядом с Маккью на заднем сиденье машины, которая возвращала их во владения Доулинга. Чарлз, косясь на него одним глазом и хорошо уже его изучив, догадывался, какие мысли бродят в голове этого ветрогона, и не без удовольствия думал о том сюрпризе, который они с Доулингом ему приготовили.

Воспоминания упорно возвращали его в «Сноуболл», к стремительному и мастерскому расследованию, проведенному Андреем. Он корил себя за несдержанность, убежденный, что тогда уже, в шале, понял, что перед ним не обычный следователь, а человек, наделенный какими-то странными способностями, «природа которых неясна». Эта случайная фраза из досье, доставленного ему Марком Бруком, почему-то врезалась в его сознание и доминировала над фактами, показывающими, что ничего сверхъестественного в действиях Городецкого нет. Верно, соглашался Чарлз, скажем, с доводами Доулинга, но про себя думал: «Верно-то верно, но не все здесь чисто». И он вспоминал странный светящийся взгляд Андрея, ничего не видящего перед собой, но словно прозревающего нечто не доступное другим. И в том, как ушел он от профессиональных убийц, а главное — выскользнул из рук самого Чарлза, было что-то не поддающееся разумению. И не случайно, думал Чарлз Маккью, Городецкий наотрез отказывается объяснить им с Доулингом, как ему удалось это сделать. И вот теперь, когда предстояло завершить дело Митаси — Конорса, Маккью предпринимал максимум усилий, желая видеть Андрея среди своих помощников.

Доулинг ждал их. И едва они прибыли, Дик Чиверс тут же был препровожден в комнату для допросов. На месте, где Дик привык видеть Сэма или Чарлза, восседал Городецкий. Чиверса ввели в комнату, дверь за ним захлопнулась, и взгляд его наткнулся на немигающие, странные глаза незнакомого следователя. Расслабляющая неуверенность овладела им. Казалось, что сидящий перед ним человек просвечивает его насквозь, и просвечивание это ощущалось покалыванием в груди и постепенно нарастающим чувством страха.

Следователь поманил его пальцем, молча показал на стоящий перед столом стул. Дик послушно сел. Не без усилия он оторвал взгляд от лица следователя.

— Смотри на меня, — тихим и каким-то скрипучим голосом потребовал тот.

Дик дернулся и опять уставился ему в лицо.

— Зачем ты убил Кида и Лотти? — тем же тихим и скрипучим голосом спросили его.

— Зачем? — переспросил он испуганно, словно не понимая вопроса.

— Зачем ты убил Стеллу и Киппо? — последовал вопрос.

— Я не убивал их! — выкрикнул Дик.

— Зачем ты хотел убить меня?

Следователь сидел неподвижно, полуприкрытые тяжелыми веками глаза сверлили Чиверса, до которого с трудом начало доходить, кто перед ним. «Полячишка», — подумал было он и тут же вспомнил истерические телефонные выкрики Крюка, пытавшегося объяснить ему, что произошло, в том числе какие-то нелепости про слепоту Мельника.

Чиверсу стало по-настоящему страшно.

— Я не хотел убивать, — простонал он.

— А Валерия и Лео? — словно камни падали вопросы. — А пристреленный тобой Курт Бауэр?

— Я все уже сказал, все написал. — Чиверса била, нервная дрожь.

— Они-то все мертвы. А ты еще жив. — Городецкий ткнул в него пальцем, нацеленным в лоб, и Дик почувствовал жжение над переносицей, испуганно дернулся в сторону, и вдруг ему показалось, что перед ним сидит не человек, а биоробот, если не изготовленный самим Конорсом, то кем-то еще, воспользовавшимся оборудованием, которое оказалось в руках Доулинга. Он дернулся в другую сторону и потерял сознание.

Маккью и Доулинг, имевшие возможность наблюдать эту сцену на телеэкране, отреагировали на увиденное по-разному. Чарлз казался потрясенным не менее Дика, Доулинг скорее восхищенным.

— Ну и черт! — удивленно воскликнул он, не подозревая, что помогает Маккью утвердиться в мысли, что Городецкий если не сам дьявол, то один из ближайших его подручных.

— Что это было, Сэм? — растерянно спросил Чарлз.

— Понятия не имею. Но если бы это был первый допрос, голову даю на отсечение — Чиверс тут же бы раскололся.

Дика отправили в камеру. Городецкий сидел задумавшись. Маккью и Доулинг приглядывались к нему, словно видели впервые.

— Не слишком ли круто, Андрей? — спросил Доулинг.

Вопрос был из тех, что Андрей не любил, — вопрос ни о чем. Он и не думал на него отвечать. Рассеянный взгляд его остановился на Чарлзе.

— Нельзя его отпускать ни на минуту. Типичная предательская душонка, всех заложит и перезаложит. — Андрей встал, чтобы размяться, почувствовав, что устал и хочет спать.

— Да уж, не боец, — подал голос Доулинг.

— Скорее не жилец, — уточнил Андрей.

— Его еще надолго хватит, молод, здоров, чего ему не жить? — Доулинг был настроен оптимистически и, похоже, не понял, что хотел сказать Городецкий своей последней репликой. — Я думаю, его все же можно использовать.

— Можно, если при первой же возможности он не кинется к телефону.

— Я за ним прослежу, — заверил Чарлз, — и почему я должен подставлять под пули своих ребят, а его держать в камере? Все же он офицер-разведчик.

— Не офицер он и не разведчик, а дерьмо, — как-то вяло возразил Андрей. — Я доверяю только профессионалам, мистер Маккью. Он не профессионал.

— Однако ухитрился угробить чуть ли не дюжину людей.

— Где же тут профессионализм? Типичный бандитский вариант. Два и два сложить не смог. И вообще — хватит! Пора с этим делом кончать. Кто, в сущности, нам противостоит? Уголовники, Чарлз, уголовники. И точку в этом деле можно было поставить еще тогда, когда мы с Лоуренсом были в Бостоне.

Это был упрек, который Маккью пришлось проглотить, и он проглотил бы его дважды, потому что прозвучавшее в тираде Андрея словечко «нам» было воспринято им как намек на то, что Городецкий не собирается отказываться от участия в последней операции. Чарлзу непременно хотелось это проверить.

— Вы считаете, что Дик нам больше не нужен? — начал он издалека.

— Нужен.

— В таком-то виде?

— Плевать на вид. Я хочу почувствовать под ногами каждый клочок этой треклятой клиники.

— Так-так, — нахмурился Доулинг. — Назад собрался. Мало тебя там гоняли? И уж извини, без разрешения папы-Монда я тебя никуда не пущу.

Маккью взорвался:

— Сэм, черт тебя подери! С каких это пор ты стал распускать слюни? Мы что, не одно дело делаем? Или я так и буду являться сюда каждые две недели, чтобы разбираться, кто хозяйничает на твоей территории. Пожалуйте-ка и вы ко мне всей командой. Сказано же, — он кивнул на Андрея, — дело надо кончать.

Доулинг рассмеялся:

— О, как ты запел, соловей массачусетский! Может, еще и королевский флот прихватим? Как, Андрей? Не повторить ли нам ради доктора Митаси фолклендский эксперимент?

— Это мысль, — оживляясь, поддержал его Андрей, — вот поймаем еще пару заморских банд, и можно навестить нашего незабвенного Митаси, — глядишь, и Хестера там встретим.

— Какие еще банды? — возмущенно закричал Маккью.

В ответ Городецкий и Доулинг откровенно расхохотались. Маккью обиженно надулся, и Сэм дружески, успокаивающе похлопал его по плечу:

— Все в порядке, Чарлз. Не все же время корчить нам зверские рожи! Смейся, в том числе и над собой, и настроение у тебя всегда будет прекрасным.

Телефонный звонок прервал его. Он по-хозяйски снял трубку. Милена протрещала что-то скороговоркой, и Доулинг повернулся к Андрею.

— Вас, сэр, — сказал он несколько странным тоном, протягивая ему трубку, и быстро включил магнитофон.

— Слушаю. — Андрей полагал, что его искал кто-то наблюдавший за Барри, но совершенно неожиданно по-русски прозвучало:

— Андрей Павлович?

— Он самый. — Услышав русскую речь, Маккью и Доулинг переглянулись.

— Как мой сюрприз? — Голос звучал чуть насмешливо.

— Если речь идет о Чиверсе, спасибо.

— Забавный тип, не так ли?

— Дальше некуда. — Андрею не хотелось форсировать разговор, он вслушивался в голос, пытаясь представить, кому он может принадлежать. Абонент его, похоже, тоже не спешил.

— А я с приветом к вам от Артема Виноградова.

— От Артема Виноградова, — медленно повторил Андрей. — Кто это?

Его абонент рассмеялся:

— По моим представлениям, ваш однокашник по юрфаку.

— Да, вспомнил. Не хотите представиться?

— Если это так важно, можете звать меня Борисом, — он помолчал, — если этого мало, зовите Борей Богдановым.

— Вот оно как! Покойничка вспомянул? В друзья, что ли, метишь, товарищ?

— А ты все такой же зловредный, Андрей Павлович?

— Один к одному. — Городецкий видел, как Доулинг дал команду засечь, откуда ведется разговор.

— Беседу-то нашу записывают? — опять посмеиваясь, спросил «Боря».

— Как водится, сам понимаешь. Только уж извини, Борей я тебя называть не буду.

— Я так и думал. И все же общих знакомых приятно иногда помянуть.

— Слушай, товарищ, может, ты свои благодеяния объяснишь?

— А со мной, Андрей Павлович, надо говорить на «вы». Я — большая шишка.

— Слушаюсь, гражданин начальник.

— Ну и язва же ты, Городецкий.

— Ну уж не настолько, чтобы сразу на «вы» переходить.

— Ладно, я ведь шучу. А Чарлзу передай, что доктор Митаси его надул, а будет здесь топтаться, так он его еще и не так надует. Вот так.

— Слушай, друг, а ты молодец! Может, тебе премию выписать?

— Спасибо. Будешь в России, мы с тобой лучше бутылочку раскатаем. Знаешь где? На Большом проспекте, дом 86. — Это был адрес Артема. — Вопросы есть?

— Есть, да все глупые.

— Глупые ты, знаю, задавать не будешь.

— Не буду, а хочется.

— Все правильно. Ну, до встречи, старик.

— До встречи.

Доулинг выхватил кассету из магнитофона. Моника уже ждала его распоряжений.

— Быстро в шифровальный отдел, — приказал он ей. — Чтобы через десять минут текст был здесь в трех экземплярах. Бегом.

Каблуки Моны застучали по коридору.

— Что это значит, Андрей? — Доулинг и Маккью уставились на Городецкого.

— Значит это следующее, — Андрей не мог сдержать улыбки, которая вопрошающими не была принята, — вам, мистер Маккью, от нашего «русского друга» персональный привет и пожелание вплотную заняться Кадзимо Митаси, которого почему-то нам готовы отдать на съедение и намекают, что если мы тут еще проторчим, то и его не получим.

— Уж кто-кто, а Митаси от меня никуда не денется, — проворчал Маккью, задетый за живое «приветом от русского друга».

— Сэр, — обратился Андрей к Доулингу, — известно ли уже, откуда был сделан звонок?

Доулинга Городецкий таким еще не видел. От простого, казалось бы, вопроса того бросило в краску, и, как это бывает свойственно только рыжим, он буквально запылал.

— Из русского посольства, сэр, — рявкнул он.

Андрей присвистнул.

Чарлз помалкивал, а Сэм, казалось, вот-вот взорвется и сокрушит все вокруг. Набычившись, он смотрел на Городецкого и… постепенно приходил в себя.

— А! — ни к кому не обращаясь, воскликнул он, словно озаренный неожиданной мыслью. — Монд опять прав. Мы тут суетимся, а за нашей спиной кто-то ведет свою игру, да еще и тыкает нас, как котят, в собственное дерьмо. Или я не прав? Да пропади я пропадом, если русские не сидят уже у нас на хвосте!

— Эту глубокую мысль, сэр, можно было высказать сразу после того, как мне в машину сунули Дика Чиверса, — заметил Андрей.

— И ты прав, черт тебя подери! — совершенно другим уже тоном проговорил Доулинг. — И, однако, не умничай. Это урок нам всем — занимайтесь своим делом и не лезьте туда, где промышляют другие ведомства. И к черту политику! Эту шайку, Чарлз, что орудует под руководством Хестера и Митаси, мы обязаны извести под корень. Остальное — не наше дело. Короче, надо собираться в Бостон. И точка.

Глава двенадцатая

Как поймать шпиона

Андрей не торопясь двигался к дому Барри, где ему предстояло сменить на дежурстве Мари. Медленный мелкий дождь осыпал ветровое стекло. «Дворник» мелькал перед глазами, будто то в одну, то в другую сторону отдергивали занавеску. Предстояла нудная бессонная ночь. «Может, последняя?» — думал он, понимая, что отъезд в Бостон предрешен. После бурного обсуждения расшифрованного телефонного разговора, с очевидностью показавшего, что их абонент слишком уж хорошо разбирается в ситуации, позвонили Монду. Лоуренс, понявший, чего от него хотят, вопреки ожиданиям Доулинга против поездки Городецкого в Бостон не возражал.

Чувствовалось, что и Доулинга, и Маккью просто-таки разрывают вопросы. Некоторые из них они все же задали. И нельзя было их не задать, потому что «русский друг» оброс именами, среди которых нашлось место и Городецкому. Не знай они его, Сэм и Чарлз всполошились бы, поскольку остережение «Русские идут!» недавно еще было у всех на слуху и призывало к бдительности.

Андрей быстро остудил их пыл ссылкой на то, что ситуация была предсказана Мондом, и заявлением, мол, если они не начнут ловить мышей, то лучше им переключиться на слежку за неверными женами. Ссылку на мышей восприняли буквально, хотя, почему под мышами Андрей понимал Митаси и Конорса, так и не поняли.

«Неплохо работают», — не без гордости думал Андрей, продолжая мысленно вслушиваться в голос мнимого «Бори», пытаясь представить, вспомнить его, хотя факт их знакомства был сомнителен — разные ведомства. Ну а почему он так хорошо знает Андрея, можно было не объяснять, — как говорится, дело техники.

Машина Мари стояла там, где ей и положено было стоять. Он мигнул подфарниками, давая понять, что прибыл на место и приступил к работе. Мари отъехала почти сразу. Стрелка часов приближалась к восьми. Барри должен был появиться с минуты на минуту и отправиться в кафе. В описании, данном ему в свое время Сиби Стайн, метко указывалось на особенность его походки. С ее легкой руки они и называли его между собой «Скакуном».

В восемь ноль три Барри вышел из парадного и направился в кафе. Темно-серый плащ, такого же цвета кепи, с отворотами, которые при необходимости можно было опустить на уши… «Скачи, родной, черт бы тебя побрал, — думал Андрей. — Зонтик не взял. Так. Значит, просидишь свои сорок минут, зануда, и назад». Городецкий был уверен, что не заснет, но все же настраивал себя на восьмичасовое сидение.

Барри, однако, появился уже через десять минут. Это было что-то новенькое. Андрей схватил радиотелефон.

— Вацлав, Вацлав, слышишь меня? — быстро заговорил он.

— Угу, — скучным голосом откликнулся Крыл.

— «Скакун» движется в твою сторону.

— С чего бы это?

— Не болтай. Я за ним. Держись параллельным курсом. Я вызываю Инклава. Пусть болтается с машиной где-нибудь поблизости. Вперед, хоккеист!

— Угу, — пробурчал опять Вацлав.

Скучнейшая из слежек, как определил ее Андрей, дала им возможность отрепетировать действия каждого до мельчайших деталей. Вацлав должен был передать в управление сигнал «Внимание!», и оператор за пультом тут же брал ситуацию под контроль, готовый в любой момент послать им на помощь людей и технику. Инклав, вероятно, уже спешил в их сторону.

«Нет бы взять зонтик, — думал не о себе, а о Барри Андрей, — и тебе бы хорошо, и мне за тобой следить легче». А тот, длинный, тощий, подняв воротник и сунув руки в карманы, попрыгивал по тротуару, казалось не обращая внимания на моросящий дождь. После второго перекрестка улица перешла в бульвар. В свете фонарей голые деревья причудливыми тенями перечеркнули мокрый асфальт. Немногочисленные прохожие спешили по своим делам, втянув головы в плечи и не замечая друг друга.

«Чудная погодка», — подбадривал себя Андрей, посчитав, что может сократить расстояние между собой и Барри метров до тридцати. Барри остановился у первого же телефона-автомата, вошел в будку. «Хорошо быть шпионом в дружественной стране», — подумал Андрей, прибавил шагу и включил кинокамеру, вмонтированную в довольно уродливую пряжку перекинутой через плечо сумки. «Замечательные получатся кадры», — пробормотал он, поглядывая на противоположную сторону бульвара, где Вацлав должен был работать с направленным микрофоном. Увидев его, он прошагал мимо телефона-автомата и двинулся дальше. Теперь им надлежало поменяться с Вацлавом позициями.

Минуты через три пискнул радиотелефон, и он услышал голос Крыла:

— «Скакун» ловит такси. Инклав, Инклав, быстро к нам.

— Чего орешь, — откликнулся Инклав, — не разевай рот, хоккеист.

Отшучиваться было некогда. Барри уже останавливал такси. Как только он сел в машину, Инклав тут же притормозил около Вацлава. Андрей кинулся через бульвар и сунулся в любезно приоткрытую дверцу машины.

— Вперед! — выкрикнул он.

— Веселенький, — констатировал Крыл.

— А ты наблюдательный, — парировал Городецкий, — докладывай лучше, что он там наговорил?

— Слушай, а он хитрый, аж жуть. Ни слова не сказал. Три гудка, перезвонил — и еще три гудка. Крупный зверь!

— Разведчик. Не нам чета, — согласился Андрей.

— Засекли, куда он звонил? — поинтересовался Инклав.

— Сейчас сообщат, — заверил Андрей.

Почти сразу же радиотелефон ожил.

— Как вы там? — это был Доулинг.

— Порядок, сэр, — за всех ответил Городецкий, — объект следует в такси в неизвестном направлении. Мы держимся сзади.

— Поаккуратней там, Барри звонил в американское посольство.

— Они что, издеваются над нами? — вызывающе спросил Городецкий. — То русское посольство, то американское. Заговор послов? Ищите Локкарта, сэр.

— Заговор ослов, — буркнул Вацлав.

— Вы там не перегрелись, случаем? — хмыкнув, спросил Доулинг.

— Никак нет, сэр. Давление падает. Дождит.

— Ладно. Не отвлекайтесь. — Доулинг отключился.

— Похоже, «Скакун» наш летит в пригород, — заметил Инклав.

— Это хуже. Приотстань-ка. — Андрей достал из сумки и быстро собрал фоторужье. — Это тебе, Вацлав. Если он начнет тормозить, выпустите меня. И не зевайте, сыщики.

— А если зевнем? — поддразнил его Вацлав.

— Я тебя с собой в Америку не возьму.

— Я туда и не собираюсь.

— Это тебе кажется.

— Ты что? Серьезно?

— «Волк, ты почему такой серьезный?» — спросила Красная Шапочка. Знаешь, что волк ответил?

— Забыл.

— А волк ответил: «В ближайшие день-два вылетаем в Бостон. Всей командой».

Вацлав и Инклав дружно присвистнули.

— Инклав, а откуда он все знает? — ехидно спросил Вацлав.

— У меня две версии. — Инклав, ухмыляясь, оглянулся на них. — Первая — вечно вьется вокруг начальства и все прислушивается, прислушивается. Обратил внимание: сам-то он мелкий, а уши явно не его размера. А вторая…

— Ты вперед смотри, «вторая», — передразнил его Андрей.

— А вторая, — как ни в чем не бывало продолжал Инклав, — когда он был шпионом…

— А он был шпионом? — с ужасом спросил Крыл.

— Кем он только не был! Так вот. Однажды, когда он был шпионом…

— А ты откуда знаешь? — перебил его Андрей.

— А я за тобой следил.

— Ну-ну, ври дальше.

— Так вот, надо ему было попасть в секретную комнату, понятно, чтобы украсть секретные документы.

— Шпионы не крадут, а изымают, дурень, — уточнил Андрей.

— Это разведчики изымают, а шпионы — крадут… Ты перестанешь меня перебивать?.. Внимание! — воскликнул он вдруг, свернул к обочине, резко затормозил и дал Андрею выскочить на панель. Впереди из такси выбирался Барри. Такси исчезло в туманном, моросящем дожде.

Барри, а метрах в двадцати за ним Андрей шли вперед, удаляясь от города. Машина с Инклавом и Вацлавом обогнала их и тоже, казалось, исчезла. Стараясь не обнаружить себя, Городецкий жался к палисадникам, огораживающим небольшие частные владения, быстро сменяющие друг друга. В глубине их иногда проплывали освещенные окна, тусклые, плохо различимые. И тут Андрей чуть не совершил ошибку. В руке Барри что-то мелькнуло, и рука тут же спряталась в карман. Как ни в чем не бывало, он, попрыгивая, шел дальше. Через несколько секунд Городецкий понял, в чем дело, — перед ним был почтовый ящик, прикрепленный рядом с металлической калиткой, за которой угадывалась идущая в глубь участка садовая дорожка. Он вжался в тень, понимая, что в любой момент Барри может оглянуться. Тащиться за ним дальше не имело смысла. Андрей быстро проверил почтовый ящик.

— Крыл! — поднеся почти вплотную к губам радиотелефон, позвал Андрей.

— Да.

— Попаси его немножко, и если он поедет в город, пусть едет. Возвращайся с Инклавом ко мне.

— Засек тайник?

— Да.

— О'кей.

Андрей оглянулся. Торчать перед калиткой не имело смысла. Тот, кому предназначалось послание, обязательно заметил бы его.

Он попробовал открыть калитку. Она была заперта. Андрей быстро достал отмычки и через минуту стоял, уже за кустами по ту сторону калитки. И тут сквозь дождливую морось в слабом освещении уличного фонаря он увидел летящую в его сторону огромную овчарку. В намерениях ее сомневаться не приходилось. И дело свое она тоже, видимо, знала — сначала вылови нарушителя, а потом поднимай шум. Андрей присел на корточки, стараясь поймать ее взгляд. От неожиданности овчарка остановилась, четыре ее лапы прочертили на гравии глубокие борозды. Шерсть на загривке ее встала дыбом, разинутая пасть со страшными клыками дымилась в каких-нибудь тридцати сантиметрах от лица Городецкого.

— Сядь, — приказал он и поднес палец к губам, словно призывая к молчанию.

Собака вдруг села перед ним и весьма дружелюбно вывалила на сторону язык.

— Молодец, — похвалил он ее, — молодец, а теперь слушай, — Андрей поднял палец, призывая к вниманию, — сейчас придет чужой, понимаешь? Чужой, и мы с тобой должны его поймать.

Казалось, собака действительно понимает каждое его слово. Он внимательно смотрел на нее, словно желая убедиться в этом. Потом распрямился, вслед за ним поднялась и овчарка.

— Молодец, — еще раз похвалил он, — умница. Теперь иди сюда, иди сюда, ложись здесь. — Он указал на место за кустами; она послушно легла так, что со стороны дороги ее не было видно. Он опустился рядом с ней на одно колено и потрепал ее по загривку.

— Умница. Теперь ждем. Там — чужой, — указал он в сторону дороги и мог поклясться, что овчарка понимает каждое его слово.

Ситуация казалась весьма неопределенной. Если письмо предназначалось хозяину участка, то сидение под дождем могло затянуться до утра. Но послание могло предназначаться и не ему, тогда долго оставаться в почтовом ящике оно не могло, а это означало, что адресат явится за ним скоро. Это было гораздо лучше. Как ему действовать, если Инклав и Вацлав не подоспеют? Андрею представлялось, что проблем здесь не будет.

Подняв воротник теплой, с меховой поддевкой куртки, застегнув до конца молнию, он все же чувствовал, что холод добирается до него. «Сыщицкая», как он ее называл, шляпа мало помогала, с полей ее стекал дождь. Но без нее было бы еще хуже.

Ему показалось, что где-то в отдалении хлопнула дверца машины. Овчарка повела ушами.

— Кто там? — решил он проверить ее реакцию и почувствовал, что она готова вскочить. — Лежать, лежать, мы с тобой, брат, в засаде. Может, это свои, а может, и чужие.

Собака восхищала его. На слово «чужие» она тут же отреагировала, и он опять успокоил ее. Но вот стали слышны приближающиеся шаги. Собака подобралась, словно почувствовала, как напрягся сидящий рядом с ней человек. Шаги замерли у калитки. Щелкнул замок почтового ящика. Андрей мгновенно выпрямился и крикнул:

— Фас!

Овчарка кинулась вперед. Стоящий у почтового ящика человек опешил, но все же успел защититься левой рукой, а правую с письмом поднял высоко вверх. Миниатюрная фотокамера Андрея работала. Овчарка, злобно рыча, рвала одежду незнакомца, резко отскакивала назад и снова бросалась вперед, грозя свалить его. Он отбивался молча, яростно, норовя ударить ее носком ботинка под ребра. Андрей не спешил остановить схватку, стараясь, чтобы объектив запечатлел каждый ее момент. Наконец он крикнул:

— Назад, — и тут же подал команду: — Голос!

Овчарка подняла неистовый лай, не давая незнакомцу ступить ни вправо, ни влево. Краем глаза Андрей отметил, что в доме, где-то в конце гравиевой дорожки, вспыхнул свет. Откуда-то оттуда послышался выкрик:

— Эльда! Фас!

Хозяин спешил к калитке. Молниеносным движением Андрей вырвал из руки незнакомца письмо, и оно исчезло во внутреннем кармане его куртки. Он глянул вправо. Хозяин в накинутом на пижаму пальто бежал к ним, сжимая в руках охотничье ружье.

— Эльда, назад! — крикнул он и навел на незнакомца двухстволку (Виверра: двустволку). — Стоять! Что здесь происходит? — Он не знал, к кому обратиться.

— Сэр, — возмущенно заговорил Андрей, — вот этот тип, — он указал на незнакомца, и, словно подтверждая его слова, Эльда грозно заворчала, — мало того что обшаривал ваш почтовый ящик, он еще и взломал калитку. Тут-то Эльда его и прихватила. Что ему здесь было надо, не знаю.

— А вы кто? — подозрительно спросил хозяин.

— Ваш сосед, сэр, — Андрей почтительно приподнял шляпу. — Живу дальше, через три дома. Имею честь, проходя мимо, иногда беседовать с Эльдой. Она меня восхищает, сэр.

Слова Андрея, казалось, убедили хозяина, он опять уставился на незнакомца.

— А с этим что делать? — спросил он.

— Сдать в полицию, и немедленно. — Ему хотелось заполучить как можно больше посторонних свидетелей.

И тут он услышал наконец шум подъезжающей машины.

— Что случилось? — шагнул к ним Вацлав, видя человека с ружьем, собаку и явно потрепанного ею элегантного господина. — Может быть, надо помочь?

— Спасибо, сэр, — сказал хозяин не очень уверенно.

Андрей понял, что инициативу надо срочно брать в свои руки.

— Господа, — обратился он к мужчинам, вышедшим из машины, а их было уже двое, — здесь явное правонарушение. Мы с господином… — Он повернулся в сторону хозяина.

— Кроппом, сэр.

— Мы с господином Кроппом задержали вот этого, — Городецкий показал на незнакомца. — Если вы подкинете меня до дома, это рядом, я обернусь минут за пятнадцать и помогу господину Кроппу довести дело до конца. Представьте себе, сломалось такси, и я чуть ли не полчаса вынужден был тащиться пешком, промок насквозь. Думаю, Эльда не подведет вас, сэр, — он уже обращался к хозяину, — тем более что вы вооружены. Сумеете продержаться пятнадцать минут? Есть кому вызвать полицию?

— Не беспокойтесь, сэр. Я жду вас через пятнадцать минут, — сказал Кропп.

— Мы подвезем вас, — заверил Андрея Вацлав.

Незнакомец за все это время не произнес ни слова.

— Что же случилось? — спросил Инклав, как только они отъехали, и, когда Городецкий закончил свой рассказ, заметил: — А я-то думал, что на родине Чарли Чаплина комедианты перевелись. Оказывается, нет. Как же это тебя Эльда не слопала?

— Я невкусный, — заявил Андрей.

— А если серьезно?

— Собаки, особенно овчарки, меня просто обожают.

— И она действительно сидела с тобой в засаде? — с сомнением спросил Вацлав.

— Не с тобой же, — огрызнулся Андрей.

— А почему было нас не подождать?

— А вы мне докладывали, где вы?

— Мог бы поинтересоваться.

— Я был занят беседой с Эльдой.

— Вот подожди, Доулинг тебе влепит и будет прав.

— Не будет.

— И почему же?

— Что вы меня пытаете? И что тут непонятного? Если бы письмо нырнуло к нему в карман, пришлось бы его обыскивать. А он дипломат, личность неприкосновенная.

— Кто сказал, что он дипломат? — пожелал уточнить Инклав.

— Чую. Барри, во всяком случае, мы поднесем Доулингу на блюдечке.

Распечатав конверт, Доулинг извлек из него весьма объемистую шифровку.

— Драмоделы, — оглядывая по очереди каждого из троих, заявил он. — И что мне теперь с этим делать?

— Подарить министру, — предложил Андрей.

— «Министру», — не без ехидства повторил Доулинг.

— Мы не напрашивались следить за ними, — напомнил Городецкий, — это была ваша инициатива, сэр.

— Моя, — согласился Доулинг. — Значит, так. Дино, — обратился он к заместителю, — конверт и текст — на экспертизу и расшифровку. Пленки — в проявление. Этих троих плюс Руди завтра же отправить в Бостон. Марк уже ждет их.

Глава тринадцатая

Клиника

Марк Брук гордился миссией, возложенной на него Маккью, миссией сложной и, можно было сказать, несравнимо более опасной, чем выпадала на долю обычного сотрудника ФБР.

Несмотря на распоряжение сверху принять версию убийства Валерии Бренна и Лео Флеминга как убийство из ревности и, поместив убийцу в специальную полицейскую лечебницу, успокоиться на этом, Чарлз, после их возвращения из Бэдфула, приказал ему сформировать спецгруппу из трех человек. Опираясь на информацию, полученную от Городецкого, группа эта должна была довести дело Дика Чиверса до конца. Таким образом, к обычной опасности, выпадающей на долю каждого следователя, ведущего борьбу с организованной преступностью, над Марком Бруком постоянно нависала угроза быть обвиненным в нарушении приказа, данного высшим руководством ФБР.

Но единственным авторитетом для Марка являлся Чарлз Маккью, и только его приказы — законом. Он знал, как относится шеф к Чиверсу-старшему и Старому Спруту, как переживал он провал, так и не добравшись до Кадзимо Митаси, как, скрепя сердце, вынужден был уступить Доулингу. Через все это прошел и он сам. К поручению Маккью он отнесся более чем серьезно. И терпеливое рвение, с каким принялся он его выполнять, медленно, но верно стало приносить плоды.

Видя, какое огромное впечатление произвел на Чарлза Андрей, он не дал ревнивому чувству возобладать над собой. И когда Маккью посоветовал ему учесть все замечания, даже случайно сделанные Городецким, он еще раз внимательнейшим образом исследовал каждый клочок бумаги в деле Пауля Кирхгофа и с удивлением обнаружил, что вынужден буквально к каждому намеку этого странного следователя относиться серьезно. Шаг за шагом продвигаясь в расследовании, он все большим уважением проникался к Андрею. Масла в огонь подлил Пайк, прямо-таки очарованный Мондом и Городецким, но главное — выложенный Марку результат расследования, проведенного ими, оказался поистине уникальным.

Удачи начались чуть ли не сразу после унизительного разговора с Андреем еще там, в Бэдфуле, в резиденции Монда. Городецкий не желал иметь дело ни с Чарлзом, ни с Марком. И его можно было понять — месяц они искали его по всему свету с одним намерением… Это вспоминать не хотелось. И все-таки, благодаря Мари, им с Чарлзом удалось добиться согласия на разговор. С этого разговора и начались удачи. Андрей подсказал, что не абы к кому, а к своему постоянному врачу должен был обратиться Дик Чиверс. И Марк получил показания доктора. Андрей рассуждал, как бы он искал тех, кто технически обеспечивал тройной прыжок Пауля. И даже мелкие его замечания, например о ширине лыж или их смазке, помогли Марку. Всех изготовителей оборудования он нашел. Андрей указал, в каком направлении следует искать останки Стеллы и Киппо. Поиски эти отняли много времени. Но Марк так уже верил Андрею, что не прекращал их, пока не добился успеха.

Он вспомнил, как Андрей прислушивался к звучанию имени или клички — тогда они еще этого не знали — шофера, доставившего Кирхгофа и его сопровождающего к отелю «Спринг-бод». «Киппо, Киппо, — повторял он, — итальянец? латиноамериканец? Киппо… Попахивает трущобами. Я бы поискал там». Марк поискал и нашел.

И вот теперь ему предстояла новая встреча и с Руди, и с Инклавом, повязавшими команду Маккью в особняке Монда, и с Андреем, и с Вацлавом Крылом, которого он еще не знал. Марк считал, что завершить операцию они могут и своими силами. Но решение принимал Чарлз, а он лучше знал, что надо делать.

Самолет надо было встречать вечером. Сразу же Марку предстояло выступить перед прибывшими, доложив оперативную обстановку по двум вопросам: состояние дел в клинике Митаси и возможность ликвидации банды Крюка.

Закончив вечерний обход, Кадзимо Митаси пригласил Ито к себе в кабинет. Оба в голубых шапочках и голубых халатах, они еще больше походили друг на друга. Действительно их можно было принять за отца и дочь. Кадзимо не сиделось. Последние дни ему все труднее было держать себя в руках, словно Конорс накликал беду и она уже носилась в воздухе. И все же больше остального его пугало отсутствие сведений от Дика Чиверса.

Он расхаживал по кабинету и ловил себя на том, что не может сосредоточиться и не очень внимательно слушает Ито.

— Медлить больше нельзя, — говорила она, — ни дня.

— А что тебя смущает? Нас ведь никто не беспокоит, — вяло то ли возражал, то ли не возражал он.

— Это вас не беспокоят, доктор. Практически каждого сотрудника, покидающего клинику, под тем или иным предлогом останавливает полиция. У меня такое впечатление, что всех нас они уже знают в лицо.

— Я понимаю, что тебя беспокоит, Ито. Но если бы они поняли, что Конорс и Линда здесь, они давно бы нас навестили. Ты лучше скажи, что решил Конорс?

— Он готов покинуть клинику в любой момент.

— Будет глупо, если он не захочет сотрудничать с нами. — Митаси пристально смотрел на нее.

— Я постараюсь убедить его, что это действительно будет глупо.

— Я верю тебе, Ито.

— Я стараюсь, дорогой учитель.

— Вот и ты уже заговорила, как он. А ведь он говорит это с насмешкой. Впрочем, теперь это неважно. Он прав, тащить его сюда не имело смысла. Но я все-таки надеюсь, что нам еще удастся поработать вместе. Я верил и верю в его талант.

Разговор был беспредметен. Ито считала, что каждый шаг бегства Конорса, а заодно и Линды просчитан до конца и помешать ему может лишь нелепость, непредвиденный случай, что-то невероятное.

Перемещение Стива и Линды — а то, что они собирались сделать, следовало называть именно так — планировалось начать через час. Она еще раз тщательнейшим образом проверила документы. Расчет строился на психологической невероятности того, что должно было произойти.

Ито продолжала приглядываться к Стиву, взвешивая все «за» и «против». С ним интересно было вести игру. Временами ей казалось, что он сам не знает себе цену. Ито считала, что приверженность моноидее неплодотворна. Бросив почти случайно обвинение Конорсу в провинциализме, она стала думать об этом. Каким бы замечательным ни казалось открытие Конорса, а впрочем, и целый ряд открытий Кадзимо Митаси, странным было их нежелание запатентовать их. Ито не сомневалась, что это открыло бы новые горизонты в психиатрии. Их это не интересовало. Каждый из них нянчился со своим изобретением, как курица с золотым яйцом. Ее смущала их похожесть именно в этом плане.

«Стив, Стив, Стив…» — Она заставляла себя повторять это имя, стараясь разобраться в явлении, с одной стороны безусловно уникальном, с другой… с другой — следовало еще разобраться и с тем, что происходило в ее душе.

Она думала о том, как бы повернулись события, если бы Стив в свое время поверил, что «любимый учитель» действительно видит будущее в их содружестве. Организаторские способности Кадзимо Митаси — кто бы спорил? — были уникальны. Что он умел ценить учеников, тому она сама была свидетелем. Что же тогда Конорс? Почему он, профессионал, практик, не пожелал понять, какие возможности перед ним открывались? Она думала о том, что Митаси, живший целых десять лет мыслью о мести, словно утратил вдруг стержень, вокруг которого вертелось его существование. Почувствовал ли это Конорс?

Линда, которую ничего не стоило вывернуть наизнанку, поразила ее необъяснимым многотерпением. Оно пугало. Ито иногда казалось, что Конорс и ее роботизировал. Сжатая, как пружина, она взорвалась в ее доброжелательных руках, и, кроме того, что перед ней была женщина униженная до последнего предела, Ито ничего в ней не увидела.

Считая, что жизнь ее кончена, захлебываясь слезами, Линда часами рассказывала ей о своих обидах, забыв думать о том, что ее связывают с Конорсом какие-то секреты, клятвы, обязательства. Впервые в жизни Ито помогала ей стать собой, и она освобождалась от прошлого, казавшегося странным и маловероятным.

Но когда Митаси продемонстрировал ей Линду как еще одну свою «крысу», Ито поклялась, что вернет ей жизнь. Видимо, уже тогда зрело в ней чувство причастности к чему-то большему, чем научный интерес к работе Конорса. Ито хорошо знала себе цену. Психиатрия открыла ей возможность понимания хрупкости человеческой души, простоты проникновения в нее, если ты действительно заинтересован в этом проникновении. Уверенность ее в себе несколько пасовала лишь перед личностями неординарными, но тем интереснее было с ними работать. Поверив ей, Митаси последний год шпиговал ее легендами о Конорсе, маниакально внушая веру в гения, способного преобразовать человечество.

Чрезвычайно разборчивая в альковных делах, она не сразу, но поняла, что Конорсу неизвестны, казалось бы, более чем естественные прихоти пола. И ей вспоминалось, как Линда, выплакивая свою судьбу, корила Стива за феноменальную холодность, доходящую до цинизма. Ошеломив Конорса, Ито повела его за собой, вынимая из небытия, пристально наблюдая за тем, как он оттаивает в ее руках, открывая для себя совершенно новый мир — мир чувств.

«Скорая помощь», миновав центральные ворота клиники, направилась в морг. «Дом скорби» проводил в лучший мир еще одного из своих пациентов. Начальник охраны сделал в журнале соответствующую запись. Машина не проехала и пяти километров, как ее остановил патруль. Внимательно изучив документы шофера, сержант обратился к сопровождающему «скорую помощь» врачу.

Сержант был молод. Каждая красивая женщина воспринималась им как потенциальная партнерша. Женщина, сидящая рядом с водителем, была так хороша… Ни дурацкий чепчик, ни медицинский халат не могли ввести его в заблуждение. Мысленно он раздел ее, и дрожь прошла по его телу.

— Я хотел бы заглянуть… — он поперхнулся, столкнувшись с ее масляным взглядом, — в кузов, — с трудом выговорил он.

Она улыбнулась, распахнула дверцу, на рифленую ступеньку опустилась туфелька. Глаза сержанта метнулись вниз, вверх и замерли на обнажающейся коленке.

Он опомнился, когда «скорая помощь», моргнув красными габаритными огнями, исчезла за поворотом. Смутным видением мелькнуло перед ним лицо трупа, на мгновение приоткрытое рукой санитара, сидевшего у задних дверей. Мысли его тут же вернулись к женщине, он пытался представить себе, как бы она смотрелась в постели, задумчиво закурил. В результате сигнал о том, что «скорая помощь» вышла из клиники, поступил на пост номер шесть с опозданием.

Сержанту Гобсту фрейдистские комплексы его коллеги не были свойственны. Ему вовсе не хотелось ударить лицом в грязь и дать кому-то повод обвинить его в отсутствии служебного рвения. По его команде патрульная машина сорвалась с места и кинулась вслед «скорой помощи», которую именно потому, что она вышла из клиники, следовало подозревать во всех смертных грехах.

Однако остановить ее по дороге в морг ему не удалось. Выскочив на ходу, он отшвырнул вахтера, не удостоив его ни одним словом, и бегом проследовал к приземистому зданию с надписью «Администрация».

Хлопнув тремя дверями, он остановился перед тем, кто, видимо, и был администратором.

— Сэр, — сказал он грозно, — быстро, еще быстрее поднимайтесь. К вам прибыла «скорая помощь». Я хочу знать, что в ней привезли.

— Сэр, — изумился администратор, — к нам привозят трупы, а увозят от нас гробы и урны. Я не понимаю…

— Ты слышал, что я сказал? — рявкнул сержант. — Быстро, бегом!

— Куда? — испуганно спросил администратор.

— В морг. — Гобст совсем потерял терпение.

— У нас везде морг, — пробормотал администратор, не зная, что ему надлежит делать.

Гобст схватил его за шиворот и поволок к дверям.

— Ты мне покажешь, что вам сейчас привезли.

— А, ну да, да, — залепетал администратор, но, едва они вышли из его кабинета, заорал: — Сименс! — и еще яростнее: — Сименс!

Сименс возник.

— Кого привезли? — спросил администратор. — Немедленно показать господину сержанту!

Гобст задал темп. В покойницкую они проследовали трусцой. Цинковые столы, казалось, поблескивали тусклой рыбьей чешуей.

— Где он? — Гобст имел в виду только что привезенный труп.

— Где он? — заорал администратор, словно доставленный в морг труп мог сбежать.

Сименс, явно не обнаруживая склонности к торопливости, вяло спросил:

— Что надо?

Гобст шагнул к нему так, словно собирался вышибить зубы.

— Ну, ты! — сделав шаг назад, остерег его Сименс и на всякий случай вывернул перед ним кулак. Гобсту показалось, что в нем не менее четырех футов. Он оглянулся на администратора, и тот мгновенно понял, что от него требуется.

— Сименс, — форсируя высокие ноты, закричал он, — сержанта интересует, кого именно нам сейчас привезли.

— А-а, — протянул Сименс, — проходите, у нас все на виду.

Гобст двинулся вдоль цинковых столов.

— Кого привезли? — еще раз спросил он.

— Вот этих, — махнул рукой Сименс, не подозревая, что сержанта интересует только труп, доставленный из клиники Митаси. «Этих» оказалось пятеро. Гобст глянул на Сименса и понял, что тот пьян.

— Покажи, — потребовал он.

Сименс лениво начал откидывать простыни, в которые были завернуты недавно привезенные трупы. Разглядывая их, Гобст не до конца понимал, зачем он это делает, просто считая, что так надо делать. Однако все казались ему на одно лицо. Он больше доверял документам. Не сказав ни слова, он развернулся и проследовал в канцелярию. Администратор выложил перед ним документы. Гобст внимательно проглядел их и, также не сказав ни слова, вышел. Полицейская машина взвыла и исчезла.

Конорс очнулся часа через два. Зная, где это произойдет и что надо делать, стараясь не смотреть по сторонам, он, завернувшись в простыню, прошел в комнату дежурного, которая оказалась там, где он ее и должен был найти. Мертвецки пьяный Сименс крепко спал. Стив открыл стенной шкаф, быстро, хотя руки еще плохо слушались его, оделся, сунув простыню в специально приготовленную сумку, и вышел в коридор. В конце его было окно, шпингалеты предусмотрительно отодвинуты. Он выбрался наружу, старательно притворив за собой раму.

Продравшись через высокую пожухлую траву и жесткий кустарник, он двинулся через газон прямо, пока не почувствовал под ногами дорогу. Теперь по ней надлежало идти налево, до городских улиц. Где-то там его должна была ждать Ито.

Когда она предложила ему план побега, он содрогнулся от отвращения. Но Ито была нежна и терпеливо объясняла ему, что другой возможности исчезнуть сейчас из клиники нет, а медлить нельзя. Щадя его чувства, она не рассказывала ему обо всех деталях плана. Предполагалось же, что в «скорую помощь» под видом трупа будет помещен не только усыпленный и загримированный Стив. К носилкам, на которых он будет лежать, снизу на фанерной доске должна быть подтянута Линда. Ее миниатюрность позволяла сделать так, что с земли, а тем более со ступеньки машины, ее не будет видно. Более того, Ито рассчитывала, что сам вид «трупа» прикует к себе внимание тех, кто вздумает проверить, что находится в салоне «скорой помощи». Первая часть ее плана сработала. Да она и не сомневалась в Конорсе. Осложнения могли произойти только с Линдой, которую Ито должна была забрать через час после Стива. Для Линды сняли квартиру, где ей следовало пожить, пока она не придет в себя, после чего на деньги, выданные в качестве отступных Митаси, бывшая ассистентка Конорса могла отправляться, куда ей вздумается. Конорс заверил Ито, что на имя Линды в одном из европейских банков открыт счет и она прекрасно знает, как им распорядиться. На этом раз и навсегда с Линдой следовало распрощаться.

План Ито удался во всех деталях.

Накануне Мондом, Доулингом и Маккью было принято решение, с которым Лоуренс с трудом согласился. Оперативная группа, которую Чарлз вез с собой, должна была попытаться получить неопровержимые доказательства существования «зверинца», после чего дать сигнал Чарлзу для вторжения на территорию клиники с официальным ордером на обыск и арест Кадзимо Митаси, а также для задержания Конорса и Линды, скрываемых доктором от полиции. По настоянию Андрея Дика Чиверса решили не отпускать, пока вся операция не завершится.

В аэропорту произошла неожиданная встреча. С билетом в кармане к тому же самолету, на котором они намеревались отбыть, явился Арри Хьюз. Не скрывая своего удивления, Чарлз подошел к нему.

— А куда, молодой человек, вы направляетесь? — спросил он.

— В Бостон, мистер Маккью.

— А зачем, если не секрет?

— Хочу на месте получить информацию о доблестном взаимодействии нашей полиции и ФБР. Интернациональная акция, мистер Маккью. Было бы непростительно упустить такую возможность.

— А вы не думаете, Хьюз, что у нас и своего, — он хмыкнул, сдерживая себя, — журналистского добра хватает?

— А всемирная слава, мистер Маккью?

— Вы имеете в виду скандальную славу, Хьюз? Если бы врали в два раза меньше, и тогда бы я гроша ломаного не дал за такую славу. Впрочем, черт с вами, — подумав сказал он. — Не забывайте только, что по делу Хестера вам придется выступать свидетелем, и, если адвокат поймает вас на вранье, показания ваши мало чего будут стоить.

Кадзимо Митаси ждал звонка Ито, которая должна была сообщить, все ли прошло благополучно. Вторую ночь он собирался провести в рабочем кабинете. Впрочем, домой его не тянуло. Сын и дочь давно уже жили самостоятельно, изредка навещая их с женой. О жене Кадо вспоминал редко. Несколько лет уже, как они отдалились друг от друга. В пустовавшем почти всегда доме в одном из респектабельных районов Бостона царила жена. Митаси жил клиникой. Здесь он мог позволить себе все, что хотел. В его распоряжении был прекрасный гостиничный номер, да и кабинет с комнатой отдыха, а фактически спальней он готов был считать своим домом.

Ито не звонила. Второй день подряд он позволял себе выпить больше обычного. Кадо прислушивался к себе. Неотпускающая тревога, усилившаяся после отъезда Ито, раздражала. Между появлением и исчезновением Конорса минуло не так уж много времени, но именно за это время с Митаси произошло что-то, в чем ему не хотелось разбираться. Конорс был прав — «зверинец» следовало ликвидировать, хотя бы на время. Сделать это было не так уж трудно. Он и создавался с таким расчетом, чтобы служить одновременно и лечебной, и экспериментальной базой. И то, что сейчас все клетки оказались заняты «крысами», можно было считать случайным. Он торопил сотрудников с завершением очередной серии экспериментов. Дня через два-три клетки можно было начать освобождать. Иногда он думал, не посадить ли в них обезьян, имитируя продолжение экспериментов Хозе Дельгадо, тем более что Ито была ученицей его школы. Однако это казалось дорогим и хлопотным. К тому же, если до окончания экспериментов появится Дик Чиверс, Кадо предполагал продемонстрировать свои достижения военным. Вот тогда можно было бы открыть новое направление в его работе, и возглавить это направление могли если не Конорс, то Ито. И если ей только удастся переманить Стива на их сторону, а он почти был уверен в том, что ей это удастся, вот тогда… Тогда, может быть, и осуществится его мечта оставить в науке действительно существенный след.

Ито не звонила. Он налил себе виски. Хмель постепенно овладевал им, тревога начала отпускать. Его неодолимо потянуло в «зверинец». Он улыбнулся. Единственная практически забава была связана с ним.

Кабинет его находился на втором этаже психиатрической клиники. До научного центра надо было пройти метров двести, миновав ворота в заборе, отгораживающем его от остальной территории. Идти ночью туда не хотелось, но он уже не мог преодолеть желания оказаться в «зверинце».

Внизу при его появлении охранник встал. Кадо велел ему закрыть двери и следовать за собой.

Ночь была сырая, беззвездная. На голых ветках поблескивали капли, оставленные недавним дождем. Полной грудью он вдохнул воздух, настоенный ароматами поздней осени, и вспомнил, что два последних дня не покидал здания клиники. Ветра не было, тишина казалась бесконечной. Владения его тянулись во все стороны, тонули во тьме. В такие минуты он чувствовал себя хозяином в полной мере, суетные мысли отпускали, и невольно думалось: «Господи, чего еще человеку надо!»

Он заспешил к воротам. Охранник топал в трех шагах сзади. Это был один из тех людей, которых когда-то подбирал для него Дик Чиверс. Кадо хорошо помнил код, но все-таки номер ему удалось набрать не сразу. Замок наконец щелкнул, встроенная в металлические ворота дверь открылась. Они перешли на территорию научного центра.

У дверей Кадо позвонил своим условным звонком, ему почти сразу открыли.

— Не уходи, жди меня, — бросил он своему сопровождающему и заспешил вниз, в «зверинец». Он знал, что сейчас, кроме двух охранников, его самого и его «крыс», в здании никого нет. Он опустился на лифте в подвальный этаж, миновал коридоры, комнаты, набитые оборудованием, обеспечивающим жизнедеятельность «зверинца», еще раз набрал код и, забыв закрыть за собой дверь, поспешил к клетке, которая с недавних пор забавляла его больше всего.

Ито считала, что она уговорила Митаси освободить Линду. На самом деле это было не совсем так. Для исследования сексуальных потенций совсем не просто было подобрать «крыс» достаточно молодого возраста, естественно не для сексуальной коррекции, а для эксперимента, что было не одно и то же.

И вдруг ему повезло. «Крысоловы» предложили ему девицу лет девятнадцати, бездомную, безнадзорную, погибающую от наркотиков. Его поразило совершенство ее форм, совсем недавно тело ее дышало здоровьем. Случай был тяжелый, почти безнадежный. Но не для него. Наркологическое отделение его клиники не случайно пользовалось заслуженной славой. Искусство снятия абстинентного синдрома являлось его коньком. В этой области он сделал открытия, действительно достойные внимания.

Он привел девицу в порядок и поместил в «зверинец» на место Линды. Митаси нравилось заставлять ее бодрствовать, двигаться, не пробуждая ее партнера и не стимулируя сексуальную потребность.

Видения молодости посещали его, глаза увлажнялись, нижняя губа отвисала, струйка слюны непроизвольно сползала на подбородок. Забытая похоть, казалось, начинает одолевать его, и тогда он пробуждал ее партнера и, надев наушники, погружался в созерцание чужой страсти, вскрикивая и подергиваясь, словно их конвульсии передавались и ему.

Здесь, в «зверинце», освещение было автономным, поэтому Кадзимо Митаси не мог знать, что свет на территории клиники вдруг погас, а телефоны отключились.

На поиски «зверинца» направлялась группа Монда. Даже Марка, к которому Руди относился с явным уважением, брать с собой отказались. Когда же Хьюз попросился, чтобы с собой они взяли его, все четверо, не сговариваясь, расхохотались.

— Знаешь, Арри, — ехидно заявил Андрей, — если хочешь почувствовать себя героем, сходи лучше в самый затрапезный бостонский кабак. Адресок тебе Марк даст… Ну, ну, ну, — поспешил отступить он, видя, как обида исказила лицо Хьюза, — лучше сделаем так: если мы находим этот проклятый «зверинец», со всей аппаратурой, дуй сразу туда. Мастерская съемка — это совсем не то, что сухой полицейский кадр. И не обижайся, пожалуйста. Разве ты еще не понял, что Монд собрал под свое крыло первостепенных трепачей?

Наблюдая за ними, склоненными над схемой территории клиники, обменивающимися короткими репликами, едва ли Хьюз мог понять, что их беспокоит. Да и они едва ли могли объяснить ему, что в общем-то суть их мастерства сводится к одному — результат надо уметь получать без потерь. То, что каждый из них мог продемонстрировать целый каскад трюков, само по себе ровно ничего не значило. «Дело техники», — всегда говорил Андрей, когда его просили объяснить, как они это делают. Сами же они никогда не относились к технике как к игре, а уж тем более как к зрелищу. Слишком хорошо они знали, сколько вынужденной жестокости и боли стоит за ней.

Чарлз, однако, вырядил их не хуже, чем в фильме ужасов: в черные эластичные матовые костюмы, оставлявшие открытыми только лицо и кисти рук. На широком поясе крепилось все, что могло им понадобиться при штурме. Дело было не только в том, чтобы суметь нейтрализовать охрану, открыть двери, которые не хотят открываться, не дать уничтожить улики. Главное заключалось в том, чтобы не дать возникнуть панике, которая могла бы охватить и персонал, и больных, выгнав невинных людей под случайные пули. А что охрана могла поднять стрельбу, сомнений ни у кого не было. Дик Чиверс в красках описал, что за публика служит в охране Кадзимо Митаси.

Готовность номер один объявлялась к двум часам ночи. В этот момент на короткий промежуток времени на территории клиники должен был отключиться свет. Это и служило сигналом к началу атаки. На всю операцию четверке отводилось десять минут. За это время они должны были проникнуть в здание научного центра и, как минимум, забаррикадироваться в нем до тех пор, пока не обнаружат «зверинец». Если они его не найдут, операцию следовало считать сорванной. Как в этом случае уходить, они должны были принять решение сами.

Все понимали, что успешность атаки зависит от ее неожиданности и стремительности, поэтому преодолевать ограждение, а попросту трехметровый, собранный из бетонных панелей забор, решили в том месте, откуда до здания научного центра было ближе всего. Погаснет свет, а значит, выйдет из строя аппаратура электронного слежения, и о том, что на территорию клиники проникли посторонние, какое-то время охрана не будет знать.

Они стояли цепочкой на расстоянии шести метров друг от друга. В левой руке веревка, в правой — привязанный к ней специальный крюк. Над территорией клиники свет висел легким заревом. Здесь, в десяти метрах от забора, стояла тьма. Черные костюмы сливались с ней, с тишиной, с ожиданием минуты, за которой последует взрыв силы, нервов, находчивости, мастерства.

— Внимание! — прозвучало во тьме. Они ждали этой минуты. Зарево над клиникой погасло, словно всосанное землей. Четыре крюка взметнулись над стеной, зацепились и тут же начали сматывать веревку, подтягивая людей вверх. Откинувшись назад, почти горизонтально, каждый из них сделал несколько стремительных шагов по стене, оседлал ее и через мгновение уже летел вниз. Крюки, вобравшие в себя веревки, кроме одного, оставили у стены.

Вацлав и Андрей кинулись к торцу здания. Инклав и Руди — к главному входу. Странным, каким-то балетным шагом, стараясь придерживаться выбранного направления, они продвигались вперед. Преодолеть надо было метров сто, утыканных деревьями, кустами, клумбами, чем-то шуршащим и похрустывающим под ногами.

Здание центра вынырнуло из тьмы неожиданно, чуть освещенное изнутри синеватым светом. Руди не увидел, а услышал, что в главный вход кто-то ломится, видимо напуганный внезапно наступившей темнотой. Он скользнул в его сторону, сильно, справа, ударил ребром ладони в шею, залепил пластырем рот, стянул руки назад и защелкнул на них наручники.

— Это ты, Ферд? — раздался из-за двери напряженный, неуверенный голос. Рудольф не успел ответить. В торцовой части здания раздался звон разбитого стекла. Находящийся за дверями охранник, вероятно, тоже услышал его и затопал куда-то внутрь здания.

Нападавшие знали, что окна первого этажа забраны решетками. Проникнуть в здание через одно из них и не предполагалось. Мощным точным броском Крыл пустил крюк в слабо отсвечивающее голубоватым светом окно второго этажа. Посыпались осколки стекла. Едва звон их затих, Андрей уже стремительно взбегал по стене, сжимая в руках веревку. Высадив ногой оставшиеся торчащие зубцами стекла, головой вперед он нырнул в коридор.

Охранник, успевший сообразить, что на здание произведено нападение, бежал на второй этаж, выхватив из кобуры и сняв с предохранителя пистолет. Голова его показалась на уровне пола второго этажа, когда Андрей ввалился в коридор. Охранник вскинул пистолет и выстрелил в черную фигуру.

Городецкий вовсе не рассчитывал, что его встретят с объятиями. За мгновение до выстрела, словно сбитый с ног, он рухнул на пол, но, прежде чем тело его успело коснуться пола, послал пулю в охранника.

Никто не хотел трупов, и так их было слишком много в этом затянувшемся деле. Чарлз снабдил их оружием, не рассчитанным на непременное уничтожение. Тяжелые полицейские пули вызывали шокирующий эффект — при условии, конечно, что не попадали в лоб.

Пуля Андрея пришлась охраннику в плечо. Городецкий подскочил к нему, быстро приковал к перилам лестницы и кинулся вниз. Открыл двери. Вся четверка оказалась в вестибюле.

Первая часть операции была завершена.

— Никак ты цел? — Крыл ткнул Андрея пальцем.

— Брысь, — огрызнулся тот, — я щекотки боюсь.

— И чего это он все под пулю лезет? — спросил Руди.

— Это из любви к нам, — заметил Инклав, — считает, что, раз он мелкий, в него труднее попасть.

— Это смотря кто стреляет, — начал было Крыл, но Городецкий перебил его:

— А ну, молчать! Кто тут начальник?

По настоянию Маккью возглавить группу пришлось действительно ему.

— Слушаюсь, господин начальник, — не выдержал все же Вацлав.

Но Андрей уже командовал:

— Руди, на второй этаж со мной. Вы двое — держите здесь оборону. И смотрите у меня, шутники, — не выдержав, возбужденно засмеялся и побежал вверх по лестнице.

Попасть в подвальные помещения, так во всяком случае говорил Дик Чиверс, можно было почему-то только через второй этаж.

Прошло всего четыре минуты.

Лифт опустил их вниз… Странные серые коридоры, шкафы, выкрашенные в шаровый цвет, комнаты, большинство из которых закрыты. Быстро, наугад, Андрей продвигался туда, где предположительно должен был находиться «зверинец». Рудольф прикрывал его, так как гарантии, что откуда-нибудь не вывернется охранник, не было.

«Зверинец» возник перед ними неожиданно. Дверь в него оказалась распахнута. В дальнем его конце перед пультом стоял человек. Крадущейся походкой Андрей двинулся вперед. Все выглядело так, как расписывал Дик Чиверс. Слева клетки, вдоль них пульты управления. «Крысы» на месте.

Андрей подал сигнал, которого с нетерпением ждал Маккью, получил ответ «сигнал принят» и двинулся к стоящему вдалеке человеку. Скрываться и осторожничать теперь, когда операция вошла в свою последнюю стадию, не имело смысла. Он шел открыто, но человек за пультом не слышал и не видел его, ушедший в себя, поглощенный созерцанием.

Андрей встал у него за спиной, махнул рукой Рудольфу — мол все в порядке — и только после этого глянул в клетку.

Нельзя сказать, что увиденное шокировало его. Скорее шокировал вид стоящего перед ним вздрагивающего, вскрикивающего, всхлипывающего старика. Андрей вдруг понял, что это и есть сам хозяин — доктор Кадзимо Митаси.

— Кайфуешь, старик, — вздохнул он, пожалев, что нет под рукой ни камеры, ни фотоаппарата.

Сигнал, полученный от Андрея, прозвучал для Чарлза Маккью как боевая труба. Он почувствовал себя полководцем, да он почти и был таковым. Операция проводилась совместно силами ФБР и полиции. Функции каждого подразделения были расписаны Марком Бруком — правой рукой Чарлза. Журналистов оказалось немного, но кто-то уже звонил в газеты, предупреждая редакторов, что зреет сенсация.

Тяжелый, крытый брезентом грузовик уперся в ворота центральной проходной. Свет на всей территории клиники вспыхнул. Выскочившего из караульного помещения охранника сбили с ног, кто-то уже тащил и второго, кто-то нажимал на кнопку, распахивая ворота.

Грузовик рванулся к научному центру. Обвешанный аппаратурой, держась за правую дверцу машины, Хьюз, стоя на подножке, нетерпеливо вглядывался вдаль.

Все шло по плану. И Чарлзу представлялась последняя сцена драмы, когда дверь перед ним будет торопливо распахнута, твердым шагом он войдет в кабинет доктора и скажет:

— Кадзимо Митаси, вы арестованы!

На следующий день бэдфулская четверка оказалась не у дел. Чарлз, добравшийся наконец до Митаси, был поглощен тем, чтобы выжать из «зверинца» все, что можно. Хьюз метался от него к Марку, мечтая везде поспеть. Репортажи его, еще сырые и рваные, летели за океан. Фактов было так много, что исчезновение Конорса и Линды до конца не осознавалось.

Как люди, попавшие в новую обстановку и вдруг обнаружившие, что им никак не обойтись друг без друга, едва отоспавшись, Вацлав, Инклав и Руди собрались вместе. Тут выяснилось, что Городецкий исчез, и портье с трудом припомнил, что гостиницу он покинул не менее часа тому назад.

Городецкий между тем неторопливым шагом разменивал авеню и стриты, вглядывался в дома и скверы, памятники и соборы так, словно за год Бостон неузнаваемо изменился. Воспоминания оживали в нем, и чем ближе подходил он к офису Дью Хантера, тем теплее становилось у него на сердце.

Он поднялся на третий этаж, прошел по коридору и остановился перед дверью с табличкой: «Дью Хантер. Частное сыскное агентство».

Он толкнул дверь и шагнул в приемную. Пальчики Моны летали над клавиатурой компьютера, взгляд был прикован к экрану. Она привычно глянула на посетителя и замерла.

Андрею почему-то представлялось, что она, как всегда, когда он долго отсутствовал, вскочит, бросится ему на шею и начнет выкрикивать ласковые упреки. А она сидела и молча смотрела на него, словно не понимая, кто перед ней. И вдруг как-то беспомощно вскрикнула:

— Дью! Дью!

Хантер, почувствовав что-то необычное в ее голосе, быстро вышел из кабинета и замер.

— Городецкий? — изумленно произнес он и, как показалось Андрею, побледнел.

— Так-то вы встречаете старого знакомого? — сказал Андрей, ожидавший иного. Сердце его вдруг сжалось, он увидел, что по щекам Моны текут слезы. — Да что с вами! — изумленно воскликнул он.

— Он еще спрашивает! — Дью, казалось, не до конца пришел в себя.

Мона опомнилась первой, подскочила к Андрею, вцепилась в рукав и потащила через кабинет Хантера к тому самому дивану, на котором отлеживался Андрей перед побегом из Бостона. Она усадила его, как больного, и, схватив стул, села напротив. Хантер последовал ее примеру. Городецкий ничего не мог понять.

— А ведь нам год назад сказали, что тебя уже нет в живых, — с дрожью в голосе произнесла она и опять заплакала.

— Да вы что? С ума сошли? — взорвался Андрей. — И ты этому поверил, Дью?

— Заявление, можно сказать, было официальным.

— Маккью?

— Один из его людей. Сначала допрашивал нас не без пристрастия, а потом не поленился, позвонил.

— Кто?

— Да ну его к черту!

— Кто?

— Какой-то Гобст.

— Заметано. Точка. — Андрей встал. — Контора закрывается. Мона, гони всех в шею. Хантер, — он погрозил ему пальцем, — я живой и даже живее прежнего.

— И все такой же негодяй. Позвонить не мог.

— Ты меня недооцениваешь.

— Ага, значит еще хуже?

— Только так.

— И я так понимаю, что все мы едем ко мне в гости?

— Мона, детка, он, похоже, очухался!

— Опять «детка»? — Она топнула каблуком и кинулась наконец ему на шею.

И тут все словно сорвались с цепи. Хантер звонил домой, отдавая какие-то распоряжения. Мона переговаривалась с потенциальными посетителями. Андрей шатался из угла в угол, ощупывая и, казалось, обнюхивая вещи, будто здороваясь с ним. Потом они с Моной мотались по магазинам, покупали подарки, цветы, вино, меняли такси, пока наконец, нагруженные с ног до головы пакетами и сумками, не предстали перед четой Хантеров.

Опомнился он поздно вечером в квартире Моны, отказавшейся отпускать его в гостиницу. Когда он дозвонился до Вацлава и тот понял, где он, на Андрея обрушился поток добротной брани, закончившейся обещанием отдубасить его, пренебрегая всякими приемами, за свинское непонимание, что исчезать без предупреждения нельзя.

Мона притихла, присела рядом, положила голову ему на грудь, он обнял ее за плечо.

— Знаешь, — сказала она тихо, — мне одно время казалось, что ты любишь меня.

Он притянул ее к себе, хотел поцеловать в лоб, но она подставила ему губы.

— Стоит ли об этом? — Ее глаза были так близко, что в них больно было смотреть. — Есть женщины на час, есть женщины надолго, а есть женщины навсегда. А кто я? Я мужчина на час.

— А я? — спросила она.

— А ты — навсегда.

— А ведь те два года, Андрей, что ты был с нами, кажутся мне самыми счастливыми.

— Они и были самыми счастливыми.

— А почему же ты вел себя как последний дурак? Гонялся за каким-то… Думаешь, я не знаю?

— Все потому же.

— Но ведь два года — это не час.

— Да, когда они всегда впереди.

— А у нас их нет?

— Нет и не будет.

— Ну и пусть, я буду твоей женщиной на час.

Глава четырнадцатая

Последняя любовь Стива Конорса

А рядом с другой женщиной сидел другой мужчина, совсем не похожий на того, что сорок восемь часов тому назад выбирался из морга. Они неслись на юг, к мексиканской границе, к Тихому океану, где, по словам Ито, их ждала экзотическая гасиенда, возможность отсидеться в безопасности и… любовь.

Это слово при произнесении не вызывало уже у него саркастической усмешки. Он вдруг понял, что смысл его недостаточно ему ясен. То, что происходило с ним, напоминало болезнь, описание которой он многократно слышал от своих многочисленных пациентов. Диагноз всегда казался ему ясен, последствия очевидны, методы лечения понятны. Все это давно и подробно было описано Зигмундом Фрейдом и его многочисленными последователями. Ито поколебала веру Конорса в великого психиатра. Все оказалось гораздо сложнее. Праздник тела превращался в праздник души, придавая влечениям, желаниям иной смысл, иную окраску. Казалось, преображается весь мир и он, Конорс, частица этого мира, его разум и воля, проводник этого преображения, но уже не ради своих тщеславных желаний, а ради нее.

Прошлое представлялось нелепым, растянутым, погруженным в пустоту. Будущее маячило рядом, напряженное, яркое, манящее. Страстное желание заглянуть в него овладело Стивом, он не замечал, что начинает мечтать, вслух. Женщина манила его за собой, и таинственная гасиенда на берегу Тихого океана приближалась, как первая весточка из того нового мира, в который они стремились. Удача сопутствовала теперь им во всем, и Конорса не смущала та поразительная легкость, с какой преодолевались трудности, неизбежные в длительном путешествии.

Гасиенда оказалась маленьким сельским поместьем современной постройки, умело вписанным в скалистый берег, в южную экзотическую природу, о которой мечтается и до которой северянам недосуг добраться.

Оба понимали, что охота за Конорсом и Линдой еще не кончилась. Здесь можно было отсидеться, не маяча ни у кого перед глазами, спокойно, не торопясь продумать дальнейшие шаги, оценить перспективу.

Где-то в стороне шумел Сан-Диего, они же слышали только шум прибоя, крики чаек и друг друга. Стив, если волны были не очень большими, любил купаться. Его тянуло в горы. Ито не отставала от него. Крепкая, сильная, в воде она чувствовала себя как рыба, в горах ее легкая, пружинистая походка завораживала его. В ранние вечера они расслабленно сидели на открытой террасе, словно ожидая вспышки страсти, которую принесет ночь.

Он понимал, что живет за счет Ито, но это его не смущало. Он видел, что ей не нужно экономить. И сам интерьер изящно обставленной гасиенды, и словно по мановению волшебной палочки появляющаяся еда, фрукты, вино — все это воспринималось им как нечто естественным образом связанное с Ито, преображающей все, к чему она прикасалась. Он был уверен, что вернет ей все сторицей, и нетерпеливо посвящал ее в то, что его волновало, было близким ему, связывало, томило воспоминаниями.

Она слушала его внимательно, но это у нее шло от профессионализма. Больше его привлекало ее умение схватывать налету каждое слово, радоваться мысли, чувствовать шутку.

Он рассказывал ей о «Клубе по средам». Она смеялась его описаниям гастрономических пристрастий Арбо, с удивлением слушала его стихи. Стив и сам поражался, что многие из них помнит, оказывается, наизусть. Ему хотелось передать ей впечатление от картин Эрделюака, его волновало ее мнение о двойном портрете Веры и загадочность природы таланта художника. Ито поддразнивала его, когда он говорил о Мари, чувствуя его скрытое восхищение ею и делая вид, что ревнует.

Он рассказывал ей о наиболее сложных случаях в своей практике. Ему хотелось, чтобы она понимала и чувствовала, на какие трудности он натыкался, какие возможности открывались, когда непреодолимое для других для него становилось обыденным делом. Сомнение, как тень, временами еще набегало на его сознание, но все неудержимее хотелось ему поделиться самым сокровенным, тем, что, кроме него, не знал ни один человек. Проблема мотивации поведения все чаще возникала в их разговорах. Оба понимали, что наука здесь только еще приближается к открытию главных тайн человеческих действий, оба скептически относились к бесконечным «сенсационным» достижениям парапсихологов, к болезненному интересу журналистов к секретам психики, к уверенности многих людей, зараженных страхами, что кто-то экспериментирует с их куцым сознанием.

В спорах — если это можно было назвать спорами — Ито поражала его эрудицией, и ему не раз вспоминалось случайно брошенное в его адрес обвинение в провинциализме. Погруженный в практику и кропотливое совершенствование своих методик, он, оказывается, упустил многое, что вовсе не помешало бы в его работе. Но сейчас это не огорчало, а вдохновляло его. Он видел Ито рядом с собой в лаборатории, зная уже, что она может делать то, о чем с Линдой даже говорить было бессмысленно. Та была лаборанткой, эта могла стать партнером, коллегой. Он вспоминал, как преисполнялся сарказмом, когда Ито начинала претендовать на эту роль. Он смеялся над собой, над тем, каким он был, ораторствуя перед Мари, и не без смущения думал, что ведь действительно был готов лишить ее разума.

На третий день пребывания их в гасиенде Ито собралась в Сан-Диего. И когда в разговоре она упомянула, что надо бы узнать, как там дела у «любимого учителя», он был поражен, насколько, оказывается, это ему безразлично.

Ито вернулась раньше, чем обещала, возбужденная и, как ему показалось, встревоженная. Он ждал ее на террасе. Она взбежала по ступенькам, держа в руке кипу газет, бросила их на стол и, крикнув на ходу: «Иди скорее сюда!» — пролетела мимо.

Когда он вошел в гостиную, она стояла перед телевизором. На экране мелькали кадры, демонстрируя хорошо знакомое им здание научного центра клиники Кадзимо Митаси. Доктор рассказывал о тщательно подготовленной полицейской операции. В правом углу экрана крупным планом появилось лицо Кадо. Словно поглядывая на него, ведущий перечислял заслуги психиатра, называя его имя в ряду других медицинских светил.

И вдруг во весь экран вспыхнуло:

«ЭКСПЕРИМЕНТЫ НАД ЧЕЛОВЕКОМ»

И следом:

«ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ЗВЕРИНЕЦ В ПСИХИАТРИЧЕСКОЙ КЛИНИКЕ»

Поплыли одна задругой клетки «зверинца», мастерски снятые операторами, рождающие недоумение и страх. Бесстрастный голос ведущего комментировал: «Крыса» номер два, «Крыса» номер три, «Крыса» номер четыре…

Конорс выключил телевизор.

— Все это я предсказывал, — мрачно проговорил он. — Правда, не думал, что это произойдет так быстро.

— Мы могли оказаться там, Стив.

— Ты знаешь, когда все это произошло?

— На следующую ночь.

— То есть?

— Мы выиграли у них двадцать четыре часа.

— Ты прочитала газеты?

— Успела только просмотреть. Поспешила сюда.

Он с благодарностью посмотрел на нее, уверенный, что все, что она делает, идет им на благо.

Газеты, стараясь не ссылаться друг на друга, в общем-то говорили одно и то же, различаясь лишь фотографиями и, как всегда, компетентными мнениями людей, кроме общих фраз.

— Такое впечатление, что они многое недоговаривают, — заметила Ито.

— И ни слова о нас с Линдой.

— Кадо был уверен, что если бы они знали о вас, то наведались бы в клинику гораздо раньше.

— Боюсь, Ито, что Кадо и здесь ошибся.

— Почему ты так думаешь?

— Помнишь, рассказывая о «Клубе по средам», я упомянул Арри Хьюза? В газетах есть несколько ссылок на него. А это значит, что кто-то из моих бэдфулских друзей в Бостоне. А эти-то уж все знают и обо мне, и о Линде, и если только она попала к ним в руки… Едва ли она будет молчать.

— А почему ты решил, что она попала к ним в руки?

— А разве это не так?

— Нет, Стив. Она исчезла из клиники в один день с тобой.

— Ты ничего не говорила об этом. — Он удивленно посмотрел на нее, пораженный, что, оказывается, она говорит ему не все.

— А зачем? Я полагала, что она тебя больше не интересует. Впрочем, и меня тоже. Пусть сама позаботится о себе. — Звучало это так, словно в ней заговорила ревность, и это успокоило Конорса. — Молчанию же полиции я не верю, — продолжала она. — Пауля Кирхгофа они тоже пока не упоминают, а для журналистов это, пожалуй, самый лакомый кусок.

— Значить это может только одно, — заметил Стив, — они придерживаются тактики Монда: не хотят спугнуть добычу раньше времени.

— А добыча опять ты?

— Если Митаси у них в руках, очень соблазнительно рядом с ним увидеть и меня. Думаю, что Монд и Доулинг спят и видят это. Не удивился бы, если бы оба они оказались в Бостоне.

— Ты думаешь, они от тебя не отстанут?

— С какой стати? Тем более что им интересен не столько я, сколько мои методы работы.

— Что ты думаешь делать, Стив?

— Честно говоря, у меня одно желание — удрать куда-нибудь подальше.

— А я? — Конорса поразило выражение лица Ито, таким он его еще не видел.

— Разве ты не собираешься со мной?

— Стив, а разве ты приглашал меня? Или это кажется тебе само собой разумеющимся? Более того, что я тебе предложила, я предложить не могу.

— Ито, девочка моя, я никому еще не объяснялся в любви. И то, что я бормотал в любовном бреду, — это далеко не все. Что бы я ни затевал, что бы ни собирался теперь делать, я не мыслю уже этого без тебя. Звучит банально, но это так. Я не предлагаю тебе рай в шалаше. И не собираюсь висеть у тебя на шее. Я могу обещать тебе безбедное существование. Надо только… Извини, все это проза. Но я хочу, чтобы ты поняла — я не предлагаю тебе связаться с авантюристом.

— А что, если я люблю в тебе именно авантюриста, Стив? — Он опять видел перед собой смеющиеся глаза.

Они не кинулись бежать и вскоре поняли, что поступили правильно. Чья-то опытная рука умело подкармливала журналистов все новыми и новыми сенсациями. Первым всплыло имя Пауля Кирхгофа. Газетчики и тележурналисты лезли из кожи вон, атакуя администрацию специальной полицейской больницы, требуя объяснений и громоздя один невероятный вымысел на другой.

Но гром грянул, когда в «Бостон ньюс» появились подряд три статьи Арри Хьюза, рассказывающие о забытом уже преступлении в «Сноуболле». Газеты, радио, телевидение миллионными тиражами воспроизводили каждое его слово. Журналисты взбесились: какой-то Хьюз, по слухам мальчишка, залезал в их карман, доводил до бешенства редакторов, требовавших от своих корреспондентов первичных фактов.

Начался ажиотажный поиск «зомби», которых теперь готовы были видеть в каждом маньяке. Задавшись вопросом, кто такой Хьюз, некто Брод Гейтс, весьма посредственный полицейский репортер, вспомнил, что когда-то пытался всучить редактору заметку о маньяке убийце Бертье, пересказывающую статью того же Хьюза. Теперь редактор не говорил уже, что его не интересуют периферийные новости. Гейтс отправился в Бэдфул, и через три дня его имя стало почти в один ряд с именем Арри Хьюза. Подстегивая фантазию, он с поразительной прозорливостью увязал Бертье и Митаси, Маккью и Доулинга, у которого ухитрился взять интервью, и вдруг заявил, что мотором всех событий является один из лучших юристов Европы Лоуренс Монд, которому полиция двух стран поручила расследование одного их самых невероятных преступлений последнего десятилетия. Никого не интересовало, что здесь правда, а что нет. Машина добывания информации работала на полную мощность.

А тем временем ФБР и полиция продолжали свою работу, расчетливо дозируя ту информацию, которая должна была попадать в печать. Имена Конорса, Линды и Дика Чиверса оставались в тени. Ни слова не было сказано о банде Крюка. О лейтенанте Пайке, который тоже многое мог бы порассказать, никто ничего не знал.

Ито и Стив внимательно следили за развитием событий. Решено было все же отсидеться вблизи мексиканской границы, все продумать и правильно выбрать время для того, чтобы начать действовать. Конорс ничего уже не скрывал от Ито. Она сияла от счастья, и ему этого было достаточно, чтобы сложить к ее ногам все, чем он владеет.

— Помнишь, — говорил он, — Кадо требовал, чтобы в отчете, который он надеялся от меня получить, я назвал всех своих «крыс»? Вероятно, полагал, что я, как и он, одержим манией их тиражирования. Нет, я всегда считал, что идти на это можно только в исключительных случаях. Но даже и здесь, как видишь, ошибся. На кой черт мне нужна была Вера с ее потенциальным капиталом, а значит, и Бертье? Одно утешение — благодаря этой глупости я встретил тебя. И все-таки один биопомощник мне действительно понадобился. Я не мог рисковать своим открытием. То, на что наткнулись Монд и Доулинг, в конце концов, частный случай. Главное, за чем действительно стоит охотиться, я старался тщательно оберегать. Все эти десять лет я не только практиковал, но и продолжал исследования. Помощник мне понадобился, когда появилась возможность изготовить принципиально новые приборы. Сделать их можно было в нескольких странах. Я выбрал Германию. Помог случай. Среди моих пациентов оказался крупный немецкий предприниматель, он же — талантливый инженер.

История длинная, но суть в том, что он принял мой заказ. И чертежи, и аппаратура — все было выполнено безупречно. Немцы это умеют. Пока все это делалось, я понял, что утечка информации почти неизбежна. И я решил, что хранителем секретов должен стать сам исполнитель моих идей.

Первым, на ком я проверил работу аппаратуры, был сам Герхард Краузе. Так его зовут. Это оказалось очень удобно. Он не только имел доступ к технике и банкам, он был совладельцем одного из них. И чертежи, и методики, и деньги хранятся у него. Стоит мне раскодировать Герхарда, как я получу все, что мне необходимо. Он не подозревает, что закодирован. Программа миниатюрная, монофункциональная. А знаешь, что самое замечательное? Это код, которым включается и выключается программа. Внешне он очень простой, этакий шпионский пароль: «Герхарду Краузе привет. Хестер». Но кодировка рассчитана не на смысловое, а на фонетическое восприятие. Обрати внимание, фраза содержит пять «е» и пять «р». Если их записать в одну строчку, получится два звуковых ряда: «еррре» и «рееер». Ряды эти вносятся в определенный горизонт подсознания и служат сигналом запуска программы. Воспроизведенные в обратном порядке, они сигнализируют о том, что программа выполнена.

— Подожди, Стив. — Конорсу показалось, что Ито наскучили его объяснения. — Или до меня что-то не доходит, извини, или выглядит это как-то по-детски.

Он, довольный, рассмеялся:

— Ну конечно, такое впечатление может возникнуть. Почему, например, не взять любой другой набор букв и цифр? Ито, но ведь шифр изобретается не для того, чтобы им мог воспользоваться каждый. Какой тогда в нем смысл? А теперь послушай, что значит фонетический код.

Фраза, которую предстоит зашифровать, прежде чем она превратится в код, должна быть произнесена на баварском диалекте. Краузе — баварец. Далее, при кодировании все звуки, кроме «р» и «е», можно стереть. Но это вовсе не значит, что они исчезают бесследно, они остаются как интервалы между нестертыми буквами-звуками. А потом, не забывай, это был мой первый эксперимент по кодированию с использованием новых возможностей. Мне хотелось, чтобы все получилось достаточно изящно. Ну и главное, мне же надо было добиться, чтобы, кроме меня, никто не смог воспользоваться программой.

— Стив, а если бы с тобой что-то случилось?

— Все так бы и осталось в сейфах Краузе.

— Ты хочешь сказать, что даже и Линда не знала об этом?

Конорс поморщился:

— Ито, девочка, у меня даже и мысли не было посвящать ее в такие вещи.

— Но почему?

— Потому, что она — не ты.

— Исчерпывающее объяснение, — рассмеялась Ито, но в ее смехе чувствовался не сарказм, а удовлетворение. — И что? Ты должен хранить все эти тонкости в голове?

— Нет, конечно, хоть я и не жалуюсь на свою голову. Но методики достаточно сложны, удержать все в голове просто невозможно. Они хранятся вместе с чертежами. После того как Бертье и Вера были закодированы, я упрятал методики в сейф и с тех пор не трогал.

— Стив, но если мы будем работать вместе, разве они не понадобятся? Я надеюсь, мне не отводится роль лаборантки?

— Господи! Как ты могла об этом подумать? Конечно, пока будут делать аппаратуру — и я уверяю тебя, она будет лучше той, что утрачена, — над методиками тебе придется попотеть. Правда, если меня не сцапают раньше, чем я до них доберусь.

— Значит, мы должны попасть в Германию?

— Да, в Мюнхен.

— Ладно, пусть это будет моей заботой. Если я вытащила тебя из клиники, почему бы мне и отсюда тебя не вытащить?

— Действительно, — Конорс обнял ее, — похоже, ты любым Доулингам дашь очко вперед.

— А почему бы и нет?

Как всегда, когда он сам оказывался за рулем, Краузе вел машину осторожно. Крупные хлопья снега летели навстречу, ударялись о лобовое стекло и быстро таяли, оставляя на нем причудливые, почти сразу же исчезающие ручейки. Принципиальная пунктуальность Герхарда была той чертой его характера, которая нередко ставила его зарубежных партнеров в неловкое положение. И если ему сегодня следовало прибыть в мотель в двадцать один час, можно было поручиться, что он окажется на месте в положенное время. Ни дурная погода, ни светопреставление не могли этому помешать.

Бывать в мотеле раньше — так ему во всяком случае казалось — Герхарду Краузе не приходилось. Но он хорошо знал его, так как многократно проезжал мимо.

До двадцати одного оставалось тридцать секунд, когда Краузе остановил свой «фольксваген» рядом с другой машиной, только номером отличающейся от той, на которой он приехал. Краузе пересел в нее, осторожно вывел со стоянки и отправился в обратный путь. Он не обратил внимания, что на заднем сиденье, словно забытый кем-то, лежал плейер. Пленка в кассете бесшумно вращалась. Через полчаса, когда до дома ему осталось проехать не более километра, плейер — практически неуловимо для слуха — передал условный сигнал: «рееер» — «еррре». Программа была выполнена.

Хотя причин для волнения, казалось бы, не было — все это проделывалось уже не раз, — Стив волновался. Из окна второго этажа «фольксваген», в который должен был пересесть Краузе, был хорошо виден. Крупные редкие хлопья снега падали почти вертикально, прочерчивая в свете фонарей, освещавших площадку перед мотелем, странные пунктирные линии. Обман зрения завораживал и отвлекал, помогая коротать время.

Он пытался представить себе, чем занимается сейчас Ито. Она ждала его в Кингазене, в двух часах езды от Мюнхена. Там в отеле они прожили с ней два дня, мало чем отличающиеся от тех, что провели на гасиенде. Чувства, переполнявшие все существо Стива Конорса, не только не ослабевали, но приобретали все новые оттенки нежности и веры в жизнь как благодарение не за то, конечно же, что успел он совершить или натворить, а за пробуждающееся желание принести покаяние и жить не во зле. Так во всяком случае оценивал он то, что в нем происходило. Он понимал, что путь, который им предстоит пройти с Ито, долог и непрост. Но они не только были поглощены друг другом — два незаурядных ума упорно искали дорогу в будущее, не обольщаясь на счет тех трудностей, которые ждали их впереди.

Прежде всего Конорсу предстояло еще раз реализовать свою связь с Герхардом Краузе. При этом он считал, что официально роль заказчика следовало принять на себя Ито, а не ему. Это диктовалось все той же разумной осторожностью, которая берегла их последний месяц.

Без пяти девять, расплатившись, Конорс подошел к «фольксвагену», открыл дверцу машины, достал из кармана пальто плейер, включил его и осторожно положил на заднее сиденье.

Краузе появился минута в минуту. На стоящего в стороне Конорса он не обратил никакого внимания. Почти одновременно машины вывернули со стоянки. Одна направилась в Мюнхен, другая в противоположную сторону — в Кингазен. Отъехав от мотеля несколько сот метров, Стив остановился, вышел из машины и открыл багажник.

То, что он ожидал увидеть, оказалось на месте — два чемодана и аккуратно упакованные планшеты с чертежами.

Самая, пожалуй, трудная часть операции была завершена.

Теперь ему хотелось как можно скорее увидеть Ито, но даже случайно наткнуться на полицейского было бы величайшей глупостью. Он внимательно следил за скоростью и за дорогой.

Стив был в пути около часа, когда мотор вдруг зачихал и машина пошла рывками. Он глянул на приборную доску: с бензином все в порядке, с маслом тоже. Мотор чихнул еще пару раз и заглох. По инерции «фольксваген», проехал еще метров сорок и встал.

Чертыхаясь, Конорс открыл «бардачок», рассчитывая найти там фонарик, но вместо него обнаружил пистолет. Это предусматривалось программой. Он сунул его в карман пальто. Есть ли в машине фонарик, Конорс не знал. Выбравшись на асфальт, он открыл капот. Фонарик не понадобился, вспыхнувшая лампочка осветила двигатель. Найти поломку ему не удалось.

Не зная, что предпринять, он оглянулся вокруг. Кроме снежинок, в свете фар ничего не было видно. Он топтался вокруг машины, вглядываясь во тьму, рука невольно сжимала в кармане рукоятку пистолета. Попутной машины не было минут пятнадцать. И когда она появилась, Конорс шагнул навстречу и поднял руку.

Машина начала притормаживать. Доктор хорошо уже был виден в свете фар. Вдруг — почти скачком — она сделала бросок вперед. Стив не успел даже вскрикнуть. Бампер ударил его, переламывая ноги, швырнул вперед. Машина резко затормозила, ее крутануло и развернуло поперек дороги. Водитель быстро подал назад, объехал распростертое на асфальте тело и, выскочив из машины, наклонился над ним. Лежащий на асфальте человек был мертв.

Шофер распрямился, секунду постоял над ним, потом решительно пошел к «фольксвагену», открыл багажник, перенес чемоданы и планшеты в свою машину, выключил огни опустевшей машины Конорса и исчез во тьме.

Стив опаздывал уже на пятнадцать минут. Ито заставляла себя не прислушиваться к шагам в коридоре, но каждый раз, когда они раздавались, невольно напрягала слух. Она не разделяла его несколько наигранной уверенности в том, что все будет в порядке. Его отношения с Краузе казались ей излишне усложненными, что увеличивало вероятность какой-нибудь нелепой случайности, которая могла все испортить. В их почти кругосветном путешествии, как она ни старалась, Конорс каждый раз, когда приходилось пересаживаться с транспорта на транспорт или проходить таможню, излишне нервничал. Это измотало его, и два дня, проведенные в Кингазене, едва ли успели вернуть ему душевное равновесие.

Стук в дверь, несмотря на то что она его ждала, застал ее врасплох. Шагов она не слышала. Ито быстро пересекла комнату, повернула ключ в замке и отступила назад. Дверь тут же распахнулась.

— Борис? — с нервным смешком спросила она.

— Карл, — поправил он ее, — Ито, будь повнимательней.

— Карл, — автоматически повторила она следом за ним. — Что случилось, Карл? Почему здесь ты, а не Конорс?

— Долго объяснять. Тебе нельзя здесь оставаться. Собирайся, максимум минут через десять мы должны отсюда убраться.

— А Конорс? А его вещи?

— Они ему больше не нужны.

— Что с ним случилось?

— Ито, не задавай вопросов. В машине у нас времени будет больше чем достаточно, чтобы обо всем поговорить.

Вещей у нее и у Конорса было немного, лишь самое необходимое, чтобы не усложнять таможенный досмотр и не бросаться лишний раз в глаза. Через десять минут она была готова. Карл молча взял ее чемодан и, не задерживаясь в вестибюле, прошел с ним к машине. Ито ненадолго задержалась у портье, заплатила за номер, улыбаясь, махнула рукой, отказываясь от сдачи.

— Благодарю вас, фрау, — услышала она, уже повернувшись к двери, за которой была ночь, снег, новое путешествие, и еще не известно куда.

Прислушиваясь к себе, Ито обдумывала случившееся.

— Так что же произошло? — спросила она.

— Я держался за ним километрах в трех, чтобы зря его не нервировать, — начал Карл, словно заранее подготовился к ответу. — Где-то на полпути у «фольксвагена», видимо, забарахлил мотор. Он вышел из машины, чтобы посмотреть, в чем дело. Фары и габаритные огни не горели. Шофер идущей следом машины, вероятно, поздно заметил это и, объезжая «фольксваген», сбил Конорса, стоявшего на проезжей части. Может быть, он хотел остановить попутку, я не знаю. Машина, сбившая его, скрылась. Мне оставалось только проверить, жив ли он, и перегрузить чемоданы. Вот, собственно, и все.

— И ты оставил его лежать на дороге?

— А ты полагаешь, мне следовало взять его с собой?

— Ты врешь, Карл. Это твоя работа.

— У меня не было времени провести следствие и представить тебе факты.

— Не надо никаких фактов.

— Я тоже так думаю. Чем их будет меньше, тем лучше.

— Это подло.

— Вот как? Разве не ты сетовала на его слюнявый провинциализм?

— Это не одно и то же. Я не собиралась отправлять его на тот свет.

— Думай так, если тебе от этого легче.

— Да, мне так легче.

— Но ведь ты не собиралась тащить его с собой в Питер? Так? Или я неправильно понял и он все же представлял для нас какой-то интерес?

— Нет.

— Вот и я так подумал. Случай поставил в этом деле точку, которой как раз и не хватало.

— Случай! — Ито презрительно фыркнула.

— Успокойся. Мы возвращаемся в Питер, и ты наконец сможешь заняться серьезной научной работой. А пока будут разбираться с чертежами, можешь отдохнуть.

— Где и от кого?

— Где хочешь и от кого хочешь.

— Например, в Сухуми.

— В Сухуми в этом году не получится.

— Тогда и не говори «где хочешь».

— Не язви. У меня еще есть для тебя информация. Линда задержана в аэропорту при попытке вылететь в Бразилию. Не могла придумать что-нибудь поумней. Что она там забыла?

— А куда ей было деваться? Там у нее по крайней мере был участок земли с домом.

— Забота Конорса?

— Да, забота Конорса. Почему ты ей не помог?

— Ей?.. Ты имеешь в виду нежелательность появления ее на процессе в качестве свидетеля?

— И это тоже.

— Я наблюдал за ней. Она в очень плохом состоянии. Видимо, вы с Митаси несколько перестарались. Едва ли она доживет до процесса. Но даже и в этом случае я не уверен, что оборудование, которое все же осталось в руках Доулинга, не принесет нам дополнительных хлопот…

Он говорил и говорил. Ито, с ужасом глядя на него, молчала.

На другой день Городецкий, криво усмехаясь, вертел в руках телеграмму, переданную ему портье:

«Отвечаю ваш запрос. Доктор погиб на дороге Мюнхен — Кингазен. Майор Гвари».

Что это был за майор, и ежу было ясно. «Русский друг» понимал, что эта информация им нужна, и опять он получил ее первым.

— Начитанный, черт, — пробормотал Андрей, направляясь к лифту.

Глава пятнадцатая

Дело техники

— Сэр, — секретарь стоял в дверях кабинета Чарлза Маккью и явно с трудом удерживался от смеха, — агент Гобст просит принять его по личному делу.

Маккью подозрительно посмотрел на секретаря, чувствуя какой-то подвох.

— В чем дело? — нахмурившись, спросил он.

— Не хочу портить вам удовольствие, сэр. Я бы рекомендовал принять Гобста.

Чарлз ценил своего секретаря и завел себе за правило советы его мимо ушей не пропускать.

— Давай его сюда. — На всякий случай он все же говорил строго, не доверяя его веселости.

Секретарь вышел, и перед изумленным фэбээровцем предстал его агент Гобст. Брови Чарлза поползли вверх. Гобст был крупным мужчиной, охотнее таких брали в полицию, а не в ФБР. Под метр восемьдесят ростом, широкоплечий, ширококостный, он любил похвастаться своей силой и не всегда понимал, что позволительно государственному служащему, а что нет. Одет он был весьма прилично, как положено одеваться, отправляясь на прием к высокому начальству, но вот физиономия…

Нос Гобста, и так достаточно крупный, распух до невероятных размеров, демонстрируя все оттенки от малинового до синего. Левый глаз почти совсем заплыл, и когда все-таки его удавалось приоткрыть, было видно, что он налит кровью. Правый — смотрел на Маккью не моргая, но под ним сиял желто-зеленый синяк. Губы были расквашены. Левое ухо распухло и казалось вдвое больше правого.

Опытный глаз Маккью определил, что тяжелых увечий Гобсту нанесено не было, но, несомненно, над физиономией его поработал человек, знающий свое дело. Чарлз смотрел на него, но впечатление от увиденного уже никак не отражалось на его лице. Что-что, а надеть в нужный момент нужную маску он умел.

— Слушаю вас, Гобст, — только и сказал он.

— Сэр, я требую от вас санкцию на арест. — Гобст вытянул руки по швам и пронзил шефа правым глазом.

— Кого прикажешь арестовать, Гобст? — в тон ему задал вопрос Чарлз, отметив про себя, что, пожалуй, именно так повел бы себя в этой ситуации Доулинг.

— Частного агента Городецкого, сэр, — выпалил Гобст, не подозревая, что затронул не ту струну, к которой стоило бы прикасаться, имея дело с шефом. С некоторых пор все, что касалось Андрея Городецкого, воспринималось Маккью под знаком мистической восторженности.

Первое, что захотелось сделать Чарлзу, — это встать и помочь физиономии Гобста обрести симметрию за счет правого глаза. Он сдержал себя, потому что тут же сообразил, что художником, разукрасившим его агента, был не кто иной, как Городецкий. Он понял и оценил веселость секретаря.

— На каком основании я должен принять такое решение, Гобст? — спросил он.

— Разве вы не видите, сэр?

— Не вижу, дорогой.

— Он изуродовал меня, сэр, при исполнении моих служебных обязанностей.

— Гобст, — отечески проговорил Маккью, — служба у нас суровая, и агенту ФБР не пристало жаловаться на синяки. А потом, прости меня, ты один весишь столько, сколько четыре Городецких. Он же по сравнению с тобой — цыпленок. Зачем мне, Гобст, агент, которого цыпленок может, как ты выразился, изуродовать?

Чарлз лукавил. Он не только кое-что слышал о возможностях Городецкого. В последней своей командировке он не терял времени даром, — в частности, в порядке обмена опытом попросил Доулинга организовать совместную тренировку оперативников. Не против Руди, цену которому Маккью уже знал, а против Городецкого его попросили выставить лучшего своего бойца, по габаритам едва ли уступающего Гобсту. Когда на этого бойца стали напяливать специальную защитную форму, лишь кое-где оставлявшую тело незащищенным, фэбээровец начал было возмущаться.

— Чарлз, — успокоил его Доулинг, — не кипятись. Тут будет на что посмотреть.

И Чарлз посмотрел. И теперь, упрекая Гобста, он лукавил. Но его агент не мог предполагать, что шеф ставит ему ловушку.

— Сэр, — заявил Гобст, — он использовал запрещенные приемы с явным намерением оскорбления личности.

— Ах, вот как? — Чарлз казался пораженным. Зная чуть ли не наизусть досье Андрея, он еще раз вспомнил фразу, характеризующую Городецкого как агрессивного оперативника. Физиономию Гобста вполне можно было рассматривать как иллюстрацию к этому утверждению.

— Хотелось бы только уточнить, Гобст, какие служебные обязанности ты выполнял, когда Городецкому вздумалось оскорбить твою личность?

— Я следил за ним, сэр, — с достоинством произнес агент.

И здесь Маккью сдержался. Общение с Мондом и Доулингом явно пошло ему на пользу.

— Кто-то поручил тебе следить за ним? — вкрадчиво спросил он.

— Личная инициатива, сэр. Он казался мне подозрительным еще с тех времен, когда мы устроили на него облаву в прошлом году. И я решил…

— Все ясно, Гобст, — перебил его шеф, — ты следил за ним, и это ему не понравилось.

— Так точно, сэр.

— Понятно. Теперь, будь любезен, подробнейшим — понимаешь? — подробнейшим образом опиши мне, как все произошло. — Он сел поудобнее, чуть прикрыл глаза и приготовился слушать…

Слова Хантера о том, что некто Гобст объявил ему и Моне о гибели Городецкого, накрепко засели в голове Андрея. Какое впечатление произвело на них это сообщение, он легко себе представил. Гобста ему показали. И вскоре он обнаружил, что именно Гобст следит за ним. Он было подумал, что это опять какая-то каверза со стороны Чарлза, но тут же отбросил эту мысль — ситуация слишком кардинально переменилась. И вдруг — слежка! Нетрудно было сообразить, что имеет место творческая инициатива. И Гобсту на собственной шкуре пришлось проверить верность утверждения о том, что инициатива наказуема.

Местом казни Андрей выбрал городской парк. Поводив Гобста вокруг памятника Вашингтону, он заманил его в опустевшие ночные аллеи и неожиданно возник перед ним на хорошо ухоженном вечнозеленом газоне.

— Иди-ка сюда, куль вонючий, — поманил он его пальцем.

Фраза показалась Гобсту оскорбительной. Этого было достаточно, чтобы наказать наглеца на законном основании. Гобст гордился своей силой, утверждая, что во всем Массачусетсе нет человека, способного выдержать удар его кулака. А тут перед ним поплясывал цыпленок, которого он мог пришибить одним пальцем.

— Это вы мне, мистер? — добродушно спросил он, зная, что нельзя давать волю гневу, иначе можно ненароком и зашибить этого слабака.

— Тебе, поганец, — последовал неуважительный ответ, — я тебе покажу, как хоронить меня раньше времени.

— Понятно, — сказал Гобст, боясь, однако, что противник его может кинуться в бега, поэтому стараясь раньше времени не обнаруживать своих намерений. Он неторопливо двинулся в его сторону. Городецкий не проявлял желания убегать. Когда до него оставался шаг, Гобст поднял руку, чтобы схватить его за шиворот, а уж потом…

Чарлз слушал Гобста, и ему казалось, что он видит и парк, и газон, и вытоптанную на нем площадку, по которой кружат двое. Мысленно он пытался представить себе нарастающий ужас этого огромного человека, который стоял сейчас перед ним и которому он не собирался предложить сесть. И когда Гобст упомянул о глазах Андрея, мурашки побежали по спине Маккью. Взгляд Городецкого он легко мог себе представить.

Наконец Гобст замолчал. Чарлз, довольный, словно посмотрел захватывающий боевик, в котором порок по справедливости был наказан, вглядывался в его физиономию, будто еще раз хотел оценить мастерство Андрея, проявившееся таким неожиданным образом. На минуту он опять прикрыл глаза, пытаясь стряхнуть с себя наваждение, вызванное рассказом агента.

— Напомни-ка мне, Гобст, — попросил он, — это ты проверял, что именно доставила «скорая помощь» из клиники Митаси в морг?

— Так точно, сэр.

— С тобой все ясно. — Чарлз перестал сдерживать себя. — С этой минуты ты больше не являешься агентом ФБР, Гобст. И моли Бога за то, что Городецкий оставил тебя в живых. Если бы он отправил тебя на тот свет, — слышишь, ты, бывший агент? — я бы сделал все, чтобы это сошло ему с рук. А теперь — убирайся.

Почти год Марк Брук занимался бандой Крюка. Информация, полученная в свое время от Городецкого, казалось, давала надежное направление поиску. Главное же, в руках Марка не только побывали три оболтуса, задержанные при попытке нападения на Лоуренса и Андрея, он выяснил, кто были те четверо, явившиеся в «Сноуболл», чтобы расправиться с Кидом и Лотти. Но ни это, ни описания бандитов, в том числе Крюка и Мельника, данные Андреем, так и не позволили выйти на банду. Ни в архивах полиции, ни в архивах ФБР не было ничего, что давало бы возможность представить, с кем Марку Бруку предстоит иметь дело.

Крюк после неудачной попытки покушения на Андрея бесследно исчез. Обнаружение останков Стеллы и Киппо явилось лишь криминалистическим фактом, в сущности ничего не добавив к представлению о том, кто же стоит во главе банды и что собой представляет она сама.

Дело не двигалось до тех пор, пока не начал фантазировать Дик Чиверс. И тут стали прорисовываться детали весьма необычные. Дик утверждал, что Крюк, настоящего имени его он и сам не знал, не кто иной, как бывший сотрудник разведки, вычищенный из ее рядов по подозрению в причастности к весьма темным делам, проворачивавшимся на Ближнем Востоке.

На Крюка, не называя его имени, Дику совершенно случайно указал сослуживец. Рассказанное им звучало как ведомственная сплетня. Считалось, что в разведке Крюк занимался организацией мокрых дел, и весьма умело. Болтали, что, выкинутый из разведки, он не оставил свое занятие. Сослуживец Дика Чиверса даже назвал ряд дел, за которыми, по его мнению, мог стоять только один человек, а именно Крюк — чувствовался его почерк, его рука.

Услышанную сплетню Дик Чиверс пропустил было мимо ушей. Но вскоре случайно наткнулся на Крюка, неизвестно зачем взялся проследить за ним и, ничего еще не подозревая, проводил бывшего разведчика до одной из его явок. Тут ему взбрело в голову предложить Крюку навербовать людей для охраны научного центра Кадзимо Митаси. Глупость приносит иногда неожиданные удачи. Позвонив по установленному адресу и перечислив имена, названные ему сослуживцем, Дик, как ни странно, попал в самую точку. Крюк посчитал, что имеет дело с человеком, хорошо знающим его подноготную. Но не это решило дело, а то, что человеком этим оказался Чиверс, — имя сыграло решающую роль. Вероятно, отношения их и дальше складывались бы благополучно, не начни Дик заметать следы и убирать свидетелей по делу Пауля Кирхгофа. Тут-то, наткнувшись на Андрея, Крюк впервые засветился. Не желая рисковать, он временно прикрыл дело и ушел в глухое подполье. Попытки Марка так или иначе вычислить его результатов не дали.

Андрей полагал, что найти Крюка — дело техники. И прямые, и косвенные улики имелись в распоряжении Марка Брука. Но когда, разобравшись со «зверинцем», они с Вацлавом знакомились с этой частью дела Пауля Кирхгофа, то обнаружили, что до ликвидации банды Крюка еще далеко.

— Первое впечатление такое, — с удивлением заметил Крыл, — что фэбээровцы целый год валяли дурака.

— Первое — да, — согласился Андрей, — хотя работа, признай, проделана немалая.

— А результат? Нападение на тебя, как ты понимаешь, инкриминировать Крюку и Мельнику не удастся. Улик нет.

— Так должен думать Марк, — заявил Андрей, — но это вовсе не значит, что и я должен так думать.

— Опять какие-нибудь фокусы? Городецкий, я вот иногда думаю, знаменитый ваш Кио — это, случайно, не ты?

— Может, и я. — Погруженный в свои мысли, Андрей, казалось, его не слышит. — Вацлав, попробуй-ка порассуждать вот на какую тему. Представь себя на месте Крюка, которого вышибли из разведки. Он профессионал в весьма своеобразной области. Предположим, ничего другого он делать не умеет. И вот он, то есть в данном случае ты начинаешь искать применение своим профессиональным способностям. Как бы ты, оказавшись на его месте, стал действовать?

— Я?

— Ну ты. Как бы я действовал, я и сам не знаю.

— Так. Если бы у меня совсем пусто было в голове, я бы нашел себе одного-двух напарников, тоже профессионалов, — и вперед. Но это явно не наш вариант.

— Не наш, — согласился Андрей.

— Значит, в голове у него не совсем пусто. Второй вариант, так сказать классический. Подбирается группа профессионалов, я им нахожу работу, сам остаюсь в тени. Но и это не наш вариант.

— Почему?

— Смотри. Четверо убитых в «Сноуболле». Кто они, мы теперь знаем, — явно не профессионалы. Никакой уголовщины за ними тоже нет. Теперь эти трое, которых вы повязали, возвращаясь в Бостон. Эти вообще сопляки, папенькины сыночки. Те, что приезжали за Хестером в Бэдфул, сам знаешь, может, классом чуть повыше, но не мастера. И последнее — охрану Митаси подбирал Крюк. Шпана на шпане, но опять, похоже, в прошлом все чисто.

— Неплохо, — подбодрил Андрей, — какой же вывод?

— А вывод такой: он явно делал ставку на непрофессионалов, видимо считая, что преступление, совершенное непрофессионалом, раскрыть труднее. Не исключаю, что исполнителей он мог каждый раз менять… Что-то в этом роде.

— Очевидно, так.

— Это мне очевидно, а тебе?

— А мне тем более. Только в этом случае между Крюком и исполнителями должно быть еще одно звено, люди вроде Мельника, человека два-три, а может, и больше… Что ты там говорил про фокусника, я прослушал?

— Я пытался выяснить, не ты ли знаменитый фокусник?

— Ах да. Фокус в этом деле есть, а точнее, свидетель тому, как Крюк с командой пытались меня убить.

— И ты молчал?

— А почему, собственно, я должен был кричать?

— Действительно, если ты не кричал, когда они тебя, можно сказать, убивали, то уж потом-то чего ж кричать? Логично. — Ехидная улыбка украсила физиономию Вацлава.

— Погоди улыбаться. Давай-ка проверим с тобой сейчас еще одну идею. Если она подтвердится, вот уж тогда посмеемся.

— Давай, я уже держусь за животик.

Андрей набрал номер конторы Хантера:

— Мона, деточка, начальник наш на месте?

— Не скажу. Ты почему не говоришь, что меня целуешь?

— Свидетели есть.

— Смотри! За тобой будет должок. Передаю трубочку.

— Андрей? — По голосу Хантера чувствовалось, что он рад звонку.

— Так точно, шеф. Скажи-ка мне, ты сегодня здорово занят?

— Ты же знаешь, смотря для кого.

— Не кокетничай, я серьезно.

— Часов до трех вообще-то занят.

— Если я в три приеду?

— Давай.

— Это еще не все. Помнишь заваруху с Крюком? Я оставил тогда тебе кое-какие материальчики, что ты с ними сделал?

— Ты же велел их уничтожить.

— Верно. Так ты их уничтожил?

— Нет.

— Я так и думал. Они целы?

— Целы. Ты только на меня не сердись, в данном случае рисковал я.

— А кто тебя просил об этом?

— Я почему-то подумал, что они могут пригодиться.

— И ты, черт тебя подери, оказался прав.

— Ну вот видишь!

— Вижу. И ведь ничего мне не сказал. Ну кто ты есть?

Хантер в ответ только рассмеялся.

— Вот кто фокусник, — показал Андрей на телефон, положив трубку, — у нас еще, оказывается, и компромат на Крюка с Мельником имеется. Давай хохотать.

Мона, когда теперь Андрей приходил в контору Хантера, не бросалась ему на шею, словно стеснялась своих чувств. Но глаза ее хитро поблескивали, а чуть заметная улыбка не сходила с губ.

Они сидели во второй комнате, той, что называли комнатой отдыха. Андрей забрался в угол дивана, довольный, что опять здесь, что сегодня некуда спешить, что Мона рядом и до утра им не надо будет расставаться.

— Мона, детка, — Андрей прищурился, пряча в глазах веселые искры. — можно я буду называть тебя деткой?

— Можно, — ответила она, но так, что Дью сразу обратил на это внимание.

— Мона, — с напускной серьезностью сказал он, — этот старый ловелас, прошедший огонь и воду, очень опасен. Не поддавайся его чарам. Стоит ему увидеть покачивание бедра, как в нем тут же пробуждается исследовательский инстинкт, и — прощай прежняя любовь.

— Нужен он мне, — отпарировала она, — два года околачивался тут — и все впустую. А теперь, смотри, глазки строит.

— Будете надо мной издеваться, ничего вам не скажу. А перед вами, может быть, сидит мешок с деньгами.

— Врет, — сказала Мона, — он всегда врет.

— Но согласись, детка, вру я всегда красиво.

— И профессионально, — добавил Хантер.

— Ну, так вы готовы развесить уши? Или мне идти к конкурентам?

— Мона, будем его слушать?

— Если дело касается того, что надо развесить уши, я себе в этом удовольствии отказать не могу.

— Слушаем тебя, сыщик.

— Дело вот в чем, — начал Андрей и в деталях поведал им об отношениях Дика Чиверса и Крюка, о расследовании, проведенном Марком, и тупике, в котором они оказались. — Таким образом, — заключил он свой рассказ, — надо найти нестандартное решение и накрыть Крюка, иначе ореол, который видится Маккью над моей макушкой, может потускнеть, а я до конца дней своих буду мыкаться по авеню этого якобы самого европейского города Соединенных Штатов.

— Дью, не вздумай подсказывать ему нестандартное решение, я тебе этого не прощу, — пригрозила Мона, — пусть мыкается, меня это вполне устраивает.

— Не бойся, по нестандартным решениям он у нас специалист, а я как раз по стандартным.

— Господи! — воскликнула она. — Если бы хоть одному из вас можно было верить!

— Верь нам, детка, — посоветовал Андрей, — мы же тебя оба любим, а остальное — чепуха.

Выражение лица Хантера вдруг изменилось. Андрей и Мона сразу это заметили и замолчали.

— Есть одна идейка, стандартная, — подчеркнул он, обращаясь к Моне. — Ну-ка, господин секретарь, припомни. Года два тому назад мы вели дело одного генерала. Речь шла о том, что его жену шантажировал какой-то прохвост, и надо было этого прохвоста привести в порядок.

— Я помню, о ком идет речь, — заявила тут же Мона. — Симпатичный такой генерал, очень так вертикально подстриженный, ежиком, и глаза цвета реактивной установки.

— Может, ты еще и имя помнишь? — спросил Андрей.

— Какой вы нетерпеливый, мистер Городецкий! Конечно помню — генерал Дуглас.

— Верно, — согласился Дью. — Что, если нам попробовать подключить генерала к этому делу? Ты-то помнишь его, Андрей.

— Помню, фигура колоритная, и, Мона правильно говорит, мужик он симпатичный.

— И своеобразный, — добавил Хантер. — Есть у него одна струнка, на которой мы могли бы сыграть. Как я понял, на людей гражданских он склонен смотреть свысока. Но вот к сыщикам, не ко всем конечно…

Мона прыснула в кулак, и Дью прервал свою речь.

— Какое неуважение к старшим, — заметил он, — воспитываешь их, воспитываешь…

— Не огорчайся, — утешил его Андрей, — время свое возьмет…

— Но-но! — возмутилась Мона. — Что это оно возьмет? Ты на что намекаешь?

— Андрей, молчи, — предупредил его Дью. — Продолжаю. К сыщикам генерал Дуглас относится с особым почтением. По его мнению, сыщики — это как бы разведчики на гражданке, а следовательно, достойны уважения. Сам он, как я понял, всю жизнь мечтал быть разведчиком, но весь срок оттрубил в артиллерии. Но это, так сказать, штрихи к портрету. А идея вот в чем. Я полагаю, что на человека, выкинутого из армии, а тем более из разведки, он должен реагировать, как бык на красную тряпку. И если мы его попросим помочь нам выяснить, кто такой Крюк, он нам его из-под земли достанет. Кстати, в клубе ветеранов он один из сопредседателей. Ну, как идейка?

— Что же в ней стандартного? — упрекнула его Мона. — Эх вы, вруны, — вздохнула она. — Подумайте лучше, не объявит ли Дуглас всеобщую мобилизацию и спугнет не только Крюка, а вообще всю шпану. А это может произойти, если вы оба начнете его обрабатывать.

— Андрей, она по-моему нас тоже любит, даже обожает. Какие комплименты! — Дью притянул ее к себе за плечо.

— Идея принимается, — подвел черту Андрей. — Дью, не забудь только выписать счет. Мистеру Маккью еще раз придется раскошелиться.

На просьбу Хантера дать им с Андреем консультацию генерал Дуглас откликнулся с готовностью. Он принял их у себя на вилле.

Стройный, седой, действительно, как заметила Мона, подстриженный вертикально, пожимая им руки, он смотрел на них внимательными серыми глазами. Впечатления, что перед вами человек, разменявший седьмой десяток, не возникало. Это подчеркивалось и элегантностью темно-серого костюма, который шел к его сединам, и ослепительно белой манишкой, и со вкусом подобранным галстуком. Военного в нем выдавала разве что привычка держаться подчеркнуто прямо.

— Всегда рад вас видеть, господа. — Он чуть улыбнулся, приглашая их в гостиную, украшенную, что сразу бросалось в глаза, великолепной коллекцией охотничьих ружей. — Садитесь, пожалуйста, буду счастлив, если смогу чем-то вам помочь.

— Господин генерал, — Хантер сразу приступил к делу, — мы ведем сложное расследование…

По мере того как Дью говорил, седые брови генерала сдвигались, скулы порозовели, складки у рта обозначились резче. Не задавая вопросов, он слушал внимательно, не пропуская ни одного слова. Сухой рассказ Хантера Городецкий сопроводил рядом иллюстраций из дела Пауля Кирхгофа, и этого оказалось более чем достаточно, чтобы получить в лице генерала Дугласа верного союзника.

— Если я правильно понял вас, господа, — внешне он держался спокойно, но, как предполагал Хантер, факт предательской переквалификации разведчика в бандита его потряс, — главная трудность, с которой вы столкнулись, — невозможность получить сведения, касающиеся кадровых перемещений. Это и не дает возможности понять, кто такой Крюк.

— Совершенно верно, господин генерал, — подтвердил Андрей.

— Ясно, — генерал встал, и они поднялись вслед за ним, — вы можете дать мне три дня, господа?

— Три дня? — Хантер, кажется, удивился.

— Я понимаю, — генерал, видимо, решил, что запрашивает слишком много времени, — я постараюсь уложиться в более сжатые сроки. Но мне не хотелось бы давать пустых обещаний.

— Сэр, — вмешался Андрей, — срок вполне приемлемый.

— Вас, таким образом, интересует только имя? — уточнил генерал.

— Остальное — дело техники, — заверил его Андрей.

Генерал Дуглас кивнул, и этот кивок ничего хорошего не сулил бывшему разведчику.

— Слушай, — по дороге в офис говорил Хантер, — Мона права, Дуглас поднимет армию, авиацию и флот.

— Ты зря волнуешься, — успокоил его Андрей, — уверяю тебя, он знает свое дело. И не забывай, человек, может быть, впервые в жизни почувствовал себя разведчиком. Все будет о'кей.

Генерал позвонил через день.

— Мистер Хантер, — доложил он, — имя интересующего вас субъекта — Рольф Тротт.

— Благодарю вас, генерал. Мы будем держать вас в курсе дела.

Это было как раз то, чего генералу Дугласу очень хотелось.

Остальное, как полагал Андрей, было делом техники. Хантеру по своим каналам, Марку — по своим надлежало выяснить, что представлял собой Рольф Тротт, он же Крюк.

Выяснить это оказалось проще, чем можно было ожидать. Если Крюк, казалось, бесследно исчез, то полковник в отставке Тротт и не думал скрываться. В доме на Бенджамен-стрит он занимал респектабельные апартаменты из пяти комнат, порядок в которых поддерживала приходящая прислуга. Вместе с Рольфом жила его сестра, выполняя роль экономки, высвобождая полковнику время для более серьезных дел. Было известно, что он поигрывает на бирже и, возможно, неплохо разбирается в этом непростом деле. Создавалось впечатление, что основной доход он получает в виде дивидендов по акциям. Как установил Марк, его счет в банке, одним из членов которого был Уилльям Чиверс, сравнительно недавно составлял триста тысяч долларов, но за последний год убавился примерно на треть.

Полковник являл собой, таким образом, человека среднего достатка, живущего вполне по средствам. Он ходил в клуб, играл в гольф, любил теннис, гостей не принимал. От попыток завести с ним знакомство умело отгораживался чопорной холодностью, пресекавшей желание попытки эти повторить.

Единственное, пожалуй, в чем его можно было упрекнуть, так это в том, что полковником он никогда не был, так как уволен был из армии в звании капитана. Но самозванство здесь можно было посчитать простительной и довольно типичной человеческой слабостью. В целом же предосудительно о Рольфе Тротте никто не отзывался.

Таким вот вырисовывался облик полковника по данным, собранным Хантером и Марком.

Тот ли это был человек, которого вот уже год они знали под кличкой «Крюк»? Андрей твердо ответил — тот. Наблюдение за квартирой Рольфа Тротта и за всеми его передвижениями было установлено профессиональное. Кроме Вацлава, Рудольфа и Инклава в нем принимали участие еще несколько человек, отобранных Городецким, кроме которого Маккью не желал видеть никого во главе специально созданной оперативной группы.

Взять Крюка ничего не стоило, но брать имело смысл только вместе с ближайшими помощниками, иначе ниточку между непосредственными исполнителями и Крюком было не протянуть.

Судя по всему, осечка, которая вышла у него с Андреем, многому его научила. Городецкий все больше утверждался в мысли, что участие Крюка в покушении на него вообще следует считать фактом случайным. Он не забыл, как удивился, обнаружив Крюка в машине, которая преследовала их с Хантером. Логичнее было бы найти в ней Мельника или еще кого-нибудь из подручных, но не самого Тротта. Однако к случайностям в действиях профессионалов Андрей всегда относился подозрительно. Он считал, что именно здесь следует искать причины провалов. Разведчик и минер ошибаются один раз. Банальная истина, вычитанная всеми и каждым из шпионских романов, не переставала оставаться истиной.

Если бы на месте Маккью оказался Доулинг, они год назад взяли бы Крюка с поличным, да еще и с тремя подручными. Момент был упущен, все приходилось начинать почти с начала.

Решение, которое в нем зрело, ему не нравилось. Но интуитивно он чувствовал, что наблюдение за Троттом ничего не даст. Вацлав правильно подметил, что Крюк не хотел связываться с другими профессионалами, предпочитая выбирать в качестве исполнителей новичков. Почерк его прослеживался лишь в умелой организации дела. Участие его в покушении на Городецкого оказалось той самой ошибкой, которая должна была привести к провалу.

Крюк хорошо должен был помнить ту ночь, когда он оказался в руках Андрея. Почему он тогда не попал за решетку, видимо, до сих пор оставалось для него загадкой. Все говорило за то, что осторожность его весь этот год была предельной. Даже заметное сокращение капитала, если судить по счету в банке, не побудило его взяться за старое. Поэтому Андрей и полагал, что слежка ничего не даст, если не вынудить Тротта пойти на крайние меры.

Одной из таких крайних мер могло оказаться извлечение из небытия Дика Чиверса. Вот кого Тротту скорее всего захотелось бы убрать. Однако трудно поверить, что, наученный горьким опытом, стал бы он это делать собственными руками. Ему понадобился бы тот же Мельник, если не как непосредственный исполнитель, то как посредник между исполнителями и Рольфом Троттом.

Но думать о Чиверсе-младшем, даже как о подсадной утке, Андрею было противно, не говоря уже о том, что этого дурака, паси его даже бэдфулская четверка, Тротт нашел бы способ убрать, поскольку дурак — он и есть дурак.

Из всех этих рассуждений вытекало, что роль подсадной утки придется сыграть самому Андрею. Это-то ему и не нравилось. Не понравилось бы это и Хантеру, который немедленно бы заявил — ради чего? Пусть бы занимались этим Чарлз с Марком или полиция. Стоило ли ехать из-за океана, чтобы подставлять лоб под пули бостонских киллеров? И он был бы прав. В худшем случае он мог бы предложить Андрею повторить трюк, что он проделал с Крюком и Мельником в их машине. Но во-первых, Дью не знал, что это за трюк, а во-вторых… Тогда это был не Городецкий, а волк, обложенный флажками, и еще раз влезать в его шкуру Андрей не желал.

В бэдфулской группе к его плану отнеслись по-разному. Инклав привел те аргументы, которые, по мнению Городецкого, должен был привести Хантер. Рудольф высказался за то, чтобы план принять, так как считал, что Андрей замещает здесь Доулинга, а значит, его решения следует не обсуждать, а выполнять. Вацлава план скорее удивил, и свое отношение к нему он выразил вопросом:

— Андрей, тебя что, девушки перестали любить?

Но с самого начала едва ли кто-нибудь из них сомневался, что план этот будет принят.

Остановившись у перекрестка, Рольф Тротт равнодушно рассматривал пешеходов, торопливо пересекающих дорогу слева направо и справа налево. И вдруг взгляд его выхватил из толпы фигуру, которая показалась ему знакомой. В следующее мгновение руки его судорожно вцепились в руль. Быстрой, легкой походкой, ловко лавируя в толпе, дорогу пересекал тот самый следователь, на которого год тому назад Крюка навел Дик Чиверс. Полячишка, Городецкий — он хорошо помнил его имя, — мелькнул и исчез в толпе. Тротт опомнился, когда стоящие за ним машины начали сигналить, требуя дорогу.

Вспыхнувшая в нем ненависть была столь острой, что он с трудом вел машину. При первой же возможности он остановился. Сердце билось так, словно он только что закончил бег на длинную дистанцию. Он попытался успокоить себя, но успокоение не приходило. Воспоминания опять швырнули его на зимнее загородное шоссе, на котором, как идиоты, они стояли с Мельником, прикованные друг к другу наручниками. Он хорошо помнил, как, придя в себя, готов был убить ослепшего, скулящего напарника. И убил бы, если бы не связывающая их цепь. Унижение, длившееся до тех пор, пока им не удалось освободиться от наручников, пока бесконечное вранье не помогло им все же выпутаться из невероятной ситуации, пока перепуганный до смерти Мельник не объяснил, что же произошло…

Постепенно самообладание вернулось к нему. Он убеждал себя, что мог ошибиться и принять за Городецкого кого-то похожего на него. Целый год все было тихо. Принятые меры предосторожности — он начал уже подумывать, не чрезмерные ли? — дали свои плоды. Крюк исчез, Рольф Тротт вел спокойную, размеренную жизнь обывателя. Никто им не интересовался, и он не интересовался никем. Как бы ни терзала его жажда мести, не кидаться же искать в полумиллионном городе случайно промелькнувшего перед ним человека! Он убеждал себя, что вообще странный эпизод лучше забыть, и знал, что забыть его не удастся.

На другой день к вечеру он собирался в клуб. Предстояла полутрадиционная встреча за игрой в бридж. Несколько успокоившись, он не видел причины, почему бы ее следовало пропустить. В клуб он ходил пешком, вечерний моцион обычно поднимал настроение.

У кафе-гриля, где он иногда перекусывал, что-то заставило его насторожиться. Инстинктивно глянув на противоположную сторону улицы, он увидел вдруг Городецкого, смотрящего в его сторону. Но длилось это лишь мгновение. Автобус разделил их, а когда он медленно прополз мимо, Городецкого на противоположной стороне улицы уже не было.

Гневная вспышка, которая вчера буквально выбила его из колеи, не повторилась. Тротт прислушался к себе, и, пожалуй, единственное чувство, владевшее им, следовало определить как чувство опасности. В респектабельном «полковнике» просыпался профессионал и начинал задавать вопросы.

Что это — случайность или слежка? Если слежка, почему такая примитивная? Интересуется ли им полиция, или полячишка, необдуманно бросивший их тогда на шоссе — вместо того чтобы прикончить, — вознамерился все же свести с ним счеты? Рольф усмехнулся — второй раз обмануть себя он не даст. То, что этот тип вновь попался ему на глаза, — ни о чем еще не говорит. Но если он за ним следит — это просто надо проверить. Тротт раздумал идти в клуб. Стоило сыграть в другую игру — проверить, есть ли за ним хвост.

Сумерки быстро перетекли в ночь. Сверкающие рекламами улицы наполнились праздношатающимися, ищущими развлечений, спасающимися от скуки людьми. Вести слежку в этой обстановке было очень не просто, ускользнуть же от преследователя не составляло труда. Тротт то ускорял, то замедлял шаги, нырял в кафе, из которых легко просматривался тротуар, сворачивал в боковые улицы и неожиданно поворачивал назад, отступал в тень, ожидая, что, потеряв его, преследователь как-то себя обнаружит. Никто, казалось, не собирался за ним следить. И когда он уже начал сожалеть, что не пошел в клуб, Городецкий вдруг опять мелькнул перед ним в каких-нибудь пятнадцати шагах впереди. Но мелькнул и исчез. Обнаруживалась какая-то странность, не имеющая никакого отношения к слежке.

Тротт решил переменить тактику. Взяв такси, он велел отвезти себя в сторону от центра, где улицы в это время уже пустели и просматривались из конца в конец. Он шел не выбирая маршрута, произвольно сворачивая то в одну, то в другую боковые улицы, осторожно оглядывая их, прислушиваясь. И когда это бесконечное петляние изрядно ему надоело, он опять увидел Городецкого, и опять не сзади, а впереди себя, будто это он, Тротт, искал его и время от времени на него натыкался. Он стоял и смотрел, как метрах в пятидесяти — шестидесяти впереди Городецкий пересекал ту улицу, по которой шел Рольф. Бывший разведчик мог поклясться — кинься он за ним, никого на поперечной улице не увидит.

Начинался какой-то дурной сон, игра без правил, бессмысленная и изнуряющая.

Следующий день Тротт отсиживался в своих апартаментах, часами наблюдая за улицей, пытаясь понять, что за игру затеял с ним Городецкий. Ни наблюдения, ни размышления ничего не дали. Спал он плохо и к утру решил, что отсиживаться дома бессмысленно. Он чувствовал, что Городецкий от него не отстанет, значит, если опасность есть, нужно не прятаться от нее, а идти ей навстречу. Привычек своих он решил не менять. С утра предполагалось потолкаться на бирже, и он решил отправиться туда, а в случае необходимости вести себя так, как того требуют обстоятельства.

Городецкого он заметил в кафе-гриле сидящим боком к окну и поглядывающим на улицу. Видеть Рольфа он не мог, так как бывший разведчик узнал его со спины. Появилась неожиданная возможность последить за ним, и Тротт не мог себе в этом удовольствии отказать. Он отступил назад и выбрал позицию, которая позволяла ему засечь Городецкого в момент выхода из кафе.

Все так и произошло. Друг за другом они шли в людском потоке, и, похоже, Городецкого не интересовало, следит кто-нибудь за ним или нет. И вдруг он обернулся, глянул Тротту в глаза и побежал, но не сломя голову, как бежит испуганный человек, а бодрой трусцой, которая и преследователя заставила перейти на бег. В этом опять была какая-то нелепость. Тротт не мог заставить себя бежать. Он развернулся и демонстративно пошел в другую сторону.

Через полчаса он заметил, что Городецкий вновь за ним следит. И вскоре убедился, что это была уже нормальная слежка. Продолжалась она примерно с час. А потом проклятый полячишка вдруг исчез. Что все это могло означать, бывший разведчик не понимал. Но мысли его теперь постоянно занимало одно — разобраться в нелепейшей ситуации, в силках которой его заставляли трепыхаться. Но что это были за силки? Чего добивается этот псих, не дающий ему покоя? Все это следовало обдумать спокойно и принять наконец какое-то решение.

Мало кто знал, что он мог себе позволить больше, чем позволял. Жизнь полковника Тротта внешне выглядела обыденной и пресной, привычки и пристрастия однообразными. Похоже, Городецкий неплохо их изучил, что и позволяло ему неожиданно настигать полковника то тут, то там. Полковник решил хоть на время избавиться от него.

Тротт вернулся домой, переоделся в один из своих лучших костюмов и на такси отправился в отель «Континенталь», где на шестнадцатом этаже находился один из самых роскошных и дорогих ресторанов Бостона. Позволить себе это мог только человек с весьма тугим кошельком.

Тротт рассчитывал, что здесь его никто не потревожит и в спокойной обстановке все можно будет продумать до конца.

Только он шагнул в зал, метрдотель подплыл к нему, как океанский лайнер.

— Извините, сэр, вы один? — любезно осведомился он.

— Да, — холодно ответил Рольф.

— Я бы предложил вам место у окна. Прекрасный вид на город и залив, относительная изоляция от основного зала.

Полковник кивнул, показывая тем самым, что это его вполне устраивает.

— Какую кухню вы предпочитаете, сэр? — задал следующий вопрос метрдотель.

«Большую и светлую», — хотелось сказать Тротту, но он посчитал, что шутка эта здесь не будет принята.

— Французскую, — солидно произнес он.

Тротт оказался прав — здесь его никто не тревожил. Немногочисленная публика не мешала друг другу. Доверившись во всем официанту, который, похоже, понял, что клиент его человек здесь случайный, полковник размышлял.

Начать следовало с самого неприятного — признать, что полячишке удалось выяснить, кто такой Крюк. Об этом знал только один человек — Мельник. Но он знал и другое — всякий, кто поймет это, должен быть ликвидирован. Беспокоило его и еще одно: почему когда они с Мельником оказались в руках Городецкого, он не передал их полиции или ФБР, с которыми явно был связан? Скорее всего что-то между ними произошло, и Городецкий не захотел сделать им еще один подарок.

Где он пропадал целый год и почему прицепился к Тротту именно сейчас? Появилась возможность продать его полиции подороже? Он мог бы это сделать — не действуя ему на нервы, — как только нашел его. Не сделал, считая видимо, что за Крюком стоит группа. За главаря можно запросить много, за группу вместе с главарем — гораздо больше.

Тротту такой подход к делу был понятен. Мелкая рыбешка, попадавшая в руки полиции, даже словесного портрета так называемого «Крюка» дать не могла, потому что под видом Крюка с ними имели дело разные люди. Он гордился этой своей уловкой, которая каждый раз сбивала полицию с толку. А когда накапливаются нераскрытые дела, да еще связанные с убийством, хочешь не хочешь, а занервничаешь и поневоле станешь щедрым. На эту щедрость, видимо, и рассчитывал полячишка, надеясь один получить все. Цель понятная: каждый зарабатывает как может. Этот, судя по всему, многое может, что и доказал самым фантастическим образом. Сколько ни обсуждали они потом с Мельником, что же произошло с ними на шоссе, вразумительных объяснений случившемуся так и не нашли.

Официант вился вокруг него ужом, надеясь выколотить из него кучу денег, не подозревая, что старается зря. За покой полковник сегодня готов был выложить вдвое и втрое больше.

Начав для аппетита с капли кьянти, он не без удовольствия пробовал подсовываемые ему напитки, вслушиваясь в их романтические названия и медленно хмелея.

Размышления его наконец созрели до решения, и он поманил официанта.

— Откуда я могу позвонить? — поинтересовался он.

— Радиотелефон вас устроит, сэр?

— Давай.

— Одну минуту, сэр…

Когда официант, исполнив просьбу, исчез, полковник набрал нужный номер.

— Узнаешь? — произнес он внятно. — Скоро наведаюсь. С гостем. Дня через три будь готов. Проследи, чтобы посторонних не было. И чтобы на этот раз никаких промашек.

Теперь Городецкий не лез ему на глаза, но, цепляясь, держал плотно. Тротт убедился, что в слежке полячишка не силен. Иногда даже казалось, что он готов пойти на контакт, но чего-то ждет. Здесь уже попахивало шантажом, что устроило бы полковника в высшей степени.

Тротт все чаще уводил его дальше от центра, делая вид, что привык к сыщику и не обращает на него внимания. Обычный на первый взгляд маршрут полковник заканчивал теперь в каком-нибудь небольшом ресторанчике или кафе, постепенно продвигаясь в сторону грузового порта. Иногда, проголодавшись, Городецкий присаживался в том же кафе, и тогда они делали вид, что не знают и не замечают друг друга. Видя, что полячишка сам лезет в капкан, Тротт стал посматривать на него почти дружелюбно, словно повар на облюбованного для жаркого кролика.

Наконец он решил, что время пришло, и коротким звонком дал Мельнику понять — сегодня жди.

Встретить Городецкого должны были в портовом кабаке, расположенном в полуподвальном этаже двухэтажного здания старой постройки. Фасадом и узким сквериком перед ним оно выходило на грузовую дорогу, за которой начинались огороженные сеткой причалы. С противоположной стороны здания скверик превращался в запущенный сад, за ним находилась стоянка машин, а дальше — первые городские кварталы.

Погода стояла скверная. Температура вдруг упала почти до нуля. Временами принимался накрапывать дождь и косо летели редкие снежинки. Тротт явно нагуливал аппетит, боясь, как бы Городецкий не остался ждать его снаружи. Оба тепло одетые, они все же продрогли, и портовый кабак, попавшийся на пути, показался им желанным приютом. Полячишка сунулся в него, и капкан захлопнулся.

Перед зальчиком, где пили и ели, был небольшой холл с раздевалкой, но, кажется, раздеваться здесь никто не собирался. Чтобы попасть в зал, надо было спуститься на три ступеньки, нырнув в клубы дыма и запах спиртного.

Свободных столиков оказалось немного. На Городецкого никто не обратил внимания. Он сел так, чтобы видеть стойку бара и ступеньки, по которым спустился. Крюк, понимая, что теперь он никуда не денется, не спешил. Словно по чьей-то команде, зал постепенно начал пустеть. И когда в нем остались, что называется, свои, Крюк отдернул штору, закрывавшую проход, куда нырял проворный официант, и, в упор глядя на Городецкого, двинулся в его сторону. Следом за ним шел Мельник. В разных концах зала расположились еще пятеро. Крюк сел перед Городецким на проворно отодвинутый Мельником стул.

— Поговорим, — предложил он, пытаясь казаться спокойным, но его состояние выдавал тик, подергивающий нижнюю губу.

— Как разведчик с разведчиком, господин полковник? — усмехаясь, спросил сыщик.

— Я бы на твоем месте не торопил события и воздержался от упоминания имен и званий. — В голосе Крюка прозвучала угроза.

— Тогда мы не поймем друг друга, мистер Тротт, — внятно, словно для публики, проговорил Городецкий, откинувшись на спинку стула.

— Так, — прищурился Крюк, поняв, что торговаться с ним сыщик не намерен, — спешишь влезть в петлю?

— Ты считаешь, что мы поменялись местами? — Сыщик улыбался подозрительно уверенно и нагло, и это начало смущать Рольфа. — Предыдущая наша встреча так тебя ничему и не научила, Крюк?

— Ублюдок, — прошипел тот, вставая и отшвыривая стул, и вдруг замер, увидев направленный ему в живот тяжелый полицейский револьвер, непонятно как оказавшийся в руке сыщика.

— Всем стоять! — приказал Городецкий, медленно поднимаясь.

Их оказалось больше, чем он рассчитывал. Надеяться на то, что удастся удержать в поле зрения семерых, не приходилось. Теперь все зависело от его реакции. Он видел, что все семеро в любое мгновение готовы броситься на него, понимая, что один он с ними все равно не справится.

— Повернитесь ко мне спиной и поднимите руки. — Андрей повел стволом револьвера.

Мельник вдруг истерически рассмеялся, рука его нырнула под мышку. Андрей отпрыгнул в сторону и, рывками двигаясь вдоль стены, успел трижды выстрелить, целясь в ноги бандитов. Ответные выстрелы искали его. Опрокидывая столы и стулья, кто-то кинулся вон, началась свалка.

— Полиция, — перекрывая шум и грохот, прозвучало в мегафон.

Инклав и Рудольф были уже в зале, неистово прочесывая его, сокрушая все живое. В помещение врывались полицейские. Вацлав приволок и втолкнул в зал Рольфа Тротта. Андрей Городецкий сидел привалясь к стене, голова его упала на грудь, под правой ключицей расплывалось черное пятно крови.

— Носилки! — прокричали сразу несколько голосов.

Глава шестнадцатая

Каждому свое

Полицейская машина, а за ней «скорая помощь» летели по улицам Бостона, оглашая их воем и сверкая сигнальными огнями.

— Быстрей, — рявкнул Чарлз на водителя, нервно тыча пальцем в клавиши телефона. — Это Маккью, — крикнул он в трубку, — начальника госпиталя мне. Быстро! — Ответ, видимо, не удовлетворил его, и он заорал: — Чтобы через тридцать секунд он был у телефона. Ясно?

Не отрывая трубки от уха, он оглядел всех, кто сидел с ним в машине, словно ища, на кого обрушить свой гнев. Что Андрей допустил промах, об этом, как считал он, не могло быть и речи. Значит, кто-то из этих или из тех не смогли, сволочи, обеспечить страховку. «Я еще с вами разберусь», — бормотал он с угрозой, когда в трубке послышался голос начальника госпиталя.

— Это Маккью, — еще раз сказал он, — со мной тяжелораненый, пулевое ранение в грудь. Нужна немедленная операция. Вопросы есть? Через пять минут мы будем на месте.

Одна за другой три машины подлетели к ступеням госпитального здания. Чарлз первым ворвался в вестибюль. Похоже, он полагал, что встречать их будет рота врачей и взвод медсестер. Встречали же их двое — врач и сестра.

— Вы получили приказ, док? — двинулся он на врача.

— Мы не в казарме, сэр. — Доктор холодно взглянул на него и, отстранив как досадную помеху, дал знак сестре.

Каталка стояла уже у входа, двери грузового лифта были распахнуты. Люди в голубых халатах, на первый взгляд так похожие друг на друга, действовали тихо, четко, словно детали хорошо отлаженной машины.

Маккью, а вслед за ним Вацлав, Инклав и Руди ринулись было вслед за каталкой в грузовой лифт.

— Куда? Гляньте-ка на себя, — одернул их врач, и пока они растерянно оглядывали друг друга, двери лифта закрылись, и он пополз вверх.

— Если вы мне его не реконструируете, — не зная к кому обратиться и грозя кулаком пространству, прорычал Чарлз, — я ваше богоугодное заведение разберу по кирпичику.

Тут взгляд его наткнулся на понуро стоящих Вацлава, Инклава и Руди. Он словно впервые увидел их, и краска прилила к его лицу.

— Как же вы могли это допустить! — презрительно процедил он сквозь зубы. — Профессионалы, так вас и так!

Они, потупившись, молчали.

— Я вас спрашиваю! — заорал он.

— Пять стволов, шеф. Два лишних. Не хватило двух-трех секунд, — сказал Вацлав.

— Не хватило! — Чарлза трясло. — Кибернетики! — Он опять грязно выругался.

— Где мы можем подождать? — тихо спросил Инклав, подойдя к дежурному санитару.

Санитар, сам под стать троице, что ввалилась в вестибюль вслед за Маккью и носилками, повидавший, вероятно, кое-что на своем веку, поколебавшись мгновение, вздохнул:

— Пошли, бойцы.

Они двинулись за ним по коридору, оставив Маккью одного в вестибюле. Санитар привел их в раздевалку.

— Здесь все есть, что надо: полотенца, щетки, тряпки… Приведите себя в порядок. Ждать все равно долго. А в таком виде — куда же вы? Халаты вот здесь. Без халатов нельзя. — Переминаясь с ноги на ногу, он смотрел на них. — Друг? — спросил, зная, что его поймут.

— Друг, — за всех ответил Вацлав.

— Где же это его так?

— Банду брал. — В голосе Вацлава кипела злость.

— Один, что ли? — не отставал санитар.

— Ты иди, — посоветовал ему Крыл, — мы все поняли. Спасибо.

Время шло. Вот уже три часа они то сидели, то слонялись в холле второго этажа, дальше которого им категорически запретили двигаться. Маккью, для которого они захватили халат, был здесь же. Операционная находилась где-то в конце коридора. На вопросы, которые они пытались задавать, все отвечали одно и то же: «Идет операция».

Врач в сопровождении ассистента вышел из операционной в два часа ночи и направился прямо к ним.

— Это вам, — протянул он Чарлзу полиэтиленовый мешочек, — стандартная, тридцать восьмой калибр, — и, предупреждая вопросы, продолжил: — Состояние тяжелое, задета верхушка правого легкого. Завтра ситуация станет ясной. Дня два-три подержим его в реанимации. Пока не будет переведен в палату — никаких посещений, ни под каким видом. Телефоны наши вы знаете. Чарлз, нос не вешайте, могло быть и хуже. Все.

Они стояли в холле, плохо понимая, что делать дальше.

— Я поехал, — сказал Чарлз Маккью, — прощаться будем потом. Ну а этих, — глаза его сузились, — я отучу стрелять. Мистер Тротт будет у меня стенать, как профессиональная плакальщица по найму… Машина у вас есть?

— Есть, — сказал Рудольф.

Чарлз молча пожал им руки.

Какое-то время они топтались еще в холле, не глядя друг на друга, в бессильной ярости оттого, что ничем не могут помочь Андрею.

— Ладно, пошли отсюда, — принял решение Крыл.

В машине Инклав спросил:

— Если будут звонить Хантер или Мона, что будем говорить?

— Будем врать, — коротко бросил Вацлав.

— Врать желательно одинаково, — заметил Рудольф.

— Скажем, что выехал на задание.

— Один, что ли?

— А кого это удивит?

— И то верно.

Сообщение в Бэдфул-каунти о ликвидации банды Крюка-Тротта пришло к Доулингу почти одновременно с вызовом в министерство. Звонил сам министр и просил захватить с собой наиболее интересные материалы по делу Бертье — Хестера, зная, что Доулинг собирается передать их в прокуратуру. Встречая его, министр выбрался из-за стола и пошел навстречу, протягивая руку.

— Сэм, — министр никогда не обращался еще к нему по имени, — я рад вас видеть.

«С чего бы это?» — подумал Доулинг, отметив, что министру лучше бы не покидать своего кресла. Мало того что он был Сэму по плечо, сразу стал заметен скрываемый столом животик, что, по мнению начальника территориального управления, свидетельствовало если не о распущенности, то о дурном воспитании.

Министр внутренних дел вдруг совсем по-человечески поманил его пальцем и толкнул дверь в соседнюю комнату.

— Посидим здесь. — Он пропустил Доулинга в комнату, которая разительно отличалась от его кабинета и предназначалась, видимо, как для спокойной работы, так и для отдыха. Огромные, но удобные кожаные кресла действительно приглашали посидеть.

— Сэм, — опять по имени обратился к Доулингу министр, — вы не будете возражать, если я предложу вам рюмочку хорошего коньяка? Сегодня нам с вами предстоит неприятнейшая встреча.

«Вот оно что! — отметил про себя Доулинг. — То-то он суетится».

— В таком случае, господин министр, думаю, рюмочка коньяка нам не повредит, — вслух сказал он.

Они почмокали губами, выражая согласие по поводу действительно замечательного коньяка, и Доулинг, поставив наконец рюмку на стол, дал понять, что готов выслушать министра.

— Я специально пригласил вас пораньше, Сэм, — начал тот, — чтобы обговорить кое-какие моменты, которые и вам, и мне надо бы учесть. Вы хорошо знаете, что между некоторыми ведомствами, хотя они и занимаются, казалось бы, каждое своим делом, существует традиционное соперничество. Мы — не намеренно, конечно — изрядно насолили двум из них: Министерству иностранных дел и разведке. Я не выразил еще вам благодарности за то, что вы указали мне на истинное лицо Барри. Примите мои поздравления! Упомянутым ведомствам не понравилось, что мы влезли, как они считают, в их дела да имели наглость заснять все это на пленку. — Он хихикнул. — Но это их проблемы. Головная боль и у дипломатов, и у разведки началась, когда они разобрались в том, что за материалы пытался передать Барри американскому военному атташе. Вы знали, что в них?

— Нет, нам не удалось их расшифровать, — соврал Доулинг.

— А мы это сделали. Все, что там было, касается дела Хестера. — Министр замер, ожидая реакции Доулинга, но тот молчал, демонстрируя сосредоточенное внимание.

— Мне хотелось бы, — так и не поняв его реакции, продолжил министр, — чтобы вы ознакомились с шифровкой.

— Это было бы интересно. — Сэм начинал понимать, что за встреча им предстоит.

Послание, адресованное американскому атташе, легло перед ним. Внимательно прочитав его, Сэмьюэл Доулинг поднял глаза на министра. Тот с интересом ждал, что он скажет.

— Очень любопытный документ. — Доулинг пошелестел листами, все еще не выпуская их из рук.

— А вам не кажется, Сэм, что все это сущий бред? Психотропное, психотронное и черт знает еще какое оружие, биороботизация и прочее?

— К сожалению, это не бред, господин министр.

— Вы хотите сказать, что все оно так и есть?

— На этот счет меня не раз предупреждал доктор Лоуренс Монд. Вы знаете, что мы с ним давно и полезно сотрудничаем. Признаться, эта сторона дела меня не очень заинтересовала. Согласитесь, это не наша сфера. — Доулинг вовсе не собирался выкладывать министру все, что ему известно.

— Это, безусловно, так, но сегодня нам предстоит встреча с высокопоставленными представителями двух разведок — нашей и американской. Если я правильно понимаю, они хорошо спелись и будут что-то от нас требовать.

— Для начала они предложат нам сотрудничество, сэр.

— Вот именно, — министр ехидно улыбнулся, — а потом сядут нам на голову и потребуют прикрыть дело Хестера, объявив его изыскания стратегически важными. Стратеги!

— Господин министр, если мы пойдем им навстречу, я надеюсь, вы понимаете, как это скажется на нашем авторитете?

— Это недопустимо!

— Журналисты разорвут нас на части.

— Вот именно.

— А как это отразится на ближайших выборах?

— Подумать страшно! Но ведь это две разведки, Сэм. Что будем делать?

— Я вижу, господин министр, наши точки зрения по данному вопросу совпадают.

— Абсолютно.

— И вам бы не хотелось, в сущности, полностью подготовленный процесс, который безусловно имел бы огромный общественный резонанс, ни с того ни с сего прикрыть?

— Это чрезвычайно нежелательно.

— Вы доверяете мне, господин министр?

— О чем вы говорите, Сэм! — Министр прямо-таки был возмущен такой постановкой вопроса.

— Тогда, господин министр, я открою вам один секрет, поверьте мне, тоже стратегического значения.

Сэм придвинулся к министру, тот невольно подался в его сторону, и Доулинг почти шепотом произнес:

— Дело в том, что мы захватили еще одного американского разведчика.

Открыв рот, министр откинулся в кресле, а Доулинг также полушепотом продолжал:

— Но это не просто разведчик, на нем одно прямое убийство у нас в Бэдфуле и два в Штатах, а кроме того, участие еще в восьми убийствах и одном покушении на убийство.

— Доулинг, — министр вскочил, обежал вокруг кресла и встал за его спинкой, — но это же невероятно, вы говорите чудовищные вещи. И он сидит у вас?

— Да, — в полный уже голос сказал Сэм.

— Невероятно, — повторил министр.

— Самое невероятное в том, что по каждому из названных мною фактов у нас имеются неопровержимые улики и полное признание преступника. И это еще не все.

— Как не все? — Не мог прийти в себя министр.

— Он руководил захватом доктора Хестера и его ассистентки. Они были вывезены в Бостон. И уверяю вас, не с военными, а с чисто уголовными целями. В результате Хестер погиб. Думаю, его тоже убили, а его ассистентку задержало ФБР и вернуло нам для участия в процессе.

— Сэм, почему же вы все это от меня скрыли?

— Это не скрытность, господин министр. Вы обратили внимание, что в шифровке, подготовленной Барри, ничего этого нет?

— Да-да-да! — забормотал ошеломленный министр. — Это же теперь наш главный козырь. Гостям нашим придется повертеться. Не так ли?

— Безусловно так.

— Сэм, могу ли я рассчитывать на вас? Я знаком с делом лишь по вашим отчетам, и, как я теперь понимаю, недостаточно полным. Вы владеете всей информацией. Не целесообразно ли именно вам взять на себя разговор с нашими уважаемыми гостями?

Доулинг давно уже догадался, что его только ради этого и пригласил к себе господин министр.

Представители союзных разведок чем-то были неуловимо похожи друг на друга, словно их собирали на одном конвейере. Оба были в гражданском, но костюмы им шили словно по одному фасону, и муштровал их один сержант. Доулинг отметил это, пока, шагая в ногу, разведчики преодолевали расстояние от дверей до стола министра.

— Позвольте, господа, представить вас друг другу, — он чуть повел рукой в сторону Сэма, — начальник территориального полицейского управления господин Доулинг.

Приветствуя его, гости коротко кивнули, министр повернулся к ним, и они тут же представились:

— Билдинг, — еще раз кивнул блондин.

— Кроски, — кивнул вслед за ним брюнет.

«Брешут, — подумал Доулинг, — интересно, какой из них наш?»

— Мы готовы выслушать вас, господа.

— Господин министр, — начал Билдинг, — речь идет о сотрудничестве наших ведомств в деле простом, но конфиденциальном. Вашего распоряжения было бы достаточно, чтобы вопрос был решен.

— Понимаю вас, мистер Билдинг. — Министр позволил себе улыбнуться. — Но дело в том, что вопрос, который мы должны решить, находится в компетенции господина Доулинга. Я не могу себе позволить принимать решения через голову начальников территориальных управлений. Это не в наших традициях. А традиции, как вы знаете, мы привыкли чтить.

«Неплохо», — отметил про себя Доулинг. Разведчики переглянулись.

— Есть внутриведомственные проблемы, господин министр, — попробовал зайти с другой стороны Кроски, — которыми целесообразно занимать как можно более узкий круг людей.

— Совершенно с вами согласен, мистер Кроски. — Министр улыбнулся еще шире. — Здесь наши ведомства очень похожи. Господин Доулинг дал мне лишний повод убедиться в этом.

«Правильно, — оценил его ход Доулинг, — это явный намек на Барри. Кушайте, господа разведчики».

Билдинг и Кроски опять переглянулись.

— Господин министр, позвольте два слова, — попросил Сэм.

— Прошу вас, — может быть, чуточку поспешно откликнулся министр.

— Господа! — Доулинг поочередно глянул на каждого, чуть помедлил, словно давая им возможность переключить внимание и понять, что он относится к числу одушевленных предметов. — Если вам хочется поиграть в секреты, я могу удалиться, но прежде мне хотелось бы порекомендовать вам пользоваться шифрами, которые не по зубам провинциальному шифровальщику. Мы ловим бандитов, и если ваши агенты, сотрудничая с ними, попадают в наши руки, для нас они тоже становятся бандитами.

— Вы расшифровали донесение Барри? — удивился Билдинг.

— Да.

Разведчики вновь переглянулись. «Ловко», — одобрил про себя Доулинга министр. Сэм, несмотря на свое заявление, покидать кабинет не собирался.

— Это несколько меняет дело, — сказал Кроски.

— Чем мы можем вам помочь, господа? — осведомился министр.

— Я буду говорить прямо, — заявил Билдинг, как будто именно это собирался сделать с самого начала. — Нас интересует все касающееся научных и практических достижений доктора Хестера, проходящего у вас по делу Бертье.

— Чуть поконкретнее, сэр, — попросил министр.

Ответил ему не Билдинг, а Кроски, и Доулинг отметил, что они строго соблюдают очередность выступлений.

— Нас интересует, — начал перечислять Кроски, — прежде всего лаборатория доктора Хестера, ее химическое и электронное оборудование, препараты, документация и тому подобное. Нас интересует все, что касается Жана Бертье. Господин Доулинг, если вы расшифровали, как вы утверждаете, послание Барри, вы должны понимать, почему нас это интересует.

— Я плохо разбираюсь в этих вопросах, — простодушно заявил Сэм. — Психотропное, психотронное — это для меня что-то из области летающих тарелок, в которые я не верю. Моя обязанность ловить преступников, и я их ловлю. А поймав, обязан представить в прокуратуру доказательства того, что в руки мне попался действительно преступник. Извините, что я говорю длинно, но некоторыми нашими секретами я готов поделиться с вами.

Оба гостя согласно кивнули головами.

— Год с лишним мы расследуем преступления, которые только начались с дела Бертье. Сейчас это дело совершенно иного масштаба. Оно переросло в дело Хестера — Митаси и приобрело международный характер. Кое-что по этому поводу известно уже из газет. Но пока не все. На поставленные вами вопросы, в частности, можно найти ответы в «Ивнинг ньюс», где со вчерашнего дня начались публикации серии статей Арри Хьюза. Мне кажется, он в этих «психотропиках» разбирается лучше меня… Простите, а имя Дика Чиверса ни о чем вам не говорит? — неожиданно спросил он.

Разведчики опять переглянулись.

— В какой связи? — осторожно пожелал уточнить Билдинг.

— В прямой. Именно он при посредничестве Барри пытался получить то самое оборудование, которое вас интересует. К счастью, ему это не удалось, хотя появился он у нас под именем Жоана Роваско. А когда он попал к нам в руки, выяснились интересные обстоятельства. Оказывается, он прибыл к нам сюда с целой бандой, могу уточнить — в тринадцать человек. Пока мы хлопали ушами, они похитили доктора Хестера и его ассистентку, разгромили коттедж упомянутого Арри Хьюза и пытались похитить Веру Хестер.

— И Дик Чиверс сейчас у вас? — спросил Кроски.

— Да.

— Господин министр, — сказал Билдинг, оба разведчика встали, — мы просили бы сделать перерыв на полчаса и дать нам возможность связаться с руководством.

— Пройдите сюда, господа, — министр открыл дверь в комнату, где совсем недавно они беседовали с Доулингом, — здесь вам никто не будет мешать.

Доулинг и министр, как только разведчики закрыли за собой дверь, заговорщически перемигнулись.

— Вы молодец, Сэм, — возбужденно проговорил министр.

— Готов вернуть вам ваш комплимент, господин министр. Вы начали партию просто блестяще.

— Благодарю вас, Доулинг, мы выиграем ее!

Через полчаса разведчики заняли свои места. Лица их были суровы, от этого они стали еще больше походить друг на друга.

— Господин министр, вы знали, что Дик Чиверс капитан разведки? — жестко спросил Кроски.

— Что? — Удивление министра казалось таким искренним, что ответ напрашивался сам собой.

— Как он попал к вам? — пришла очередь Билдинга, и этот вопрос задал он.

— История странная, господа, — сказал Доулинг. — Нам подсунули его в одну из оперативных машин.

— Как подсунули? — в один голос воскликнули разведчики, впервые нарушив очередность выступлений.

— Самым таинственным образом, — заверил их Сэм. — Мы обнаружили его в машине закованным в наручники. В кармане у него было письмо, написанное по-русски.

— По-русски, — пробормотал Билдинг.

— И вы не поставили нас в известность? — в ужасе проговорил Кроски.

— Не волнуйтесь, господа. Я не уверен, что Дик Чиверс имеет отношение к разведке, — заговорил министр. — Господин Доулинг, — обратился он к Сэму, — ознакомьте наших гостей с имеющимися у нас материалами.

И они ознакомились.

— Этими материалами располагаете только вы, господин Доулинг?

— Нет, господин Билдинг. Поскольку преступления Дика Чиверса совершены по преимуществу на территории США, все материалы были переданы ФБР, с которым нас связывают дружеские отношения.

— И что вы намерены делать с Чиверсом?

— Завтра мы намеревались отпустить его на свободу.

— Как отпустить?

— Это предусматривалось условиями сотрудничества с ним. Он выложил все, что только можно выложить. Благодаря ему мы можем привлечь к процессам, которые пройдут здесь и в Бостоне, уверяю вас, десятки людей. А потом, — Доулинг пристально посмотрел на них, — поверьте моему опыту — Дик Чиверс не жилец.

И разведчики поняли, что он имеет в виду.

— А оборудование? — уныло спросил Кроски.

— Вы получите его и все, что вас интересует, после окончания процесса.

Редж Уоллес, по прозвищу Старый Спрут, сидел в специально для него изготовленном кресле там, где он проводил теперь большую часть своего времени, — в знаменитой «Круглой библиотеке». Справа от него, навалившись на инкрустированный ценными породами дерева овальный стол, расположился Уилльям Чиверс, заметно сдавший за последний год, хотя вряд ли это было связано с гибелью Валерии Бренна. Адвокат Уоллеса, разложив перед собой бумаги, расположился по другую сторону стола, оказавшись, таким образом, слева от Реджа и ближе к двери, ведущей в библиотеку. Он только что кончил говорить. Редж Уоллес думал.

— Уилльям, — наконец сказал он, — создается впечатление, что кто-то очень умело руководит прессой. Кто?

— Сейчас все в руках Маккью.

— Маккью? Сомневаюсь. У меня не создалось впечатления, что он столь уж умен.

— Меня интересует другое — почему Чарлз ведет себя так, словно нас все это не касается? — Уилльям неодобрительно посмотрел на адвоката, будто обвиняя его в том, что Чарлз вышел из-под контроля.

— Мы пока ничего не можем ему предъявить, — заметил адвокат, — имя Дика еще ни разу не упоминалось.

— Мы что же, будем этого дожидаться? Кто такой Хьюз? Почему именно он узнает все раньше всех? — Вопрос Реджа ни кому конкретно не адресовался, но адвокат понял, что это вопрос к нему.

— Я поинтересовался у редактора «Бостон ньюс», — сказал он, — мальчишка, я даже подумал, не подставное ли это лицо. Но Брод Гейтс, который трещит сейчас больше всех…

— Это еще кто? — перебил его Уилльям.

— Полицейский репортер, ловко поймавший рыбку в мутной воде. Он утверждает, что Хьюз британский журналист.

— А почему он сует нос в наши дела? — Уоллес выпрямился, и его черепашья шея вдруг вытянулась, выползла из халата, как из панциря. — Вы видите только то, что клюете из своих кормушек! — закричал он вдруг, и голос его неожиданно окреп. — Где Дик?

— Дик в Лиссабоне, сэр. — Адвокат старался говорить спокойно.

— В Лиссабоне? Он должен быть здесь. Кто из вас и когда ему звонил? Уилльям, чем занят твой сын?

— Не кричи, Редж. — Уилльям встал, лицо его покраснело.

— Ты не отвечаешь на мой вопрос.

— Я его должен задать тебе, — резко сказал Чиверс-старший, — ты у нас всегда и все знаешь.

Редж Уоллес, казалось, задохнулся.

— Мне? — выкрикнул он. — Почему твои дела должны интересовать только меня? Тебя так волновала смерть Валерии, что ты даже не пожелал узнать, что с ней на самом деле произошло. А я тебя предупреждал — не связывайся с ней. Почему я выставил Дика из Бостона и отправил к черту на рога — тебя тоже не интересовало. Тебя интересуют мировые проблемы, вытирать сопли твоему сыну должен я. Скажи ему, скажи ему. — Задыхаясь, Уоллес тыкал пальцем в адвоката.

— Что вы должны сказать мне? — спросил его Уилльям.

— Сэр, на Дике висит восемь убийств. Это то, что мы знаем.

— Восемь? — Уилльям расхохотался. — Почему восемь, а не шестнадцать? Отправляйтесь к Митаси, вы тут оба спятили.

— Услугами Митаси нам больше не придется пользоваться, сэр.

До Уилльяма вдруг дошло, что адвокат никогда не позволил бы такой дикой выходки, если бы в руках у него не было фактов.

— Что все это значит, Редж? — спросил он, не обращая внимания на то, что Уоллесу не хватает воздуха.

— Дай-ка мне воды, — попросил Редж, и когда Уилльям подал ему стакан, положил в рот таблетку, запил ее водой и какое-то время сидел прикрыв глаза.

— Мы слишком давно знаем друг друга, Уилльям. Когда я предпринимаю что-то, я всегда думаю о тебе, зная, что и ты поступаешь так же. Я всегда мечтал соединить наши капиталы. Ты унаследуешь все, что я оставлю. Но кто-то должен наследовать и тебе. — Он надолго замолк. — Если я не считал нужным что-то говорить, — продолжил он, дав себе отдохнуть, — я делал это из лучших побуждений, не хотел мешать тебе работать. Не будем принимать поспешных решений. Попробуй, — обратился он к адвокату, — разыскать Дика. Узнай все, что можно. И договорись о встрече с Маккью.

Встречу с Чарлзом Маккью пришлось отложить. Фэбээровец оказался занят. Одно это было уже дурным признаком. Как всегда любезный, заместитель директора ФБР без труда нашел благовидный предлог отказать Реджу Уоллесу, пожелавшему встретиться с ним. Старый Спрут прекрасно понимал, что это может означать. Угроза повисла над самим домом Чиверсов, с которым он давно себя отождествлял. Где-то что-то оказалось упущенным. На вопрос «что?» мог ответить только Чарлз.

И вот они опять сидели вдвоем в той же «Круглой библиотеке», где год назад расточали друг другу комплименты. Старый Спрут выцветшими, но все еще сохранившими зоркость глазами вглядывался в Маккью, понимая, что роли их несколько изменились.

— Чарлз, — Уоллес взмахнул рукой, словно пытаясь придать большую выразительность своим словам, — год назад мы неплохо понимали друг друга, верно?

— Да, сэр, — подтвердил Чарлз.

— Я рассчитываю, что и сегодня мы поймем друг друга.

— Мне хотелось бы верить в это, сэр.

Много вопросов хотелось задать Реджу Уоллесу сидящему перед ним Чарлзу Маккью. Были времена, когда один не понравившийся ему ответ мог решительным образом повлиять на судьбу Чарлза. Это касалось всех, кто подобострастно вертелся вокруг Реджа, считавшего себя вправе управлять судьбами. И вот этот человек, фэбээровец, занимающий достаточно высокое положение и тем не менее ничтожное по сравнению с тем, что занимал он, Редж Уоллес, своим решением может… И он медлил с вопросом, усмиряя гордыню и в то же время понимая, что не кто-нибудь, а он должен уяснить себе, что происходит, не имея права ошибиться. И он нашел, может быть, самый правильный вопрос, который надо задать Маккью.

— Скажите, Чарлз, почему Дик Чиверс не отдан еще на съедение журналистам?

— Это очень не простой вопрос, сэр. Но когда-то я вам обещал, что расследование не пойдет дальше определенного предела.

Редж не смог скрыть своего удивления, и ему понадобилось некоторое время, чтобы осмыслить ответ Маккью.

— Но ведь по каким-то причинам вы не смогли сдержать своего обещания?

— Не совсем так, сэр. Моей заслуги в том, что вина Дика была установлена, нет.

— Выходит, он не внял моим советам?

— Более того, сэр, даже находясь в госпитале, прошу прощения за сравнение, он продолжал набирать очки.

— Все тот же полячишка, как называл его Дик?

— Он русский, сэр. Дик организовал на него два покушения, но они не только закончились провалом, а именно благодаря им все и всплыло.

— Но разве вы не получили задания… — Он не договорил, но Чарлз прекрасно его понял.

— Дело не в том, что я получил задание, сэр, дело в том, что я честно попытался его выполнить. Большей глупости я в своей жизни не делал и, надеюсь, не сделаю.

— Боже мой, Чарлз, мне странно это слышать. Вы ли это говорите? Я всегда считал, что для вас нет невозможного.

Следующую свою фразу Маккью произнес с нескрываемым воодушевлением:

— Я не раз видел его в деле, сэр. И считаю большой своей удачей, что в конце концов оказался его союзником, а не противником. К сожалению, я не сразу понял, с кем имею дело.

— Это что же? Русский Рембо? — В старческих глазах появилось неподдельное любопытство.

— Это не кино, сэр. Вы, вероятно, читали уже о банде Тротта? Ее брал он.

— В газетах об этом ничего не было.

— О Дике Чиверсе тоже.

«Он умней, чем я думал», — решил Редж Уоллес.

«Кажется, до этой мумии начинает кое-что доходить», — подумал Маккью.

— Где же сейчас Дик?

— Вероятно, на свободе, сэр. Он заработал ее искренним сотрудничеством с полицией.

— И то, что сейчас происходит…

— На девяносто процентов своим успехом мы обязаны ему.

Чарлзу показалось, что сейчас Уоллеса хватит удар. Он хотел уже вскочить, но Редж удержал его на месте движением руки.

— У вас есть… — начал он.

— Да, сэр. Я хочу, чтобы вы ознакомились с той частью следственных материалов, которая будет изъята из дела.

И Редж Уоллес ознакомился.

— И вы считаете, Чарлз, что все это можно скрыть? — Руки Старого Спрута тряслись.

— У нас есть такая возможность, сэр.

— Но ради чего? — удивление его казалось искренним.

— Ради Бостона, сэр, — обезоруживающе заявил Маккью. — Дать разумное объяснение тому, что произошло, невозможно. Нас бы все равно не поняли. Это что-то вроде хронической болезни, сэр.

— Смертельной болезни, — пробормотал Редж Уоллес.

Андрея перевезли в палату только на третий день. Теперь буканьеры топтались в холле четвертого этажа, ожидая, когда кому-нибудь из них разрешат навестить Городецкого.

— Кто из вас Вацлав? — спросила миловидная миниатюрная медсестра, выпорхнувшая из палаты. При виде этих троих огромных мужчин, на которых никак не желали сходиться халаты, она невольно заулыбалась.

— Вацлав — я, — шагнул вперед один из них. Она, будто желая убедиться в этом, внимательно оглядела его и ткнула в грудь пальцем. — Там врач, — сказала она, — если вы позволите себе лишнее, он вас сейчас же выпроводит. Больному еще трудно дышать, тем более говорить. Как только врач скажет — «всё», немедленно уходить. Понятно?

Хотя приглашали в палату только Крыла, они дружно кивнули. Вацлав, которого все эти дни терзало слово «реанимация», ожидал увидеть Бог знает что. Андрей, бледный, осунувшийся, но чисто выбритый, улыбался и, к радостному удивлению Вацлава, вполне походил на того Городецкого, которого он привык видеть. Крыл осторожно присел на стул, всматриваясь в хитрые, поблескивающие веселыми искрами глаза.

— Смотри-ка, а ты вполне живой, Андрей Павлович! — заключил он.

Андрей кивнул, подтверждая этот очевидный вывод.

— Рассказывай, — чуть слышно сказал он, и Крыл сразу понял, что он хочет услышать и почему первым пригласил его.

— Слушай и не перебивай, — оживился он, побаивавшийся первых тягостных минут встречи. — Прошло, как ты понимаешь, три дня. Мы все выверили, все перепроверили. Пукалка твоя с экранчиком — сработала. Если бы, как мы и рассчитывали, оказалось три ствола — все вообще было бы нормально. Но, видно, напуганы они тобой были сильно. Мельника ты вырубил классно — влепил ему точно над коленом. Я успел отключить двоих. Это тебе не прямая стрельба! Поймать цель в экранчик, черт бы его побрал, не так-то оказывается просто. Стреляли в тебя двое. Но пальба, которую ты поднял, так их нервировала, что прицельную стрельбу они вести не могли. Более того, стреляли, кинувшись уже к выходам. Та пулька, что досталась тебе, совершенно дурная. В принципе не должно бы ее быть. Но вот видишь!

— Крюка, — продолжал Вацлав, — я поймал почти на выходе. Пытался было трепыхнуться. Нежничать мне с ним некогда было, так что — сам понимаешь. Когда я его в зал приволок, Руди с Инклавом порядок там уже навели, тут и полиция подоспела. Семерых замели, да снаружи еще торчали двое. Улов, одним словом, подходящий. Ну а потом тебя подхватили — и сюда. Видел бы ты нашего фэбээровца! Если бы Марк его не останавливал, он бы жилочки кое-кому повыдергал. Слушай, Андрей, он в тебе не то инопланетянина, не то черта видит. Вот тебе крест!

— Что ребята? — прошептал Андрей.

— Сегодня отбывают. Пришли попрощаться. За дверью торчат.

— А Хантер? — Вацлаву показалось, что Андрею трудно стало дышать. Врач, стоявший за спиной Крыла, подошел, пощупал пульс.

— Заканчивайте, — сказал он.

— Ты молчи, — заспешил Крыл, — я знаю, что надо сказать. Хантеру и Моне мы наврали, что ты гоняешься за остатками банды по окрестностям, что Маккью шагу без тебя сделать не может. Ну а то, что ты один за ними гоняешься, кто же в это не поверит? Теперь придется отдуваться. Наши орлы Моны боятся, меня делегируют. Завтра-послезавтра жди или ее, или Хантера.

Врач положил руку на плечо Вацлава, тот встал, помахал Андрею рукой:

— Я тут буду, пока ты прыгать не начнешь. И без всякого, заметь, подкидного мостика!

Андрей молча улыбнулся и закрыл глаза.

Вацлав отправился в контору Хантера без звонка, посчитав, что так будет лучше. Мона, как всегда, сидела за компьютером, Хантер прохаживался по приемной, что-то ей диктуя. На Вацлава оба глянули с удивлением.

— Добрый день, Мона. Приветствую вас, Дью.

Поздоровавшись, они смотрели на него выжидательно, не понимая, с чем может быть связан его визит, да еще без звонка. Вацлав, казалось, ожидал другого приема, поэтому чувствовал себя не очень уютно.

— Я со всякими новостями, — попробовал он улыбнуться. — Можно пройти?

— Входите, Вацлав. — Хантер пригласил его в свой кабинет. Стол, стул, на котором обычно восседал хозяин офиса, справа от него дверь в следующую комнату, еще правее во всю стену стеллаж, утыканный ящичками и дверцами, слева окно с раздвинутыми гардинами. Оглядевшись, не дожидаясь дальнейших приглашений, Крыл сел в кресло спиной к окну. Мона встала в дверях, привалясь плечом к косяку.

— Новостей много, — продолжал улыбаться Вацлав, — не знаю, с чего начать.

— Вацлав, а где Андрей? — Мона задала тот самый вопрос, который Крылу хотелось бы услышать поближе к концу разговора.

— С Андреем все в порядке, — поспешил ответить он.

— Он вернулся в Бостон? — продолжала задавать вопросы Мона.

— Вернулся.

— Почему не звонит, не заходит?

Вацлав замялся.

— Подожди, Мона, — остановил ее Хантер, видя, что с языка ее готов сорваться следующий вопрос. — Хватит вилять, Вацлав. Что с Андреем?

— Он в госпитале. Маленькая царапина. Я к вам прямо оттуда. Он всем передает привет.

— В каком госпитале? — внешне спокойно спросила Мона.

Вацлав назвал.

— Дью! — Мона пристально глянула на него. — Ты же видишь… — Она не закончила фразы. — Подождите минуту.

Мона перелистала телефонную книгу. Нашла нужный номер. Вацлав понуро смотрел в пол.

— Будьте любезны, состояние здоровья Андрея Городецкого.

Ей, видимо, ответили сразу. Она молча слушала. Потом медленно положила трубку. Вид у нее был растерянный.

— Состояние средней тяжести, — механически стала говорить она, повторяя интонацию голоса, услышанного по телефону, — температура тридцать восемь и две, впуска сегодня не будет, — она помолчала и еще раз повторила: — Средней тяжести. Что все это значит, Вацлав?

По щекам ее вдруг потекли слезы. Хантер вскочил, взял ее за плечи, усадил в кресло.

— Мона, средняя тяжесть — это уже ничего страшного. Тридцать восемь и две не температура, а ерунда, грипп, кашель, — неумело утешал он ее и, зная Андрея, думал о том, что история скорее всего скверная.

Мона смахнула слезу, глаза ее пылали гневом.

— Если вы не выложите все как есть, я сейчас отправлюсь туда и переверну все вверх дном. Вам ясно?

— Ясно, — уныло проговорил Вацлав и рассказал историю слежки за Троттом и захвата банды. Чем дольше он говорил, тем больше превращался Андрей в этакого ковбоя с Дикого Запада, бесстрашного и ни в чем не знающего удержу, а дырочка тридцать восьмого калибра — пустяк, на который герой долго не обращал внимания, успев свалить еще четверых.

— Выходит, он пошел на захват банды один? А вы? Вы сидели в кустах и ждали, когда он подаст вам сигнал — приходите, господа, на готовенькое?

— Вы все правильно поняли, Мона, — совершенно серьезно сказал Вацлав.

— Дью, ведь он опять врет? — обратилась Мона к Хантеру, но он уже понял игру Крыла, петлявшего между правдой и вымыслом.

— Думаю, что нет, — сказал он. — Ведь это как раз в духе Городецкого. Ты же видела, как я возмущался, когда он намеревался лезть в петлю и категорически отказывался брать меня с собой.

— И должен к этому добавить, — поспешил поддержать его Крыл, — Маккью — не подумайте только, что это шутка — смотрит ему в рот и ни одного шага не делает без его разрешения.

— И сколько же он дней в госпитале? — неожиданно спросила Мона.

— Четвертый, — потеряв бдительность, выпалил Крыл и по реакции Хантера понял, что спорол глупость.

— Ты все понял, Дью? Они такие добросердечные, что не хотели нас волновать. Я ухожу. И буду сидеть в госпитале столько, сколько посчитаю нужным. Если тебе это не понравится, можешь меня уволить! — И она хлопнула дверью так, что на окнах качнулись шторы.

«До чего хороша!» — это так явно отразилось на физиономии Вацлава, что Хантер усмехнулся. Вацлав уловил это и смутился.

— Она действительно пошла в госпиталь? — спросил он.

— Она пошла не в госпиталь. Она пошла к Городецкому, — сказал Дью.

— Ее же не пустят.

— Ее? — В вопросе содержалось нечто большее, чем ответ. — С Андреем действительно плохо?

— Было плохо. Почти три дня в реанимации.

— Их действительно было семь человек?

— Семь человек, пять стволов.

— А у него не было с собой… — Хантер замялся, — он называет их игрушками?

— Ультразвуковой пистолет был у меня. Второй он брать с собой отказался. Он пошел туда с обычным полицейским револьвером. — Вацлав беспомощно развел руками: — Хантер, вы должны его хорошо знать.

— Да, я знаю. И Мона в подобных ситуациях всегда будет последней, с кем он станет считаться…

Весь вечер и всю ночь она просидела возле его кровати, иногда подремывая, но готовая в каждую минуту откликнуться на любой его жест, на любое желание. А он спал и спал, может быть ощущая, а может быть, нет, ее присутствие, мягкие прикосновения к поправляемым простыням, к левой руке, вытянутой вдоль тела. Она поняла, что опасность ему не грозит, что сон возвращает ему и волю, и силы. Она думала, что впервые случай дал ей возможность рассматривать его так спокойно и так внимательно.

Просыпался он медленно, как ему казалось — в какой-то большой каюте, на старом бриге, на котором буканьеры вновь проделали свой привычный путь — от Фолклендов до Каракаса, по всей Атлантике. За окошком еще стояла тьма, вроде бы чуть штормило, Освобождалось от боли тело, утомленные бездействием мышцы властно требовали движения. Тяга к жизни возвращала его в мир живых — непутевых, бесстрашных, беспутных, милых… Почему-то вдруг стало казаться, что среди молчаливо сплотившихся буканьеров он видит Мону, что она сидит совсем рядом и склоняется, склоняется к нему, что-то шепчет при этом, и он чувствует легкое прикосновение ее теплых и нежных губ.

Об авторах

Алексей Беклов родился в Николаевске-на-Амуре, кандидат экономических наук, литературный стаж — тридцать лет. Автор книг «Помимо слова» (1990), «Четвертое время» (1996). Обе вышли в Санкт-Петербурге. По характеру «дерзок, склонен к авантюрам, обладает рядом психологических свойств, природа которых неясна». В 1994 году вступил в Союз писателей, как утверждает, из принципа.

Валерий Прохватилов родился в Орле, выпускник-заочник Литературного института, благословлённый в середине 60-х как поэт — Ильей Сельвинским, как прозаик — Александром Солженицыным. Первую книгу прозы «Солнце за горизонтом» выпустил в Санкт-Петербурге в 1987 году. Автор книг «Возвращение в легенду», «Мертвый час», «День вечерний», «Тень заветного эскадрона», исторической повести «Гангутский бой». «В критических ситуациях агрессивен, порой жесток, но никогда не теряет голову».

Оба автора утверждают, что живут не просто в Санкт-Петербурге, а на планете Земля.

Роман «Снайпер должен стрелять» — это их первая большая совместная работа. На традиционный вопрос: «Как же вы работаете вдвоем?» — отвечают просто: «Как гладиаторы. То есть, стоя спиной друг к другу, отбиваемся от любых врагов».

Примечания

1

В XVII веке — пираты, отдававшие королю часть добычи.

2

Роберт Пиль (1788–1850) — премьер-министр, затем министр внутренних дел Великобритании, создатель «новой полиции» (1829).

Content

Валерий Прохватилов
при участии Алексея Беклова
СНАЙПЕР ДОЛЖЕН СТРЕЛЯТЬ

Часть первая ТРОЙНОЙ ТРАМПЛИН

Пролог

Глава первая Двойное убийство

Глава вторая Странный следователь

Глава третья В поисках версии

Глава четвертая Лоуренс Монд

Глава пятая Тройной трамплин

Глава шестая Идентификация

Глава седьмая Старый Спрут

Глава восьмая Бойня

Глава девятая За чужой счет

Глава десятая Нападение

Глава одиннадцатая Гриф по прозвищу Птичка

Глава двенадцатая Не хлопнуть ли дверью?

Глава тринадцатая Гений электроники

Глава четырнадцатая Крюк

Глава пятнадцатая Вокруг Пауля Кирхгофа

Глава шестнадцатая Лицом к лицу

Глава семнадцатая Встреча

Глава восемнадцатая На Грин-стрит, 8

Часть вторая СНАЙПЕР ДОЛЖЕН СТРЕЛЯТЬ

Глава первая Буканьеры Его Величества

Глава вторая Выстрелы в Бэдфул-каунти

Глава третья Первые сюрпризы Вильгельма Теля

Глава четвертая Круг замкнулся

Глава пятая «Клуб по средам»

Глава шестая Буканьеры Монда против Вильгельма Теля

Глава седьмая Заведение «Блэк-Найт-гарден»

Глава восьмая Анна Элмс

Глава девятая Тень Кадзимо Митаси

Глава десятая Прозрения Арбо

Глава одиннадцатая По новому следу

Глава двенадцатая Двойной портрет

Глава тринадцатая Доктор Хестер, он же Стив Конорс

Глава четырнадцатая Крах

Глава пятнадцатая Последнее заседание «Клуба по средам»

Часть третья КОНЕЦ «ЗВЕРИНЦА»

Глава первая Пробуждение

Глава вторая Вперед, буканьеры

Глава третья Бессонная ночь

Глава четвертая У Лоуренса Монда

Глава пятая «Зверинец»

Глава шестая Разбитый кактус

Глава седьмая «Русский друг»

Глава восьмая Допрос

Глава девятая Третий раунд

Глава десятая Ито

Глава одиннадцатая Право на суд

Глава двенадцатая Как поймать шпиона

Глава тринадцатая Клиника

Глава четырнадцатая Последняя любовь Стива Конорса

Глава пятнадцатая Дело техники

Глава шестнадцатая Каждому свое

Об авторах

Примечания