Алекс Маркман

Заговор против террора

Бродят толпы людей, на людей не похожих,

Равнодушных, слепых,

Я заглядывал в черные лица прохожих:

Ни своих, ни чужих.

Владимир Высоцкий.

Часть 1. Годы 1947-1948-й

Глава 1

Обстановка в комнате накалялась, хоть и говорили все спокойно, не торопясь, вполголоса. Тот, в штатском, что сидел напротив, по другую сторону стола, перебирал бумаги, не поднимая от них глаз, задавал вопросы.

— Так, значит, Кирилл Евгеньевич… — бубнил он.

Второй, в форме полковника МТБ, в удобном кресле поодаль, не сводил с Кирилла глаз. Под его сверлящим взглядом Кирилл продолжал сохранять невозмутимый вид. Он считал себя человеком не слабым: не склонялся под свистом пуль, не вздрагивал от разрывов снарядов, так что ж, теперь в кабинете робеть перед этими двумя?

— Так точно, Кирилл Евгеньевич, — подтвердил Кирилл.

— Двадцать четвертого года рождения, — продолжал выуживать штатский данные из бумаг. — Стало быть, двадцать три уже стукнуло.

— Так точно, двадцать три. В феврале.

— Вижу, вижу, — бурчал себе под нос штатский, изучая очередную бумагу и по-прежнему не глядя на Кирилла. — Что ж, молод, но уже хорошо проявил себя.

Полковник продолжал молчать, но Кирилл, не оборачиваясь к нему, ощущал на себе его тяжелый взгляд.

— Как звать отца твоего? — спросил штатский и, наконец, поднял глаза. Кирилл сразу определил, что он знает ответ на свой вопрос.

— Евгений Борисович Селиванов.

— Селиванов, — повторил капитан, и несколько раз утвердительно кивнул, как будто хотел сказать: «Знаю, знаю, все о тебе знаю».

— Так точно. Отец говорил, что испокон веков в их деревне почти все мужики были Иваны. Так село и называлось: Село Иванов. Когда стали присваивать фамилии, всем дали одну — Селиванов, потому как все из села Иванов.

Штатский хохотнул, отвалился на спинку стула и не то спросил, не то сообщил: — Он ведь не родной тебе, отец твой.

— Так точно. Они меня взяли из детдома.

— Из детдома. Какая у тебя фамилия была в детдоме?

— Собянин.

— Как ты туда попал?

— Не знаю. Не помню. Кто тогда что записывал? Беспризорников было много в то время. — Он действительно слабо помнил отца и мать. Их образы выплывали в памяти смутно, как в густом тумане. Штатский помуслил палец и перевернул страницу в открытой папке.

— Чем ты занимался в СМЕРШе? — вдруг спросил полковник.

— Мы разыскивали тех, кто сотрудничал с немцами на оккупированных территориях. Также, обезвреживали банды националистов и врагов Советской власти, орудовавших на территории Белоруссии, Украины и Прибалтики.

— Где ранение получил? — сочувственно спросил полковник, и вдруг, не естественно широко раскрыв свои маленькие глаза, обнажив почти всю поверхность белков,

сумасшедшим взглядом уставился на Кирилла. «Такая тактика запугивания нам хорошо знакома», — подумал Кирилл. Он помедлил секунду, чтобы подчеркнуть свое хладнокровие, и не торопясь, стал рассказывать.

— Дело было в Литве. Мы гнались за «зелеными братьями». Народ не слабый, отстреливались, двоих наших убили, но мы их окружили. Потом вдруг слышу взрыв, и боль в спине. Это мой напарник напоролся на мину, убит был сходу, а мне осколки достались.

— Как мачеху-то зовут? — Штатский задал этот вопрос, как будто запамятовал ее имя и просил напомнить.

— Дуся. Дуся Григорьевна Селиванова.

— Дуся. Евдокия, значит. А?

Кирилл слабо улыбнулся. Докопались. Дуся Селиванова до замужества была Дебора Гершовна Штерн. Сокращенно ее звали Доба. Имя и фамилию она сменила, выйдя замуж за Евгения Борисовича. Евгений вначале звал ее Добуся, а когда настали суровые времена, сократил до Дуся. После его смерти она так и осталась: Дуся.

Во время службы в СМЕРШЕ его друг, что подорвался на мине, утверждал, что МГБ не имеет таких ресурсов, чтобы знать все о каждом. В основном они знают то, что люди им говорят на допросах, а говорят люди все, что знают, а порой и выдумывают, из страха. Однако прием на работу в МТБ — совсем не то, что простое следствие. Здесь нельзя полагаться на удачу.

— Нет, не Дуся и не Евдокия. Дебора Гершовна.

— Знаю, знаю, — закивал штатский. — А Собянины, родители твои, русские люди. Из интеллигентов. Отец и мать умерли от пневмонии в двадцать седьмом году. Гражданка Штерн взяла тебя из детдома.

«Все перерыли, — мелькнула у Кирилла мысль. — Всю подноготную. Даже я этого не знал».

— Женат?

— Не успел. Какая на нашей службе жена?

— Нужно успевать, — наставительно сказал кадровик. — Ничего, найдешь себе жену быстро. Какая-нибудь окрутит тебя.

— Нам нужны хорошие русские люди, — вступил в разговор полковник. — И, в особенности, грамотные люди. К сожалению, грамотных людей немного среди нас.

«Значит, примут», — понял Кирилл.

— Пойдешь на курсы подготовки, а потом — на службу, — продолжал полковник. — У нас много работы. А будет еще больше.

Не раз после этого разговора вспоминал Кирилл пророческие слова полковника, и всегда при этом звучала в его ушах пословица, которую часто повторяла его приемная мать: не было печали, черти накричали.

— Что ты умеешь делать? — спросил кадровик. — Я имею в виду, есть у тебя гражданская профессия, или, может, чем-то занимался серьезно?

— Нет, наверное, — нерешительно ответил Кирилл и задумался на несколько секунд. — Разве что фотографией увлекся перед войной. А во время войны статьи всякие писал в армейскую газету.

Сидевшие напротив переглянулись.

— Это неплохо, — сказал полковник. Он встал и протянул Кириллу руку, которую Кирилл пожал, уже не скрывая радости. Ему очень хотелось на службу в МТБ, чтобы продолжать бороться с врагами Советской власти.

— Полковник Щеголев, — представился он наконец. — Афанасий Захарович. Будем вместе работать.

Глава 2

В этот ничем не примечательный декабрьский день 1947 года Берия, вернувшись из Кремля, по своему обычаю продолжал работать дома. Около девяти часов вечера раздался негромкий, но решительный стук в дверь. Наверняка, охранник, подумал Берия, домашние ведь входили к нему без стука. Так поздно его почти никогда не беспокоили. На приглашение войти в дверях появился охранник и, не отдавая честь, — Берия не любил и не поощрял формальностей, — доложил:

— Приехал кто-то, назвался тезкой вашим, Лаврентий Фомич, просит принять. Дескать, важно. В гражданском.

— Впусти, — разрешил Берия.

— Обыскать?

— Нет, не нужно. Это Цанава, министр госбезопасности Белоруссии.

Охранник смутился, закрыл дверь и исчез.

— Цанава в Москве, — удивился Берия. — Почему я об этом не знаю?

Цанава — один из самых преданных Берии людей. Это благодаря ему, Берии, Цанаву назначили министром МТБ Белоруссии. От него поступали сведения о том, какие секретные приказы отдавал министр МТБ Советского Союза Абакумов, и какие ветры бушевали в министерствах госбезопасности республик, о которых, при всем своем влиянии и власти, Берия зачастую не знал.

Цанава, с легким румянцем на смуглой коже от колкого московского мороза, вошел в кабинет решительной походкой и, подойдя к столу, пожал протянутую ему для приветствия руку своего могучего покровителя и друга.

— Здравствуй, Лаврентий, — приветствовал он.

— Здравствуй. Садись, тезка, — лаконично предложил Берия и почти незаметным движением головы указал на стул.

— Извини…, - начал было Цанава, но Берия резко прервал его.

— Знаю, знаю, что просто так, без приглашения, ты ко мне домой не приедешь. Вот не ожидал тебя увидеть в Москве. По какому поводу ты здесь? Почему не позвонил заранее?

Цанава обвел взглядом кабинет, а потом уставился в потолок, как бы внимательно его разглядывая.

— Мой дом не прослушивается, — угадал его озабоченность Берия. — Это я знаю точно. Моя охрана постоянно здесь, и специалисты проверяют дом время от времени. Можешь говорить свободно.

— Меня вызвал в Москву Абакумов, — еле слышно проговорил Цанава по-грузински да еще наклонившись вперед, как будто сомневаясь, что его не подслушивают. — Сказал, что по очень секретному делу, никто не должен знать. Никто, понимаешь? Включая тебя. Я и не решился тебе звонить.

— Правильно сделал, — одобрил его Берия, также переходя на грузинский. Почему бы двоим мегрелам не поговорить на родном языке?

— Дали сверхсекретное задание, — продолжал Цанава.

Сверхсекретное? — поднял брови Берия. Он едва удержался, чтобы вслух не сказать: Что может быть секретнее атомной бомбы, за проект которой я отвечаю?. Но он лишь поправил пенсне и, не спуская с Цанавы глаз, ждал ответа.

— Да, сверхсекретное. Нужно убить Михоэлса.

— Что, что? — скороговоркой переспросил Берия, полагая, что он либо ослышался, либо не понял Цанаву.

— Убить Михоэлса, — повторил Цанава. — Я должен организовать это в Белоруссии в ближайшие дни.

— Михоэлса? Еврейского актера? Главу Еврейского Антифашистского Комитета? — снова спросил Берия, ушам своим не веря. Он был свидетелем многочисленных дурацких распоряжений сверху, но такой бессмыслицы, пожалуй, еще не было.

— Его, — подтвердил Цанава. В кабинете наступила тишина. Цанава преданно уставился на Берию, терпеливо ожидая его реакции. Берия смотрел на Цанаву, но его мысли были далеко. Он старался представить себе игроков и их замыслы в этой, казалось бы, никому не нужной игре. Абакумов несомненно не мог дать такой приказ самостоятельно. За это ему грозил бы расстрел. Такой приказ не мог исходить от Политбюро, без его, Берии, члена Политбюро, ведома. Да и не могло Политбюро дать такой приказ. Это указание лично Сталина, нет сомнения. И дал он его не через Маленкова, а лично от себя, напрямую Абакумову. Через Маленкова и Берию он отдавал только те приказы, которые шли по законным каналам, осуществлявшим беззаконие.

— Я не могу понять, что это за приказ, и зачем это, — прервал его мысли Цанава. — Может, ты объяснишь? Я было подумал, что это от тебя, либо Маленкова идет. Отвечать-то потом придется мне, если что не так…

— Я такого приказа Абакумову не давал, да и не подчиняется мне Абакумов, — сказал Берия. — Он должен отчитываться передо мной только по тем вопросам, которые касаются атомной бомбы.

— Так значит. Цанава остановился в недоумении, ожидая услышать от Берии подтверждение своей догадки, от которой в глазах его промелькнула тень.

Берия встал, прошелся по кабинету и остановился у окна, вглядываясь в ночь, в холодный городской полумрак. Что затевает этот обезумевший идиот, наш вождь? — размышлял он. — Михоэлс был очень ценный человек для Берии, да и для всей страны. Через него налаживалась связь с Гарриманом, министром торговли США. Есть сведения, что Гарриман будет баллотироваться в президенты на следующих выборах. Через Михоэлса также налаживались связи с очень важными и нужными людьми за границей, евреями и неевреями, от которых к Берии стекалась масса информации как военного, так и политического и экономического характера. Инициатором и администратором деятельности Михоэлса был в большинстве случаев Берия, хоть Михоэлс об этом и не подозревал. Тайно убить такого полезного человека — просто безумие, отрицание всякого здравого смысла и полное игнорирование интересов государства. Берия повернулся к Цанаве.

— Как будет осуществляться задание? — спросил он.

— Решили пригласить его в Белоруссию под каким-нибудь предлогом, а там организовать автокатастрофу.

— Кто будет осуществлять это?

— Оперативники из Москвы. Я предложил не поручать это сотрудникам Белоруссии, сам понимаешь.

— Разумеется, разумеется, — согласился Берия, возвращаясь на свое кресло.

— Что все это значит, Лаврентий? — спросил Цанава, нахмурив лоб. — Что мне делать?

Цанава был явно растерян и расстроен, и не пытался скрыть это.

— Выполнять приказ. Что еще остается? — резко ответил Берия.

Цанава вздохнул, и разочарованно произнес: — Почему они именно меня выбрали?

Берия чуть не расхохотался своему другу в лицо. В то время как во всех республиках масштаб репрессий и поисков врагов народа стал значительно меньше, чем при Ежове, в Белоруссии, при Цанаве, они продолжались почти с той же интенсивностью. Тайных убийств, автокатастроф и загадочных исчезновений там было не счесть. Для Цанавы убить человека было проще, чем блоху. Так что Цанава был самый подходящий человек для такого задания. Белоруссия, рассуждал далее Берия, была лучшим местом для инсценировки. Близко от Москвы, и достаточно еще евреев, среди которых теплилась еврейская культура, чтобы пригласить Михоэлса для какого нибудь выступления. И, что еще не маловажно, неприязнь, если не ненависть к евреям, местного населения в особенности после массовых репрессий Ежова, которые осуществлял еврей Бергман. Там жалеть еврея, пусть даже самого знаменитого и миролюбивого, никто не будет.

— И в чем ты видишь проблему? — не сдержал улыбку Берия.

— Проблемы убить нет никакой, сам понимаешь. — Цанава даже сделал небольшую паузу, чтобы подчеркнуть весомость сказанного. Берии слегка не понравилось это «сам понимаешь», как будто это был намек на то, что они одного поля ягоды, но он и виду не подал. — Но чую я печенками, даже не знаю, откуда это чувство, что добром это все не кончится. Абакумов говорит, что Михоэлс — глава еврейского подпольного антисоветского движения, потому его нужно убить. Скажи, Лаврентий, нашел кого таким дерьмом кормить? Сказал бы просто, убрать, а то причины мне рассказывает. Что здесь детский сад?. Однако, я что-то не понимаю, в чем же истинная причина?

— Что касается причин… Нет необходимости их сейчас обсуждать. Поговорим подробнее после выполнения задания. Почему тебя это беспокоит? Выполнять-то не ты будешь.

Цанава почесал лысину и поморщился.

— Понимаешь, я видел Сталина недавно. Плохо он выглядит. Недолго ему жить осталось, как я вижу. После него начнутся разборки, и не известно, кто с кем будет счеты сводить. Вдруг, кто из евреев верха возьмет, или у них влияние будет? Их до сих пор много в партии, дай в наших органах. Все начнет крутиться в обратную сторону.

— Будущего никому знать не дано, — философски отделался Берия. — Даже и при нем ты не можешь знать, что будет через год. Выбора-то у тебя все равно нет, так что выброси свои заботы из головы. Хочешь поесть, или выпить чего? Жена быстро накроет.

— Нет, нет, дорогой Лаврентий, большое спасибо. Мне нужно спешить, наш спецпоезд скоро отходит. Я пойду, шофер — охранник ждет меня в машине.

После ухода Цанавы Берия погрузился в размышления, пытаясь докопаться до сути замыслов вождя. Нет сомнения, что убийство Михоэлса — лишь звено в цепи кампании против евреев, которую Сталин начал в 1943 году, в разгар войны. Однако тайное убийство не в обычной манере Сталина. Он всегда начинал ликвидацию неугодных с идеологической кампании: развенчать жертву как врага народа или шпиона, заклеймить позором и расстрелять с пролетарской принципиальностью за преступления против родины. Почему же сейчас нужно тайно убить? Так, так… Михоэлс — дважды лауреат Сталинской премии. Нелепо обнаружить в нем врага народа, но Сталин и не таких предавал суду. Михоэлс — председатель Еврейского Антифашистского Комитета. Это — большое неудобство; тогда нужно будет сразу браться за ЕАК, и это вызовет огромный и явно неуместный резонанс в мире. Судить Михоэлса — значит потерять многочисленные полезные связи за границей. Быть может, он хочет взяться за ЕАК после убийства Михоэлса? Имеет смысл. Но тогда. Полина Жемчужина, еврейская жена Молотова — активный член ЕАК. Жена Ворошилова — еврейка. Каганович — еврей. От них, старых членов Политбюро, Сталин хочет избавиться. Берия не переставал удивляться, почему Молотов, прекрасно понимая, в каком направлении движется антиеврейская кампания, не разведется с женой. Ведь вокруг столько молодых и красивых баб, готовых ее заменить. Выбирай любую. Ну, ладно, дело вкуса. Сейчас, однако, эта привязанность может стоить Молотову жизни.

А кто после них на очереди? Впрочем, все ходы вождя не просчитать. Если он, помимо всего, решил устроить массовое гонение на евреев и, используя эту карту, уничтожить свою старую гвардию, значит нужно взять всю эту кампанию в свои руки. Держаться в стороне от массовых репрессий — опасная тактика, когда имеешь дело со Сталиным.

Никто из этих чистоплюев не остался в живых. И принимать в них участие — тоже опасно. Никто из тех, кто возглавлял массовые репрессии, не остался в живых.

— Парадокс — рассуждал сам с собой Берия, — что все члены Политбюро знают это и, тем не менее, рвутся наверх, к Сталину, как бабочки к пламени свечи. Берия хорошо знал, что двигало этими людьми, ведь он был одним из них. Власть!

Есть в ощущении власти демоническая сила. Оно сильнее самого большого счастья. Страх и преклонение людей перед тобой дурманят сознание. Власть, однажды испытанная, становится дороже денег, любви женщин, и даже здоровья. Человек, заболевший властью, навсегда теряет здравый смысл. Потерять власть для него хуже смерти. Не достигнуть высшей власти — значит разбить свою мечту вдребезги, как разбивают бокал когда из него выпито хорошее вино. Власть — это ощущение мощи и силы. И если властолюбец натыкается по пути к вершине пирамиды на соперника такой же силы и таких же амбиций, им овладевает одно желание: убрать его с дороги, убить, как бешеную собаку. Власть. Она вселяется в человека как злой демон и никогда не покидает его. Одурманенный ею верит, что не принадлежит больше к обычному роду человеческому. Он принадлежит истории, и потому суждения толпы о нем не имеют никакой ценности. Опасная эта игра — стремиться к высшей власти. До сих пор она заканчивалась падением с высоты в пропасть, где сброшенного ждала позорная и мучительная смерть. Но отказаться от этой игры невозможно; власть — это помешательство, это наркотик сильнейшего действия, и потому доводы разума не доступны тому, кто этот наркотик попробовал.

Путь наверх связан со смертельным риском. Но ведь часто люди рискуют жизнью ради совсем будничных целей. Если уж стоит из-за чего-то рисковать, так это из-за власти.

Цель оправдывает средства. Поэтому наверху собрались люди жесткие и жестокие, для которых коммунистическая мораль — чепуха, придуманная для толпы. Наверх, к солнцу, и никакие чувства или соображения души не останавливают пилигрима власти. Ибо закон и мораль больше не для тебя. Ты выше закона и морали. Ты — вершитель судеб, властелин, который заставляет людей выполнять закон, но не подчиняется ему.

С властью приходит мания величия. От этого не свободен никто. Человек преображается до конца дней своих. Он видит мир только через призму своего «Я». Алчность к поклонению и преклонению не знает границ. Она гложет пораженного этой болезнью даже ночью, и кричит из глубин подсознания: еще, еще…

Обыкновенный человек не может судить властелина, ибо даже при самом могучем воображении ему не понять, в каких обстоятельствах приходиться властелину принимать решения, среди каких подводных рифов ему приходиться лавировать.

Берия хорошо понимал Сталина в вопросах власти. Он знал, что избежать опалы и расправы этого параноика нет возможности. Единственное спасение — это избавиться от него. В такой игре изощренная стратегия и, в конечном итоге, счастливый случай, решают все.

Глава 3

Недели не прошло после прибытия Кирилла на Лубянку, как привалило ему, новичку, счастье участвовать в секретной и важной операции. Сообщение об этом пришло от полковника Щеголева в его кабинете.

— Готов выполнить ответственное задание партии и правительства? — спросил полковник, заранее зная ответ.

— Так точно, — отрапортовал Кирилл и хотел было подняться и выпрямиться в струнку, чтобы отдать честь, но Щеголев жестом остановил его.

— Сиди, сиди. Это тебе не армия, у нас таких формальностей нет. Вот какой вопрос тебе: ты, в свою бытность в СМЕРШе, убивал людей?

— Было странно слышать такой вопрос от Щеголева. Его внешний вид соответствовал его фамилии; на нем был тщательно отутюженный, по ладной его фигуре скроенный костюм, часы какие-то иностранные, накрахмаленный белоснежный воротник рубахи, — и все это дополнялось и подчеркивалось аккуратной, волосок к волоску уложенной прической. Франт, сразу видно, и наверняка любитель женщин, хоть и лицом не красавец: нос картошкой, круглое, начинающее полнеть лицо и маленькие, узко посаженные глаза. Однако он сразу располагал к себе, в особенности своей доброй, дружеской улыбкой.

— Конечно, приходилось, — охотно ответил Кирилл. — Сколько стрелять приходилось, когда охотились за всякого рода сволочами.

— Я не о том, — сказал Щеголев и прижал ладонь с растопыренными пальцами к поверхности стола. Кирилл отметил, что кожа на тыльной стороне его руки была гладкая, видать, не приходилось ему много работать физически. А полковнику было наверняка уже далеко за сорок, старый, по понятию Кирилла, а вот, поди, неплохо выглядит.

— Я имею в виду. — продолжал Щеголев, — .Приходилось ли расстреливать взятых в плен, или приговоренных судом к вышке, или там. Ну, сам понимаешь.

— Нет, не доводилось. А что?

— Прийдется выполнить нечто подобное. — Щеголев замолчал и внимательно уставился на Кирилла. Маленькие глаза его стали еще меньше и в них появилось выражение неприятной проницательности.

— Придется, значит придется, — пожал плечами Кирилл. — Какой разговор.

— Приказ идет с самого верха, и партия доверяет нам это важное задание, продолжал Щеголев, и взгляд его смягчился. — Будут участвовать люди поважнее меня, близкие к самому министру, и они выполнят всю предварительную работу. Нам останется только закончить дело. На выполнение задания мы сегодня поздним вечером выезжаем в Минск.

— Полковник сделал паузу, с полминуты разглядывая какую-то карту на столе. Потом поднял голову, встретился с Кириллом взглядом, и продолжил.

— Задача довольно деликатная, и вся операция должна быть строго секретной, даже внутри МГБ. Ясно?

Кирилл радостно кивнул в знак согласия. Гордость распирала его грудь. Предстояли интересные события, связанные с выполнением рискованного, полезного родине задания. Секретно даже внутри МТБ! Должно быть что-то поистине грандиозное. За такое доверие он готов был поставить жизнь на карту.

— Значит так, — продолжал Щеголев, — предстоит убрать двух врагов народа. На тебя, как хорошего шофера, возлагается задача водить грузовик. Подробности сообщу на месте. Ясно?

На этот раз Кирилл не поторопился сказать «так точно».

— При чем тут грузовик? — спросил он.

— Нужно замаскировать все автокатастрофой. Понимаешь? Это указание сверху. Не нам это обсуждать, — нахмурился Щеголев.

— Они будут вооружены? — спросил Кирилл.

— Нет.

— Так зачем их убивать? Лучше же просто арестовать и казнить, как врагов народа, — продолжал недоумевать Кирилл.

— Еще раз тебе говорю, наше дело — выполнять приказ, а не советовать начальству, что делать. Такая у нас служба. Привыкай. Ступай сейчас домой, оденься потеплей, может, придется, на морозе провести несколько часов. Я заеду за тобой на машине, потом поедем на вокзал и скорым поездом до Минска. Там нас встретят и отвезут в гостиницу. Это все.

В четырехместном купе пассажирского вагона их было только двое. Щеголев был молчалив, хмур, почти сразу же лег спать и проснулся утром, незадолго до прибытия в Минск. Кирилл же долго гнал от себя невеселые, дурацкие мысли, но это плохо ему удавалось. Чем сильнее их гонишь от себя, тем в большем количестве они прилетают обратно, решил он, прежде чем погрузиться в неспокойный сон.

Приятной неожиданностью была гостиница, расположенная почти в центре города. Их поместили двоих в номере, предназначенном для пятерых. Возле каждой железной койки была тумбочка с ящиками, а под единственным маленьким окном стоял длинный журнальный стол, заваленный ворохом газет и журналов. С потолка свисала на шнуре одинокая лампочка, пытающаяся спрятаться под неопределенного цвета абажуром. Все здесь радовало глаз: белоснежные простыни и подушки, стеклянные граненые стаканы на тумбочке, натертый до блеска пол и яркие солнечные зимние лучи, врывавшиеся в пространство между раздвинутыми занавесками в голубых цветочках.

— Мы будем здесь только вдвоем? — спросил Кирилл.

— Конечно. Мы на выполнении важного задания. Нам свидетели не нужны. Ты размещайся здесь, отдыхай, а я пойду по делам. Днем можешь делать все, что хочешь, но часов с пяти, когда стемнеет, никуда не выходи, жди меня в номере и будь готов в любую минуту к действию.

Весь день Щеголев отсутствовал. За это время Кирилл успел поесть в местной столовой, перечитать все газеты, и даже просмотреть старый номер журнала «Работница». Около шести часов появился Щеголев. На нем был старый тулуп, шапка ушанка и коричневые унты, какие носят пилоты, летающие на север.

— Готов? — лаконично спросил он.

— Готов, — бодро ответил Кирилл и бросился одевать припасенный для задания теплый бушлат и валенки, тщательно подобранные по размеру ноги.

— В таких не замерзнешь, — похвалил его Щеголев.

Машина «Волга» стояла у обочины, в ста метрах от гостиницы. Полковник сел за руль, Кирилл разместился на пассажирском сидении, ив ту же секунду мотор, еще не остывший, загудел всеми своими цилиндрами.

Щеголев вывел машину на окраину города, где в этот вечерний час на улицах не было ни машин, ни пешеходов. Исчезли трех-пятиэтажные здания, с тускло освещенными изнутри окнами, за которыми еще теплилась унылая жизнь коммуналок, и на смену им пришли частные маленькие домишки, едва заметные во мраке за сугробами снега. Полковник вглядывался в темноту неосвещенной дороги, прищурившись и наклонившись вперед, как будто это могло сократить расстояние обзора. Вдруг он резко бросил руль влево, и машину занесло, но он сумел ее вовремя направить на узкую, заснеженную боковую дорогу. Буксуя и виляя он подъехал к воротам, примыкавшим к будке, похожей на армейский контрольно-пропускной пункт.

— Приехали, — буркнул Щеголев, открывая дверь, и в машину сразу ворвался мороз. Полковник со скрипом наступил на примятый снег и тут же захлопнул за собой дверь, чтобы не выстудить кабину. Кирилл тоже вышел и огляделся. Кругом тьма, и только в крошечном окошке будки горел свет. Из нее вышел офицер в милицейской форме, бодро и решительно подошел к Кириллу и, съежившись под пронизывающим зимним ветерком, отрывисто спросил: — Кто такие?

— Опергруппа из Москвы, — властным голосом сообщил Щеголев. Обратившись к Кириллу он приказал: — Селиванов, предъяви ему удостоверение.

Охранник в момент оценил Кирилла острым взглядом, почти выхватил удостоверение, раскрыл его и, сравнив фотографию с живым объектом, взял под козырек.

— Проезжайте, — широким жестом разрешил он и заторопился открывать ворота.

— Садись, — сказал Щеголев, возвращаясь на водительское место. Он повел машину мимо будки и остановился возле черной трехтонки.

— Полезай в кабину грузовика и жди здесь, — отрывисто приказал он. Кирилл отметил, что Щеголев слегка волнуется и пытается замаскировать свое состояние резким, уверенным и грубым тоном. — Включи мотор и обогрев, ждать придется долго. Никуда не уходи, потому что когда дойдет до дела, ты должен быть на месте. Понял?

— Понял, товарищ полковник.

Щеголев вернулся в легковую машину, развернулся, буксуя на снегу, и двинулся к воротам. Там он остановился и к нему подошел охранник. Щеголев открыл окно и что-то сказал охраннику. К большому удивлению Кирилла охранник обошел машину, сел на пассажирское место, и машина укатила, оставив за собой распахнутые ворота и кладбищенскую тишину.

Кирилл запрыгнул в грузовик и повернул ключ, оставленный в замке зажигания. Мотор несколько раз прерывисто, с морозным скрежетом прокрутился, а потом вдруг ожил и заработал, издавая глухой, монотонный гул. Кирилл удивился такому легкому успеху. Он ожидал, что придется взять рычаг и вручную прокручивать мотор снаружи, как это обычно делалось в холод.

— Ну и дела, — рассуждал он сам с собой. — Что тут происходит? Неужели нельзя арестовать врага народа и, если уж так нужно, убить его в тюрьме? Если такое опасное поручение, почему не разрешили взять с собой оружие?

Он огляделся. По обе стороны неширокого, покрытого утрамбованным снегом проезда, уныло замерли редкие сосны и сбросившие листву деревья. Впереди, в сотне метрах, возвышался, как силуэт призрака, большой дом. Все его окна были погружены во мрак.

Почему не дают подробных инструкций? — тоскливо подумалось ему. — Странно все это. Охранник уехал, он-то, наверное, получил точные указания. Что это за дом такой странный? Должно быть, много жильцов в нем живет, судя по размеру, анив одном окне свет не горит. Посмотреть бы поближе, да нельзя уйти с поста.

Мысли Кирилла перенесли его в Москву. Сейчас, когда он начинает зарабатывать, и неплохо притом, найти бы невесту хорошую, да обзавестись семьей. Нужен, все же, мужику семейный уют и женская ласка.

Ярко вспыхнувшие фары, отраженные от зеркала заднего обзора, грубо вернули его в реальность. Через раскрытые ворота въехали две легковые машины и остановились шагах в двадцати от грузовика. Кирилл открыл окно и, обернувшись, стал наблюдать за происходящим, надеясь увидеть Щеголева и услышать его указания.

Из последней машины выскочили четверо и бросились к первой. Кирилл в свете фар увидел среди них Щеголева. Оперативники распахнули задние двери и ринулись вытаскивать пассажиров. Те сопротивлялись, завязалась борьба, раздались протестующие крики и грубые окрики, резкие команды.

— Башку свэрни, башку, — неслось из темноты. «Сильный грузинский акцент», — отметил Кирилл.

— Бэри за горло, ну, в это мэсто давай. Давай, давай.

Двое, вытащенных оперативниками из машины, уже не сопротивлялись. Их поволокли по снегу и бросили позади грузовика.

— Может, дубиной по головэ, чтобы нэ рисковать? — спросил грузинский голос.

— Это ни к чему, — отозвался кто-то. Кириллу показалось, что он видел этого человека накануне отъезда в Минск. Но сейчас было не до того, чтобы напрягать память.

Оперативники расселись по машинам, развернулись и рванули обратно за ворота. Щеголев подбежал к грузовику и скомандовал:

— Открывай задний борт.

Кирилл спрыгнул на землю и кинулся выполнять приказ. Схватившись за ржавые, холодные штыри, запиравшие борт, он обнаружил, что забыл в машине левую варежку. Едва уняв дрожь в руках, он изо всей силы рванул холодный металл. Задний борт с грохотом отвалился.

— Бросай их в грузовик, — отрывисто приказал Щеголев. — Живей, живей.

Кирилл подскочил к первому телу и схватил его за ноги, а Щеголев подхватил его за подмышки. По опыту Кирилл знал, как тяжело и неудобно тащить раненого человека или еще не остывший труп. Гораздо легче кантовать тело, когда оно уже задеревенело. Тот, которого они несли первым, еще не успел остыть. Кириллу даже показалось, что он еще живой, хотя и без сознания.

— Давай, — натужно скомандовал полковник, забрасывая тело в грязный кузов. В темноте Кириллу померещилось, что глаза у человека были закрыты. У мертвых они открыты. Неужто живой? Как видно, старый, от одного хорошего удара кулаком он бы развалился на части. Явно был безоружный.

Со вторым справились так же быстро. Щеголев поднял задний борт, Кирилл запрыгнул в кузов, загнал штыри в замки, спрыгнул на землю и остановился в нерешительности, ожидая дальнейших указаний.

— Садись за руль, чего зеваешь, — грубо скомандовал Щеголев, обходя машину. — Ты поведешь.

Кирилл сел за руль, развернулся и выехал за ворота.

— Направо, — бросил Щеголев и, вытащив из кармана лист бумаги, разгладил его на коленях.

— Впотьмах ни хрена на этой схеме не поймешь. — Голос звучал озлобленно и нервно. — Вот, вроде бы нашел. Сейчас налево поверни. Прямо, прямо. Скоро поворот. Да, здесь остановись. Выходи и открой борт. Свалим их на дорогу.

Спихнули их сверху вниз, как бревна, а потом Щеголев оттащил одного на несколько метров подальше от другого.

— В машину, — скомандовал Щеголев. Кирилл опять сел за руль. Полковник приказал: — теперь чуть вперед и развернись.

Кирилл развернулся и, не доезжая до тел, нажал на тормоза.

— А теперь? — спросил он.

— Езжай по ним.

— По ним? — переспросил Кирилл, указывая вытянутой рукой на темнеющие на снегу тела.

— По ним, по ним! — гневно заорал Щеголев. — Не по мне же.

Кириллу захотелось наотмашь треснуть полковника по зубам, но он проглотил слюну, отпустил сцепление и почувствовал, как колеса надежно схватились с поверхностью дороги. Тогда он покрепче нажал на педаль газа, и грузовик, набирая скорость, подскочил передними колесами на первом теле, потом на втором, потом его подбросило на задних колесах. Что-то содрогнулось в груди Кирилла от сознания, что он, возможно, проехал по живым людям.

— Стой! — закричал Щеголев. — Стой!

Кирилл резко нажал на тормоза, и машину, хоть слегка и занесло на свежевыпавшем снегу, удалось быстро остановить. Тяжелый грузовик не успел набрать скорость, потому и затормозил так легко, подумал Кирилл и сам удивился, почему в такой момент эти мысли вообще пришли ему в голову.

— Погоди секунду, — хрипло скомандовал Щеголев, выскакивая из кабины. Кирилл посмотрел ему вслед. Щеголев подбежал к телам и наклонился сначала над одним, а потом над другим, ощупывая их по очереди.

Пульс проверяет, догадался Кирилл. Полковник побежал обратно к машине, легко запрыгнул на свое место и уже почти веселым голосом скомандовал:

— Полный вперед, Кирилл. Все в порядке. Благодарю за службу.

— Куда сейчас? — прохрипел Кирилл, пытаясь говорить деловым тоном.

— Езжай прямо. Сейчас будет перекресток. Вот, вот он. У-у, черт, тьма-тмущая, ничего не видать. Здесь направо. Тут, должно быть, недалеко. Вон, кажись, я узнаю места. Точно, поверни еще направо. Ага, вот и ворота. Въезжай сюда. Здесь остановись. Выходи, пересядем в другую машину.

Кирилл, оставив ключ зажигания в грузовике, спрыгнул на снег и быстро огляделся. Вокруг в беспорядке стояли грузовики, похожие на тот, на котором они приехали. В нескольких шагах от них урчала мотором «Волга» с потушенными фарами.

— Садись на заднее сиденье, — указал Щеголев, сам заняв место рядом с шофером. — Теперь в гостиницу.

Шофер, лица которого Кирилл не успел разглядеть, включил передачу и лихо помчался по заснеженной дороге. «Опытный водитель», — отметил Кирилл.

В номере Щеголев первым делом скинул с себя тяжелый тулуп и унты, достал из чемодана бутылку водки и налил до краев два граненых стакана.

— Теперь можно выпить, — сказал он. — Садись, Кирилл, долбанем. Мы заслужили это. Хорошая работа.

Кирилл молча принял предложение, чокнулся с начальством и, не переводя духа, выпил все до дна. Хмель сразу же ударил в голову, по телу разлилось тепло. Из недр тумбочки Щеголев достал бутерброд с колбасой, и неуклюже разломал его пополам. Закусив, они выпили еще по стакану. Кирилл совсем захмелел и осмелился спросить:

— Кого это мы прикончили?

— Михоэлса, — ответил Щеголев, доставая из кармана пачку «Казбека» и затертый коробок спичек. — Бери, закуривай.

Кирилл прикурил от той же спички, что и Щеголев, и примостился на кровати, облокотившись на высокое железное изголовье.

— А кто такой этот Михоэлс? — спросил он.

— Вот, темнота, — хохотнул Щеголев. — Знаменитый еврейский актер. Лауреат Сталинской премии. Не слыхал про такого?

— Нет, не слыхал. За что его? — Кирилл был ошарашен и неожиданно начал трезветь. Искоса глянул на бутылку; там еще немного оставалось на дне.

— Он стоял во главе еврейского подполья. Руководил большой тайной организацией. У него была разветвленная сеть агентуры. А ты, Кирилл, поменьше спрашивай.

Кирилл сделал вид, что не расслышал мудрый совет.

— Так зачем же его было убивать? — продолжал допытываться он. — Он мог бы раскрыть свою агентуру. Теперь от него ничего не добьешься.

— Не рассуждай, говорю, — по-отечески, с укоризной прервал полковник. — Думаешь, ты один такой умный? Поработаешь и узнаешь, что никто здесь не задает вопросы начальству. А ведь любой на Лубянке знает в сто раз больше, чем ты. Давай-ка лучше допьем до дна. Как пошла, нормально?

— Нормально, — согласился Кирилл. Они допили бутылку и молча задымили папиросами, каждый думая о своем. Кирилл с удовольствием курил «Казбек». Хоть и слабее, чем «Беломор», однако куда приятнее. Ему такие папиросы были пока не по карману.

— Может, мне почудилось, но я где-то встречал одного из оперативников, — сказал Кирилл, выпуская облако папиросного дыма. — Того, что вместе с вами тащил одного из этих. ну, Михоэлса, или кого там.

— Верно говоришь, меткий глаз, — похвалил его полковник. — Это Огольцов, замминистра. Представляешь, с какими людьми ты был в деле?

Кирилл чуть не задохнулся дымом. Такое и в голову не могло прийти.

— А грузин, кто он такой? — спросил Кирилл.

— Цанава. Министр госбезопасности Белоруссии. Видал, какая у него дача?

— Ну и дела, — пробормотал Кирилл.

— Я предлагаю пойти в ресторан: поесть, и пивка попить, — сказал Щеголев, опустив еще горевшую папиросу в стакан. Она с шипением погасла в последней капле жидкости на дне. — Командировочные нам хорошие выдали. Сегодня гуляем. А в Москву приедем, тебе талоны дам. Отовариться в нашем распределителе. Там сможешь по дешевке купить продукты, которых ты в жизни не видал. Там даже в это время свежие мандарины бывают. Совсем другая жизнь, понял?

Глава 4

Поскребышев, личный секретарь Сталина, сообщил, что собрание назначено на два часа дня у Хозяина в кабинете в Кремле, и присутствовать будут только трое из Политбюро. Вождь не любил ни опозданий, ни преждевременных появлений, потому Берия подходил к дверям кабинета точно в назначенное время. Там он столкнулся с Молотовым. Они просто кивнули друг другу, без улыбки, без слов.

«Где Маленков? Неужели пришел раньше?» — неспокойно подумалось Берии. Однако, зайдя в кабинет, Маленкова он не обнаружил. Сталин сидел один, попыхивая своей вонючей трубкой и цепко рассматривая каждого входящего. Его колючий взгляд словно ждал от соратников только подлости и подвоха.

— Рассаживайтесь, — тоном приказа пригласил вождь, небрежно указав рукой с дымящейся трубкой в направлении кресел, расставленных по другую сторону стола. Выслушав приветствия и подождав, когда они разместятся, он спросил: — А где Маланья?

Так он прозвал Маленкова, своего фаворита. Кличку эту он употреблял только заглаза. Как лицом, так и фигурой Георгий сильно напоминал деревенскую бабу, на потеху одетую в добротный мужской костюм. Ему бы еще косынку повязать, с узелочком под подбородком, вот бы потешил.

Когда Сталин шутил, надлежало смеяться, но Маленков был другом Берии. По крайней мере, все так считали. Присоединиться к насмешкам за глаза выглядело бы явным подхалимством. Берия неторопливо поправил пенсне, чтобы прикрыть лицо рукой, и уставился в раскрытую папку.

— Берия давно заметил, что вождь дает смешные, обидные клички тем, к кому он благоволит. Большинство в ЦК считали, что Сталин готовит Маленкова себе в преемники. Некоторые, однако, полагали, что преемником будет Вознесенский. При ином правителе так бы и случилось, считал Берия, ведь Вознесенский был единственный из всего Политбюро, после него, Берии, способный толково управлять государством. Однако у Берии было свое мнение, кому кем быть в скором времени.

— Я полагал, что он уже здесь, — ответил Берия на вопрос вождя. — Только что позвонил, сказал, выходит.

Тут дверь распахнулась, и в кабинет торопливо вплыл, раскачивая полными бедрами, Георгий Маленков. Как всегда гладко выбритый и аккуратно постриженный, в тщательно отутюженном костюме, словно только вышел от парикмахера и приготовился выступать перед большой аудиторией.

— Позвонил Абакумов, — оправдывался Маленков, занимая кресло, на которое кивнул Сталин. — Пришли донесения от Короткова о добровольцах, попавших в Польшу, чтобы переправиться в Палестину. Я посчитал, что будет интересно.

Сталин удовлетворенно кивнул. Александр Коротков был занят дни и ночи напролет вербовкой еврейских агентов в Палестину и под шумок в Западную Европу и Америку, а еще собирал данные обо всех, кто пробирался в Палестину легальными и нелегальными путями. Среди советских добровольцев было много людей военных профессий, в которых нуждались евреи в Палестине: летчики, танкисты, артиллеристы — без них победа в современной войне невозможна. Оправдание Маленкова было достаточно веским.

— От Судоплатова я получил анализ обстановки на Ближнем Востоке, — начал свою неторопливую речь Сталин. Он выглядел бодрым и, казалось, пребывал в хорошем настроении. — Генерал утверждает, что война там неминуема. Она может начаться в любой день. Того оружия, которое мы поставляли до сих пор, явно недостаточно для Израиля, чтобы отразить нападение арабских армий. Они значительно превосходят Израиль как по численности, так и по количеству и качеству вооружения. Благодаря заботе этих хитромудрых англичан. Поэтому наша задача — ускорить поставки оружия Израилю, дать им столько военной техники, сколько нужно для победы в войне. Тем более, что американские евреи платят за это.

Берия был уверен, что если бы не Сталин, Политбюро не прилагало бы особых усилий, чтобы помочь зарождающемуся еврейскому государству. Не было у Советского Союза особых интересов на Ближнем Востоке. Не представляли интерес ни арабы, ни евреи, а большой конфликт, способный повлиять на мировую историю, в этом бесплодном, бедном полезными ископаемыми районе не предвиделся. Да и проблемы покрупнее и поважнее требовали немедленного внимания и больших затрат ресурсов и рабочей силы.

Сталин сделал короткую паузу и обратился к Молотову.

— Как обстоят дела с политической и административной поддержкой стран, которые до сих пор помогали нам в перевозке оружия в Палестину, товарищ Молотов?

Берии пришла в голову мысль, что, если бы здесь присутствовал человек, не посвященный в головоломные интриги Политбюро, в его мозгах могло бы произойти короткое замыкание. Ни для кого не было секретом, даже для хулигана возле пивного ларька, что Сталин начал преследовать евреев еще со времен войны, а точнее с 1943 года. Сейчас, весной 1948-го, антиеврейская кампанияусиливалась: недвусмысленные статьи в газетах и массовые увольнения евреев с высоких постов, да и просто суды по политическим мотивам, были красноречивее любых разъяснений. На фоне этих преследований политическая поддержка Израилю и поставки ему оружия, организация тренировочных полигонов и школ с участием советских военных специалистов достигли таких масштабов, что даже США забеспокоились, не говоря уже о Западной Европе. Протестовали и арабы, но Сталин плевал на них; кто они такие, эти темные азиаты, чтобы принимать во внимание их мнение?

Молотов даже поднялся от волнения, что бывало с ним исключительно редко, но тут же сел, и бросил быстрый взгляд на Берию. В его глазах Берия поймал молчаливый вопрос: «Заметил ли ты мое дурацкое возбуждение?»

— «Заметил, заметил, — сказал про себя Берия, сохраняя безучастную маску на лице. — Заметил, как и все остальные. Ни для кого не секрет, что твоя еврейская жена, просионистски настроенная, оказывает в этом вопросе на тебя огромное влияние. А такое влияние может иметь только товарищ Сталин».

— Поток оружия из Чехословакии возрос в последний месяц в несколько раз, — заговорил Молотов, и Сталин одобрительно закивал. — Чехословакия и без нашего нажима симпатизирует евреям. Они продают в огромных количествах немецкие мессеры, наши танки.

— Мы знаем, что они продают, — прервал его Сталин. — Знаем также, что их симпатия к евреям подогревается деньгами американских евреев, которые платят за оружие. У такой любви нет конца.

Вождь усмехнулся в седые, прокуренные усы. Каждый из участников совещания счел своим долгом вежливо хихикнуть вслед.

— Доставка всего снаряжения, как вы знаете, товарищ Сталин, идет через Югославию, — продолжал Молотов. — Тито с симпатией относится к будущему государству Израиль. Его симпатия к евреям известна еще со времен войны. Там, а также в Болгарии, работают круглосуточно наши тренировочные лагеря и школы, где обучают сотни еврейских добровольцев военным специальностям. У нас есть все основания полагать, что эти страны будут продолжать содействовать нам даже при самом сильном нажиме Запада.

— Есть какие-либо признаки такого нажима? — спросил Сталин.

— Англия, разумеется, рвет и мечет, пытается сплотить коалицию против нас в этом вопросе.

— Есть у них какой-нибудь успех? — спросил Сталин.

— Есть, — ответил Молотов. — Америка тоже протестует. Они говорят, что слишком много идет от нас оружия. Хотят сохранить с арабами хорошие отношения для будущих маневров.

— Мы поставим клизму англичанам через Ближний Восток, — пошутил Сталин, с улыбкой зажав трубку в зубах, и все единодушно рассмеялись. Вождь умел иногда крепко повеселить участников совещаний. Однако в шутке этой Берия усмотрел более глубокий, скрытый смысл.

— Будем помогать Израилю, — продолжал Сталин, — столько, столько нужно, чтобы подорвать позиции Англии и всех западных стран на Ближнем Востоке.

Сталин был врагом всем, в том числе и внешнему миру, хотя необходимости в этом Берия никакой не видел.

— Англичане дошли до того, что посылают своих офицеров к арабам не только обучать их, но и участвовать в будущей войне, — вмешался Берия в разговор, воспользовавшись моментом. Он отчасти отвечал за разведку, а также контролировал в какой-то мере, наряду с ядерным проектом, производство и поставку вооружения. — Мы не посылаем своих людей, разумеется, однако много еврейских добровольцев обращаются за разрешением участвовать в будущей войне. Есть среди них способные офицеры, обладающие военным опытом. Кстати, Коротков сообщает, что много евреев эмигрирует в Польшу по поддельным документам, а оттуда они свободно едут в Палестину.

Сталин слегка нахмурился, остро посмотрел на Берию и спросил: — А вы что?

— Коротков многих из них вербует в разведку, — ответил Берия. — Сейчас евреи — самый большой источник пополнения нашей разведывательной сети. Во всем мире они относятся дружелюбно к Советскому Союзу — ценят нашу войну против Германии, благодарны за нашу поддержку будущему государству Израиль. Поэтому у нас есть возможность рекрутировать евреев даже в Америке. Через них мы получили и получаем немало секретов атомной бомбы. Это существенно ускоряет проект.

— Ускоряет, — недовольно пробурчал Сталин. — Вы, товарищ Берия, уверяли меня, что атомная бомба будет закончена в 1948 году. Сейчас 1948 год. Где бомба? Когда будет готова?

Берия на мгновение смутился, сморщил нос, беспокойно поправил пенсне и в долю секунды осмотрел собравшихся. Провал проекта означал бы конец его жизни. Но и отсрочка ничего хорошего не сулила.

— Технические и научные проблемы, которые приходится нам решать, огромны, — стал объяснять Берия. — Необходимо также проверять секретную документацию, которую мы получаем от разведки из Америки. Наши ученые осторожно относятся к этой информации, они боятся дезинформации.

— Когда будет готова? — повторил вопрос Сталин.

— Юлий Харитон уверен, что мы проведем испытания в следующем году. Мы, товарищ Сталин, работаем круглосуточно и значительно продвинулись вперед.

— Харитон, Зельдович, — недовольно пробурчал Сталин, подчеркивая свое недовольство примелькавшимися еврейскими фамилиями. Он хотел пыхнуть трубкой, но она погасла, и он потянулся за спичками. Раскурив, он снова обратился к Молотову.

— Каковы наши шансы сделать будущий Израиль нашим союзником, товарищ Молотов? — спросил он, выпуская клубы дыма. Молотов, очевидно, был готов к этому вопросу и выслушал его в своей обычной манере холодного макиавеллиевского дипломата.

— Шансы очень большие, товарищ Сталин. Во главе палестинских евреев стоит социал-демократическое руководство, которое разделяет многие наши идеи и идеалы. Они организуют кибуцы, во многом похожие на наши колхозы, только обобщение собственности у них еще большее, чем у нас. Они получают от нас оружие и очень благодарны за это. Многие из них считают, что дружба с Советским Союзом будет длиться века.

— Века, — презрительно повторил Сталин. — У меня есть сведения, что они больше ориентируются на американцев. По-моему, в том направлении все движется.

«Ну и лиса ты, товарищ Сталин, — мысленно одобрил его Берия. — Сейчас ты помогаешь будущему Израилю против англичан, которые поддерживают арабов. Потом американцы, которые будут поддерживать Израиль, столкнутся с англичанами, поддерживающими арабов. Вносить раздор и смуту везде, чтобы расширять сферу влияния. И зачем тебе это, товарищ Сталин? Идея Троцкого о мировой революции умерла до того, как Троцкого убили. Аты все цепляешься за нее».

— Товарищ Маленков, — обратился Сталин к Георгию. — Как видите, энтузиазм евреев относительно будущего государства Израиль говорит о многом. Если Израиль будет ориентироваться на Америку, а наши евреи — на Израиль, они создадут внутри Союза среду, в которой будут кишеть шпионы и враги народа. Вы много занимались еврейским вопросом, но сейчас, как видите, он ставится с особой остротой. Достаточно ли у вас информации о том, что сейчас происходит в их среде?

Маленков встрепенулся, раскрыл лежавшую перед ним на столе папку, но в содержимое ее не заглянул. Он обладал отменной памятью, готовился к каждому совещанию и в записях не нуждался.

— Мы собираем сведения обо всех, кто принадлежит к еврейским организациям, — заговорил он, преданно уставившись на Сталина. — Я имею в виду Еврейский Антифашистский Комитет, еврейские молодежные организации и, как они себя иногда называют, культурные организации. Мы следуем вашим мудрым указаниям, и потому нас эти фиговые листочки обмануть не могут. Мы прекрасно понимаем, какая возня происходит под прикрытием «культурной», «просветительной» и тому подобной деятельности.

Сталин медленно и одобрительно закивал, переводя взгляд с одного из присутствующих на другого. Берия и глазом не моргнул: он знал, что Сталин начал борьбу с еврейской культурой «культурным» убийством Михоэлса. А любил Сталин своего фаворита Маленкова за догадливость и исполнительность. И, как он считал, за преданность. «Правильно считаешь ты, товарищ Сталин, — думал про себя Берия, — что он предан тебе больше, чем хорошо дрессированный пес. Но история богата примерами, когда предательство совершается самыми преданными людьми. Впрочем, Сталин это тоже знает. Из всех людей на земле он доверяет только двоим: самому себе, и своему дубиноголовому сыну Ваське. Но Васька бесполезен в политике. А все остальные потенциальные предатели и враги».

— Обращаете ли вы достаточное внимание на тех, кто занимает высокие позиции во всех других сферах? — спросил Сталин. — Я имею в виду промышленность, государственные органы и прочее.

Сталин метнул взгляд в сторону Берии и Молотова, последний до сих пор молчал. У Берии пульс задержался на два удара. В тех сферах, которые подчинялись ему, работало много евреев, ионе большой неохотой давал санкции на их арест. А к тем, кто работал в атомном проекте, никто из органов МТБ подступиться не мог, даже всемогущий министр Абакумов. Берия довольно твердо заявил Сталину, что до окончания атомного проекта он не позволит никого арестовать, и Сталин впервые без спора согласился.

— Разумеется, товарищ Сталин, — живо откликнулся Маленков. — Интенсивная работа ведется в этом направлении.

— Вы, как член Политбюро, ответственный за кадры, должны хорошо знать подноготную каждого. Не так ли, товарищ Маленков? — продолжал спрашивать Сталин.

Берия притворился серьезным, слушая тарабарщину оправдывающегося Маленкова. До сих пор не было представлено убедительных данных о заговорах и шпионской деятельности еврейских организаций, и терпение Сталина подходило к концу. В его ярлыке «ответственный за кадры» отражался замысловатый юмор вождя. Непосвященный мог бы подумать, что задача ответственного за кадры — подбирать людей, наиболее способных выполнять ту работу, на которую их назначают. В действительности основная задача ответственного за кадры — отбирать из всех отраслей управления и партаппарата тех, кто являлся врагом народа, и расправляться с ними с партийной принципиальностью. Маленков на этом поприще начал свою деятельность с 1935 года, когда был избран в особую комиссию по борьбе с врагами народа. Там он провел огромную работу: почти никто не остался в живых из тех, кто был в то время в высшем эшелоне армии, госбезопасности и партийном аппарате. Берия, однако, надеялся какое-то время, что Сталин доверяет ему больше, чем Маленкову. Поэтому для него явилось большой неожиданностью, когда в 1944 году, в разгар войны, без его ведома появился «маленковский циркуляр», в котором были перечислены должности, на которые запрещалось назначать евреев. Маленков в частной беседе пожимал плечами: Сталин приказал. В это время Берия был министром госбезопасности, и через него должна была направляться такая политика. Возникло в связи с этим несколько вопросов, на которые нужно было обязательно найти ответ. Вопрос первый: значит ли это, что он потерял доверие Сталина, и сейчас Маленков занял его место? Вопрос второй: зачем Сталину эта кампания сейчас, во время войны? Ведь есть столько дел поважнее. Много евреев занято в промышленности, разведке и науке. Избавляться от них, по крайней мере, в такое тяжелое для страны время, было бы безумием. И вопрос третий: какой у Сталина дальний прицел? Ведь он думал только о своей власти и будущих расправах, все остальное было для него мало важно. Где связующее звено?

— Подготовьтесь к Генеральной ассамблее ООН, — обратился Сталин к Молотову. — Обеспечьте будущему Израилю максимальную политическую поддержку.

— Уже предприняты конкретные шаги, — с гордостью заявил Молотов.

— Хорошо, — скупо похвалил его Сталин. — На этом закончим сегодня. Ты, Лаврентий, останься, мне нужно спросить тебя кое о чем.

Маленков и Молотов удалились. Сталин пыхнул трубкой и недобро уставился на Берию.

— Ты уверен, что бомба будет готова в следующем году? — спросил Сталин, переходя на грузинский. Когда не было рядом русских, он предпочитал говорить на родном языке. Берия, хорошо знающий вождя, уловил в его тоне раздражение и угрозу, хоть и говорил Сталин спокойно и, казалось, полностью был поглощен раскуриванием трубки.

— Уверен. Летом следующего года приступим к испытанию.

Сказав это, Берия проглотил нервный комок, застрявший в горле. Вполне возможно, что сейчас он приговорил себя к расстрелу. Если будет задержка, конечно. А если нет, будут награды, а потом. Потом его, Берию, как и всех тех, кто добивался больших успехов, Сталин сбросит с пьедестала в могилу. Потому что великим может быть только Сталин, остальным это не разрешено. Но пока лучше об этом не думать.

— Почему все же задержка? — не унимался Сталин, строго уставившись на Берию. — Что, ресурсов тебе не хватает? У твоего проекта нет бюджета. Столько, сколько нужно денег, материалов и всего прочего, ты получаешь по первому требованию.

Сталин, наконец, раскурил трубку и выдохнул густой, вонючий дым. За окном солнце вышло из-за клубившихся туч, и в комнате стало значительно светлее. Берия заметил, что Сталин выглядит сейчас значительно хуже, чем в начале совещания. Устает быстро вождь в последнее время, пора бы ему на покой, или лучше в могилу, а он все еще цепляется за власть.

— И людей ты нанимаешь, сколько хочешь и каких хочешь, — продолжал упрекать Сталин. Берия понял намек относительно людей.

— Вы абсолютно правы, товарищ Сталин, — вкрадчиво заговорил Берия. — Без вашей поддержки и мудрых указаний мы не смогли бы достичь таких потрясающих успехов в разработке бомбы. Я не буду оправдываться относительно задержки, однако прошу вас учесть, что мы начали проект на пустом месте всего два года назад, когда вы назначили меня главой проекта. Не было инфраструктуры, лабораторий, зданий, оборудования и материалов. Не было даже науки, занимающейся ядерными проблемами, и, следовательно, людей.

Тут Сталин резко бросил взгляд на Берию и тот понял, что сболтнул лишнее. Знает, интриган, что сам уничтожал науку и ученых, а всегда раздражается даже из-за намека на это.

— И вот, за два года, — продолжал Берия, — мы создали центр, не уступающий американскому ни в сложности оборудования, ни в уровне прикладной науки, ни в качестве ученых. Такие темпы возможны только в условиях социалистического производства, и только благодаря вашей поддержке и мудрому руководству. Все мои люди понимают это, товарищ Сталин, и трудятся день и ночь, чтобы выполнить задание партии и правительства и оправдать ваше доверие.

Мысленно, он добавил: «И чтобы избежать расстрела за невыполнение задания. Что б тебя, беса, удар хватил». — Берия, конечно, не произнес это, а преданно уставился на Хозяина.

— Не позже следующего лета. Понял? — сказал Сталин. Берия понял. В тоне вождя ясно прозвучало слово «расстрел».

— Понял. Абакумов пытается отозвать кое-кого из моих разведчиков, работающих в Америке, — перевел Берия разговор на другую тему. Сталин прекрасно знал, что значит отозвать разведчика: его засудят на родине как предателя и врага народа. Сталин также знал, что у многих из них еврейские фамилии.

— Я сдерживаю его, как могу. Прошу вас еще раз ему напомнить, что ни один разведчик, работающий в Америке, не может быть отозван без моего разрешения. Мы через разведку получаем ценнейшую информацию об американской атомной бомбе, без которой быстрое развитие проекта невозможно.

Сталин задумчиво пыхнул трубкой.

— Ладно, — согласился он. — А ты держи меня в курсе дела. Как только у нас появится бомба, расстановка сил на карте мира изменится радикальным образом.

— Я это хорошо понимаю, товарищ Сталин, и я оправдаю ваше доверие — горячо заверил Берия, а про себя добавил: «Был бы жив Троцкий, мечтавший о мировой революции, порадовался бы он, услышав твои слова». Только для Троцкого мировая революция была идеей, которой он был предан. Для Сталина это было средство распространения его власти. Для Сталина его величие — самая большая ценность на свете. По сравнению с ним жизнь миллионов людей, всей страны, да и всего мира — не более, как мелкая монета.

— Смотри же, следующим летом… — сказал вождь и кивком отпустил Берию.

Глава 5

Вальяжно развалившись и закинув правую руку за спинку стула, Щеголев приветствовал вошедшего к нему в кабинет Кирилла как старого приятеля.

— Садись, садись, есть разговор к тебе, — он кивком указал на стул по другую сторону стола. Щеголев соединил ладони, как будто для молитвы, и сделал короткую, но многозначительную паузу. — Как тебе здесь, на Лубянке, нравится?

— Неплохо, но вы не поручаете мне ничего серьезного. Все с какими-то материалами знакомиться, с делами подозреваемых, а действия никакого.

— Здесь тебе не война или уличная драка, — учительским тоном проговорил Щеголев. — Здесь нужно терпение, много знаний и понимание, как выполнить задание.

— Пока что, изучая материалы, я не нашел шпионов и врагов, — сказал Кирилл. — Их поиском я и хотел бы заниматься.

— Для этого я тебя и пригласил, — Щеголев наклонился вперед и прижал правую ладонь к поверхности стола. В его маленьких глазах засверкали искорки заинтересованности. — Ты, будучи в армии, писал статьи в газете. Так?

— Так, — согласился Кирилл, не понимая, куда клонит начальник.

— И занимался фотографией до армии. Так?

— Так, — снова подтвердил Кирилл.

— Перед тобой ставится задача государственной важности, — Щеголев схватил карандаш и наставил его на Кирилла, как дуло пистолета. — Ты должен будешь установить дружеские отношения с членами Еврейского Антифашистского Комитета. Полковник помолчал, разглядывая Кирилла, и, не обнаружив никакой реакции с его стороны, продолжал:

— Эта организация полностью переродилась. Она стала убежищем для шпионов, передающих секретную информацию за границу. Они пользуются своими связями, сохранившимися еще с войны. Нужно собрать как можно больше материала об их преступной деятельности и обо всех людях, которые сотрудничают с ними, и о тех, которые часто встречаются и дружат с ними. Докладывать будешь обо всех разговорах, которые они ведут между собой, узнаешь адреса и места работы людей, связанных с ними, ну словом, все. Здесь не может быть мелочей или незначительной информации. Из мелких кусочков иногда собирают сложную мозаику. Понимаешь?

— Понимаю, — Кириллу назначение показалось заманчивым. Пробраться в логово врага, собрать явные улики — о такой деятельности мечтал он, когда поступал в МГБ. -Интересное задание. Но при чем тут мои статьи в армейских газетах?

— Мы приготовим для тебя документы журналиста, работающего в «Комсомолке», — ответил Щеголев. — Под этой маскировкой ты сможешь проникнуть к ним, и не только к ним. Мы даже организуем печать твоих статей в газете, под твоей фамилией. Твое знание фотографии будет кстати. Ты сможешь делать снимки людей и мест, представляющих интерес. Инструкций никаких я давать тебе не буду. Появляться здесь будешь раз в неделю для представления отчета. Когда круг знакомых расширится, встречаться будем на явочной квартире, чтобы случайно не засветиться. Зайдешь завтра в отдел кадров и получишь все документы, а также имена тех людей в «Комсомолке», с которыми ты, как журналист, будешь в контакте.

— Благодарю за задание, — сказал Кирилл. Щеголев поднялся и протянул ему руку через стол. — Тебе выпала большая честь, Селиванов, и оказано большое доверие, — торжественно провозгласил он. — Не подведи.

— Не подведу, — заверил начальника Кирилл и крепко пожал протянутую руку.

— Кстати, как ты, обустроился? — спросил Щеголев. Он имел в виду комнату, которую Кирилл получил в коммуналке.

— Неплохо. Мебели пока не много, кровать да табуретка, но скоро приобрету. И с соседями мне повезло. Кроме моей, еще только две комнаты во всей квартире. В одной старуха живет, лет пятидесяти, — тут Щеголев хмыкнул, — ав другой — интеллигентная пара без детей, тоже стариканы, чуть помоложе, но приятные люди. Так что все очень хорошо.

— Ну, вот и чудесно, — одобрил Щеголев. — Удачи тебе.

//__ * * * __//

К заданию Кирилл готовился тщательно, хоть и в спешке: хотелось как можно скорее начать работать по-настоящему. Всего, конечно, не перечтешь и не узнаешь, но кое-какие оперативные материалы о членах ЕАК на Лубянке уже были, а общее представление о деятельности комитета он получил, просматривая различные открытые источники. В комитет он позвонил во второй половине дня. Ответил ему молодой, приятный женский голос.

— Это Еврейский Антифашистский Комитет? — спросил Кирилл.

— Да. Кого вам нужно?

— Здравствуйте. Меня зовут Кирилл Селиванов. Я корреспондент «Комсомольской Правды». Можно узнать, с кем я говорю?

— Меня зовут Софа. Я сегодня отвечаю на телефонные звонки, но формально здесь не работаю.

— Мне хотелось бы взять интервью у кого-нибудь из членов антифашистского комитета о деятельности вашей организации и узнать их мнение об обстановке в Западной Европе. Не могли бы вы помочь мне?

— Вы звоните не в удачное время. Никого из членов комитета сейчас здесь нет. Есть только двое, которые помогают комитету в качестве добровольцев. Я, кстати, тоже здесь как доброволец.

— Что ж, для начала и это хорошо, — сказал Кирилл. — Можно, я сейчас к вам зайду?

— Ну-у-у, — неуверенно протянула женщина, — никто, конечно, вам не запретит к нам прийти.

— Прекрасно. Тогда я скоро буду у вас, — бодро сказал Кирилл и повесил трубку, не давая женщине шанса возразить. Через десять минут он был на месте.

Комната, где располагался комитет, ничем не напоминала логово врага. Пять простых столов со стульями, полки с книгами вдоль противоположной стены, и кое-какая утварь, назначение которой трудно было понять. За одним из столов сидела молодая брюнетка и говорила по телефону. Увидев Кирилла, она улыбнулась, приветливо помахала рукой и, схватив карандаш, стала что-то записывать, прижав плечом трубку к уху. По ее голосу он понял, что это Софа.

За другим столом сидели двое. Женщине на взгляд было под шестьдесят. Бедно, но очень опрятно одета, седые волосы туго затянуты в узел на затылке, вид очень интеллигентный. Лицо явно еврейское: длинный нос с горбинкой, как будто кто-то прикрепил его между щек, чтобы подчеркнуть из озорства ее происхождение, миндалевидные, когда-то, видимо, очень красивые глаза, узкое лицо с приподнятыми скулами и плотно сжатые губы, уголки которых слегка приподнялись вверх в приветственной улыбке. Рядом с ней, вполоборота к входу, сидел мужчина лет сорока пяти, в помятом черном пиджаке и голубом с красными кругами галстуке, по которому, очевидно, не проходили утюгом со дня покупки, и в старом, расстегнутом снизу доверху, синем плаще.

Я звонил. — начал говорить Кирилл, но тут Софа со стуком положила трубку и поднялась ему навстречу.

— Проходите, проходите, — пригласила она, улыбаясь. «На мордашку так себе, — отметил Кирилл, — лет двадцать пять, может, поменьше, но фигура что надо: большая грудь, очерченная теплым коричневым свитером, узкая талия и крутые бедра. Соблазн, да и только».

— Познакомьтесь, — продолжала она бойко щебетать, — это Арон Исакович Шигалевич, ученый, биолог.

— Вы, Софа, можете смело назвать меня «бывший ученый биолог», — вмешался в разговор Шигалевич. — Сейчас биология не в почете.

— Арон Исакович — скептик и циник, — продолжала представлять его Софа. — Он сотрудничает с комитетом, но не является его членом. И познакомьтесь с Цилей Наумовной Бланк, — тут пожилая женщина улыбнулась и приветливо кивнула, — она тоже волонтер, но уже редко нас посещает.

— Я тоже биолог, но бывший в полном смысле слова, — надтреснутым голосом представилась Циля Наумовна. — На пенсии, — пояснила она.

Тут зазвонил телефон, и Софа, бросив короткое «извините», схватила трубку. На этот раз у нее явно был не деловой разговор, ибо в следующую секунду она радостно хихикнула.

— Софа сказала, что вы собираетесь что-то писать о деятельности Еврейского Антифашистского Комитета, — обратился к Кириллу Шигалевич. — Кстати, садитесь, извините, что мы сразу вам не предложили.

— Да, собираюсь. Серию статей, если будет достаточно интересного материала, — сказал Кирилл, усаживаясь на стул.

— Вы из какой газеты? — спросил Шигалевич. Взгляд его был подозрительный, но не злой; казалось, он смирился с тем, что все в мире стукачи и не стоит по этому поводу расстраиваться.

— Из «Комсомолки».

— И давно вы в журналистике?

— Нет, недавно. Мне ведь всего двадцать четыре исполнилось в феврале.

— Как вы попали в журналистику? Извините, что задаю много вопросов, просто мне любопытно. Попасть на работу в «Комсомолку» даже москвичу тяжело, а вы, как я могу судить, не москвич.

Кирилл удивился, каким образом Шигалевич угадал, что он не москвич. Может, он еще что-то заметил, но не говорит? Может, ширма журналиста здесь не более, как фиговый лист?

— Пожалуйста, спрашивайте, я с удовольствием отвечу на все ваши вопросы, — сказал Кирилл. — Насчет журналистики. Мне просто повезло. Во время войны, на фронте, я писал какие-то статейки в армейские газеты и журналы. Потом, после ранения, работал в армейской газете, но все это были мелочи. По-настоящему меня заметили после моих репортажей о поисках людей, сотрудничавших с немцами на оккупированных территориях, и искоренения оставшихся банд, воюющих против Советской власти.

Шигалевич и Циля Наумовна заметно смягчились, услышав факты его биографии.

— Странно, что вам поручили писать о Еврейском Антифашистском Комитете, — пожал плечами Шигалевич. — Почему это кого-то интересует?

— Я получил это задание от заведующего отделом внешней политики, — начал с энтузиазмом объяснять Кирилл. Ему показалось, что он нашел убедительное объяснение. — Мне не поручали специально писать о Еврейском Антифашистском Комитете. Мне поручили написать серию статей о возрождении фашизма в Западной Европе. Я подумал, что самое удобное — начать с вас, так как у вас должно быть много материала на эту тему, а потом уж обратиться к другим источникам.

— Вы согласовали это с заведующим отделом? — спросила Циля Наумовна.

— Я сказал ему, что конкретно намерен делать, и он не возражал.

— Вы выбрали не совсем удачный путь, молодой человек, — с улыбкой сказал Шигалевич. — У нас значительно снизилась активность последнее время. Люди стали бояться общаться с евреями за рубежом. В особенности, после убийства Михоэлса.

Кирилл спокойно встретил пронзительный взгляд Шигалевича. Сказать такое журналисту!

— Убийства? — переспросил Кирилл, хорошо сыграв искреннее удивление. — В газетах писали, что это был несчастный случай. Они с другом попали в аварию.

Шигалович хмыкнул и криво улыбнулся.

— По молодости и неопытности, молодой человек, вы можете поверить в это. С годами вы приобретете опыт и начнете более критично относиться к подобного рода объяснениям. Ваша профессия вам в этом поможет. Впрочем, журналистика — одна из древнейших профессий.

Тут Циля Наумовна и Софа, закончившая к этому моменту телефонный разговор, хихикнули. Кирилл не понял юмора, но решил не выяснять, чтобы не показаться невежей. Он вежливо улыбнулся и спросил: — А что вас наводит на мысль, якобы это было убийство?

— Обстоятельства, — печально вздохнул Шигалевич. — Михоэлс с приятелем поехали с одной вечеринки на другую на машине. Был мороз и поздний час. По логике вещей, они должны были возвратиться к себе в гостиницу также на машине. Они возвращались пешком. Чтобы такого знаменитого человека, как Михоэлс, не подвезли благодарные хозяева на машине к гостинице? Невероятно.

— Но ведь можно же предположить, что они решили пройтись пешком, чтобы освежиться после выпивки; это часто бывает, когда хватили лишнего да закусили плотненько, — сказал Кирилл. Он не ожидал серьезного возражения от Шигалевича.

— Я хорошо знал Михоэлса, — Шигалевич укоризненно кивнул головой. — Он не тот человек, который бы хватил лишнего, или наелся доотвала. Михоэлс мало пил. Можно, конечно, предположить, что он решил пройтись. Предположить все можно. Только по незнанию. Михоэлс не любил холод, потому возвращаться пешком в морозную ночь, когда на улице снег и ветер, он бы не стал. И уж совсем чудовищно предположить, что он с приятелем шел не по тротуару, а по дороге, как пьяный биндюжник.

— Может, переходил дорогу? — неуверенно возразил Кирилл. С логикой Шигаловича было трудно не согласиться.

Биолог наигранно рассмеялся.

— Чтобы знать, переходили они дорогу или нет, нужно бы сначала узнать, откуда они возвращались. А вот до такого места следствие не докопалось. Знаете, Кирилл, я ведь был в Минске недавно и специально пошел поздним вечером на улицу, где их раздавил грузовик. На этой улице с наступлением темноты практически нет движения транспорта, и пешеходов на ней не увидишь. Может, одна-две машины проедут за весь вечер. Как могло случиться, что они не заметили приближающийся грузовик на пустой дороге? Вы ведь знаете, как громко грузовик тарахтит. Его за версту услышишь.

— Быть может, на этой дороге было мало машин, когда вы там были, — продолжал возражать Кирилл. — Ведь не стояли же вы целый вечер на этом месте, чтобы считать машины?

— Разумеется, нет, — согласился Шигалевич. — Но достаточно вспомнить, что трупы пролежали всю ночь, их припорошило снегом, а наутро, когда рабочие по дороге на работу обнаружили их, на дороге все еще не было машин. Представляете, какое там интенсивное движение? Да что говорить! Масса подобных обстоятельств просто кричит о том, что никакой случайной автокатастрофы не было. Однако не будем об этом. Надеюсь, вы понимаете, что мои соображения о Михоэлсе не для печати. И даже не для передачи в устном виде.

— Конечно, конечно, — поспешил согласиться Кирилл. Он тут же решил, что сдержит слово и опустит в своем оперативном отчете эту часть разговора. — Все это очень интересно. Я никогда об этом не задумывался. — Кирилл говорил правду. Ему и в голову не приходило, как много обстоятельств гибели Михоэлса являются подозрительными. Ему казалось, что высокое начальство МТБ продумало убийство до мелочей… — Не понимаю, — продолжал он, — кому это понадобилось? И зачем?

Тут Кирилл не кривил душой. Подобные вопросы, как злые слепни, атаковали его время от времени, и избавиться от них никак не удавалось. Шигалевич умел мыслить ясно и логично. Быть может, он знает ответы на эти вопросы?

— Довольно о Михоэлсе, — устало проговорил Шигалевич, поднимаясь. — Мне нужно успеть на встречу.

— Я рад был с вами познакомиться, — сказал Кирилл и встал, чтобы пожать протянутую руку. — Надеюсь, как журналист, услышать от вас много интересного. У меня даже появилась мысль побольше узнать об обстоятельствах гибели Михоэлса. — Мысленно, про себя, он добавил: не об обстоятельствах, а о причинах. Обстоятельства ему были известны лучше, чем кому-либо другому.

Не думал, не гадал он в тот момент, что судьба уже уготовила ему не только возможность узнать правду, но и поплатиться за это.

— Вы думаете, что сможете докопаться до истины? — спросил Шигалевич, скептически улыбнувшись. Не оставив Кириллу возможность ответить, он посоветовал по-отечески: — Оставьте это, Кирилл. Не рискуйте своей работой, а может быть, судьбой. Мы живем в тяжелые времена.

Шигалевич и Циля Наумовна ушли, оставив Кирилла и Софу одних. Девушка молчала, отвечая на его взгляд приветливой улыбкой.

— Почему Шигалевич сказал, что журналистика — одна из древнейших профессий? — спросил Кирилл. — Ведь эта профессия — одна из самых молодых на земле. Она появилась с тех пор, как появились газеты.

Софа беззаботно рассмеялась.

— Шигалович имел в виду войну, преступления и проституцию, — ответила она, метнув на него озорной взгляд.

— Понял, — обиженно сказал Кирилл.

— Не сердитесь на него, — попросила Софа, приводя в порядок бумаги на столе. — Он замечательный человек. Я уверена, что он не хотел вас обидеть.

— Можно вас проводить до дому? — спросил Кирилл.

До моего дома отсюда минут двадцать пешком, — сказала Софа, но в ее тоне не чувствовалось отказа.

— Это даже лучше, — сказал Кирилл. — У нас будет больше времени поговорить.

Софа заперла дверь на ключ и вывела его из здания. На улице пахло талым снегом и приближающейся весной.

— Как чудесно на улице! — с восторгом проговорила Софа, щурясь от яркого мартовского солнца. — Люблю я такие дни, предвестники весны. Снег еще лежит, но не искрится, и солнце уже согревает. Правда? — она заглянула ему в глаза снизу вверх, кокетливо и выжидающе. Ее интерес к нему был настолько явным, что Кирилл на секунду смутился. Чтобы отвлечь ее внимание, он указал пальцем на лоток с румяной продавщицей в деревенском платке и спросил:

— Не хотите мороженое?

— Обычно я мороженое зимой не ем, — сказала она со смешком и тронула его за рукав. — Но сейчас сделаю исключение.

— Два брикета, — попросил Кирилл, протягивая продавщице мелочь. Продавщица вырезала из белой массы круги в форме хоккейной шайбы, зажала их такого же размера кругами вафель, и подала Кириллу.

— Кушайте на здоровье.

— Не мы одни едим мороженое зимой, — сказал Кирилл, кивая на стайку девушек, с веселым щебетанием окруживших продавщицу.

— Вы правы, Кирилл, — согласилась Софа с наигранной серьезностью. — Я на эту тему читала статью английского журналиста, напечатанную за год до начала войны. В ней он утверждал, что если Германия нападет на Советский Союз, то она наверняка потерпит поражение, потому что советский народ вынесет любые невзгоды. Журналист клялся, что, будучи в Москве в январе, лютой зимой, он лично видел, как люди едят на улице мороженое. «Разве можно такой народ сломить?» — спрашивал он, — Софа засмеялась и опять сделала ему глазки.

— Расскажите мне о себе, — попросил Кирилл.

— Ничем не примечательная биография, — отозвалась она будничным тоном. — В 17 лет закончила школу и поступила в мединститут. Это было в 1942 году. Тогда еще нас принимали везде. — Она метнула на него вопросительный взгляд и тут же отвернулась, облизнула мороженое. — Этим летом я заканчиваю учебу. Не знаю, правда, примут ли меня на работу куда-нибудь. Если нет — не весело будет.

— Ну уж, не примут. Вы не преувеличиваете? — спросил Кирилл, без труда уловив, что она имеет в виду.

— Вы, журналист, не знаете, какая кампания ведется в газетах против безродных космополитов? — ответила Софа вопросом на вопрос и презрительно скривила губы. — Или вы не знаете, кто такие безродные космополиты?

Кирилл посмотрел ей в глаза: серьезные, почти угрюмые, но в то же время излучавшие и женскую мягкость, и теплоту, и радостную энергию молодости. Софа не выдержала его долгого взгляда, опустила ресницы, резко отвернулась. Покончив с мороженым, облизнула посиневшие губы и надела перчатку.

— Я хотел бы побольше узнать о вас, Софа, — попытался отойти от скользкой темы Кирилл. — Расскажите о себе что-нибудь. Замужем ли вы? Живете одна, или с кем-нибудь? Что интересного было в вашей жизни, ну, словом.

— Я замерзла, — зябко пожала плечами Софа. — Это от мороженого. И я уже почти дома.

— Я тоже начинаю замерзать, — соврал Кирилл. — Может, угостите чаем, чтобы согреться. Если, конечно, с вами еще кто-нибудь не живет.

— Я живу одна. У меня одна комната в коммуналке, досталась мне после смерти матери. Она умерла в прошлом году. — Софа похлопала ресницами, останавливая слезу. — Если меня направят по распределению куда-нибудь в тьмутаракань, я потеряю жилье и прописку в Москве.

— Значит, вы меня приглашаете на чай? — спросил Кирилл, беря ее под руку. Софа не пыталась освободиться.

— Ваше предложение пригласить вас ко мне на чай почти принято, — сказала она сквозь смех. — Но лучше это сделать в другой раз. У меня в плитке спираль сгорела, и я все не соберусь ее сменить. Да и плохо у меня получается обращаться с железками. Так что согреть воду для чая не на чем.

— Моя вторая специальность — ремонт электроплиток, — уверенно заявил Кирилл, и Софа легонько ткнула его локтем в бок за явную ложь. — И даже в этой области у меня узкая специализация, — продолжал дурачиться Кирилл, под одобрительный смех Софы. — Я в основном имею дело со сменой спиралей. Есть у вас запасная спираль?

— Есть, — сказала Софа, — но есть кое-что еще, чего не хотелось бы вам показывать. Это является более серьезным препятствием, чем спираль.

— Вы разжигаете мое любопытство, — сказал Кирилл. — Объясните.

— Мои соседи. У нас в коммуналке четыре комнаты, на четыре семьи. Моя комната последняя от входа. А вот в первой живут довольно шумные соседи и порой доставляют мне неприятности.

— Что им от вас нужно? — спросил Кирилл.

— Мы пришли, — объявила Софа, останавливаясь у подъезда пятиэтажного дома. — Вам в самом деле интересно, что против меня имеют соседи?

— Да. Сгораю от любопытства.

— Тогда пойдем ко мне. На «ты», Кирилл, можно?

— С удовольствием, Софа. Гарантирую безупречную работу электроплитки.

— В таком случае гарантирую горячий чай, — тем же тоном сказала Софа и, открыв замок двери коммуналки большим желтым ключом, шагнула в темный, пропахший папиросным дымом коридор. В конце коридора виднелась распахнутая дверь общей уборной. Ее не закрывали, чтобы сэкономить электричество, ведь свет из маленького окошка в уборной проникал и в коридор. Единственная лампочка, густо покрытая пылью, по-видимому, давно перегоревшая, свисала с потолка на тонком проводе и казалась засохшей грушей. Ее легко можно было достать рукой, а высокий человек мог и головой задеть.

— Иди за мной, — командовала Софа, проходя вперед. Даже в полутьме Кирилл заметил, насколько обольстительна ее фигура. Она со щелчком отперла замок и жестом пригласила его войти в комнату. Сквозь задернутые занавески проникали лучи затухающего дня, освещая опрятно прибранную железную кровать в левом углу, стол без скатерти посредине, полки с книгами и стол справа, возле окна, под нишей, служивший кухней. Там-то и стояла электроплитка с перегоревшей спиралью, но Кирилла меньше всего заботило, как ее починить. Софа вела себя слишком свободно в первый же день знакомства. Будет ли она легкой добычей? От этой мысли в груди его стало горячо и сердце забилось яростно, как перед битвой.

— Тебе интересно бывать в Еврейском Антифашистском Комитете? — спросил Кирилл, чтобы как то отвлечься от вздорных мыслей и дать себе время обдумать, стоит ли начинать ухаживания.

— Очень, — ответила Софа. — Пожалуйста, Кирилл, повесь свое пальто сюда, на крючок на стене. Насчет комитета, — продолжала она, доставая с полки бесформенные куски плотного, как камень, белого рафинада, блюдца, чашки и блестящие щипцы для раскалывания больших кусков сахара. — Да, там очень интересно. Мне посчастливилось встретить там выдающихся людей.

— Амурное настроение Кирилла улетучилось. Он занялся ремонтом электроплитки, украдкой поглядывая на нее и стараясь явно не показывать своего интереса, спросил: — Кого, например?

— Например, я познакомилась с Полиной Семеновной Жемчужиной — женой Молотова, — Софа обернулась и посмотрела внимательно ему в глаза, чтобы подчеркнуть значительность сказанного. — Выдающаяся личность!

Кирилл внутренне напрягся. Тут уж действительно что-то крайне важное и интересное: жена Молотова дружит с людьми, подозреваемыми в связях с врагами! Неужели так далеко могло все зайти?

— Наверное, интересно с ней беседовать, — будничным тоном сказал Кирилл, делая вид, что поглощен укладыванием спирали в лабиринт керамической базы.

— Да, очень, — согласилась Софа. — Я сейчас расскажу тебе кое-что о ней. Готова ли плитка, товарищ специалист по спиралям?

— Да, готова, — торжественно объявил Кирилл, вставляя штепсель в розетку. — Видишь, спираль накаляется.

— Поставь на плитку чайник, — сказала она, продолжая рыться на полках, очевидно стараясь найти к чаю что-нибудь вкусное. Вдруг она замерла, как будто прислушиваясь.

— Соседи из первой комнаты пришли с работы, — заметила она с улыбкой и начала наводить порядок на столе. — Скоро начнется концерт.

Софа подошла близко к нему и сняла чайник с плитки, чтобы убедиться в ее исправности. Кирилл уловил слабый аромат духов, отчего его ноздри раздулись, как у лошади перед скачкой. Софа, очевидно, не заметила его настроения. Она одарила его одобрительной и ласковой улыбкой, вернулась к столу. Кирилл обернулся и жадно осмотрел ее фигуру. Дьявольское наваждение! Кровь бросилась ему в виски и сознание затуманилось на секунду от бешеного желания обнять ее и растрепать, как куклу. Он с трудом усмирил свой пыл. Интуиция подсказала ему, что простота и легкость обращения Софы происходят не от доступности или заигрывания, а от чувства равенства с мужчиной и желания поддерживать непринужденный, дружеский разговор. Хотя кокетство, конечно, было, однако не достаточное для таких преждевременных и неуместных действий. К тому же, он был на службе.

— Какой концерт ты ожидаешь от соседей? — спросил Кирилл, садясь за стол. Он почти успокоился и настроился на неторопливую беседу.

— Сегодня суббота совпала с получкой, — объяснила Софа, высыпая грузинский чай из кубика бумажного пакета в маленький белый чайник для заварки. — Самые скандалисты — это господин Сучков и его супруга мадам Сучкова, — со смешком добавила она, сняла большой чайник с раскрасневшейся плитки и стала наливать из него кипяток в маленький чайник. От горячей струи воды поднялись беспорядочные клубы густого белого пара.

— Холодно в комнате, потому и пар идет, — пояснила Софа. — С утра батареи холодные. — Она замерла на несколько секунд, прислушиваясь к звукам в коридоре. Держа чайник на весу, она с хитрой улыбкой метнула на Кирилла озорной взгляд.

Громко хлопнула дверь в общей уборной. Из коридора донесся топот ног и возбужденные возгласы соседей из дальней комнаты.

— Семейство Сучковых начинает сегодня концерт раньше обычного, — хмыкнула Софа, возобновив хлопоты вокруг стола. — Тебе повезло, Кирилл. Ты будешь свидетелем полной программы.

Она наполнила его граненый стакан, втиснутый в металлическую подставку, душистой коричневой жидкостью, и Кирилл опустил в чай кусок сахара, чтобы он размяк.

— Я этих программ столько насмотрелся в своей жизни., - без энтузиазма отозвался Кирилл, отхлебывая чай. Он тоже стал замерзать, и согревающий чай с сахаром вприкуску был весьма кстати. — Я бы с большим удовольствием послушал, что говорит Полина Семеновна. Жена Молотова, наверное, много знает, и умная женщина. — Кирилл говорил небрежно, как будто с праздным интересом и, с улыбкой встретив взгляд Софы, положил размокший кусок сахара в рот.

— Что именно тебя интересует? Она говорит на многие темы.

— Например... о деятельности ЕАК. Какая, по ее мнению, его главная задача?

— Она говорит, что условия изменились, и сейчас ЕАК должен сосредоточиться на развитии еврейской культуры, установить связи с евреями Палестины. Она считает, что очень важно, после кровавого урока Гитлера, евреям всего мира помогать друг другу. Интересную мысль высказала она недавно. Софа замолчала, услышав возмущенный крик женщины из первой комнаты.

— Мадам Сучкова, минуя первую стадию опьянения, сразу перешла ко второй, — насмешливо комментировала Софа и предупреждающе подняла палец вверх, призывая к тишине. В любой другой момент Кирилл бы оценил ее юмор, но сейчас, когда она прервалась на интересном месте, он едва сумел подавить в себе раздражение.

— Я сегодня пять колидоров намыла, а ты сколько намыла, белоручка поганая? — кричала мадам Сучкова. — Не одного, поди, знаю я тебя.

— Кому это она кричит? — спросил Кирилл.

— Мне.

— Не может быть! — выпалил Кирилл.

— Представь себе. Она ревнует своего супруга, господина Сучкова, ко мне. Она подозревает нас в тайной связи, — Софа расхохоталась и стала наполнять свой стакан. — Муж ее — подсобный рабочий. Она — уборщица, моет полы в квартирах. Работает с рассвета до зари, бедняга, и все живет в той же нищете и безысходности. Грех смеяться над ней, но что поделаешь, трагедии на Руси подчас довольно смешны. У каждого они есть, потому и имеем мы право смеяться как над собой, так и над другими.

В это время обстановка в комнате с краю накалялась от дешевой водки и ядовитой ревности.

— Ты думаш, что ты партейна, дак это все? — срывалась на странный, хриплый визг мадам Сучкова. Ей было важно, чтобы не только воображаемая соперница, но и весь дом слышал ее визг. — Нет, не все! — не дожидаясь ответа, отвечала она сама себе. — Не все! Ты по документам партейна, ая по душе партейна. Вот!

— Вот, дура, — тихонько хохотнула Софа. — Это я-то партейна!

— Ты уверена, что это тебе она орет? — снова усомнился Кирилл.

— Не веришь?

Кирилл откинул голову назад, с недоумением уставившись на Софу:

— Что за чушь.

— Не обращай внимания. Никто не принимает ее всерьез. Но это долго не продлится.

— Так ты не договорила. Что интересного говорит Полина Семеновна?

— Ах, да, забыла, на чем остановилась. Я недавно присутствовала при разговоре ее с Шигалевичем. Полина Семеновна утверждала, что наступает новая эра в истории евреев СССР, а может быть, и во всем мире. Мы оказываем огромную помощь евреям Палестины. Оружие туда идет непрерывным и мощным потоком. На международной арене Молотов и Громыко поддерживают идею создания государства Израиль активнее, чем любая другая страна, даже Америка. Интересно, она утверждает, что война там неизбежна, и если Израиль победит, мы установим с этой страной дипломатические отношения и тогда. Тогда все изменится к лучшему.

Софа опять прислушалась к крикам. На сей раз мадам Сучкова критиковала свою воображаемую соперницу с других позиций.

— Ты думаш, что если матерно не ругашся, так ты культурна?

Грубый голос, очевидно, ее супруга, прервал ее тираду окриком «заткнись, наконец, сука», но действие его длилось лишь несколько секунд. Убедившись, что ее супруг стоит на стороне соперницы, тем самым подтвердив ее самые ужасные подозрения, она заорала с новым взрывом энергии, на сей раз обращаясь к ним обоим.

— Вы мне рот не затыкайте. Я знаю, вы сговорились за моей спиной. Она шибко грамотна, думат, я ниче не замечаю. А я умная, я.

Кирилл решил сделать еще одну попытку направить разговор в прежнее русло и заодно отвлечь Софу от пьяных криков.

— Как реагировал на ее слова Шигалевич? — спросил он.

— Он большой скептик. Я не буду повторять, что он говорил.

— Почему? — прервал ее Кирилл. Софа замялась.

— Так. Не важно. Однако я верю Полине Семеновне больше, чем Шигалевичу, хоть он и очень умный человек. Жена Молотова наверняка больше знает, чем он. У нее информация от министра иностранных дел, второго человека после Сталина.

В комнате уже стемнело, но Софа свет не включала. Она наполнила опустевшие стаканы и молча стала отхлебывать свежий чай.

— Я в этом доме самая партейная, — не унималась Сучкова. — Я, ане ты, понятно тебе?

После того как мадам Сучкова высказала таким образом свою преданность партии большевиков, раздался глухой стук упавшего тела. Кирилл решил пошутить в духе Софы.

— Господин Сучков приступил к заключительному этапу семейного вечера; он начал бить свою супругу, мадам Сучкову, — сказал он со смешком. Софа не разделила его веселья. Она угрюмо сдвинула брови.

— Как можно бить женщину! — с возмущением сказала она. — Ведь женщина в физическом плане беззащитное существо по сравнению с мужчиной. Мужчине сила дана, чтобы защищать женщину, а тут. Ужас, какие нравы.

— И часто это происходит? — спросил Кирилл.

— Всегда, когда пьют. А в получку пьют обязательно.

— Не жалуются соседи в милицию? — спросил Кирилл.

— Во всем доме нет ни одного телефона. Ближайшая телефонная будка находится в полкилометре отсюда. Кому охота бежать в такую даль? Да и бесполезно это. — Софа поднялась. — Сейчас они утихомирятся и уснут. На сегодня их спектакль закончен.

— Да, пора и нам расходиться, — сказал Кирилл, поняв намек. — Можем мы встретиться на неделе?

— Можем. Где и когда ты предлагаешь?

Договорились встретиться через день у Большого театра.

Выйдя из неосвещенного и мрачного, как пещера, подъезда, Кирилл с наслаждением вдохнул похолодевший к ночи воздух, все еще хранивший аромат приближающейся весны. Он нежно пощипывал ноздри, проникал в легкие и приятно освежал лицо.

Кирилл медленно зашагал по пустынной улице, слабо освещенной редкими фонарями, наступая на хрустящие корки льда замерзших луж. Их звук тоже был предвестником наступающей весны. Он вспомнил высокую грудь и узкую талию Софы, ее проницательные, насмешливые и веселые глаза, и кровь застучала у него в висках, и жарко стало так, что он расстегнул пальто навстречу легкому ветерку. Ему хотелось бесконечно бродить по темным, почти безлюдным улицам, дышать пьянящим запахом талого льда, и чувствовать в себе богатырские силы и неизбывную молодость.

Он был почти уверен, что понравился Софе. Вопрос только, как сильно и надолго ли это? «Так ничего толком не узнал о ней, — с легким сожалением подумал Кирилл. — Была ли она замужем? Был ли кто у нее в прошлом? Вот такую бы в жены, тут уж не ошибешься». От этой мысли и нахлынувших с ней сладких фантазий, он погрузился в наркотический дурман воображаемого счастья.

Еще одна замерзшая лужа хрустнула под ним. Она оказалась глубже, чем он предполагал. Оступившись, он едва удержал равновесие. Холодная вода, попавшая в ботинок, вернула его к реальности. Ведь он на задании, и Софа должна быть только звеном в цепи, которую нужно вытянуть из тайника и распознать, что из себя представляет каждое звено.

Настроение испортилось, однако память упорно возвращала его в комнату Софы, где был полумрак, приятный аромат чая, ее неторопливая речь и все понимающие, загадочно мерцающие глаза.

— «Будь, что будет», — повторил он про себя фразу, заученную во время службы в армии и, заметив вдалеке станцию метро, решительной походкой направился к ней.

Глава 6

Охрана сообщила Берии, что Сталин прибыл в Кремль в 4 часа дня и приглашает к себе в кабинет к шести. Решив передохнуть, Берия встал, потянулся, положил пенсне на стол и подошел к окну. Ясный мартовский день затухал, отбрасывая длинные прозрачные тени холодного вечернего солнца. Красивый вид за окном! Кому-то может показаться, что Кремль — самое безопасное место на земле. Однако здесь атмосфера накалялась с каждым днем, и кто знает, на кого сейчас укажет перст вождя и прозвучит приказ «расстрелять».

Причину совещания Сталин не объявил, и потому оставалось только гадать, каков будет предмет обсуждения. Ничего хорошего Берия не ожидал. Последнее время агрессивная активность вождя стала распространяться на все сферы жизни страны. Шли идеологические кампании, громившие неправильно мыслящих во всех отраслях науки, искусства, партийной и государственной деятельности.

Все в Политбюро понимали, что возвращается политика чисток и расправ, и несмотря на это каждый надеялся, что он-то выживет и поднимется на самый верх на кровавой волне. По мнению Берии, он, единственный из всех членов Политбюро, более или менее ясно понимает, что замышляет вождь. Догадывается, кто первый пойдет на плаху.

С этой мыслью он вернулся к столу, надеясь использовать оставшееся до совещания время на подготовку к возможным вопросам об атомном проекте, и нацепил пенсне. Однако в половине шестого ему пришлось прерваться. Без предупреждения, без стука, в кабинет вплыл, покачивая полными бедрами, Маленков и, аккуратно прикрыв за собой дверь, без приглашения сел в кресло. За маской обыденной, деловой сосредоточенности Берия мгновенно распознал азарт хищника, приготовившегося к прыжку.

— Жданова не будет сегодня на совещании. — Маленков сделал паузу, чтобы подчеркнуть значительность события. Берия утвердительно кивнул, давая понять, что для него это хорошая новость и, снова сняв пенсне, стал на него дышать и тереть об рукав. Очень удобное занятие, если избегаешь встретиться взглядом с собеседником.

Жданов стал вторым человеком в партии после Сталина. Его ленинградская группировка набирала силу. Вознесенский, тоже из Ленинграда, был первым заместителем Сталина в Совете Министров, а также председателем Госплана, и следовательно управлял всей экономической жизнью страны. Маленков, помешанный на лаврах лидера, был сильно обеспокоен изменениями в структуре власти. По собственному опыту, он знал, что те, у кого больше сил и влияния, убирают соперников, чтобы заменить их людьми, несведущими в тонкостях борьбы за власть. Догадывался, что все члены Политбюро и Совмина понимают, что сейчас верхний эшелон власти на пороге расправ, время и масштаб которых еще не определены.

— Болеет Жданов? — спросил Берия.

— В больнице. Плохо с сердцем. На совещании из ленинградцев будет только Вознесенский. Кстати, Хрущев прибыл с Украины. Утверждает, что срочные дела у него здесь, как будто никто не понимает, что это за дела и что за срочность.

— У меня последнее время с ним хорошие отношения, — сказал Берия. Он не стал пояснять, что с Хрущевым необходим временный союз. Маленков все и так понимал.

— Никак в толк не возьму, что Хозяин будет сегодня обсуждать, — продолжил Берия, потирая глаза. — Столько работы с атомной куклой, что ни на что другое времени не остается. А ведь на мне еще вся энергетика и часть военной промышленности. Вот. — Берия кивнул на заваленный бумагами стол, и ввернул пенсне на переносицу. — Только разложить всю эту кучу — ито уйма времени.

— Я говорил с Хозяином накануне, — сообщил Маленков, наклонившись вперед и понизив голос, как будто его мог кто-нибудь подслушать. — Формально будет обсуждаться международное положение и экономика и некоторые вопросы идеологии. Уверен, что основной вопрос, который его волнует, это вопрос идеологии, откуда потянется все остальное. Понимаешь?

Берия растянул губы в презрительной улыбке, кивнул, но ничего не сказал. На этом этапе он полностью доверял другу, ведь его падение означало неизбежную гибель Маленкова. Берия из-за атомного проекта был пока что неприкасаемым.

— Я разговаривал с Вознесенским пару дней назад, — продолжал Маленков. — Он пытается найти поддержку своей идеи фикс — предпринять меры по увеличению производительности труда и улучшению жизненного уровня населения. Эти идеи перекликаются с идеями Варги, институт которого, как ты знаешь, Хозяин разогнал за эти самые идеи.

Берия одобрительно хмыкнул. Институт экономики при Академии Наук СССР к концу 1947 года сосредоточил в себе лучшие умы экономической науки страны. По сведениям отдела кадров, половина среди них были евреями. Они обнаглели до такой степени, что предложили Сталину прекратить гонку вооружений, ведущую к обнищанию страны, уменьшить затраты на карательные органы и органы безопасности и направить ресурсы на мирную промышленность и повышение благосостояния народа. Вождь пришел в ярость и дал короткое, хлесткое указание: разогнать. И разогнали, а сейчас начались аресты врагов народа, свивших себе гнездо в институте и пропагандирующих чуждые нам идеи повышения жизненного уровня населения.

— Но ведь Вознесенский открыто высказался против их идей, — возразил Берия. — Он был за разгон института. Как ты это свяжешь?

— Институт подчинялся Госплану, которым руководит Вознесенский. От них, как показало время, он и почерпнул эти нелепые идеи, в то время как речь идет о борьбе двух систем не на жизнь, а на смерть. — Тут, наконец, и Маленков хихикнул и, выдержав взгляд Берии, недоуменно пожал обвисшими плечами.

— Понял. — Берия несколько раз утвердительно кивнул, давая понять, что ему ясен план действий. Свалить Вознесенского, это значит свалить Жданова. Это значит, что Маленков станет вторым человеком после Сталина. Вполне подходящий вариант.

Берия поднялся и, подойдя к двери, широко распахнул ее, уступая Маленкову путь. Вознесенский, рассуждал он по дороге на совещание, был единственным человеком, заслуживающим поста главы правительства. С ним Берия мог бы стать вторым человеком и вершить великие дела. Не судьба.

— Да, забыл сообщить, — сказал Маленков, подстраиваясь под походку Берии. — Хозяин распорядился, чтобы мы с тобой приехали к нему вечером на Ближнюю дачу. Он все продумал на несколько шагов вперед. Ждет нас к десяти вечера.

В зале совещаний все, кроме Сталина, были в сборе. Вознесенский, как второй человек в государстве, занял ближайшее место справа от пустующего кресла Сталина. Приглашенные члены Политбюро, несомненно, ожидали прибытие вождя, ибо выражение небесной радости на их лицах сменилось, при появлении Берии, кислой улыбкой формального приветствия.

Заняв свободное место рядом с Маленковым, Берия в доли секунды успел разглядеть каждого и сделать выводы. Среди собравшихся чувствовалась напряженность. Они наверняка понимали, что грядут большие перемены, но в чем они будут заключаться, оставалось пока что только гадать. Каждый надеялся уловить на этом совещании хоть какие-то намеки на дальнейшие планы вождя. А в планах вождя всегда первое место занимали власть и расстрел. Кто следующий?

В зал совещаний неторопливо вошел Хозяин и, небрежно кивнув в ответ на радостные улыбки и восклицания, занял свое место во главе стола. Выглядел он усталым и понурым. «Мешки под глазами и землистый цвет рябого лица. Может, правда, вождь серьезно болен. Все здесь надеются на светлое будущее без Хозяина», — подумал Берия и улыбнулся про себя. Однако заговорив, вождь оживился и, казалось, даже помолодел.

— Международное положение все больше обостряется, — медленно начал он, «прихрамывая» на грузинский акцент сильнее обычного. Значит, что-то с мозгом, решил Берия, и с обожанием посмотрел на Хозяина. Возможен второй инсульт, промелькнула у него мысль. Скорей бы. — Также внутри страны не все благополучно на идеологическом фронте, — вещал Сталин, как старозаветный пророк — Сегодня мы собрались, чтобы обсудить наиболее важные аспекты внешней и внутренней политики и наметить дальнейшие шаги. Давайте начнем с международного положения и выслушаем доклад товарища Молотова.

На каменном лице Молотова мелькнула довольная улыбка, и в глазах блеснули искры радости. Неудивительно: последнее время Сталин относился к нему довольно холодно. А тут вдруг такое внимание!

Берия успел забыть за долгие годы, когда последний раз он видел выражение радости на лице Вячеслава Михайловича. В самых трудных, почти критических ситуациях его лицо оставалось неподвижным, как высеченным из камня. Или, лучше сказать, невозмутимым, ничего не выражающим, как у вышколенного дипломата. Не исключено, что благодаря такой способности он и получил от Сталина назначение министра иностранных дел, несмотря на то, что дипломат он был, по мнению Берия, не ахти какой. Он точно следовал указаниям Сталина во всех переговорах и твердо отстаивал до буквы определенные позиции не потому, что имел свою точку зрения и принципы, а как раз наоборот, потому что никаких принципов или собственных мнений у него либо не было, либо он никогда их не высказывал вслух. Его фундаментом была точка зрения Сталина, и своей задачей он считал понять ее и на этой платформе добиваться результата.

— Международные проблемы, которые нам необходимо разрешить в кратчайшие сроки, по сложности и масштабу не уступают тем, что были перед Второй мировой войной, — начал свою речь Молотов, обращаясь только к Сталину. — Пока не ясно, в каком направлении пойдет Китай после успешного окончания революции. Возникновение НАТО и образование двух враждебных германских государств может привести к военному конфликту в Европе, который ляжет на плечи нашей экономики и людских ресурсов еще более тяжелым бременем, чем война с Германией. Враждебность капиталистических государств по отношению к Советскому Союзу усиливается не по дням, а по часам.

Прав ты, Вячеслав, мысленно одобрил его Берия. Только не упоминаешь ты, что причина этой враждебности и накала международной обстановки — твой вождь, помешавшийся на власти, параноик, подозревающий всех без исключения в том, что они хотят эту власть у него отнять.

Берия понимал тактику Молотова. Вячеслав хочет направить внимание Сталина на решение международных проблем, которые действительно требовали времени и энергичного руководства, и тем самым отвлечь вождя от подготовки чисток и расправ. Ведь он был первый кандидат. Столько лет бедолага работает на своего Хозяина и все равно надеется на чудо!

— Стоит упомянуть при этом План Маршалла, — с энтузиазмом продолжал опальный Молотов, приняв молчание Сталина за искренний интерес. — Вливание финансов в экономику Европы может отсрочить мировой экономический кризис и укрепить экономику Европы. В этих условиях.

Берию интересовала реакция Сталина и присутствующих на речь Молотова гораздо больше, чем сам доклад. Берия хорошо знал причину, по которой Молотов попал в опалу. Сталину донесли, что жена Молотова, Полина Жемчужина, сказала во время похорон Михоэлса, что смерть его подозрительна, а потом в узком кругу прямо высказалась, что это убийство. Сталин даже кулаки сжал, когда ему донесли. Примерно месяц спустя, в конце февраля, одна из агентш личной разветвленной сети Берии доложила ему, что во время небольшой вечеринки у Молотовых в честь Дня Советской Армии, когда речь зашла о Сталине, Полина обронила на идиш вполголоса: дер шварцер ганэф. Молотов побелел, и губы его задрожали. Агентша докладывала, что ужас в его глазах застыл на полминуты. Молотов, разумеется, не знал идиш, но несколько выражений, часто повторяемых Полиной, понимал. Агентша, еврейка, знающая идиш, перевела Берии: черный бандит.

Как Жемчужина могла сказать такое при посторонних, пусть даже самых доверенных, было трудно понять. Очевидно, ненависть к вождю непроизвольно выплеснулась через край. Жемчужина на людях неизменно говорила о горячей, всепоглощающей любви к товарищу Сталину. Берии порой думалось, что подобные слова любви она не говорила даже своему мужу. Если судить по поведению этой пары на людях, они наверное даже в постели говорили друг другу о любви к товарищу Сталину и преданности коммунистическим идеям, и до, и после, и вот, на тебе…

И хотя Берия не известил Сталина об этом, слух до него все равно дошел. У Молотова оставался шанс выжить и даже, быть может, сохранить один из постов. Для этого ему нужно было, как честному коммунисту, преданному любимому товарищу Сталину, написать на жену донос, осудив ее с принципиальных марксистских позиций, а потом, как члену Политбюро и представителю высшей власти, рекомендовать привлечь ее к суду и затем расстрелять. Ничего этого Вячеслав Михайлович не сделал, тем самым подписав себе смертный приговор, дата исполнения которого пока не известна. Однако формально он нес ответственность за международные отношения и оставался на своих постах.

Сталин оборвал Молотова на половине фразы.

— Из доклада товарища Молотова стало еще более ясно, насколько враги социализма ожесточились и усилили свою враждебную деятельность, — сказал Сталин, не глядя на Молотова. — И наша политика должна быть направлена на то, чтобы встретить врага во всеоружии.

Тут он уставился на Берию, как будто ожидая от него ответа, но Молотов его опередил.

— Я коротко остановлюсь на положении на Ближнем Востоке. — Сталин вначале нахмурил брови, но услышав упоминание о Ближнем Востоке сдержал свое раздражение и молча кивнул, разрешив продолжать. — Война там неизбежна. Месяц, два, максимум три, и там вспыхнет пожар. На этой бедной, казалось бы никому не нужной земле, может произойти конфликт, в который могут быть втянуты великие державы.

Тут Сталин одобрительно кивнул и обратился к Вознесенскому.

— Справится ли экономика с поставленными задачами? — спросил его Сталин.

Волевое, суровое выражение лица Вознесенского почти не изменилось даже после того, когда он бегло осмотрел сидящих за столом и встретился взглядом с вождем. Не появилось у него и того подхалимского выражения, с которым обычно обращались члены Политбюро к вождю.

Много ты о себе мнишь, мысленно обратился к нему Берия. Думаешь, добившись больших успехов и доказав свои способности к управлению страной, ты стал бесценным и незаменимым. Скоро ты увидишь, что все как раз наоборот. Героев Сталин не возвышает, а убивает. Горько кольнула мысль, что скоро и он попадет в опалу. Атомная бомба.

— Я не буду повторять цифр, подтверждающих достижения народного хозяйства, — заговорил Вознесенский. — Но для того, чтобы выполнить потребности постоянно растущей военной промышленности, а также потребности населения, мы должны увеличить производительность труда. Мы не должны, да и не можем больше, жить прошлыми успехами и игнорировать быстро меняющиеся обстоятельства. Хочу обратить ваше внимание, товарищи, что наши методы руководства, эффективные в условиях военного времени, уже не являются таковыми, и требуют радикального пересмотра и замены.

Сталин, до сих пор возившийся с холодной трубкой, резко вскинул глаза на Вознесенского, в то время как голова его оставалась опущенной вниз и неподвижной. Взгляд получился колкий, исподлобья, враждебный.

— Что вы имеете в виду, товарищ Вознесенский? — спросил Сталин, однако вполне дружелюбным голосом.

Вот оно, моментально сообразил Берия. Попался Вознесенский.

— Я высказывал свои соображения как в своих работах, так и во время обсуждений в Госплане и в Совете Министров. У трудящихся отсутствуют экономические стимулы, и потому возникла проблема производительности труда. Во время войны был сильный моральный стимул — победить гитлеровскую Германию. Сейчас этого стимула нет.

Все прекрасно понимали, что Вознесенский имеет в виду. Народ, переживший горе и тяготы самой кровавой войны в истории человечества, народ-победитель, надеялся, что в условиях мирного времени дух свободы пронесется над страной, и жить станет лучше, и люди смогут жить в квартирах и зарабатывать достаточно, чтобы прокормить и обуть детей. Народ устал от жертв, от призывов, и заставить его снова работать на патриотизме и лозунгах было практически невозможно.

— Есть другой, не менее важный моральный стимул, — вмешался Маленков. — Не исключено, что мы на пороге третьей мировой войны, и потому задача идеологических организаций донести это до широких слоев населения.

Глаза Сталина потеплели. Он взглянул на Маленкова с безошибочным выражением одобрения.

На лбу Вознесенского обозначились угрюмые вертикальные морщины, однако в целом его волевое лицо оставалось непроницаемым. Напрасные старания. Берия знал, что за этой каменной маской скрывается презрение к ним, недоучкам, волею обстоятельств вершившим судьбы страны и всего мира. Вознесенский был единственным из собравшихся, который имел законченное высшее образование. Мало того, он был доктор экономических наук и член Академии Наук СССР.

Маленков учился в институте МВТУ, однако не закончил его. Молотов тоже учился в политехническом институте, и тоже не закончил его. Булганин учился в реальном училище, однако неизвестно, закончил он его или нет. Одно ясно: никаких знаний он оттуда не вынес, однако ухитрился приобрести очень интеллигентный вид, за которым скрывался полный дурак. Сам Берия закончил только техникум, и хоть он и старался всю жизнь учиться, до Вознесенского ему было далеко. Об образовании Хрущева можно было говорить только в контексте анекдота. Он учился в так называемой Промышленной Академии, но до академика ему было дальше, чем неандертальцу до профессора.

Оставался вождь, светоч знаний, который учился только в церковно-приходской школе.

Да, не просто так Вознесенский руководил экономикой страны. Он бы смог оставаться на этом посту еще какое-то время, если бы не его искреннее желание улучшить жизнь людей. Он, как никто, знал, что механизм идеологического стимула перестал работать после войны, и единственный стимул, который оставался, был страх перед карательными органами. Берия вспомнил, как один из его осведомителей, работавший в институте Варги, донес ему высказывание академика Каплана: система поголовного рабства. Чтобы изменить положение, нужно было представить новые идеи и убедить руководство в необходимости их выполнять. Но право на новые идеи имел только вождь. Если и брал он идеи у кого-то, то потом он этих людей расстреливал, таким образом оставаясь единственным владельцем этих идей. Светоч знаний, ничего не поделаешь.

Сентиментальный чудак ты, Вознесенский, мысленно обратился к нему Берия. Не усвоил до сих пор, что в этом кругу главное — выжить, второе — борьба за власть, и самое последнее — любые другие соображения.

Вслух Берия сказал: — То, о чем говорит товарищ Вознесенский, звучит для меня вариантом тех идей, которые пытался пропагандировать институт Варги. Мы должны дать этим идеям полный отпор с принципиальных, марксистских позиций.

Сталину выступление Берии понравилось.

— У меня в архиве хранятся письма сотрудников этого института, — заговорил Сталин, обращаясь то к Вознесенскому, то к Берии. — Эти товарищи полагают, что звание докторов и академиков позволяет им переделывать марксистскую теорию. Я внимательно прочитал их письма и отчеты.

Берия взглянул на Вознесенского. Замечание Сталина относительно докторов и академиков относилось также и к нему. Вознесенскому бы тут же покаяться в заблуждениях и поблагодарить вождя за то, что тот ему открыл истину, но гордость, а, быть может, и уверенность в своей незаменимости, да и искреннее желание вытащить страну из нищеты не позволили ему это сделать.

— Эти товарищи ошибаются, — со спокойной уверенностью высшего судьи вещал Хозяин. — Чем больших успехов мы достигаем в строительстве социализма, тем яростнее сопротивление наших врагов как внутри страны, так и вне ее.

Берия без улыбки, преданно смотрел вождю в глаза, а про себя продолжал диалог с самим собой. Вот, вождь в один момент решил, что академики, лучшие умы экономики во всем мире, ошибаются. Ему это решать, ибо ему, как Христу, знания даны от Бога. Хорошо усвоил материал церковно-приходской школы. А раз некоторые товарищи ошибаются, значит некоторых товарищей скоро расстреляют, и потянется цепочка к тем членам политбюро, которые хоть какое-то отношение имели к этим идеям или к этим некоторым товарищам. Значит, решил Берия, время действовать. Воспользовавшись секундной паузой в речи вождя, он заговорил, обращаясь ко всем членам Политбюро.

— Хорошо известно, товарищи, что почти половина сотрудников бывшего института Варги — лица еврейской национальности. Мы не против присутствия лиц различной национальности в научных организациях, однако сам факт, что какое-то национальное меньшинство становится большинством в любой организации, наводит на серьезные размышления. Прибавьте к этому чуждые идеи, враждебность которых так прозорливо определил, со свойственной только ему гениальностью, товарищ Сталин, и вы поймете, что необходимо предпринять серьезные меры, направленные на искоренение чуждых нашей идеологии идей, а также лиц, которые их пропагандируют.

Мельком взглянув на Маленкова он понял, что тот тоже хочет подлить свою порцию яда.

— Товарищи, позвольте мне сделать замечание, — вступил в обсуждение Маленков. — Если вы внимательно проанализируете слова товарища Сталина, то вы поймете, что сейчас решается судьба социализма и империализма во всем мире. Враги нашего строя активизировались как вне страны, так и внутри ее. Именно благодаря мудрому руководству товарища Сталина мы ведем успешную разработку атомной бомбы, — он взмахнул рукой в сторону Берии, — и принимаем шаги к решающей битве между социализмом и капитализмом. И в разгар этой борьбы, что говорят сотрудники этого института? — Маленков торжествующе обвел всех взглядом. — Сократить расходы на вооружение. А ведь военной силой крепка советская власть, и только эта сила обеспечивает мир. А они говорят, — тут Маленков близко к тексту процитировал слова из письма доктора наук Каплана Сталину, — что успех на международной арене будет зависеть не от вооруженных сил, а от производительных сил и уровня. — Тут Маленков осекся, ибо речь в письме шла об уровне жизни населения. Маленков ловко перескочил на другую мысль письма. — Дескать, соревнование в вооружении только подорвет мощь СССР. И это говорит академик!

Берия тем временем присматривался к каждому, и его мозг фиксировал малейшие детали их поведения. Сейчас, за обманчивым видом их спокойных, ничего не выражающих лиц, Берия видел хищных гиен со вздыбившейся от возбуждения шерстью, окруживших одинокого буйвола, имя которому Вознесенский. Булганин не в счет. Этот не понимал ничего из того, что происходит. Трудно было определить, была ли тому причиной его природная глупость, или стопарь-другой водки, без которых этот выдающийся тупица уже не мог жить. Разница была небольшая, но Берию всегда удивляла способность Булганина промолчать, когда нужно, и провозгласить абсолютно безопасную белиберду, когда высказаться было необходимо.

Вознесенский почувствовал опасность и нахмурил брови. Впрочем, вряд ли он предвидел все последствия этого совещания. Ведь он принадлежал группировке Жданова, а Жданов был вторым после Сталина в иерархии власти.

Маленков тем временем продолжал.

— Мы собираем информацию о национальном составе научных организаций не только Советского Союза, но и за рубежом, обращая особое внимание на положение в США. Уже арестованы явно враждебные люди из бывшего института Варги. Это еще раз подтверждает прозорливость товарища Сталина, который раньше, чем все мы, распознал в институте врагов социализма. Уже арестован безродный космополит Зусманович из института Варги, и это доказывает справедливость выводов.

Молодец Маленков, — мысленно похвалил его Берия. Критиковать институт и сажать его бывших сотрудников — это то, что нужно Сталину. Все помнили короткую, но ясную его директиву об институте: разогнать.

— Верно! — громко вступил в игру Хрущев. — Всех этих трахтенбергов, капланов, Рубинштейнов, заклеймить. — Браво Хрущев! Так их, ученых, экономистов с мировым именем. С принципиальных позиций неуча, преданного идеям марксизма, — про себя одобрил Берия. — Что, нет у нас национальных кадров, марксистски подкованных? — гневно вопрошал Хрущев. — Я вот так понимаю; засилье произошло в науке некоторых лиц, безродных космополитов. Ежели у человека нет родины, что от него ожидать?

Хрущев, как и все остальные, знал что в записке Сталину доктор экономический наук Каплан делал упор на улучшение жизненного уровня народа. Как он посмел! Ведь Сталин ясно сказал перед собранием избирателей еще в 1946 году, что народу предстоит затянуть пояса по крайней мере на три пятилетки, если не более. Но именно жизненный уровень населения Хрущев не упомянул. На всякий случай.

— Я так понимаю, — говорил он, разрубая воздух ребром ладони. — Враги хотят нас уничтожить. А что говорят эти, из бывшего института Варги? Снизить расходы на вооружение. Это не по-марксистски, товарищи. Идеологически не правильно. Товарищи из института не понимают, что решается судьба страны. А вот безродные космополиты хотят повлиять на экономику. Нужно очистить экономическую науку от этих трахтенбергов, капланов, Рубинштейнов. — Заканчивая свою речь, он повторил: — Что, нет у нас национальных кадров, марксистски подкованных?

В представлении Берии Хрущев был каким-то экзотическим животным: хитрющая лиса в облике свиньи с клыками волка и самомнением льва. Берия ни на секунду не сомневался, что Хрущев понимал расстановку сил в Политбюро, тщательно пытался скрыть свою дальновидность под маской простачка, и принимал риск в игре, которая называлась «борьба за власть», как неизбежность. Он, несомненно, один из опаснейших соперников, однако как государственный деятель, как лидер, он немногого стоит. В этом Берия видел проблему власти: Сталин ненавидел и потому уничтожал всех, кто достигал успехов. А когда он, Берия, взорвет атомную бомбу, наступит его черед. Нужно уже сейчас готовиться к этому моменту. Задача обыграть Сталина куда сложнее, чем ядерный проект.

Вознесенский не выдержал хрущевской чепухи и прервал его.

— Я прошу учесть, товарищи, — вмешался он, озираясь и ища поддержки, — что закон стоимости действует и при социализме. Это не моя идея, а выводы Маркса, экономическое учение которого является основой нашего государства. А поскольку закон стоимости также действует в наших условиях.

Вот, последняя стадия падения в пропасть, — комментировал про себя речь Вознесенского Берия. — Взывает к здравому смыслу вождя. О каком законе стоимости он говорит? Единственная стоимость здесь — это власть.

Вознесенскому не удалось закончить фразу. Сталин взглянул на часы. Выражение бесконечной усталости появилось на его лице.

— На сегодня хватит, — медленно растягивая слова проговорил он. — Продолжим завтра. Поскребышев сообщит время и место совещания.

Глава 7

Вечеринка, на которую Кирилла пригласила Софа, устраивалась в честь дня рождения ее приятеля Гриши, сына Шигалевича. Ему исполнялось тридцать лет.

По дороге Софа призналась, что Гришка год назад пытался ухаживать за ней, и клялся, что влюбился с первого взгляда. Как утверждала Софа, фатальной трагедии не произошло, поскольку эта его любовь длилась не намного дольше, чем этот первый взгляд. Через день после отказа он влюбился в красивую татарку, которая от ревности чуть не содрала с него скальп, и спасло Гришку лишь то, что муж татарки, моряк, вернулся из плавания и вступил во владение буйной собственностью.

Гриша пригласил всех на квартиру отца, сохранившуюся за ним с тех времен, когда имя Шигалевича что-то значило в науке. Отдельная квартира почти в центре Москвы, больше ста квадратных метров. Большинство гостей было уже в сборе. В просторной передней их приветствовала кучка курильщиков; их всех, до одного, Кирилл уже знал по предыдущим встречам. Из комнаты, служившей столовой, вышел сам Шигалевич, и улыбаясь, пригласил проходить к столу.

Благодаря Софе Кирилл уже перезнакомился с ее друзьями, среди которых было много евреев. Он даже лично встречался с некоторыми членами ЕАК и сумел расположить их к себе. При нем люди не стеснялись говорить, но кроме резкой и, казалось, справедливой критики советской бюрократии и антисемитской пропаганды против «безродных космополитов», подлинных врагов Советской власти он разглядеть не смог. Для многих он стал своим: рассказывал нелепые случаи из своей армейской жизни, безобидные политические анекдоты, потешался над речью необразованных сержантов и офицеров, и вообще казался «своим» среди людей из этого образованного круга.

— Если кто-то с кем-то не знаком, перезнакомитесь позже, когда выпьем, — предложил Гриша, в то время как гости под шум двигающихся стульев теснясь рассаживались вокруг стола. В дальнем конце его, ближе к двери, сидели двое мужчин и одна женщина, в возрасте от 35 до 40 лет, явно русские. По их виду сразу можно было определить их образованность и безупречные манеры. Софа заметила взгляд Кирилла и обратилась к ним.

— Это Кирилл, — представила его Софа. — Журналист. В отличие от вас он почти еврей. У него приемная мать еврейка. Правда ведь, Кирилл?

— Да, — охотно согласился он. — Я даже знаю несколько слов на идиш, хотя мама всегда просила меня их не повторять.

— Давай, скажи что-нибудь, — весело загалдели со всех концов столовой.

Кирилл довольно ловко произнес несколько фраз, составленных из хотя и безобидных, но все-таки неприличных слов. Послышались смешки. Немного удивленные улыбки гостей выражали скорее недоумение, как будто они услышали говорящего попугая, выкрикивающего непристойности в приличном обществе.

— Ура! — закричал Гриша, поднимая рюмку водки. — Осталось только сделать Кириллу обрезание, но сейчас специалистов этой профессии не осталось, так что ты, Кирилл, в безопасности.

— Не соглашайтесь, Кирилл, умоляю вас, — послышался с другого конца забавный женский голос, и комната сотряслась от смеха.

— Она актриса из еврейского театра, — шепнула Софа ему в ухо, и прыснула.

— Не обращайте на этого безобразника внимание, Кирилл, — сказал Шигалевич, накладывая себе в тарелку закуску. — Он сам-то необрезанный еврей, если вы позволите мне раскрыть семейную тайну. Выпьем лучше за тридцатилетие этого оболтуса. — Он кинул на сына влюбленный взгляд, поднял бокал с вином, и все с криками к нему присоединились.

В следующий миг в комнате стало шумно и весело. Остряки пытались перекричать друг друга, и порой у собравшихся даже хватало терпения, чтобы дослушать шутку до конца, после чего неизменно следовал взрыв хохота.

Софа приблизила губы к уху Кирилла.

— Эти русские люди, на которых ты обратил внимание, из бывшего института Варги, — сказала она. — Институт прекратил существование, и потому они сейчас без работы. В этом институте был цвет экономической мысли страны. Гольдштейн — видишь, рядом с Шигалевичем сидит, — утверждает, что это по инициативе Сталина их закрыли.

Кирилл знал о разгоне института из газет. Не ясно было, то ли ученые этого института просто ошибались, то ли умышленно насаждали чуждые основам социализма идеи. Однако основной мотив газетных кампаний был предельно ясен: в этом институте большинство были безродные космополиты, а по-простому евреи. Доверять экономическую науку такому сборищу нельзя.

Кирилл посмотрел Софе в глаза. От их возбужденного блеска стало тепло в груди. От волнения он залпом выпил рюмку водки.

Никуда не годится, сказал он сам себе. Выполнение задания шло вкривь и вкось. Он чувствовал, что тонет в любви, не может противостоять своим чувствам, а Софа явно давала понять, что отвечает взаимностью. Вот-вот все взорвется неуправляемой страстью, и тогда.

Только вчера был разговор со Щеголевым на явочной квартире. Поскольку круг знакомых Кирилла нарастал, как снежный ком, решено было ему больше не появляться на Лубянке, чтобы не быть случайно замеченным кем-то из новых знакомых.

Кирилл стал просить Щеголева перевести его в следственный отдел.

— Я с детских лет мечтал быть следователем, убеждал начальника Кирилл. — Я знаю, что на Лубянке в следственном отделе работает много людей, у которых формально нет образования.

— Чем тебе не нравится оперативная работа? — спросил Щеголев.

— Не обнаружил я до сих пор ни одного врага народа, — разочарованно проговорил Кирилл.

— Ты собрал огромное количество ценной информации, — похвалил его Щеголев и одобрительно похлопал по плечу. — Мы сейчас уже знаем имена и адреса тех, кто имеет отношение к членам ЕАК, и даже более — тех, кто работает в важных государственных организациях, оставаясь в дружбе с подозрительными лицами.

Кирилл пожал плечами. Впервые у него промелькнула мысль, что начальник говорит чушь.

Я не увидел среди них врагов народа, — тихо повторил Кирилл. — То, что кто-то что-то не так сказал.

— Это важно, — возбужденно прервал его Щеголев. — Высказывания против советской власти — это враждебный акт. Это — верхушка айсберга, под которой скрывается враг, и наша задача — докопаться до сути его враждебной деятельности. Кстати, не завел ли ты амурные дела с какой-нибудь евреечкой?

— Нет, — решительно соврал Кирилл.

— А есть какая-нибудь на примете? — Усмехнувшись, Щеголев бросил на него проницательный взгляд. Кирилл отрицательно покачал головой, а Щеголев продолжал. — Бывают среди них о-го-го! Была у меня одна Сарочка, ух, как поддавала. А ты закрути амуры с одной такой, всегда полезно, будешь еще больше выглядеть своим.

— Мне бы в следственный..., - напомнил ему свою просьбу Кирилл.

— Посмотрим. Пока продолжай расширять связи и писать отчеты. Начальство довольно нашей работой.

Софа потянула Кирилла за рукав, вернув его к реальности.

— Я предлагаю выпить за образование будущего государства Израиль, — провозгласил тост Гриша.

— Ты сионист, Гришка, — сказал кто-то с мягким укором.

— Да, можно сказать, сионист, — согласился Гриша. Речь его замедлилась, а щеки от водки раскраснелись. — В конце концов, когда это государство образуется, не будет больше безродных космополитов. Хотя бы теоретически у них будет родина.

В комнате стало шумно от споров. Заговорили почти все одновременно. Гриша уставился на Софу с пьяной нежностью, отчего лицо Кирилла свело судорогой ревности.

В следующий момент у него отлегло от сердца; Софа, подняв стакан с водой, смотрела на Кирилла своими блестящими, темными глазами. Она никогда не пила алкоголь, не выносила даже запаха его.

— За нас с тобой, — нежно сказала она, и коснулась коленом его ноги, возможно случайно, но его воображение сразу же заработало. Он унесся из реальности шумной компании к себе домой, где он, с обнаженной Софой в объятиях, под приглушенную музыку радиолы, бормочет ей нежные слова, и она отвечает ему тем же, и легонько треплет его волосы, даря долгие, до боли сладостные поцелуи. Вдруг, как будто издалека, до него донесся обрывок разговора.

— С образованием государства Израиль все изменится, Арон, — говорил Гольдштейн, наставив указательный палец на Шигалевича. — Не может быть иначе. У меня есть сведения, что от нас идет огромная помощь евреям Палестины. После победы в войне, надеюсь, они победят, — установятся дипломатические отношения с Израилем, и тогда неизбежно изменится отношение и к нам, и к Западу, и вообще..

Оказывается, пока Кирилл пребывал в мире любовных фантазий, монолог Гольдштейна стал наполнился действительно интересными высказываниями, и Кирилл мысленно отругал себя за то, что пропустил его начало.

— Исак, Исак, — с укоризной прервал Гольдштейна Шигалевич, жестом отмахиваясь от аргументов собеседника, как от жужжащей над ухом мухи. — Всемирно известный ученый, а наивный, как ребенок. Вот уж справедливо сказал Наполеон: от великого до смешного — один шаг. Могу к этому добавить, что ты его сделал.

— Кто дал тебе право так безапелляционно судить, не прибегая ни к каким доводам, — стал горячиться Гольдштейн, всерьез обидевшись. — Давай рассуждать логически.

Шигалевич резко прервал его.

— Сложность жизни заключается не в том, чтобы объяснить, как она должна быть устроена логически, а в том, чтобы понять, почему все идет против логики. Не на здравом смысле мир держится и управляется. Не видишь, что ли, что наше правительство — это правительство ненависти, ненависти ко всем.

Шигалевич говорил слегка заплетающимся языком, зло уставившись на Гольдштейна и тыча пальцем в пол, как будто указывая на место, где правда зарыта..

— Ты смотришь на меня, как на представителя власть предержащих, — пожаловался Гольдштейн.

— Оно считает своими врагами всех, — продолжал Шигалевич. — Свой народ — это враги внутренние. Все народы за пределами — враги внешние. С их точки зрения это справедливо, потому что их ненавидят все, кто хоть сколько-нибудь понимает в политике. Иначе и не может быть. Потому что те, кто во главе.

Внезапный взрыв смеха и последовавший за ним громкий, возбужденный разговор заглушили речь Шигалевича. Но в ушах Кирилла продолжали звучать его слова. Как Шигалевич может такое говорить? Ведь всем известно, что капиталисты хотят погубить первое в мире государство рабочих и крестьян. И также известно, что они засылают массу шпионов и диверсантов, чтобы подорвать страну изнутри. Шигалевич, несомненно, враждебно настроен к нашему строю. Он, вполне возможно, работает как вражеский агент, используя свои связи с ЕАК.

— Ты меня не слушаешь, Кирилл. — Сказав это, Софа потянула его за рукав, возвращая его внимание к себе. Она чуть сильнее прижала колено к его ноге.

— Извини, я пропустил. Шумно очень. Что ты сказала?

— Я спрашиваю, твоя мачеха пишет тебе?

— Да. Я, правда, никогда не называл ее мачехой. Для меня она мама. Ни она, ни мой приемный отец никогда не скрывали, что я — неродной их сын. Оно и бесполезно было, ибо услужливые соседи не забывали напоминать мне об этом, как будто по секрету. А у тебя родственники есть?

— Есть. У меня тетка в Ленинграде. Но я с ней почти не общаюсь. Она утверждает, что родственники должны жить на расстоянии, потому что такова природа родственных связей: чем длиннее расстояние, тем крепче родственные узы.

Он положил руку на ее ногу повыше колена, и сквозь мягкую юбку ощутил волнующее тепло ее тела. Она покрыла своей ладонью его руку и слегка сжала ее. Интимность этой тайной ласки под столом в присутствии ничего не подозревающих людей создало атмосферу заговора влюбленных. От Софиного молчаливого, тайного, и оттого еще более откровенного согласия молоточки счастья застучали у него в висках. Хорошо бы, подумал он, взять ее сейчас на руки, как ребенка, и понести по городу, и чтобы она, обняв его за шею, мурлыкала что-нибудь на ухо.

— Пойдем ко мне, — тихо предложил он. Она приблизила губы к его уху и прошептала: — Нет, ко мне. Пойдем сейчас.

— Пойдем, — охотно согласился он, и тут же ужаснулся. Как? Разменять служебный долг на любовную интригу! Быть может, именно сейчас он услышит то, что поможет распознать врагов народа.

Он заглянул Софе в глаза. Ах, черт с ним. Будь что будет.

Гости подпили и стали расползаться по квартире, поглощенные спорами о политике и текущих событиях. Кто устроился на кухне, кто в спальне, кто в передней, а кто и на лестничной площадке, куда Шигалевич отправил злостных курильщиков. Уйти незаметно не удалось, но и удерживать их никто не стал, ибо каждый был занят своей компанией.

Кирилл обнял Софу, она прильнула к нему, и так, тесно прижавшись друг к другу, они неторопливо шагали по ночной Москве, наступая на хрустящий ледок застывших луж, вдыхая аромат весны, пьяные от счастья, в ожидании небесного наслаждения близостью. Они дошли до набережной и остановились у металлического барьера.

— Я люблю тебя, — сказал Кирилл, и от этих древних и всегда юных слов обдало жаркой волной.

— И я люблю тебя, — ответила Софа, и приблизила свои губы к его губам.

Ох, как закружилась голова от поцелуя! Как закружился, заплясал весенний мир вокруг него в счастливом танце! И что это за чудо такое, созданное Богом — женщина и любовь!

До Софы дошли уже за полночь, и осторожно, бесшумно прокрались в ее комнату, чтобы не разбудить соседей. Там они набросились друг на друга с поцелуями, но потом

Софа нежно отстранилась от него, извинилась, взяла впотьмах что-то и сказала: сейчас вернусь. Понятно, пошла в туалет привести себя в порядок, — догадался Кирилл.

Быстро вернувшись, Софа сразу же бросилась ему на шею. Мягкая, длинная юбка послушно повторяла изгибы ее крутых бедер. Сквозь шелковистую, податливую ткань отчетливо ощущались все складочки ее тела. Удушливым счастьем в висках застучала горячая кровь — счастьем обладания женщиной в том волшебном мире, который сейчас уменьшился до размеров этой маленькой темной комнаты в коммунальной квартире.

Софа тихо хихикнула и поцеловала его в ухо. Дрожащими пальцами пытался расстегнуть Кирилл ее юбку, но у него ничего не получалось. Софа не сопротивлялась и продолжала обнимать его за шею и легонько ерошить его волосы. От этого он еще больше разволновался.

— Не торопись, — шепнула Софа. Она отпустила на миг его шею, расстегнула сзади крючок, и вновь обняла его. Сколько нежности и ласки было в кольце ее рук! Ее юбка плавно соскользнула на пол. От его ладони через все тело расползалось волнующее, затуманивающее сознание тепло ее нежной кожи. На Софе не оказалось нижнего белья. Сняла, когда выходила, — догадался Кирилл.

Это была бессонная, горячая ночь. Они не сомкнули глаз и, казалось, обезумели от страсти Однако с рассветом здравый смысл вернулся к Софе.

— Тебе пора уходить Кирилл, сладкий мой, — зашептала она ему на ухо. — Нехорошо, если соседи тебя увидят утром. У меня с ними и без того натянутые отношения.

— А чем ты им мешаешь? — удивился Кирилл.

— Ничем. Но ведь я — безродный космополит. Этим людям ничего объяснить невозможно. Такие времена. Уходи, сладкий мой. Встретимся на неделе.

Глава 8

Обнаженная, теплая и умиротворенная, Софа положила голову ему на плечо и закинула на него правую руку и ногу. Глаза ее были закрыты, но на лице играла блаженная улыбка.

Был конец июля, около двух часов дня. Летнее солнце затопило комнату озорным светом, давая Кириллу возможность разглядеть малейшие складочки тела любимой женщины. Сколько нежности и доверия было в ее полусонных объятиях! С каждым днем она становилась прекраснее, и с каждым днем его радость все сильнее отравляла тошнотворная мысль, что его любовь замешана на предательстве и крови.

Софа вздохнула и отвлекла его от неприятных мыслей.

— Сколько времени? — пробормотала она, и пошевелила губами, как ребенок во сне.

— Два часа. Когда твой поезд отходит?

— В шесть.

Софа уезжала к тетке в Ленинград на месяц, и эта предстоящая разлука уже сейчас казалась Кириллу вечностью. Кирилл вздохнул и ничего не сказал.

— Не хочу от тебя уезжать, — сказала Софа и погладила его по щеке.

— Почему на месяц? — спросил Кирилл. Почему так надолго?

— Ты же знаешь, она очень больна. Всю жизнь она старалась быть подальше от своих родственников, и пришел момент, когда родственники захотели быть подальше от нее. Я у нее одна, как она утверждает. Я попробую как можно быстрее вернуться. Время быстро летит, милый.

Это правда, время бежит быстро, но как раз времени Кириллу было не жаль, потому что ему казалось, что времени у него много, целая жизнь впереди. А с той памятной первой ночи много воды утекло. Закончилась война на Ближнем Востоке, и ликование еврейских друзей Софы сменилось после нескольких арестов унынием и страхом. Софа закончила институт, но устроиться в Москве ей не удалось, и даже по распределению она пока что никуда не попала. А тут вот заболела тетка, умоляет ее приехать. Клялась, что устроит ее в больницу в Ленинграде. Хоть Ленинград — это не Москва, но тоже хороший вариант.

Софа встала, подошла к окну и закинула руки за голову, поправляя волосы. Хороша! — восхитился Кирилл.

— Загляделся? — игриво спросила она, не оборачиваясь. Кирилл хмыкнул.

— Кстати, забыла тебе сказать. У меня появился шанс устроиться в госпиталь в Москве.

Я ведь хирург, а хирургов сейчас нехватка.

Кирилл вскочил с постели и заграбастал ее сзади, нежно сжав ее пухлые груди.

— Отпусти, мужлан, — жалобным голосом пропищала Софа, не сделав даже малейшей попытки освободиться.

— Почему ты мне раньше не сказала? — требовательно спросил он.

— Ты разве дал мне возможность что-нибудь сказать, сатир ненасытный?

— А кто обещал помочь?

— Шигалевич. Через свои старые связи. Посмотрим, что из этого выйдет.

Она быстро оделась и вдруг замерла в растерянности, беспомощно озираясь. Кирилл обнял ее; она спрятала у него на груди свое лицо и содрогнулась, сдерживая плач. У Кирилла подступил комок к горлу, но он сразу же отругал себя. Тоже, занятие для

мужика, побывавшего в перестрелках, плакать, расставаясь с женщиной всего на один месяц.

— Не хочу расставаться с тобой даже на один день, — всхлипнула она, отчего он судорожно сглотнул.

— И я не хочу. Последние несколько месяцев пронеслись для меня, как счастливый миг.

— Когда у тебя встреча? — спросила она.

— В четыре.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Что ты не пойдешь меня провожать. Я сама доберусь до вокзала, у меня и багажа-то всего небольшой чемодан. А то вот еще разревусь на платформе.

Она высвободилась из объятий, резко повернулась и, не оборачиваясь, быстро вышла. Протестующе хлопнула дверь, и наступила тишина.

Да, хорошо, что я не пошел ее провожать, подумал Кирилл. Чего доброго, вместе с ней прослезился бы при народе, вот было бы позорище.

Софе он сказал, что должен встретиться с директором маленького ремонтного завода и провести с ним интервью о замечательных достижениях этого небольшого коллектива, в котором трудящиеся вступают в борьбу с империализмом путем ударных темпов выполнения пятилетнего плана. На самом деле его ждал человек, ничего общего с производством не имеющий, который по долгу службы на вопросы никогда не отвечал, а только их задавал. Это был следователь с Лубянки по особо важным делам, Савелий Петрович Панин.

Последнее время Кириллу часто приходилось врать, и кому! Любимой женщине. Вранье всегда претило Кириллу, а тут вдруг оно стало частью его профессии. От этого иногда становилось муторно на душе.

С Савелием Петровичем у него состоялось мимолетнее знакомство несколько месяцев назад в кабинете у Щеголева, однако узнали они друг друга сразу, случайно столкнувшись два дня назад на перекрестке одной из центральных улиц.

— Кирилл, — доброжелательно окликнул его Панин.

— Савелий Петрович, — обрадованно протянул ему руку Кирилл. Панину было лет сорок, потому Кирилл называл его по имени и отчеству. Странно, однако, что несмотря на разницу в возрасте, Кирилл с первой встречи проникся симпатией к Панину, как к ровеснику и единомышленнику.

— Камо грядеши? — спросил Панин. Не дожидаясь ответа, он предложил: — Давай зайдем в пивную, я знаю здесь одну забегаловку недалеко отсюда.

Тут Кирилл обратил внимание на его припухшее лицо. Похоже, что от пьянства. Он посмотрел сверху вниз на худенького, на голову ниже его следователя. Очень походил Савелий Петрович на злого колдуна из сказок. Узкое, длинное лицо заканчивалось внизу острым, выдающимся вперед подбородком, за который хотелось ухватиться, как за ручку сковородки. Тонкий, длинный нос, как будто сделанный для того, чтобы совать его в чужие дела, и огромный лоб, казавшийся еще больше из-за лысины почти до макушки.

Его большие, темные глаза были широко открыты, неподвижны, сконцентрированы на лице Кирилла и в них, казалось, застыл немой, но ясный, цепкий и недобрый вопрос: ты кто такой? Не сладко тем, кого он допрашивает, подумал Кирилл.

— Пойдем, — согласился он. Очень любопытно было поговорить со следователем, ведь он мечтал об этой работе.

В пивной, где расселись по углам редкие посетители, Панину приглянулся стол, расположенный подальше от нежелательных ушей.

— Как работа? — спросил он, отхлебывая из большой, стеклянной кружки. На верхней губе его таяла белая пена.

— Так. — Кирилл неуверенно пожал плечами и криво улыбнулся, не разжимая губ.

— Не нравится? — На лице Панина отразилось понимание проблемы.

— Нет, — признался Кирилл. Что-то располагало к откровенности с этим, казалось бы, страшным, человеком.

— Не отчаивайся. Не ты один такой. А что бы ты хотел делать?

— Я всегда хотел быть следователем, — признался Кирилл. — Я даже обратился к начальству с просьбой перевести меня в следственный отдел. Говорят, грамотных следователей сейчас нехватка, и можно устроиться без специального образования.

— Это правда. Можно, — согласился Панин, и снова отхлебнул, не сводя неподвижных, как у монумента, глаз с Кирилла. — Только не нужно. Не для тебя будет эта работа.

— Я хочу. Я всегда мечтал о ней.

— Слушай, пацан, — сказал Панин довольно мягко, и несколько насмешливо. — Мало ты знаешь о жизни.

— Я уже давно не пацан, и жизнь успел повидать.

— Тебе сколько лет? — спросил Панин.

— Двадцать четыре. А вам?

— Тридцать два.

— Да? — почти вскрикнул Кирилл, и тут же заметил, что посетители в дальнем углу с любопытством навострили уши. — Я думал, лет сорок. — Смело переходя на «ты» он спросил: — А что же ты тогда называешь меня «пацан»?

— Потому что в тебе еще детская романтика играет. Хочешь от нее избавиться?

— Что ты предлагаешь?

— У нас сейчас много допросов идет в Лефортово. Хочешь поприсутствовать?

— Конечно. Только нельзя мне появляться ни на Лубянке, ни в других местах, чтобы не заметил кто, понимаешь?

— Понимаю. Оперативная работа. Наплюй ты на это. Никто не узнает, а если и узнают, не съедят. Я тебе пропуск выпишу, приходи через два дня к четырем, я поведу тебя к следователю, у которого самые лучшие результаты. У него многому можно научиться..

— Я думал, что ты — самый лучший следователь, — признался Кирилл. Панин хохотнул и откинулся на спинку стула.

— Мог бы им быть. Я — прирожденный следователь, с рождения, так сказать. Не судьба.

— Почему?

Панин посмотрел на часы.

— Давай, поговорим через два дня. Я спешу.

И вот сейчас Кирилл, озираясь, приближался к Лефортово. В проходной его ждал Панин, и процедура проверки документов была сравнительно короткой. Лязгнули засовы, и они вошли в следственную тюрьму. Дверь за ними с грохотом захлопнулась и, как показалось Кириллу, навсегда.

Панин повел его по мрачным, темным коридорам, густо заполненным запахом кислой, сваренной капусты, смешанным с вонью дешевых папирос и махорки, и еще чем-то, ни на что не похожим. Наверху, где находились кабинеты следствия, воздух был почище. Панин остановился перед дверью одного из них, оглянулся на Кирилла и без стука вошел в кабинет. Кирилл последовал за ним и наткнулся на холодный, ненавидящий взгляд человека лет пятидесяти; он сидел за обшарпанным, большим столом, и перед ним была стопка бумаг и карандаш.

— Вот, Олег Захарыч, познакомься, мой друг, Кирилл, о котором я тебе говорил, — обратился Панин к хозяину кабинета. — Мы ненадолго тебя задержим.

Человек за столом продолжал молча смотреть на Кирилла. Кирилл улыбнулся, как подобает при знакомстве, и протянул руку. Олег Захарович встал, пожал руку, но выражение лица его не изменилось: злое, подозрительное, враждебное.

— Садитесь, — кивнул он в направлении двух табуреток, стоящих по обе стороны стола.

И, обратившись к Кириллу, спросил: хочешь посмотреть, как следствие ведется?

— Да. Панин. Савелий Петрович говорит, что вы — один из лучших следователей.

Олег Захарович искоса глянул на Панина, и на его лице промелькнула тень презрительной улыбки. Потом он посмотрел Кириллу в глаза и сказал: — Да, у меня не забалуешь. Я врага народа за версту вижу.

Дверь в кабинет распахнулась, и охранник ввел человека средних лет, хотя точно определить его возраст было трудно. Он наверняка провел бессонную ночь и тревожный день. Его черные волосы, густо переплетенные сединой, спутались и свалялись, и казались грязными, как будто их не мыли годами. Костюм, когда-то приличный, был измят, как на бездомном. Очевидно, он спал в нем несколько ночей на голых нарах. Охранник усадил его на табуретку, переглянулся с Олегом Захаровичем и вышел.

— Фамилия, имя, отчество, — потребовал следователь от пришедшего.

— Михаил Моисеевич Шварцман, — ответил подследственный и испуганно заморгал, переводя взгляд со следователя на Кирилла и Панина.

— Шварцман, — повторил следователь. — Вы знаете, в чем вы обвиняетесь, гражданин Шварцман?

— Да, мне говорили. Но простите, я не знаю, как к вам обращаться.

— Меня зовут гражданин следователь. Признаете ли вы, гражданин Шварцман, свою вину?

— У меня нет никакой вины, гражданин следователь, — торопливо заговорил Шварцман.

— Я всю жизнь был предан советской власти и честно работал. Я инженер-механик, и в войну работал по четырнадцать часов в сутки на военном производстве..

— Кончай заливать херню, — прервал его Олег Захарович. — Ты с членами Еврейского антифашистского комитета был знаком?

Кириллу вспомнилось, что он где-то мельком видел Шварцмана. Но Шварцман был так перепуган и взволнован, что не узнал бы и близкого знакомого.

— Был. Но ведь нет ничего преступного в том, что я был против фашизма.

- Сука ты! — заорал Олег Захарович. — Че ты мне заливаешь? Ты что, думаешь я тебя в игрушки играть пригласил, или мне с тобой, вражиной, беседовать приятно?

Шварцман заморгал, и на глазах у него появились слезы. Он посмотрел на Кирилла, как будто ища поддержки.

— Смотри на меня, — более спокойно продолжал следователь. — Признаешь?

— Если бы я знал, в чем признаться, я бы признался, гражданин следователь. Но ведь я — преданный родине человек, в чем мне признаваться?

— Опять ты мне заливаешь, пес. — Следователь растянул губы в гадливой, полной ненависти гримасе, показав узкую желтую полоску нижних зубов. — Признайся во всем честно, трусливый гад. Я все равно доберусь до правды. Понял? У меня не бывало таких, которые не признавались. Понял? Я г-рю тебе, понял? — Он сократил слово «говорю» до «г-рю». — Я тебя спрашиваю еще раз, ты понял, че я тебе г-рю?

— Но ведь это же абсурд, — промямлил Шварцман. — Простите, но ведь.

— Не хрен тут прощать, — перебил его следователь. — Я вот тебе сейчас смажу по хлебальнику, и все тут мое прощение. Признавайся, гад, на ка-ку разведку работал?

Следователь поднялся со стула, показывая всем своим видом, что готов выполнить угрозу. Шварцман побелел от страха и слезы потекли по его небритым, и оттого казавшихся седыми, щекам.

— Я во всем признаюсь, гражданин следователь, во всем признаюсь, — залепетал он. — Скажите только, в чем признаться, и я признаюсь, я сам не знаю в чем я должен признаться.

— Перво-наперво, доложи мне, кто был с тобой в сговоре из ЕАК. А потом уж мы будем разбираться, какую роль ты там играл.

Кирилл резко встал со стула и, обращаясь только к Панину, сказал: — Нам пора идти.

— В самом деле, — согласился Панин. — Спасибо, Захарыч, — сказал он, направляясь к двери. Когда они вышли, в кабинете раздался крик.

Шли обратно молча, по мрачным коридорам, а когда за ними закрылась лязгающая дверь, Панин хлопнул дружески Кирилла по плечу.

— Посмотри, какая погода. Дождались лета, люблю я это время, видать, романтик я неисправимый. Женщины расцветают, как розочки по утрам. Давай, зайдем в пивную, расслабимся малость.

— И часто ты расслабляешься? — спросил Кирилл.

— Каждый день. Работа такая.

В пивной почти все столы были заняты, и густой запах пива и табачного дыма ударил в нос крепче, чем тюремная вонь. Шустрый официант усадил их среди тесно расставленных столов. Как по мановению волшебной палочки перед ними появились две кружки с лопающейся пеной.

— Ты тоже так допрашиваешь? — спросил Кирилл и тут же подозрительно огляделся. Слева сидели трое, по виду интеллигенты, и сдержанно переговаривались, скрывая свои слова в пьяном гуле пивной. Впереди, за столом заставленным кружками, сидело четверо молодых людей, явное хулиганье. Они говорили громко, матерились и порой поглядывали по сторонам с презрительным вызовом к трусливой толпе.

— Нет, не так, — ответил Панин. — Я задаю, быть может, подобные вопросы, потому что мне передают арестованного, которого уже обвинили в измене родине, в заговоре, и еще в чем. Я обязан им задавать вопросы по делу.

— И что, они все признаются во враждебной деятельности?

— Нет, не все. Но большинство.

— А ты. Почему они признаются? Что, все враги?

Панин хмыкнул и достал из кармана чекушку водки.

— Разлить? — спросил он. — Ерш пьешь?

— Редко. Давай, разливай.

Кирилл следил, как льется прозрачная жидкость из маленькой бутылки в его кружку пива, и с нетерпением ждал ответа. Когда он отхлебнул смешанное зелье, голову заполнил успокаивающий дурман. Панин сделал два солидных глотка, облизал остатки пены с губ и строго посмотрел на Кирилла.

— Нет не все. А какая разница?

— Как это? Что с ним будет, если не признался?

— Дело идет в суд независимо от того, признался он, или нет. Суд и решает.

— Значит, как следователь ты можешь спасти э. непричастного?

— Пацан., - начал он, но Кирилл его перебил.

— Я тебе не пацан, сколько раз тебе говорил.

— Пацан, — упрямо продолжал Панин. — Суд может приговорить к расстрелу или лагерям независимо от того, признался он или она, или нет. Если суд состоит из людей, которые.., ну сам понимаешь, не очень понимают свой долг, то они могут послать дело на доследование. Тогда его передают таким, как Олег Захарович, а у него все признаются.

— А если все же не признаются? — спросил Кирилл.

— Бывают и такие, — сказал Панин и удивленно пожал плечами. — На следствии, конечно, у таких, как Захарыч, все признаются, никто не может выдержать, когда пятки металлом щекочут, но некоторые на суде отказываются от своих показаний, говорят, что дали их под пытками. Тогда, как правило, начальство передает дело в ОСО, а там их, в большинстве случаев, приговаривают к расстрелу. Ведь они в этом случае не только враги народа, но еще и запираются, не признают свою вину, не желают раскрыть сообщников, да еще клевещут на следствие. Что с таким делать?

— И ты не можешь ни на что повлиять, как следователь? — возмутился Кирилл.

— Пацан, — раздраженно повторил Панин, уставившись на Кирилла своими злющими глазками колдуна. — Людей арестовывают на основании доносов таких, как ты, оперативников. И неважно, что написано в твоих отчетах. А раз человека арестовали, значит есть за что, и потому просто так он на свободу не выйдет. Либо расстрел, либо лагеря.

— Я тебе не верю тебе. Не может так быть, чтобы столько людей были вовлечены в нашу систему, и никто не знал, что происходит.

— Как раз наоборот, — возразил Панин. — Знают все. Нет ни одного, который витает в облаках, как ты. Но и ты скоро все поймешь, пацан.

— Ты кончай называть меня пацаном. Тоже, старик нашелся. Ты что, думаешь, весь народ дураки, что ли?

— Ты в школе хорошо учился? — спросил Панин.

— Да. А что?

— Стихи Некрасова вы по школьной программе проходили?

— Конечно.

Тут Панин выпрямился и повысил голос, как будто обращался не только к Кириллу, но и к трем интеллигентам, сидевшим за соседним столом.

— Тогда я прочту тебе один из его бессмертных стихов. Может, ты его вспомнишь.

Панин обвел взглядом пивную. Как будто повинуясь магической силе его глаз разговоры стихли, и головы повернулись в его сторону.

Он вытянул руку и громко, с выражением, продекламировал:

Люди холопского звания

Сущие псы иногда

Чем тяжелей наказание

Тем им милей господа

Последние всплески пьяного бормотания стихли, и в пивной наступила тишина.

— Заметил, как народ любит Некрасова? — спросил Панин. Трое интеллигентов за соседним столом стали поспешно расплачиваться, и хотя пивная снова заполнилась гулом голосов, но в зале стало заметно тише. Кирилл поймал несколько подозрительных, испуганных взглядов.

— Кончай ты, — недовольно пробурчал Кирилл.

— Кончу, кончу, — примирительно ответил Панин, понизив голос. — Видишь, какая у нас свобода слова для сотрудников госбезопасности? То-то же. Стало быть, прекратить называть тебя пацан? Договорились. А ты прекрати белиберду детскую молоть. Давай лучше выпьем за свободу слова, но только свободу между мной и тобой, потому что никто другой к нам не присоединится. Как видишь, дураков нет.

//__ * * * __//

В редакции, где Кирилл числился на работе, в комнате ему выделили стол напротив молчаливого журналиста, расположившегося по другую сторону от маленького окна. Этот журналист редко появлялся на рабочем месте, а когда бывал, то всегда что-то торопливо писал и в коротких разговорах никогда не выходил за пределы формальных приветствий или замечаний о погоде. Кирилл не сомневался, что его коллега — такой же сотрудник МТБ, как и он сам. На его столе помещался их общий телефон, номер которого знали только Софа и Щеголев.

После разговора с Паниным Кирилл дни напролет проводил в этом кабинете. Он написал несколько статей, которые были напечатаны. Кирилл писал хорошо, его хвалили, и он, окрыленный успехом, даже попытался поместить в газету политический обзор, но безуспешно. Редактор сказал ему, что у него слабое построение материала, и чувствуется политическая и идеологическая незрелость.

Щеголев позвонил раз, но Кирилл предложил перенести разговор недели на две, дескать, все в отпуске, встреч никаких не было и сообщать нечего.

В свободное время — а сейчас его было много, — Кирилл перебирал в памяти слова Панина, и они как открыли ящик Пандоры, и мысли, вылетевшие из него жалили как разъяренные осы. Не может начальство МТБ не знать, как производится следствие и судебное разбирательство обвиняемых. Если Панин прав, то в преступном сговоре участвует все начальство МГБ. Как же может об этом не знать Политбюро, которое контролирует органы? Может, и они в сговоре? Невероятная схема, просто не укладывается в голове. Бессмыслица. Кому это надо? А если это так, наверняка Сталин не знает об этом. А когда Сталин узнает, несдобровать таким мерзавцам как Олег Захарович. С другой стороны, допустить, что в преступном сговоре участвует начальство МГБ, да еще кто-то из Политбюро, это значит тоже поверить в бессмыслицу. Такое нужно только врагам народа, но никак не людям партийным, доказавшим свою преданность родине долгими годами службы в органах.

Другой вариант, — это допустить, что многие из арестованных действительно враги народа, и случаи необоснованных арестов, недопустимых методов следствия или даже несправедливых приговоров суда, — это отдельные ошибки, которые трудно избежать, когда органы перегружены массой дел. Такое предположение более правдоподобно, и в этом случае все становится на свои места. Может быть, Панин просто злопыхатель и не очень хороший следователь?

От подобных размышлений отвлекали его письма Софы и приемной мамы. Мама писала, что очень скучает без него, что она одинока и ждет не дождется, когда он приедет ее повидать. У нее, писала она, были три сына. Двое погибли на фронте, и только он, третий, остался живой. Бедная мама. Ведь он ей неродной сын, но она не делала различия. Все трое были ее дети.

Радовалась мать, что он избрал профессию журналиста, только предупреждала, что ненадежное это занятие, и все может случиться в наше время. Что она имела в виду?

Софа почти каждый день писала любовные письма, и он отвечал ей тем же, только в его письмах он более подробно, чем она, описывал, какой будет их первая ночь после ее возвращения из Ленинграда. Она обещала надрать ему уши за такие слова, но неизменно заканчивала письмо словами: люблю, скучаю, мечтаю о скорой встрече, желанный мой.

Вот парадокс: две его самые любимые женщины — мать и Софа — были еврейками. Не нужно было быть великим мыслителем, чтобы понять, что ведется методическая, продуманная кампания против евреев на государственном уровне. Вот в этом разобраться было тяжелее всего. После Гитлера заниматься тем же самым? И где! В самой интернациональной стране мира. Неужели Сталин не знает, что происходит? Может он серьезно болен, и его окружают негодяи? Но ведь не может быть, что все его окружение состоит из одних мерзавцев. Такая дурацкая схема может сложиться только в мозгу параноика. Однако предположить, что все, или большинство евреев — враги народа, — не менее дурацкая схема. Ни одного врага народа среди них он до сих пор не обнаружил.

После нескольких недель перерыва, во время встречи в конце августа, Щеголев сообщил, что благодаря Щеголева и Кирилла хорошей работе арестовано несколько человек, имевших связи с членами ЕАК. Кириллу не удалось скрыть своего огорчения.

— Знаю, знаю, что тебе не нравится оперативная работа, — примирительно сказал Щеголев. — Я направил по инстанции твою просьбу перевести тебя в следственный отдел.

Грамотных следователей сейчас остро не хватает, а ты парень грамотный, и со временем может и получишь нужное образование.

Вечером Кирилл один выдул пол-литра водки у себя в комнате, и впервые после убийства Михоэлса жизнь не показалась ему прекрасной. Кто будет допрашивать тех, которых с его помощью арестовали? Почему их арестовали? Ведь в его донесениях ясно говорилось, что никакой вражеской активности ни у кого из его новых знакомых он не обнаружил. Несколько неосторожных слов не может быть основанием для ареста, тем более для того, чтобы сломать жизнь человека и всех его родных. Может прав Панин, называя его пацаном? Может, он попал туда, где его мозгов не хватает, чтобы разобраться в обстановке?

Тут вспомнились ему слова Шигалевича, что смерть Михоэлса — это организованное убийство. Эту сторону событий Кирилл знал слишком хорошо. Шигалевич не раз доказал, что он — человек огромного ума и знаний. Может, прав Шигалевич, утверждая что наше правительство — это правительство ненависти ко всем? Нет, это чушь, в которую нормальный человек не может поверить. Однако, рассуждал далее Кирилл, разница между нормальным человеком и умным человеком огромна. Как говорила его умная мама, ум — это то, что отличает человека от животного, и умного от толпы.

— Я разберусь, — сказал себе Кирилл. — Разберусь, что бы это мне ни стоило.

С этой мыслю он погрузился в неспокойный сон, а наутро, с тяжелым похмельем, но с прежней энергией и оптимизмом, он направился в редакцию. Его сосед по комнате не пришел, чему Кирилл был очень рад. Он него за версту несло перегаром. Часам к двум, когда раздался звонок, он пришел в свое нормальное рабочее состояние, и был занят написанием очередной статьи. К телефону он не подошел, поскольку звонка ни от кого не ждал. Со Щеголевым он встречался только вчера, Софа была далеко, а никто другой не мог звонить.

Через десять минут настойчивый звонок повторился, еще через пять минут снова, и потом третий раз. Кирилл не выдержал и взял трубку.

— Кирилл, родной мой, — услышал он такой родной голос любимой женщины. — Не могла до тебя дозвониться.

— Софа! — закричал он, и трахнул кулаком по столу от возбуждения. — Где ты?

— Я дома. Приезжай, я жду тебя.

— Что случилось? Почему не написала, что приезжаешь? Я бы тебя встретил.

— К тетке приехал племянник с женой из Новгорода. Нагрянули неожиданно, я в тот же день помчалась на вокзал и приехала. Приезжай, потом поговорим.

Через час Кирилл был у Софы и неистово тискал ее в своих объятиях, а она улыбалась и тихонько повизгивала, как девица, первый раз попавшая в мужские объятия. В постели она даже застонала, и Кирилл закрыл ей рот поцелуем, чтобы не услышали соседи. Их ненасытной страсти, казалось, не будет конца. Однако вечером стали приходить с работы соседи, и из крайней комнаты послышались крики. Софа вздохнула.

— Не дают мне покоя соседи, — уныло сказала она. — И деваться мне некуда.

— Что им нужно от тебя? — спросил Кирилл.

— Травить им нужно меня. Разве не понимаешь? Безродный космополит я. — Она встала с кровати и обнаженная пошла наливать чайник, чтобы вскипятить воду.

— Чаю хочешь? — спросила она.

— Да. — Кирилл стал одевать брюки и рубашку, не спуская глаз с Софы. Обнаженная, она казалась ему богиней. — Дать бы им по мозгам, чтобы не повадно было.

— Не нужно, милый, — сказала Софа, одевая нижнюю рубашку. — Ничего не изменишь. Обстоятельства сильнее нас. Странно мне только, почему мы безродные космополиты? Образовался Израиль, и он вполне может быть нашей родиной. Если уж мы так не нужны здесь, почему бы не отпустить нас в Израиль? Как ты считаешь?

Мысль эта показалась Кириллу дикой. Ведь это же измена родине!

— Ты чересчур. — мягко заговорил он. — У нас на Руси всегда идут перегибы. Скоро эта кампания кончится, и все нормализуется. С Израилем устанавливаются дипломатические отношения, и потому отношение к евреям должно измениться. Понимаешь? Иначе никаких дипломатических отношений не будет.

Из крайней комнаты отчетливо доносилось кликушества мадам Сучковой.

— Позанимали теплые местечки, а нам, работягам, вкалывать надо. И ты там, сучка-белоручка, тоже пристроилась, небось ни разу в жизни лопату в руки не брала.

— Я пойду, промою ей мозги, — засуетился Кирилл, застегивая рубашку. Софа обняла его.

— Не нужно. Попадешь в неприятность, и я вместе с тобой. Самое интересное, что мадам Сучкова почти права. Я в Ленинграде получила письмо от Шигалевича. Он договорился, что меня примут в госпиталь недалеко от Москвы.

— Здорово! — обрадовался Кирилл, и усадил Софу к себе на колени. — Вот это новость. За это нужно выпить.

— У меня есть бутылка вина, — сказала Софа и, встав с его колен, достала из шкафчика бутылку. — Мы не успели ее открыть, — сказала она, оглянувшись на Кирилла, и улыбнулась. — Не было времени.

— Интересно, что говорит Шигалевич обо всем этом? — спросил Кирилл. — Он очень умный.

— Шигалевич говорит, что дипломатические отношения с Израилем ничего не изменят. Он говорит, что в политике мерзавцы, как сорняки в поле: они сильнее всего окружающего их живого, и с ними в борьбе за власть приличным людям не тягаться. Он ожидает страшные времена. Его рано или поздно посадят за его язык. Он безумец: ничего не боится.

— Он что, считает, что наверху одни мерзавцы?

— Именно это он считает.

Чайник вскипел, и Софа стала расставлять чашки и блюдца на столе.

— Но ведь есть же Сталин, — возразил Кирилл.

— Есть и Сталин, — сказала Софа, не глядя на него. Крики из крайней комнаты усилились.

— Ейную нацию немцы не вывели, и зря. Они везде тут места назанимали.

— Я не могу больше этого слышать, — сказал Кирилл и стал надевать пиджак. — Не держи меня. Я сейчас вернусь. Все будет хорошо.

— А эту жидовку давно пора сослать подальше, — не унималась Сучкова. — Я вас насквозь вижу. Вот. Ты не гляди, сучка, что я колидоры мою. Я людей насквозь вижу.

— Я сейчас заткну ей глотку. — Кирилл открыл дверь в коридор. — Сейчас.

— Не связывайся, милый. Ничего не добьешься. На них управы нет. Еще побьют тебя, тебя же и в милицию отведут.

Кирилл ничего не ответил. Он вышел в темноту, почти наощупь добрался до противоположного конца коридора и, без стука открыв дверь к Сучковым, решительно шагнул за порог. Уже изрядно опьяневшие супруги сидели за столом, захламленным остатками какой-то еды; одна бутылка водки была пуста, а в другой оставалась половина. Над гранеными стаканами розовели от алкоголя пьяные, изможденные лица супругов. На кровати лежали их двое детей, мальчик лет десяти и девочка лет семи, с испуганным любопытством наблюдая за происходящим. На другой кровати, хозяйской, темнела куча грязных рабочих телогреек.

— Ты че? — с угрозой в голосе спросил Сучков непрошенного гостя, сурово сдвинув брови. По всему было видно, что он готов ринуться в драку. Любой повод сгодится.

Кирилл молча достал из внутреннего кармана красные корочки — удостоверение сотрудника МТБ и, не раскрывая его, помахал перед носом женщины. Настроение в комнате изменилось в тот же миг. Сучков обмяк и съежился. Его жена застыла, широко раскрыв глаза от охватившего ее животного ужаса. В следующий момент Сучков с разворота треснул жену кулаком в челюсть. Слетев с табуретки, она с криком растянулась на полу, потом с трудом поднялась на четвереньки и, сплевывая на пол слюну с кровью, прохрипела: — Он убил меня! Спасите, люди добрые!

Кирилл, так и не проронив ни слова, вернулся к Софе.

— Больше она не будет здесь кликушествовать, — сказал он устало, лег на кровать и закрыл глаза. Шум в комнате с краю стал затихать.

— Что ты им сказал? — спросила Софа.

— Пригрозил. Не стоит повторять.

— Милый, не расстраивайся, — прошептала Софа, погладив его по щеке теплой, нежной ладонью. — Что поделаешь, коммуналка.

— Пойдем, пройдемся немного, — предложил Кирилл. — Вернемся, когда скандал уляжется. Я от тебя не уйду до утра. Ладно?

— До утра?

— Да. Нам нечего скрывать. Мы ведь скоро поженимся, правда?

— Пойдем, пройдемся. Оставайся до утра.

Глава 9

30 августа 1948 года Берия сидел в своем кабинете в Кремле, пытаясь разобраться в лабиринте проблем ядерного проекта, однако при всей важности стоявших перед ним организационных и технических задач сосредоточиться на них он никак не мог. Уже начало смеркаться, а он все еще ждал новостей, которые сейчас были поважнее атомной бомбы. Его люди донесли, что со Ждановым, вторым человеком по влиянию после Сталина, что-то по-серьезному неладно. Может быть, даже инфаркт. Сейчас его группировка явно была сильнее в окружении вождя. Кузнецов, человек Жданова, заведовал политическими кадрами, и уже только это могло решить судьбу группировки Маленкова-Берии, не говоря уже о тех, кто стоял за Хрущевым. Сталин пока не трогал установившийся хрупкий баланс, надо думать, из-за того, что заменить Берию на ядерном проекте было некем. Наверх пробивались в основном те, кто умел интриговать кто был изощрен в политических карьерных играх, а когда доходило до важных дел, Сталин выдвигал в руководство таких, как Берия или Вознесенский. Вспомнив о Вознесенском, Берия нахмурился. Хоть тот и не был склонен к тому, чтоб просто убирать соперников с дороги, но, когда дойдет дело до решающей схватки, он наверняка пойдет на ликвидацию.

За окном уже темнело, когда резко зазвонил телефон. Берия вздрогнул, как в ту ночь на Кавказе, когда в его палатку стреляли подосланные убийцы.

— Жданов умер, — услышал он в трубке короткое сообщение. И не стал расспрашивать детали: главное случилось, а подробности станут известны завтра в любом случае.

Его первым побуждением было позвонить Маленкову. Наверняка его друг и соратник тоже до сих пор в Кремле и ждет новостей. Но Берия отдернул потянувшуюся к трубке руку, пытаясь осмыслить огромную важность происшедшего. Сталин явно об этом знает, но не звонит. Что назревает?

Его спутанные мысли прервало второе сообщение, — прибыл конверт от министра госбезопасности Абакумова. Когда Берия, вытащив из конверта, прочел записку, его брови поползли вверх, а пенсне слетело с носа. Он успел поймать его на лету и, водрузив снова на нос, перечитал внимательнее присланные бумаги. Одна из них была копия записки Абакумова Сталину, к ней приложено письмо с жалобой врача-кардиолога Кремлевской больницы Лидии Тимашук.

В записке, под грифом «Совершенно секретно», Абакумов писал: «При этом представляю Вам заявление заведующей кабинетом кардиографии Кремлевской больницы врача Тимашук М.Ф. в отношении состояния здоровья Жданова А.А.».

В голове промелькнула озорная мысль, что никакого состояния здоровья у товарища Жданова А.А. больше нет. В записке Тимашук упоминались врачи-светилы, диагноз которых Тимашук считала неправильным и, как следствие, неправильным прописанное лечение. Подтверждала она свое мнение рисунком кардиограммы, который могли понять только специалисты. Еще интереснее было многозначительное пояснение Абакумова. Касалось оно адресата, которому Тимашук отправляла письмо.

Берия не успел полностью осмыслить эту записку, как размышления его прервал Маленков. Он явился без предупредительного звонка, а вернее ворвался в кабинет даже без стука. Обычно безукоризненно аккуратный, сейчас он был без галстука, ворот рубахи расстегнут. Его всегда идеально отглаженный костюм казался измятым, пиджак скособочился, будто пуговицы были застегнуты не в том порядке.

— Жданов умер, — взволнованно проговорил Маленков, без приглашения плюхаясь в кресло напротив. — Уже знаешь?

Берия молча кивнул и протянул Маленкову абакумовские бумаги. Пухлые щеки Маленкова зарумянились и затряслись. Прочитав, он вернул бумаги на стол и посмотрел Берии в глаза.

— Думаешь, что-нибудь с врачами сейчас затеет? — спросил Маленков.

Берия отрицательно покачал головой.

— Вряд ли. Там почти все врачи русские. Но тут есть кое-что еще, поважнее.

Маленков согласно кивнул головой. Для него это известие, конечно, праздник.

— Давай пройдемся, — предложил Берия.

Маленков с готовностью и с неожиданной для его грузного тела легкостью вскочил со стула.

— Хорошая погода, — радостно откликнулся он. — Да и по домам пора.

Не успел Берия запихнуть бумаги в портфель, как раздался звонок. Он схватил трубку, приставил ее к уху, буркнул «а-ха» и положил на подставку.

— Кто звонил? — озабоченно спросил Маленков.

— Поскребышев.

— Что ему нужно? Сталин к себе вызывает?

— Нет. Никого Сталин видеть не хочет. Завтра утром, тридцать первого августа, он вылетает к себе на дачу под Сочи отдыхать. Странно, не захотел видеть нас.

Они молча вышли из здания и, пока не отошли подальше, не проронили ни слова.

— Ну и дела. — тихо начал Маленков. — Что это значит?

— Сталин очень плох. У меня есть донесения от лечащих врачей. Да ты и сам можешь судить по его виду, не нужно быть врачом. Сталин пока не знает, что делать дальше. Или не решил. Сейчас многое зависит от нас с тобой. Все поворачивается в нашу пользу. Если его не станет в ближайшее время, мы справимся со всеми. Если нет, то будущее неизвестно. В конечном итоге, все может обернуться против нас. Наверняка обернется.

— Не понимаю ход твоих мыслей, — признался Маленков. — Кстати, ты упомянул, что есть в документах Абакумова кое-что поважнее. Что именно? Может, я что пропустил?

— Ты пропустил только то, что не было упомянуто. Тимашук адресовала свое заявление Власику, посчитав, что он, как глава охраны Сталина и Кремля, доставит эту записку Хозяину. А он ее не доставил вовремя. Пока я не знаю — почему. Первым ее записку передал Абакумов. Понимаешь?

— Ну и что? День-два ничего не решают в таком деле.

— Сейчас не решают. Но многое решат в будущем.

— Что именно?

— Георгий, настало время говорить откровенно. Ты прекрасно знаешь, что я тебе верный друг. Это я тебя вытащил из ссылки. Это благодаря мне ты стал снова соперником Жданова, а сейчас, после его смерти — фактически заместителем Сталина.

— Я это прекрасно понимаю и ценю, Лаврентий, — кивнув головой, согласился Маленков.

— Ты можешь на меня рассчитывать в любой ситуации.

— И еще, я хочу, чтобы у нас была полная ясность в отношении будущего. По отдельности, друг без друга, никто из нас не будет представлять из себя решающей силы. Только вместе мы сможем решать все проблемы вокруг Хозяина, а после его смерти — в Политбюро.

— Тебе не нужно это объяснять, Лаврентий. Ты знаешь, на меня можно рассчитывать в любой ситуации.

— В любой? — с многозначительной неуверенностью спросил Берия.

— В любой, — уже с легким раздражением повторил Маленков.

— Ладно. Так вот, если Хозяин продержится еще несколько лет, то тогда всем нам конец. Сначала тем, у кого жены еврейки. Это — Молотов, Ворошилов. Туда же отнеси Кагановича, но на этого падлу мне наплевать. Потом пойду за ними я, если атомный проект закончится успешно. Без меня Хрущев захватит власть, или кто-нибудь новый, и тогда под откос пойдешь ты.

— Я это и без твоей лекции знаю, — пробурчал Маленков.

— Так вот. Чтобы этого не произошло. Пока существуют Власик и Поскребышев, к Сталину не подберешься. Настанет время, и очень скоро, когда этих двоих нужно будет убрать.

— Как это сделать?!! — воскликнул Маленков. — Сталин им доверяет больше, чем кому-либо.

— Сталин — шизо, рехнулся на власти, сам знаешь. И потому все возможно. Власику мы припомним в подходящий момент, что такую важную докладную он Сталину не показал. А Поскребышев. Ты забыл, что у него была жена еврейка?

— Ее расстреляли в 1940 году, — продемонстрировал свою блестящую память Маленков.

— Сталин знает, что вернее Поскребышева у него человека нет.

— Нет вернее? Вспомни один фактик. Бронислава Соломоновна — невестка Троцкого. Была, — поправил себя Берия и хмыкнул. — Я тогда получил прямой приказ от Сталина ее расстрелять. Бедолага тряслась от страха перед смертью, однако не сказала ни слова. Невестка Троцкого! Вспомни еще Блюмберга. Хозяин расстрелял его еще в конце двадцатых за то, что он встречался в Турции с Троцким из чистого любопытства. Расстрелять такого ценного человека, как Блюмберг! Чем Поскребышев лучше Блюмберга? Как можно доверять человеку, нити от которого тянутся к Троцкому?

— Но ведь Троцкий мертв, — почти прошептал Маленков.

Берия был польщен, почувствовав, что Маленков по достоинству оценил его смелость и прозорливость.

— И потом, — продолжал Маленков, — неужели ты думаешь, что он до такой степени рехнулся?

— До какой степени? Он и раньше был не намного лучше. А сейчас впадает в старческий маразм. Не удивительно после двух инсультов, да еще в его-то годы. Я хорошо его знаю.

— Ты можешь на меня во всем рассчитывать, Лаврентий, — твердо сказал Маленков. — Сейчас остается Вознесенский.

Берия хохотнул. Вознесенский, с его образованностью и блестящими деловыми качествами, был как кость в горле у Маленкова. Будь Сталин не так помешан на власти, не быть бы Маленкову вторым человеком в его эшелоне. А если Сталин внезапно умрет, и механизм власти подберут деловые люди, что станет с ним, с Маленковым?

— С Вознесенским мы скоро покончим, — Берия говорил спокойно, как о деле решенном. — Без Жданова он ничего не может. Подожди немного, все скоро устроится. Доверься мне, я долго служил в разведке, и до сих пор у меня есть определенный контроль над МТБ.

Они уже сделали полный круг и подошли к тому зданию, откуда вышли. Берия жестом подозвал охранника.

— Машину, — коротко скомандовал он.

Маленков с чувством пожал ему руку.

Глава 10

В конце месяца, который Кирилл в разговорах с Софой называл «Счастливый сентябрь», у него состоялась очередная встреча на явочной квартире. Его расспрашивали, а вернее сказать допрашивали, двое: Щеголев, и еще один, начинающий лысеть со лба толстомордый, лет тридцати пяти, не более. Когда он встал и протянул руку, Кирилл удивился его маленькому росту. Он едва доходил ему до груди.

— Михаил Дмитриевич, — представился он, внимательно рассматривая Кирилла подозрительными, даже враждебными темными глазами. Рукопожатие его было слабое, как будто неохота ему было тратить силы на такого, как Кирилл.

— Что происходит, Кирилл? — давил на него Щеголев. Тот же самый вопрос, не произнесенный вслух, можно было прочесть в глазах Михаила Дмитриевича. — В своих донесениях ты почти не упоминаешь лиц еврейской национальности, и в частности тех, которые так или иначе связаны с ЕАК. Тебе не ясно задание?

— Я узнал о них все, что мог, — оправдывался Кирилл. — Докладывать об одном и том же нет смысла. Как я уже упоминал в своих донесениях, врагов народа или заговорщиков среди них я не обнаружил.

— Но ведь ты узнал много о тех, кто до сих пор поддерживает связи с заграницей, — вмешался Михаил Дмитриевич. — Естественно, они не расскажут тебе, о чем они говорят между собой и что замышляют. И если они не втягивают тебя в свою антисоветскую, антигосударственную деятельность, то это не значит, что ее нет.

Кирилл недоуменно покачал головой.

— Если бы они мне предложили заниматься этой деятельностью, то я бы не отказался. Но никто не предлагает.

— Достаточно узнать более подробно о их связях за границей, — настаивал Михаил Дмитриевич. Кирилл по тону его понял, кто здесь настоящий начальник, вовсе не Щеголев. — Остальное — дело следствия, — продолжал он. — У нас есть информация о них из разных источников. Задача следствия — составить полную картину из мелких деталей. Ты ведь хочешь быть следователем. Так?

Кирилл кивнул, но ничего не сказал.

— Ну вот. Ты должен понимать, насколько важна каждая деталь, даже мельчайшая, в следственной работе.

— Я не сижу сложа руки, — возразил Кирилл. — Я активно использую свое удостоверение журналиста, как вы знаете, встречаюсь со многими людьми; с производственниками, учеными, деятелями культуры. Был в еврейском театре и синагоге, если уж говорить о евреях, но писал только отчеты, не статьи, как понимаете.

— Эту часть твоей работы мы ценим, — снова взял инициативу в свои руки Щеголев. — Но нам нужно собрать как можно больше материала о еврейских националистах. Ты ведь в курсе, что мы установили с Израилем дипломатические отношения. В связи с образованием этого государства еврейские националисты и враждебные элементы в еврейской среде подняли головы. Положение обострилось еще больше с приездом израильского посла Голды Мейерсон. Она расхаживает по Москве, как будто у себя дома. Встречается, с кем хочет.

В разговор снова вступил Михаил Дмитриевич.

— Твои связи среди них, Кирилл, могут оказаться очень полезными в сложившейся обстановке.

— Я предпочел бы работать в следственном отделе, — сказал Кирилл.

— Знаю, знаю, — кивнул в такт своим словам Михаил Дмитриевич. — Будешь. Я ведь тебя заочно знаю. Мы вместе служили в СМЕРШе, только я — в следственном отделе, а ты в действующих частях. Моя фамилия Рюмин. Слышал о таком?

Сердце Кирилла гулко стукнуло. Он слышал о Рюмине, но только плохое. Не мог он, однако, понять, радоваться новости или печалиться.

— Погоди немного, — продолжал Рюмин. — Будешь со мной работать. Выполни напоследок несколько важных заданий.

— Тут опять заговорил Щеголев.

— У нас есть сведения, что Голда Мейерсон со всем своим дипломатическим корпусом намеревается посетить московскую хоральную синагогу через несколько дней, а точнее -4 октября. Это еврейский Новый год. — Щеголев ухмыльнулся и странно пожал плечами, при этом одно пошло вверх, а другое — вниз, как у юродивого. — Откуда они взяли, что это Новый год? — Он поднял брови вверх, как два знака вопроса, как будто ожидая от Кирилла ответ. — Все не как у людей. Ну, ладно, дело не в этом. Ты, как журналист, должен прийти заранее к синагоге, и если соберутся люди — много мы не ожидаем, но все-таки, — сделай фотографии, сколько пленок хватит. Говори с людьми, запомни, кто с Голдой говорит, возьми интервью у этого. раввина синагоги. Ну, сам понимаешь.

В редакцию Кирилл вернулся подавленный, ощущая во всем теле усталость, как будто целый день рыл траншеи. Фотографировать толпу, встречающую Голду Мейерсон в синагоге, значило, как он уже понимал, зафиксировать врагов народа. Еще оставалась крошечная надежда, что все не так, как изображают это Панин и Шигалевич. Ведь это же нелепица, то, что они говорят. При этом один из них — сотрудник карательных органов, осуществляющих эту политику, а другой — ученый, резко настроенный против этой политики. Так это или иначе, но приказ есть приказ. Он пойдет туда, соберет материал и напишет объективный отчет начальству, быть может, еще и статью в газету, если пропустят.

Звонок на столе напротив заставил его вздрогнуть. Вряд ли это Щеголев, ведь они расстались совсем недавно. Значит, Софа. Он поднял трубку с мыслью «отрада ты моя».

— Кирилл, родной мой, — заговорила Софа взволнованно, с плаксивыми нотками. — Я звоню из госпиталя. — Софу приняли на работу две недели назад благодаря связям Шигалевича, и по этому поводу было много веселья. Неужели так быстро начались неприятности на работе?

— Случилось что-то? — спросил он, полагая, что это женская реакция на пустяки.

— Да. Расскажу при встрече.

— Тогда приезжай ко мне, у меня и останешься до завтра. Тебе с вокзала ко мне ближе, чем домой.

— Хорошо, милый.

Софа часто оставалась у него ночевать, порой забывая кое-какие свои вещи: духи, перчатки, заколки и всякие женские штучки. Он все время наталкивался на них и с улыбкой трогал, как частичку любимой женщины. В этот день она приехала поздно, и лицо ее было серым от огорчения.

— У тебя такой вид, как будто непоправимое несчастье случилось, — сказал Кирилл, помогая ей снять плащ, слегка забрызганный моросившим осенним дождем. Софа обняла его за шею, прильнула к нему и застыла.

— Рассказывай, — полуприказом сказал Кирилл и погладил ее по волосам. Софа вздохнула, отстранилась и посмотрела ему в глаза.

— Ты помнишь Цилю Наумовну? — спросила она и, заметив, что Кирилл замешкался с ответом, напрягая память, напомнила: — Ну, ту, с которой ты познакомился, когда первый раз пришел в ЕАК?

— A-а, конечно, как же. Что с ней?

— Ее арестовали.

Кирилл почувствовал, как ноги его стали ватными и внутренности сжались в комок.

— В чем ее обвиняют? — спросил он.

— Неизвестно. Ты же знаешь, как это происходит.

— Кто тебе это сказал?

— Тришка Шигалевич. Отец попросил его позвонить мне в госпиталь. Я бы не удивилась, если бы арестовали Арона Исаковича, ведь он такой несдержанный на язык, ты же знаешь, но Цилю Наумовну, женщину на пенсии? Ни разума у них нет, ни нормальных человеческих чувств. — Софа села, подперла одной рукой подбородок, а другой смахнула слезу. — Правильно Достоевский назвал их, — уже без плаксивых нот пробормотала она. — Бесы. Нет у них ничего человеческого. Бесы.

Кирилл молчал и лихорадочно перебирал в голове причины, по которым сочли нужным арестовать Цилю Наумовну. Один из вариантов — хотят заставить ее дать показания на кого-нибудь из ЕАК. Она, разумеется, не сможет противостоять нажиму или физической боли. Могли ли его отчеты сыграть какую-нибудь роль в ее аресте? Нелепость подобных догадок больше не смущала его. События последних месяцев доказали, что ближе всех к истине оказывался самый дурацкий вариант, в котором не было никакой логики. Вот и сейчас: кому придет в голову преследовать ЕАК в то время, когда только начали устанавливаться дипломатические отношения с Израилем?

— Кстати, четвертого октября еврейский Новый год, — Кирилл решил перевести разговор на более приятную тему.

Софа, не глядя на него, молча кивнула.

— Мне дали задание написать статью о посещении Голдой Мейерсон московской синагоги, — продолжал Кирилл, как будто разговор шел о будничных событиях.

Софа оживилась и вскинула голову.

— Да? Я тоже хочу! Я хоть и не религиозная и в синагогу никогда не хожу, но посмотреть на Голду. Ой, я обязательно пойду. Что это у нас? Понедельник? Какая жалость! Только начала работать и уже придется отпрашиваться на день. Но пропустить такое событие я не могу.

— Может, не следует тебе. — неуверенно пробормотал Кирилл — Знаешь, попадешься кому на глаза, сейчас ведь черт знает что творится.

— Очень даже следует! — твердо заявила Софа. — Весь мир должен видеть, что мы поддерживаем Израиль, и не боимся последствий. Нужно будет пораньше прийти, а не то в синагогу не пробьешься, народу набежит тьма-тьмущая.

— Вряд ли, — скептически возразил Кирилл — Люди боятся показать, что у них есть связи с заграницей. Уверен, что придет не больше сотни человек.

Утром, разбегаясь по своим работам, они столкнулись с соседями Кирилла, — бездетной парой в преклонном возрасте. Поздоровавшись с Кириллом и Софой, они с робкими улыбками прошмыгнули на кухню.

На улице Софа торопливо попрощалась и, засеменив быстрыми шажками к метро, скрылась в толпе спешащих на работу. Кирилл посмотрел ей вслед, словно продлевая время близости, и отправился в редакцию.

Объем его журналистской и вместе с ней оперативной работы катастрофически нарастал. Несмотря на постоянно расширяющийся круг знакомств, никаких врагов народа в любой форме он не обнаружил, хотя людей, открыто высказывающих свое недовольство нищетой и бездушием бюрократии было немало. Будет ли это основанием для их ареста? Впрочем, это не ему решать. Он выполняет свою работу, как маленькое колесико в большой машине. Солдат есть солдат: его дело не думать, а выполнять приказ.

Софа обычно звонила ему после четырех, и он старался быть в это время у себя в кабинете. Но получилось так, что он два дня подряд не смог добраться на работу до позднего вечера, а на третий день она не позвонила, но он не волновался. Софа работала в хирургическом отделении, и нет ничего удивительного, если она была занята.

Их короткие, пятиминутные разговоры по телефону доставляли ему огромное удовольствие. Они обменивались шутками, всегда вызывающими смех у обоих, порой не совсем пристойными со стороны Кирилла, но Софа никогда не протестовала против его солдатской грубости, объясняя свою терпимость к такого рода юмору своей профессией.

— В морге на вскрытии и не такое услышишь, — объясняла она. — А послушал бы ты шутки студентов во время курса венерических болезней! Бывали некоторые, безголовые, которые вплетали свои смешные замечания в идеологические лозунги. Тогда вообще. Доигрался один тут, мы его больше не видели.

— А что он сказал?

— Что социализм — как триппер. Вовремя не спохватишься — никогда не вылечишь.

— Понятно, — хмыкнул Кирилл.

На следующий день он решил позвонить ей сам. Софа просила набирать ее телефон только в случае крайней необходимости, так как им пользовалось много сестер и врачей. Поскольку она редко находилась поблизости, нужно было посылать кого-нибудь за ней, и без особой надобности это делать не следовало.

Дозвониться было нелегко: телефон почти все время был занят. Наконец ответили, и он попросил Софу Фридман.

— Сейчас, — ответил недовольный женский голос, а через минуту ему ответили, что она на операции и подойти не может.

Кирилл не переживал, что с Софой не удается увидеться. Он собирался приехать к ней в воскресенье, но закрутился со своими журналистскими делами и встречами — работа не давала покоя даже в выходной день. Что делать, все перегружены, а понедельник уже завтра, рассуждал он в воскресенье, и мы встретимся в синагоге, на встрече с Голдой Мейерсон. Вернулся он домой поздно вечером и лег спать с предвкушением скорого свидания.

//__ * * * __//

В синагоге было не протолкнуться. Люди стояли плечом к плечу уже при входе, и пробраться в зал Кириллу удалось только благодаря удостоверению журналиста и наглости, продиктованной необходимостью. Зал был битком набит. Протиснуться больше, чем на два шага он не смог. В какой-то мере ему помог высокий рост. Он видел поверх голов возвышение на котором проходила служба, а еще ту часть балкона, которая была отведена для женщин. Он попытался взглядом отыскать там Софу, потом угадать, кто из женщин Голда Мейерсон, однако его старания ни к чему не привели.

Раввины на сцене что-то пели, потом бормотали на незнакомом языке, раскрывали свитки и читали их, а потом снова пели. Те в зале, которым посчастливилось занять кресла, вставали порой, как по команде, иногда что-то дружно говорили, а иногда нестройным хором произносили «аминь». Один раз Кириллу показалось, что в неразличимой массе женщин промелькнуло лицо Софы, а потом исчезло, и отыскать ее он не смог. Потом он заметил, что головы всех без исключения мужчин покрыты маленькими шапочками — ермолками, он знал об этом правиле от приемной матери, но впопыхах забыл, и сейчас ему было неловко за свое неуважение к обычаям собравшихся людей.

Наконец, он догадался, кто из женщин Голда. Все взгляды мужчин были устремлены на нее. Женщины, находившиеся на балконе, подходили к ней и касались ее одежды, как будто это была святая, посланная с небес для спасения. Во всей синагоге витали эйфория, неземной восторг и гордость. Кириллу почувствовал себя неловко, как будто он подглядывал за сугубо интимными отношениями людей, как будто он чужак среди посвященных. Несомненно, фотографировать в синагоге было бы грубым нарушением обычаев и наверняка вызвало бы подозрения. Стоять, однако, было утомительно и скучно. Службы он не понимал, ничего интересного для себя как журналиста, так и осведомителя он не видел, потому, деликатно протискиваясь меж плотно прижавшихся друг к другу людей, вышел из душного зала синагоги на улицу. То, что он увидел, потрясло его. Небольшая площадь, примыкавшая к синагоге, и все смежные улицы, которые вели к ней, были заполнены людьми, стоявшими почти так же плотно, как и внутри синагоги. Они улыбались, возбужденно переговаривались, то и дело поглядывали на вход в синагогу. Сколько их здесь? Не сто-двести человек, как предсказывал Щеголев. Десять, двадцать тысяч? Может, и больше. Такое бывает только во время массовых демонстраций в государственные праздники. А здесь. Такое поклонение иностранному представителю будет рассматриваться как предательство, измена родине, тут уж не могло быть сомнений. Открытая демонстрация верности иностранному государству! Не нужно даже доказательств измены родине, они и так налицо.

Кирилл вышел на Большой Спасоголенищевский переулок, здесь нашел подходящее место для съемок и стал, как все, ждать. Опытным взглядом он обвел толпу в поисках переодетых сотрудников МТБ, но точно определить никого не смог. Если они и были здесь, то в очень малом количестве. МТБ явно просчиталось; оно не готово было к такому нашествию. Кому могло прийти в голову, что соберется такая толпа? Грубый просчет, ничего не скажешь.

Вдруг толпа всколыхнулась, как колосья в поле от порыва ветра, зашелестела, забормотала и затопила тротуары, мостовую и любой клочок земли, где можно было пристроиться.

— Голда, Голда, — послышались крики и непонятные восклицания на идиш, женщины радостно всхлипывали, мужчины возбужденно басили. Когда Голда, стиснутая толпой, появилась в поле зрения, он быстро сделал первый снимок. Потом второй, третий. Он ожидал, что люди, заметив, что он фотографирует, будут закрывать лица, прятаться друг за друга или просто убегать. Ничего подобного не произошло. Мало кто обратил на него внимание, да и те никак не реагировали.

Около Голды в это время творилось нечто невообразимое. Одни пытались дотронуться до нее, как до богини-исцелительницы, другие целовали края ее одежды, а кто-то падал перед ней на колени. Как мужчины, так и женщины, плакали, сотрясаясь как в болезненном экстазе. Голда продвигалась медленно, боясь наступить на кого-нибудь или оттолкнуть.

«Какая бьющая по мозгам разница между встречей израильского посла и наших руководителей!» — подумал Кирилл. У Голды нет никакой охраны. Нет машин с водителями, даже такси нет, чтобы подвезти ее к гостинице. Нет комсомольских и партийных энтузиастов, несущих плакаты и портреты партийных руководителей. Нет огороженных улиц, солдат с автоматами наперевес, с патронами, загнанными в патронник на случай отражения атаки врагов народа. А причина этому проста. Нет у Голды здесь врагов, которые хотят ее убить, потому что она не сделала никому зла. Не нужны здесь транспаранты, кричащие о любви к ней, поскольку любовь, а вернее обожание, настолько очевидны, что не требуют никакого подтверждения. Более того, люди пришли сюда, несмотря на то, что рисковали, их могли загнать на долгие годы в тюрьмы, лагеря, если не хуже.

Кирилл остановился возле такси, которое не могло продвинуться сквозь толпу. Голде удалось протиснуться к машине, и, когда она села в нее, народ наконец расступился. В тот момент, когда такси тронулось, Кирилл заметил Софу. Она шла впереди, неторопливо, не оглядываясь по сторонам, как будто погруженная в свои мысли. Кирилл догнал ее и тронул за рукав.

— Софа.

Она вздрогнула, потом улыбнулась и вцепилась в его рукав.

— Ты видел? Ты видел? — взволнованно, полукриком спросила она. — Ты видел Голду?

— Да

— Невероятно. В наше время — такая демонстрация. Как видно, прав Гольдштейн, а не Шигалевич. Наступают другие, лучшие времена.

— Пойдем, купим бутылку шампанского и отметим это событие у тебя дома.

— Пойдем, — согласилась Софа, одарив его светом сияющих глаз.

Глава 11

Короткий ноябрьский день 1948 года, холодный и хмурый, рано угас, уступив место вечерней мгле. Кремлевские здания опустели и затихли. Берия включил свет и поудобнее устроился в кресле, намереваясь работать допоздна над разбросанным на огромном столе ворохом донесений. Не до семейного уюта и отдыха ему было сегодня. Несколько документов с кричащей надписью «Совершенно секретно» требовали серьезного рассмотрения и немедленных решений. Эти донесения позволяли восстановить до мельчайших подробностей события, случившиеся во время приема иностранных представителей, организованного Молотовым в Министерстве иностранных дел. В центре внимания там была Голда Мейерсон, посол Израиля — еврейского государства, созданного всего пять месяцев назад. Без году неделя, на карте его не видать, а вела себя Голда так, как будто представляла большую страну: независимо, самоуверенно, на равных с послами великих держав. Возможно, такое поведение и не привлекло бы особого внимания, если бы не Полина Жемчужина, жена Молотова. Беседовала она с Голдой на идиш, потому только два еврея — его осведомители из МИДа, — понимали, о чем идет речь. Жемчужина со слезами радости на глазах уверяла Голду в любви к Израилю. Разглагольствовала о том, как хорошо для евреев всего мира, что образовалось еврейское государство. Оно, дескать, будет залогом безопасности евреев во всем мире, поэтому все евреи должны это государство поддерживать. Молотов не вмешивался, хоть и стоял неподалеку с озабоченным выражением лица, старая лиса. Но он не понимал идиш. Оставалось ему только полагаться на здравый смысл своей жены.

Голда была сбита с толку таким приемом. Наивно полагая, что Жемчужина выражает настроение советского руководства, она стала с воодушевлением делиться своими впечатлениями. Особенно, по ее словам, волнующей была огромная стихийная демонстрация евреев возле московской хоральной синагоги, где 4 и 13 октября ей устроили прием.

— В синагогу вместилась только крошечная часть тех, кто хотел меня видеть, — воодушевленно говорила Голда. — Я не могла пройти сквозь толпу. Люди плакали от радости, пытались ко мне прикоснуться. Такого приема я не ожидала.

Берия поправил пенсне и откинулся на спинку кресла. Какая наивная баба! Для нее, американки, спонтанное сборище на улице — дело обыденное, и уж во всяком случае не предмет для составления доноса с грифом «Совершенно секретно». У нас это тяжкое преступление. Нет, однако, ничего удивительного в том, что Голда этого не знала или не понимала. Удивительным было то, что большинство принимавших участие в этом стихийном сборище понимали это и тем не менее пришли встречать Голду. Или, быть может, они решили, что приезд израильского посла положит начало новой эры в отношении к евреям? Идиоты. Новая эра наверняка уже наступила, и не поздоровится им от гнева Сталина. Вместо того, чтобы выражать свою любовь и преданность вождю, этот народ выражает, пересилив страх, любовь к израильскому послу! Напоказ всему миру!

Телефонный звонок взорвал пронзительным визгом тишину здания. Кто это так поздно? Обычно Сталин. Но он с 31 августа находился в Сочи, звонил редко и оттуда плел свои сети.

— Берия слушает, — сказал он.

— Зайди ко мне, Лаврентий, — послышался в трубке спокойный, неторопливый голос Маленкова.

Берия поспешно сгреб бумаги со стола, запихнул их в верхний ящик и запер на ключ. Все это нужно позже уничтожить. Никто не должен знать имен его агентов.

Несомненно, подобные донесения от других осведомителей есть и у Маленкова. У него сбор информации о членах правительства и партаппарата был поставлен не хуже, чем у Берии. Лучше даже, чем у Абакумова, министра МТБ. В данном случае это не суть важно. Общая картина ясна, а сейчас, через Маленкова, прояснится позиция Сталина.

Берия застал своего «друга» — таковым его считали в высших партийных кругах, — сидящим за столом. Откинувшись на спинку кресла, как будто отдыхая, он слегка барабанил пальцами по кипе бумаг. Приглашающим жестом указал на кресло, расположенное по другую сторону стола.

— Садись, — как-то странно, почти предостерегающе произнес он. На его пухлом лице, как всегда, не отражалось никаких чувств. Берия молча кивнул и сел. Ничего хорошего такой прием не сулил. Впрочем, последнее время обстановка в верхах быстро накалялась, предвещая кровавую грозу. Природное чутье, обостренное долгими годами работы в разведке и органах госбезопасности, его не обманывало, предвосхищая многие события.

— Сталин звонил из Сочи, — тихо сказал Маленков.

Берия продолжал молчать.

— Ты знаешь, что произошло на приеме у Молотова? — спросил Маленков.

— В общих чертах.

— О разговоре Жемчужиной с Голдой Мейерсон знаешь?

— Да, эти две птички чересчур расчирикались, — буркнул Берия.

— Вот, Сталин в гневе по этому поводу. Говорит: Жемчужина сказала Голде на идиш: «Я дочь еврейского народа». — Маленков вздохнул. — Он дважды повторил «Дочь еврейского народа». А потом сказал: «Не советского народа, а еврейского народа. И это говорит жена министра иностранных дел! Что уж тогда говорить о той толпе, что собралась поглазеть на нее у синагоги?»

— Что дальше? — спросил Берия.

— Он сказал: «Как можно доверять такому народу? Если после стольких лет Советской власти они больше преданы Израилю, чем Советскому Союзу, то что от них можно ожидать? Израиль уже заигрывает с Америкой. Что стоит разведке завербовать таких, как Жемчужина, да и весь их народ, для диверсионной деятельности?»

Берии удалось сохранить невозмутимый вид, только рука дернулась поправить пенсне. Все было как раз наоборот. Советская разведка превратила Израиль в плацдарм шпионской сети, откуда агенты расползались по всему миру. Тем не менее он предвидел возмущение вождя. Ожидал, что его гнев обрушится на кого-то, может быть, даже на самого Молотова. Знал, что вождь умеет мыслить масштабно. Но такого масштаба он не предвидел. Обвинить всю нацию в шпионской деятельности! Что ж, если Сталин в самом деле вознамерится начать кампанию против всех евреев Советского Союза, придется взять инициативу в свои руки, а потом уже решать по обстоятельствам, как поступать.

— Заодно он припомнил, что Жемчужина сказала на похоронах Михоэлса: «Это убийство». Одно это.

— Что еще он сказал? — перебил Берия.

— Он также был возмущен тем, что Жемчужина сказала, что если Израилю будет хорошо, то всем евреям будет хорошо. Спросил меня: «Что, при Советской власти им плохо? Смотри, сколько их в правительстве, в партаппарате, в науке, — да где угодно».

— А ты что? — спросил Берия.

— Я сказал: «Над этим стоит серьезно задуматься». Он велел связаться с Абакумовым и с тобой. Говорит: «Приготовьте мне список евреев, занимающих высокие должности во всех областях. Понял? Не только в партии и правительстве, а везде. А также включи туда неевреев, у кого родственники, или даже близкие друзья евреи».

Первая неприятная мысль, которая уколола Берия: «А что станет с атомным проектом, который на моих плечах? Убери из него ведущих ученых евреев, ответственных за технические решения, и осуществление проекта отложится на годы. Как их оградить от карающей руки вождя?»

— Это не все, — продолжал Маленков. — Еврейский антифашистский комитет следует закрыть, — сказал Сталин. — Прими, говорит, участие в расследовании его деятельности после роспуска. Наверняка под прикрытием громких фраз там орудуют шпионы и враги народа. У них обширные связи за границей.

Берия затаил дыхание. Неужели вождь рехнулся? Это будет скандал мирового масштаба. Еще свежи в памяти преступления Гитлера против евреев. Начать то же самое у нас? Это подорвет престиж компартий во всем мире. Это. Нет, что-то здесь не так.

— Он дал еще какие указания? — спросил Берия.

— Да. Приказал собрать членов Политбюро в ближайшее время и утвердить решение Бюро Совета Министров о роспуске Еврейского Антифашистского Комитета. Я уже разослал уведомление всем членам Политбюро собраться 20 ноября.

«Хочет снять ответственность с себя и возложить ее на Политбюро, — подумал Берия. — Что-то дикое задумал вождь, не просчитав до конца все последствия».

— Но ведь никакого такого решения Бюро Совета Министров не было, — буркнул Берия.

— Ты контролируешь правительственные дела, ты это и подготовь, — все также спокойно твердил Маленков, барабаня пальцами по столу, но, вовремя спохватившись, сжал ладонь в кулак.

— Понял, — сказал Берия и, сморщив нос, поправил пенсне. Они молча уставились друг на друга, как будто ожидая, кто первый нарушит молчание. Маленков пожал плечами, возложив на Берию задачу догадаться, что значит этот жест. Берия взглянул на часы.

— Пора идти, — сказал он. — Обсудим все на Политбюро.

Краем глаза он успел заметить, как лицо Маленкова едва заметно скривилось подобием улыбки.

Возвратившись в свой кабинет, Берия начал выгребать секретные документы из ящика стола и беспорядочно запихивать их в большой портфель. Лихорадка тревожных мыслей мешала сосредоточиться. У Ворошилова жена еврейка, Каганович, верный пес, еврей, у Молотова. Значит, скоро наступит конец старым кадрам Политбюро. Что еще задумал Сталин?

— Никакого документа Бюро Совета Министров не будет, — решил Берия. — Все равно решение Политбюро будет секретным, я уж об этом позабочусь. Чем меньше народу будет знать о начале масштабной антиеврейской кампании, тем лучше. По крайней мере, на этом этапе. Никто пока еще не знает всех замыслов вождя. Может, все пойдет не так, как я ожидаю. Может быть, хотя нужно готовиться к худшему.

//__ * * * __//

20 ноября Берия пришел в зал заседаний на пять минут раньше назначенного времени, чтобы занять место поближе к председательствующему, как подобает ему по рангу, ив то же время это позволяло видеть каждого входящего. С годами работы в разведке у него выработался инстинкт — всегда лицом ко входу и никого за своей спиной.

Он распахнул дверь, уверенный, что пришел первым, но, к немалому своему удивлению, увидел сидящего во главе стола Николая Вознесенского. Молодой, всего сорока пяти лет от роду, он чересчур быстро взобрался на самый верх, фактически управляя всей экономикой страны, но не успев глубоко вникнуть в механизмы власти. За выдающиеся успехи у нас карают. Не туда ты сел, Вознесенский. Места своего не знаешь. А место за столом, что ты занял, по молчаливому соглашению всех членов Политбюро, предназначалось бездарному Маленкову, поскольку именно ему Сталин поручал последнее время управление властью в свое отсутствие.

«Смотри, дождешься, Вознесенский, собьем мы с тебя спесь», — подумал Берия и, натянув маску искренней дружеской улыбки, протянул ему руку.

— Здравствуй, Николай Алексеевич, — приветствовал его Берия.

Вознесенский слегка приподнялся и, отвечая на рукопожатие, сказал:

— Здравствуй, Лаврентий Павлович.

Берия изменил свое решение и занял место в середине стола, чтобы между ним и Вознесенским оказались еще два члена Политбюро. Положив перед собой блокнот и карандаш, он повернулся к Вознесенскому, и как бы мимоходом, но внимательно рассмотрел его волевое, типично русское лицо. Проступающие следы усталости и нервного напряжения были совершенно явными.

— Устаешь? — задал Берия невинный на первый взгляд вопрос.

Вознесенский потер глаза, как делают дети перед сном.

— Много срочных дел, совсем нет времени на совещания, — не то объяснил, не то пожаловался он.

— Понимаю, — произнес Берия вслух, однако не объяснил, что именно он понимает. А понимал он Вознесенского слишком хорошо. Нет времени на нелепые интриги большой политики. По-твоему, намерение вождя расправиться с врагами народа, в данном случае с евреями, непродуктивное занятие. Мы не хуже тебя понимаем, что происходит. Ты большая рыба, но без зубов, и плаваешь среди акул.

Вознесенский был единственный из членов Политбюро, кто не принимал участия в репрессиях и не подписывал смертные приговоры. Чистоплюй. Он думает, что его минуют расправы, если он будет заниматься только своим делом и добьется хороших результатов. Пора бы ему понять, что такой путь ведет в могилу. Вождь терпеть не может выдающихся людей и их выдающиеся результаты.

Невольно кольнула мысль о ядерном проекте. Его следовало закончить в этом году, но теперь отложили до следующего. Сталин во время ужина на своей даче, незадолго до отъезда в Сочи, высказал свое недовольство отсрочкой, однако это не отразилось на положении и влиянии Берии в расстановке сил.

Если бы Сталина хватила кондрашка, а дело идет к этому, два инсульта — не шутка, — Вознесенский был бы первым кандидатом на пост главы правительства. Хамоват, но справедлив, деловой, а главное — не стал бы затевать интриг и убивать людей из-за страха потерять власть. При нем можно быть вторым человеком с реальной властью — вершить судьбы народов. Об этом мечтал Берия. Ни один из остальных членов Политбюро не способен быть лидером, который мог бы при содействии его, Берии, вывести страну в ранг экономически мощной державы. Вознесенский и я — из другого теста. Жаль, что жизнь его скоро закончится. Ставить нужно на Маленкова. Его бабий вид обманчив. При расправах по жестокости и хладнокровию ему нет равных.

Один за другим входили остальные приглашенные члены Политбюро: Молотов, Микоян, Ворошилов, Булганин и Хрущев. Они рассаживались, обменивались формальными приветствиями и смолкали, когда переводили взгляд на Вознесенского. Первым заговорил Маленков.

— Я собрал вас, следуя указанию товарища Сталина, — торжественно заявил он и осмотрел собравшихся. Берия заметил, что Булганин и Хрущев метнули взгляды на

Вознесенского, стремясь уловить его реакцию. Значит ли это, что эпицентр власти передвинулся к группе Маленков-Берия? Молотов, Ворошилов и Микоян не смотрели по сторонам. Многолетний опыт позволял им предугадывать маневры вождя на много шагов вперед.

— Темой нашего обсуждения является подозрительная активность Еврейского Антифашистского Комитета, продолжал Маленков. — К нам поступает информация из МТБ о деятельности этого комитета, и настало время для принятия серьезных мер.

Все члены Политбюро знали, что особо секретная информация внутриполитического характера направлялась в основном Вознесенскому, в несколько меньшей мере Маленкову и Берии. Сталину посылались приговоры ОСО, а также сведения об организациях, людях и событиях, которые он специально запрашивал. Берия сдержал улыбку; внимание членов Политбюро перекинулось на него. Ведь это он, всемогущий Берия, стоял за спиной Маленкова.

— Товарищ Сталин, основываясь на информации Абакумова, предлагает Политбюро принять серьезные меры, — продолжал Маленков. — Я вкратце ознакомлю вас с выводами Абакумова и его рекомендациями.

«Круг замкнулся», — подытожил Берия еще не законченную речь Маленкова. Сталин дал приказ Абакумову найти факты, компрометирующие ЕАК. Абакумов вместо фактов представил свои выводы и рекомендации. Политбюро примет меры под мудрым руководством Сталина и по его приказу, переданному через Маленкова. Ответственность за неудачу ляжет на Политбюро, а успех будет принадлежать Сталину.

После краткой, жесткой речи Маленкова с горячей поддержкой крутых мер против ЕАК выступил Хрущев. В том же духе говорил Булганин. Молотов сидел бледный и молчал. Его жена была активным членом ЕАК. Если арестуют ее, лететь ему в могилу с вершины власти. Ворошилов тоже молчал, уставившись взглядом в стол. Бравый маршал боялся Сталина больше смерти. Все до одного понимали: грядут большие перемены в структуре власти, а с ними — чистки.

— Я предлагаю следующую резолюцию, — сказал Маленков, собирая бумаги в папку. В наступившей тишине он осмотрел, не торопясь, каждого. Молчание членов Политбюро означало лишь единодушное согласие со всем, что решил Сталин.

Решение Политбюро ЦК ВКП(Б) о закрытии ЕАК

20 ноября 1948

Строго секретно

Особая папка

81. Об Еврейском антифашистском комитете

Утвердить следующее решение Бюро Совета Министров СССР:

«Бюро Совета Министров СССР поручает Министерству Государственной Безопасности СССР немедля распустить Еврейский Антифашистский Комитет, так как, показывают факты, этот Комитет является центром антисоветской пропаганды и регулярно поставляет антисоветскую информацию органам иностранной разведки.

В соответствии с этим органы печати этого Комитета закрыть, дела Комитета забрать. Пока никого не арестовывать».

— Но ведь никакого решения Бюро Совмина относительно Еврейского антифашистского комитета не было, — заметил Вознесенский.

— Нам сейчас не до формальностей, — резко ответил Берия. — Большинство членов Бюро Совмина присутствуют на этом совещании. Я полагаю считать это решение единогласным и потому считать действительной рекомендацию Бюро.

— Для чего нам нужна фраза «Никого не арестовывать»? — спросил Вознесенский. — Аресты — не наша задача.

— Мы определяем политику, и в соответствии с этим действуют наши органы, — опять ответил за всех Берия. — Это не значит, что деятельность членов Антифашистского комитета не подлежит следствию.

— Принято единогласно? — слегка повысил голос Маленков. — Кто «за»? Кто «против»?

Все были «за».

Глава 12

Декабрьский морозный день преждевременно угас под плотным покрывалом снеговых туч. Ранняя темнота угнетала, потому Берия решил уйти с работы пораньше. К тому же на вечер у него было назначено короткое рандеву с прелестной молодой актриской, игривой и нежной, как кошечка. Когда он ее гладил по голой спинке, она от удовольствия мурлыкала, притворушка такая. Берия не питал иллюзий относительно своей привлекательности.

Женщины любят власть предержащих. Если есть власть, успех у женщин обеспечен. Не нужно для этого быть молодым, красивым, обаятельным, или еще черт знает кем. Не нужно знать женскую душу или быть дамским угодником. Туз козырный бьет все карты.

Как это нередко случалось, телефонный звонок прервал поток его сладких фантазий. В дверь постучали, и на разрешающее «войдите» появился в проеме преданный ему лично полковник из охраны. Коротко, негромким голосом он сообщил: товарищ Сталин сегодня прилетел из Сочи.

— Когда точно? — спросил Берия.

— Не знаю. Это все, что сообщили.

— Хорошо. Несите службу, — отпустил его Берия. Когда дверь за ним закрылась, мысли Берия потекли в другом направлении. Ехать на свидание с бабонькой опасно. Вождь может позвать в любой момент, и если Берию нельзя будет немедленно обнаружить, то вождь прогневается и нашлет бурю, как царь морской.

Опять тишину просверлил пронзительный телефонный звонок.

— А вот и он, — Берия потянулся к трубке. Но это оказался не Сталин, а Маленков.

— Ты еще здесь? Можно зайти?

— Заходи, — охотно согласился Берия. У Маленкова должны уже быть какие-то сведения. Как-никак, прошло больше трех месяцев с тех пор, как вождь поспешно вылетел в Сочи после смерти Жданова.

Через минуту Маленков без стука открыл дверь и вплыл, покачивая бабьими бедрами. Потом уселся со вздохом и сообщил уже успевшую устареть новость: Хозяин прилетел.

— Знаю. Что еще?

— Поскребышев позвонил. Сталин вызывает к себе на дачу, в Кунцево. Тебе звонили?

— Нет, — ответил Берия. — Странно. Может, Хозяин хочет видеть тебя одного?

— Поскребышев сказал, что будут еще трое: ты, Булганин и Хрущев.

— И никого больше? — довольно, но с легкой тенью озабоченности удивился Берия. — Ты уверен?

— Так Поскребышев сказал. Только четверо.

— Что он хочет обсуждать?

— Маленков пожал круглыми плечами.

— Что-то серьезное, но конкретно Поскребышев ничего не сказал. Ума не приложу, какая важность заставила его так поспешно вернуться. Я подумал — может, ты что-то знаешь? Может, где-то серьезный конфликт назревает, или что-то с проектом твоей бомбы?

— Ко мне никаких сведений не поступало. — Берия начал протирать пенсне. — Много чего произошло в мире с того дня, как он улетел в Сочи. Знаешь сам. Однако никакая важность не заставила бы его вернуться в Москву, если только мировая война. Тут может быть только одно: Хозяин сам задумал что-то и хочет, чтобы мы это осуществили.

Снова раздался звонок. Берия молча выслушал говорящего, промычал «у-ху», и повесил трубку.

— Поскребышев, — пояснил он. — Терпеть не могу эту маленькую псину. Хозяин зовет к десяти вечера. Опять до утра придется пить. Пойдем отсюда.

Берия встал и направился к выходу. Пропустив Маленкова вперед, он закрыл за собой дверь и, соразмеряя шаг с Маленковым, заговорил.

— Поскребышев — его верный пес. Пока он возле Хозяина, ничего сделать нельзя. В принципе, нужно избавиться от троих: Абакумова, Власика и Поскребышева. Если мы заменим их верными людьми, Хозяин окажется без прикрытия. Хрущева я возьму на себя, ты обработай Булганина, остальные не в счет.

— Как их заменить? — спросил Маленков. — Сталин доверяет им полностью, и не зря. Они все готовы умереть за него. Он знает это.

— Не так все безнадежно, как тебе кажется, — возразил Берия. — Давай вернемся к жене Поскребышева, Брониславе Соломоновне. Тогда я был министром МТБ. В 1940 году Сталин приказал мне расстрелять ее. Поскребышев, нужно отдать ему должное, был единственным из окружения Хозяина, кто осмелился просить за свою жену. Вот это мы ему в подходящий момент и припомним.

Выйдя из здания, они расстались. Берия сел в машину и, засмотревшись на кружащиеся в лучах редких уличных фонарей крупные мохнатые снежинки, невольно стал вспоминать дела давно минувших дней.

Чудак он, этот Поскребышев. Не мог он понять тогда, что никакое заступничество не спасет его жену. Преступления ее бесспорно заслуживали расстрела по понятиям Сталина. Она была и еврейка, и невестка Троцкого. Куда уж дальше! Берия уже тогда просчитал будущее на много лет вперед и заставил Брониславу дать показания против ее мужа, но Сталину их не показал. За те три года, что она провела в тюрьме, Бронислава сильно постарела. Она тряслась, когда ее вели на расстрел, то ли от страха, то ли от слабости, здоровье ее было сильно подорвано. Впрочем, даже у очень сильных духом мужчин порой от слабости подгибаются коленки, когда их ведут на расстрел. Что уж тут требовать от измотанной тюрьмой еврейки? Нужно отдать ей должное: встретила смерть она достойно. Молча выслушала приговор, не плакала, не закрывала глаза от страха и не издала ни единого звука, получив пулю в сердце. Сильный характер? Трудно сказать. Берия по опыту знал, что так себя ведут порой и слабые духом. К моменту расстрела им становится все безразлично, и они ждут конца, как избавления от издевательств и мучений. Ничего не поделаешь. Жизнь.

К Сталину все четверо прибыли с военной точностью, к десяти часам вечера, и выстроились в ряд перед пропускным пунктом ближней дачи. Дежурный офицер с волчьими глазами заглянул в каждую машину и после неторопливого осмотра дал команду открыть ворота. Он не пытался выслужиться перед ближайшими приближенными Сталина. Ему было все равно, кто перед ним, главное — выполнять приказ. Однако документов проверять не стал: не первый раз видел.

Другой охранник встретил их у центрального входа. Его задачей было обыскивать всех, без разбора, но члены Политбюро были исключением. Он знал каждого много лет, потому только отдал честь и отступил на шаг, давая дорогу важным гостям.

Внутри они прошли мимо комнаты охраны, где расположились трое офицеров, и наконец дошли до небольшого зала, служившего и спальней, и столовой.

В этот день Берия с повышенным интересом впитывал в себя, как губка, малейшие детали процедуры досмотра гостей. Наверняка это пригодится в будущем, хоть и неизвестно, как скоро.

Сталин встретил их, сидя на диване. Выглядел он посвежевшим и, казалось, пребывал в добром здравии. Встав навстречу гостям, он дружелюбно пожал руку каждому, однако без улыбки приветствия. Это был признак того, что веселого застолья сегодня не будет.

— Вы чудесно выглядите, товарищ Сталин, — сияя, провозгласил обычно бесстрастный Маленков. К нему нестройным хором присоединились Булганин, Хрущев и сам Берия. Жестом, каким отмахиваются от жужжащего возле уха комара, Сталин дал знак прекратить хвалебную чепуху и коротко приказал:

— Рассаживайтесь.

— С приездом, — Хрущев, когда все заняли свои места, поднял бокал и косноязычно произнес обычный тост. Сталин отхлебнул из своего фужера вино, разбавленное водой, вслед остальные осушили свои бокалы с наигранным энтузиазмом. Короткий обмен всем известными новостями длился недолго. Сталин строго осмотрел своих гостей, и когда наступила тишина, заговорил громче и раздраженнее обычного.

— Я получил отчет от Абакумова об ЕАК. Как я и предполагал, даже поверхностное изучение деятельности этой организации показало, что это было гнездо шпионов и врагов Советской власти. Самым активным и опасным из них был Михоэлс. От него нити тянулись — и до сих пор тянутся, даже после его смерти, — к руководителям партии и правительства.

«Объясняет, как в детском саду, — подумал Берия. — Сказал бы сразу, кого расстрелять, и точка».

— Самым ярким примером этого является его дружба с Жемчужиной, — не унимался Сталин со своими объяснениями. Все четверо слушали его, как откровения Христа, и только Булганин порой отхлебывал грузинское вино. — До чего дошло! Михоэлс был ее лучшим другом. Жена члена Политбюро, министра иностранных дел, дружит с врагами Советской власти! Не прекращает общаться с членами ЕАК и другими подозрительными личностями!

Сталин снова отхлебнул свою водо-винную смесь, чтобы смочить горло. Воспользовавшись короткой паузой, Маленков вставил:

— Пользуясь вашими мудрыми указаниями, товарищ Сталин, мы после закрытия ЕАК составили список тех, кто должен быть арестован в январе. Туда включены не только члены этого комитета, но и те, с кем они тесно общаются.

Сталин согласно кивнул, снова приложился к фужеру, и уставился перед собой, обращаясь ко всем.

— Абакумов составил списки людей, занимающих высокие должности в партии и правительстве, у которых есть родственные связи с евреями. Он провел хорошую, добросовестную работу. Всех в списке надлежит арестовать и допросить, и если обнаружатся среди них враги народа, их надлежит расстрелять. Но вначале нужно навести порядок у себя дома. Начнем с Политбюро, ибо правильно говорит русская пословица: рыба гниет с головы.

Берии захотелось крикнуть из озорства: правильно, вождь наш великий, правильно. С головы.

— У Молотова жена — еврейка. Да еще какая! Сотрудничает с вражеской разведкой. У Андреева жена — еврейка, да еще на ответственной работе. У Ворошилова, этого старого хамелеона, тоже жена еврейка. Их надлежит арестовать в первую очередь. — Он посмотрел на Берию. — Будешь контролировать МТБ вместе с Маленковым. — Глянув на Маленкова, он сказал: — Ты, Маленков, контролируешь партию. Нужно выкорчевать из нее враждебные и идеологически вредные элементы.

Берия хорошо понимал, почему Маленков взволнованно заерзал на стуле от радости.

Сам Хозяин дал ему карт-бланш расправиться с Вознесенским и всем ждановским окружением.

Обратившись к Хрущеву, вождь спросил:

— Как у тебя, Никита, обстоят дела на Украине?

— Списки уже составлены, товарищ Сталин, — бодро откликнулся Хрущев. — Мы уже раскрыли и арестовали немало врагов Советской власти, но поскольку евреев у нас слишком много, работа еще не завершена. Но мы не собираемся останавливаться на достигнутом. Много еще предстоит сделать.

Лицо Хрущева светилось преданностью и благоговейностью перед авторитетом и мудростью вождя. Берия хорошо знал, как люто Хрущев ненавидит Сталина. Не меньше, чем он сам, Берия.

— Хорошо, — похвалил его Сталин.

Несомненно, продолжал рассуждать Берия, Сталин принимает показуху Хрущева за чистую монету, хоть и с некоторой долей подозрительности. Понимает, старый пес, что на преданную любовь даже близкого окружения нельзя рассчитывать. — Я уверен, что в еврейском вопросе я могу на тебя положиться.

— Вы можете на всех нас в этом вопросе положиться, — неожиданно сказал Булганин.

Вот это да, мысленно воскликнул Берия. Молодец, Булганин. Если нужно провалить какие-нибудь дело, его нужно поручить Булганину. Поэтому Сталин ничего ему не поручает.

— А у тебя, Булганин, как дела в твоем военном министерстве? — благодушно спросил Сталин, как будто только сейчас заметил присутствие военного министра.

Этот вопрос вождя сгустил проступивший от выпитого вина румянец на щеках Булганина.

— У нас в министерстве мало евреев, — сообщил Булганин. Ожидать от него конкретных цифр было бессмыслицей. — Мы их стали устранять от службы еще в конце войны, следуя вашему мудрому руководству, товарищ Сталин, и проводили эту работу добросовестно все это время. Практически в верхнем эшелоне армии евреев не осталось.

Сталин перестал его слушать и снова обратился к Берии.

— С чего ты начнешь выполнять задачу?

У Берии захватило дух от радости, вызванной доверием Сталина. Сказать бы сейчас вслух: «С вас, товарищ Сталин. Ведь у вас невестка, жена покойного вашего сына Якова, еврейка. Правда, вы отмежевались от нее, посадив пожизненно в камеру-одиночку, но вот от остальных родственных связей с евреями вы отмежеваться так и не смогли. Муж вашей любимой дочери Светланы Григорий Мороз — тоже еврей. Стало быть, ваш внук Иосиф, родившийся от этого брака, должен быть арестован вместе со Светланой и заодно с главным архитектором этой политики, товарищем Сталиным. А Маленкова мы простим, ведь Валя, его дочь, предусмотрительно развелась со своим мужем евреем».

Ничего этого Берия, конечно, не произнес, но когда-нибудь он сможет это высказать вождю. Вслух он воздал хвалу мудрейшему из мудрейших и торжественно объявил, что немедленно приступит с Абакумовым к расследованию преступной деятельности ЕАК и всех нитей, тянущихся к правительству от этой преступной организации. То бишь, к Жемчужиной, жене Молотова, к Доре Моисеевне, жене Андреева, и, разумеется, к жене Ворошилова. О евреях, участвующих в проекте атомной бомбы, Берия не упомянул, а Сталин не спросил. Туда нити сионистского заговора не протянулись. Там, где евреи позарез нужны, заговоров не происходит.

— Снять евреев со всех ответственных постов по всей стране, — вещал вождь. — Для этого нужно провести подготовительную работу. Абакумов также составил списки работников МТБ, подлежащих увольнению и аресту.

Вождь не просто отдыхал в Сочи, мысленно улыбнулся Берия. Ни на секунду он не перестает думать о своей власти и способах ее сохранения. Только вот, зачем ему такой масштаб? Ограничился бы ЕАК. Впрочем, на каждом уровне власти свои соображения.

Маленков выступил с очередным тостом хвалы вождю и объявил, что списки евреев-партийцев, которых нужно ликвидировать в первую очередь, уже составлены. Если их оставить, они будут тормозить чистки в промышленности и науке на местах. Сталин с добродушной усмешкой по-отечески похвалил его за прозорливость и исполнительность.

— Начнем с Жемчужиной, — сказал Сталин, глядя на Берию. — Заслушаем на собрании Политбюро результаты следствия Абакумова, которые неоспоримо подтверждают ее преступные действия и аморальное поведение. Если Молотов терпит ee хулиганство или не знает о нем, то мы в наших рядах это не потерпим.

— Разумеется, — горячо поддержал его Берия, а про себя произнес: «Ocoбенно хулиганствa мы не потерпим. Только вы и я, товарищ Сталин, имеем право на это».

Сидели, как обычно, до утра. Говорили о менее важных проблемах: Китай, план Маршалла, ожидаемый мировой экономический кризис, экономика внутри страны. Вождь потеплел, шутил и заставлял Хрущева пить сверх меры. На прощанье вождь каждому пожал руку.

Выйдя на морозный воздух, Маленков стал громко и весело рассказывать Берии какую-то ерунду. Берия понял: ждет, пока уедут Хрущев и Булганин. Когда их машины исчезли за воротами дачи, Маленков сказал, понизив голос почти до шепота:

— С евреями нужно повременить, Лаврентий. Арестовать их следует, чтобы не злить хозяина, но следствие надо затянуть. В первую очередь убрать Вознесенского, Кузнецова и всю ждановскую братию. С двумя процессами нам не справиться. Если с евреями дело пойдет вкривь и вкось, Кузнецов воспользуется этим, чтобы съесть нас. А гладко у нас с евреями не пойдет. Громкий процесс не получится, не тридцать седьмой год. К тому же, сам знаешь, пока Абакумов — министр, Хозяину ничего не стоит прихлопнуть нас.

— Согласен, — сказал Берия. — Я уже думал об этом.

— Сможешь ты притормозить Абакумова с евреями? — спросил Маленков.

— Давай, поговорим об этом завтра, — предложил Берия. — Я расскажу тебе мой план.

Часть 2. Год 1949-й

Глава 1

На день рождения Кирилл подарил Софе радиолу. В субботу вечером, после рабочего дня, он приехал к ней и поставил новенький ящик на стол, а сверху положил открытку с поздравлениями и уверениями в бесконечной любви. Софа была тронута.

— Спасибо, родной, — она поцеловала его в губы. — Мы справим мой день рождения вдвоем. Приглашать мне некого, кого-то из моих друзей и знакомых, как ты знаешь, забрали, остальные поразбежались после института. Боюсь, и я пойду вслед за ними. Мне часто по ночам кошмары снятся.

Кирилл поднял крышку, водрузил на вращающийся диск пластинку и опустил на нее иглу звукоснимателя. Комнату заполнила мелодия романса. Низкий женский голос разливался сладкой тоской: «И весна мне не на радость, коль зима в душе моей.». Кирилл усмехнулся Весна пришла, но радостей она не принесла.

Софа присела на кровать и вся отдалась мелодии. Когда песня закончилась, она тихо проговорила:

— Устала я, Кирилл. Еще года нет, как я устроилась на работу, а уже устала. От обстановки на работе устала, от ожидания, что и за мной придут. Что будет, Кирилл? Что будет с нами? Что будет со мной?

— Отпросись в отпуск, — неожиданно предложил Кирилл. — Возьми за свой счет. Без содержания. Скажи, что тетка в Ленинграде смертельно больна.

— Не дадут, — безнадежно покачала головой Софа.

— А ты попробуй. Не съедят ведь.

— Предположим, попробую. А если дадут, что я буду делать?

— Я тоже возьму отпуск. Я уже больше года не отдыхал. Укатим в Новосибирск, к моей маме. А? В марте там еще полно снега. Покатаемся на лыжах. Тебе все равно нужно с моей мамой познакомиться. Она должна знать, кто ее будущая невестка.

— Ну. — Софа закрыла глаза, как будто глубоко задумалась. — Можно попытаться. Что я теряю?

— Хотя бы на две недели, — продолжал убеждать ее Кирилл. — Идет? — Он протянул ей стакан с вином. — За Софу, сладкую красавицу, за любовь, — провозгласил он. — Будем счастливы до ста лет.

— Софа — не красавица, — поправила она его тост. — За любовь. И за лучшие времена. Аминь.

— Это будет отдельный тост. А для меня ты — красавица. Аминь.

//__ * * * __//

Точно в назначенное время Щеголев подкатил на служебной машине и, когда Кирилл уселся на пассажирское место, дружески хлопнул его по плечу.

— Родился ты в рубашке, Кирилл, — добродушно сказал он. — Угадай, куда едем.

— На явочную. Куда же еще? — удивился Кирилл.

— На Лубянку, — торжественно объявил Щеголев.

— Зачем?

— Вот, в том-то и дело, — Щеголев включил первую скорость. Он помолчал, остановившись на перекрестке, и решительно нажал на педаль газа, когда милиционер взмахом жезла направил его через улицу. — Сам Рюмин хочет с тобой говорить. Помнишь, Миньку маленького? Во-во. Сейчас, знаешь, следователей с высшим образованием не так_ то просто найти. Да и не обязательно оно. У самого министра МТБ диплома нет, так уж на что оно нам, людям низшего ранга? — Щеголев произнес слово «людям» с ударением на втором слоге. — Тыче молчишь? Не рад, что ли?

— Да рад я, рад, — вяло отозвался Кирилл.

— Что-то не слышу я этого в твоем голосе.

— С похмелюги, — пояснил Кирилл.

— Это бывает, — с пониманием отнесся к объяснению Щеголев. — Подхватил бабенку какую?

— Есть маленько.

— Маленько, — ухмыльнулся Щеголев. — Нужно жениться, однако. Не дело это, быть бобылем, если хочешь расти по службе.

Пройдя через проходную, Щеголев повел Кирилла к лифту, а потом по коридору к дальнему кабинету, дверь которого он открыл без стука, как хозяин. Войдя первым, он оглянулся и молча дал знак Кириллу следовать за ним.

За столом напротив двери сидел, упираясь локтями в стол, уже знакомый ему Рюмин. Обставлен его кабинет был довольно просто: обыкновенный большой стол, стулья, и шкаф с деревянной дверцей, в замке которой торчал ключ. В маленькое окно врывался яркий мартовский свет.

— Садись, Кирилл, рядком, поговорим ладком, — гостеприимно пригласил его Рюмин. — Вишь, свиделись опять. Я обещаю, я и делаю. Мое слово — закон. Понял?

— Понял.

— Как работается? — спросил Рюмин.

Кирилл пожал плечами.

— Тех, с кем я общался в ЕАК, уже нет. Почти всех арестовали. Ну, а те, кто еще остались, не встречаются ни с кем. Как я понимаю, ждут ареста.

— Правильно делают, — произнес Рюмин довольным тоном. — Скоро дождутся. Недолго ждать осталось. Ты, наверное, догадался, что я беру тебя к себе следователем.

— Да, догадался, — подтвердил Кирилл.

Рюмин откинулся на спинку стула, довольный. Он, судя по всему, полагал, что его слова производят сильное впечатление на Кирилла.

— Ты тут встретишь многих из тех, с кем встречался раньше, как журналист. — Рюмин садистски расплылся в улыбке, больше похожей на гримасу. — Вот, смеху-то будет.

Кирилл похолодел, ладони его вспотели.

— Что, не рад? — нахмурился Рюмин.

— Не в этом дело, — уклончиво ответил Кирилл. — Я в отпуске давно не был. Можно мне взять хотя бы недели две, прежде чем я приступлю к новым обязанностям?

Рюмин и Щеголев переглянулись.

— Отдыхать надо, никуда не денешься, — согласился Рюмин. — Когда хочешь?

— Буду знать завтра.

— Маруху какую присмотрел? — хитро прищурился Рюмин. — Обговорить с ней надо?

Кирилл вяло улыбнулся и пожал плечами.

— Надо, надо, — приободрил его Рюмин. — Определись с отпуском, и за работу. У нас вон, вся тюрьма евреями забита, а следователей не хватает.

Рюмин встал и протянул ему руку.

— Иди, оформляй документы, — скомандовал он. — Не забудь написать заявление на отпуск. Вернешься, поговорим.

//__ * * * __//

Неожиданно для себя Софа получила отпуск сравнительно легко. Чтобы сделать для нее путешествие приятным, Кирилл истратил почти все свои сбережения на билеты в купейном вагоне. Софа ничем помочь не могла: на скудную зарплату врача она едва сводила концы с концами.

В поезде они расслабились: подолгу смотрели в окно на бегущие навстречу темные леса, поросшие кустарником холмы, и изредка мелькающие убогие деревеньки с покосившимися избами и занесенными почерневшим снегом дорогами. Порой на полустанках они спрыгивали на платформу, где деревенские бабки, закутанные в изношенные шали, продавали хрустящие соленые огурцы, квашеную капусту и вареную картошку, которую они доставали из закутанных тряпьем кастрюль, где долго сохранялось тепло. На одной из таких остановок Кирилл купил сибирские пельмени. Софа разомлела от удовольствия. Кирилл был счастлив: побаловал свою любавушку.

Новосибирск встретил их морозным воздухом, в котором слабо чувствовалось дыхание весны. Но солнце на безоблачном небе заставляло прищуриваться, и тепло его лучей ласкало лицо.

Мать встретила их с распростертыми объятиями. Обхватила Кирилла у порога, затряслась от рыданий, и у него тоже перехватило горло. Постарела она сильно за те несколько лет, что он ее не видел, и от бросающихся в глаза следов увядания что-то сжалось в его груди.

Пока она обнималась с Софой, Кирилл торопливо прошел в комнату и, увидев на накрытом столе бутылку водки, налил себе почти полный стакан и выпил залпом. Сразу отпустило, горячая кровь ударила в виски, комок в горле растаял. Мать с Софой, обнявшись, зашли в комнату, как давнишние подруги, если не родственницы. «Понравились друг другу», — с удовлетворением отметил Кирилл.

— Постарела я сильно, да? — стеснительно спросила мать, улыбаясь и вытирая слезы. И, обратившись к Софе, сказала: — До войны было у меня трое сыновей. Двое погибли на фронте, и только вот этот, третий, выжил, на радость мне. Знаешь Софа, да ты садись, чувствуй себя как дома, ты ведь на самом деле дома, — знаешь, два-то, те, что погибли, непутевые были, сказать откровенно, учиться не хотели, но все равно любила я их безумно, а вот Кирилл — это удачный сын, и учиться любил, и мастер на все руки, и с головой. Он далеко пойдет.

Она не обмолвилась, что Кирилл — ее приемный сын. Погладила его по плечу и заглянула в глаза. Казалось, она стала ниже ростом, волосы почти все седые, а ведь не такая старая еще, недавно исполнилось всего 54 года.

Кирилл оглядел комнату: кровать, аккуратно застеленную, сохранившуюся с довоенного времени, старый диван у стены и собранную раскладушку в углу, шкаф с посудой, и еще какую-то непонятную утварь.

— До войны это вся наша была квартира, — объясняла мать Софе. — В войну подселили к нам соседей. На уплотнение. К счастью, оказались хорошие люди. — Понизив голос, она сообщила: — У них недавно арестовали сына. Наум, отец его, слег. Плох он. — И, повысив голос, добавила: — Но у нас лучше, чем в обычной коммуналке. У нас кухня отдельная. Кстати, и ванная есть. Я нанесла дров, сейчас колонку затопим, согреем воду и сможете помыться. Не нужно в общую баню ходить. Вам будет хорошо у меня. Вы будете спать на кровати, аяна раскладушке. В тесноте, да не в обиде. Ах, как я рада. Такая хорошая невеста у Кирилла.

— Не беспокойся, мама, мы помоемся вечером. Расскажи лучше, как у вас дела.

— Тогда садитесь за стол. Дела у нас, как сажа бела. А у вас там, в Москве? — Она торопливо стала передвигать по столу тарелки с закуской: селедку, вареную картошку и колбасу. — Увольняют евреев, как у нас?

— Не только увольняют, но и арестовывают, — отозвалась Софа первой, вооружившись вилкой и ножом. — Исчезают люди, и о них больше не слышно. А у вас?

— Отдельные случаи, — ответила мать. — В основном увольняют людей с ответственных постов, а молодежь не принимают в институт и на работу. Не думала, что до этого дойдет. Вот, бандитское правительство!

— Мама! — предупреждающе повысил голос Кирилл. — Ты же знаешь, что сейчас стены слышат.

— Наши стены и не то слышали, — начала горячиться мать. — Не беспокойся; соседи мои никому ничего не скажут. Они сами пострадали. Все мы ждем чего-то ужасного.

Софа поддержала ее.

— Уму непостижимо, как можно решиться на такую политику после Гитлера? — задала она себе самой вопрос. — Да и зачем это?

— Тише вы, тише, — убеждал их Кирилл.

— Все молчат, — с гневом выпалила мать. — Что бы с нами ни делали, мы все молчим. Беспомощные, как новорожденные котята, и надеемся, что бандиты станут добрее. А бандиты никогда добрыми не становятся. Только вот что меня удивляет в них: если им так не нравятся евреи, почему бы их не отпустить в Израиль? Уже появилась страна, которая их примет.

— Они не такие дураки, Дебора Гершовна, — спокойно возразила Софа, с аппетитом уплетая картошку. — Побежит масса народа в Израиль, евреи и неевреи, расскажут всему миру, как хорошо живется в стране передового социализма. Уж лучше их уничтожить здесь.

Мать покачала головой.

— Эх, если бы вы, дети мои, переехали сюда, в Новосибирск, — мечтательно проговорила она, перескакивая на другой предмет разговора. — Мы бы жили вместе или неподалеку друг от друга. — Она налила себе в рюмку воды и подождала, пока Кирилл подольет Софе вино, а себе — водку. — За приезд, — провозгласила она, когда все были готовы. — За ваше счастье. За лучшие времена — они придут, рано или поздно. Так всегда: плохое не вечно. Но и хорошее, к сожалению, тоже.

Глава 2

— Рад вас видеть, — сказал следователь по особо важным делам, протягивая Кириллу руку через стол, и представился: — Полковник Гавриков, Нил Петрович. Садитесь, товарищ Селиванов.

У Кирилла мелькнула странная мысль: так ли полковник Гавриков приветствует заключенных? Те же самые слова могут по-разному восприниматься.

— Как отдохнули в отпуске? Готовы на подвиги ратные? — Гавриков был дружелюбен и, казалось, в хорошем настроении.

— Готов, — по-военному кратко отрапортовал Кирилл, занимая указанное место. Ему понравилось круглое, румяное лицо полковника, его голубые, внимательные глаза и русые волосы, гладко зачесанные назад. С покатыми плечами и намечающимся животиком он производил впечатление человека добродушного, какой-нибудь мирной профессии. Обменявшись формальными приветствиями, полковник сообщил, что на неопределенное время Кирилл будет в составе его группы.

— Предстоит нам с вами серьезная работа, — приступил Гавриков к делу. — Кирилл отметил про себя, что Гавриков продолжает обращаться к нему на «вы» и ведет себя как образованный, интеллигентный человек. — Вы уже в курсе событий, которые здесь происходят, и потому многое из того, что я вам скажу, будет для вас не ново. В газетах тоже об этом пишут. Нас с вами касается один факт: как вы знаете, в марте Вознесенский был снят с поста заместителя председателя Совмина. Фактически, второе лицо после товарища Сталина, как я это понимаю. Есть сведения, что он участвовал в подтасовке результатов голосования и многих других неблаговидных акциях.

— Каких?

— Мы пока точно не знаем. Нужно разобраться. Абакумов подозревает что-то очень серьезное. Вам, Селиванов, не придется с ним встречаться, если до этого дело дойдет. Вы, как начинающий, будете заниматься людьми более низкого ранга в Ленинградской парторганизации. Вы должны обнаружить и проследить нити враждебной нашему строю деятельности, которые тянутся на самый верх. — Гавриков сделал паузу, дожидаясь реакции Кирилла. Не дождавшись, он продолжил: — До Вознесенского. Такова установка сверху. Надеюсь, дополнительных разъяснений не надо.

— Нет, не надо.

— Вопросы есть?

— Есть. Не имеющие, однако, прямого отношения к Возненскому. За что сняли Молотова с поста министра иностранных дел? Тоже в марте. Связаны ли эти события друг с другом?

Гавриков как-то странно покачал головой. Понять это движение можно было как угодно: удивление, нежелание отвечать или несогласие с тем, что происходит.

— Тут у меня у самого нет полной ясности, Кирилл, — Гавриков перешел на менее официальный, но все еще дружеский тон. — Нет сомнений, что отчасти его проблема — это жена. Жемчужина дружила с людьми из ЕАК и всячески помогала им. В январе, я знаю, ее вызывали сюда на допрос, с тех пор даже наверху не знают, где она. Так что это не наше с вами дело.

Кирилл давно научился принимать невозмутимый вид в любой ситуации. Однако от неторопливой речи спокойного, улыбающегося Гаврикова его руки стали слегка дрожать, и он увел их под стол. Неужели будут судить людей, близких к Сталину? Невероятно. Прошли со Сталиным столько трудных военных и послевоенных лет и оказались врагами народа? Кто же тогда друг народа? Один Сталин?

Кирилл решил обдумать это на досуге. Улыбнувшись, он сказал:

— Мое дело солдатское. Приказано, значит, нужно выполнять.

— Правильно, — похвалил Гавриков. — Через неделю поедем в Ленинград. Полагаться на Ленинградское отделение МТБ в этом деле мы не можем, нити сговора могли протянуться и туда. Я беру с собой еще несколько следователей из Москвы. Семьи у вас нет, насколько я знаю. Так?

— Семьи нет. Не успел.

— Ха, не успел. А девушка есть?

— Бывает.

— Будешь наведываться к той, которая бывает, из Ленинграда, если захочешь. А нет — там познакомишься. В Ленинграде много хороших девушек.

На следующий день Кирилл сообщил Софе, что должен поехать по делам газеты в длительную командировку, но будет приезжать иногда в Москву.

— Когда мы поженимся? — спросила Софа. Впервые она задала этот вопрос.

— Как только закончатся мои командировочные дела, подадим заявление в ЗАГС, — ответил он.

Софа промолчала. Обоим было ясно, что заявление в ЗАГС можно подать в любой день и не ждать конца командировки. Кирилл перевел разговор на другую тему, но отогнать от себя мысль о будущих его отношениях с Софой он не мог. Рассказать ей, где он работает? Это означало бы немедленный разрыв. Да и в связи с событиями, происходившими в МТБ в последнее время, женитьба на еврейке исключалась. Но он не допускал даже мысли о том, чтобы расстаться с ней: слишком он ее любил.

Пусть время решит, сказал он сам себе.

Глава 3

Белые ночи Ленинграда приносили успокоительную прохладу забытья после черных, жарких дней в тесных следственных камерах, где он допрашивал перепуганных насмерть людей. В полночь было так светло, как будто только приближались сумерки. По ленинградским улицам, сохранившим архитектуру прошлого величия, бродили толпы молодежи. Конец июня — время выпускных вечеров. Девушки в нарядных, легких платьях и парни в костюмах наводнили улицы и мосты, переброшенные через Неву; они громко переговаривались, беззаботно хохотали и улыбались прохожим. Кирилл завидовал им.

Для многих впереди был институт, потом работа инженерами или врачами. Интеллигенция. А он. Ведь всего лет на семь старше их, а чувствует себя человеком другого поколения, которого от современной молодежи отделяет пропасть. Будет их участь лучше? Кто-то же из них пойдет в МТБ и, возможно, через несколько лет будет допрашивать своих одноклассников. Как он сейчас допрашивает их отцов.

Его отравленной душе не могла помочь даже красота белых ночей. Может быть, только редкие поездки в Москву. Там он забывался в объятиях Софы, когда она гладила его по лицу и шептала на ухо слова любви. А потом так же шепотом она рассказывала, кого из ее близких или дальних знакомых арестовали. И опять он возвращался в реальный мир. О женитьбе Софа разговор больше не заводила.

За редким исключением, допрашиваемые пребывали в шоковом состоянии от предъявленных обвинений, тюремной обстановки и самого факта нахождения под следствием МТБ. Одни горячо доказывали свою невиновность, другие высказывали готовность сотрудничать со следствием и раскрывать преступления своих товарищей по работе, которые, как они утверждали, были врагами народа. Их показания, запротоколированные дословно на бумаге, вполне могли служить основанием для обвинительного заключения и последующего судебного приговора. Ведь начальство не требовало докапываться до истины и добывать вещественные доказательства, подтверждающие преступную деятельность.

Некоторые признавались во враждебных замыслах или в сговоре с другими, не без основания полагая, что таким образом им удастся избежать побоев и холодных камер.

Кирилл терпеливо записывал все, что говорили обвиняемые в ответ на его вопросы. Ему было ясно без какой-либо тени сомнения, что никто из них не был врагом народа, никто из них не принимал участия и в заговоре с целью свергнуть Советскую власть и отделить Российскую Федерацию от Советского Союза, во главе которого якобы стоял Вознесенский, Если нет нитей, ведущих к заговору, то был ли он вообще? Неужели готовится расправа над Вознесенским?

Так называемые преступления при внимательном выяснении оказывались не более как халатностью в работе, отсутствием профессионализма, безответственностью, а порой мелкими интригами и просто воровством. Но даже при беспристрастном изложении фактов суд мог усмотреть здесь враждебный умысел и преступную деятельность. Если, конечно, суд так же не был заинтересован в истине, как и следствие. Иначе все доказательства «раскрытых» преступлений должны были полететь в корзину для мусора.

Гавриков не был особенно доволен его работой, но не очень нажимал, пока не дали Кириллу дело одного из местных партийцев по фамилии Шаповалов.

Перед Кириллом его допрашивал следователь, утверждавший, что Шаповалов является злостным врагом народа, на вопросы отвечать отказывается, ведет себя нагло и вину не признает. Последнее только усугубляет его вину. Сообщников по преступным замыслам против Советской власти выдать отказался.

В кабинет ввели худого, среднего роста мужчину лет тридцати. Его лицо было иссиня_ черным от побоев. Он, хромая, проковылял до табуретки и рухнул на нее, как будто внезапно лишился сил. Запястья его были скованы наручниками.

— Снимите с него наручники, — приказал Кирилл охране.

— Он буйный, — предупредил охранник. — Дерется.

— Снимите, — негромко, командным тоном приказал Кирилл. Охранник пожал плечами, молча выражая свое несогласие, и отомкнул замок.

— Буду неподалеку, — сказал он. — Если что — зовите сразу, мы его еще раз проучим.

Шаповалов метнул на уходящего охранника злобный взгляд заплывших синяками глаз и стал растирать запястья.

— Вам ясно, в чем вы обвиняетесь? — спросил Кирилл.

— Куда уж яснее, — грубым, хриплым голосом ответил Шаповалов. — Не видишь, что ли, как мне хорошо все объяснили?

— Шаповалов, вы обвиняетесь в том, что участвовали в искажении результата подсчета голосов и в подрывной деятельности против Советской власти. Что вы можете по этому поводу заявить?

— По этому поводу я могу заявить, что хотелось бы мне задать подобный вопрос тебе: по чьей указке ты обвиняешь честных коммунистов в преступлениях, которые они не совершали? По какому праву вы применяете пытки, чтобы вынудить людей наговаривать друг на друга?

— Погодите, Шаповалов, — прервал его Кирилл. — Во-первых, я не применяю пыток и вообще никаких насильственных методов. Я не буду настаивать на том, чтобы вы признались в преступлениях, которые вы не совершали. Против вас заведено дело, и я обязан вас допросить и по возможности найти доказательства вашей вины, если они существуют. И еще, Шаповалов, называйте меня на «вы» и «гражданин следователь».

— Хорошо, гражданин следователь, — легко, но с сарказмом согласился Шаповалов. — Никаких замыслов против Советской власти у меня не могло быть, потому что я честный коммунист. Никто из тех, кого вы арестовали, не является врагом народа. А методы следствия ваши на моем лице и теле. И как бы вы меня ни били, я вас не боюсь. Я — гвардейский офицер, под пулями немецкими не сгибался, не согнусь и перед вами. Вы — настоящие враги народа. Вас нужно судить. Эх, не дожить мне до тех времен.

— Шаповалов, — снова строго прервал его Кирилл. — Расскажите, за что вас избили.

— За что? — переспросил Шаповалов. — За то, что признаваться не хотел. Говорит мне тот гражданин следователь. — на этом месте Шаповалов ехидно ухмыльнулся: — Говорит: ты выдай своих сообщников, гад, не запирайся, не испытывай мое терпение. Ну, я ему сказал то же, что и вам: я был гвардейским офицером, и совесть свою не замараю, не буду лгать и подставлять под расстрел честных, ни в чем не повинных людей. А он мне: «Я тебе сейчас вмажу так, что ты зубы на полу собирать будешь». Он-то большой, грузный такой, а я видите, какой хилый? Не знал он, герой-то ваш, что у меня был второй разряд по боксу в легком весе. Подошел он ко мне, вмазал, да промазал. Я увернулся и оборотку ему дал, механически, боксерский инстинкт сработал. Он свалился, как мешок с дерьмом, сознание потерял, да не надолго. Очнулся на полу, да как завизжит от страха: «Убивают, на помощь!» Это был самый счастливый момент в моей жизни. Поплатился я за него. Менты прибежали, долго били, без сознания меня в холодную бросили. До сих пор дрожу.

— Хотите закурить? — спросил Кирилл и, не дожидаясь ответа, раскрыл перед Шаповаловым пачку «Беломора». Шаповалов вытащил папиросу, прикурил и с видимым наслаждением затянулся.

— Почему вы меня допрашиваете, а не тот бес? — спросил он, выдыхая столб дыма.

— Здесь я задаю вопросы, — строго сказал Кирилл. Не стал он говорить, что ленинградский климат оказался вредным для здоровья следователя. В тот день моросил дождь, дул холодный, пронизывающий ветер. Следователь слег с высокой температурой, а откладывать допросы не было возможности: начальство торопило, поскольку дел было немало, сроки сжатые, а новые дела все прибывали. Все делалось тяп-ляп, на скорую руку, о неоспоримых доказательствах никто и не помышлял. Все следователи знали: суд и без них разберется и приговорит к расстрелу, кого нужно, а других отправит в лагеря, на медленную смерть.

— Хорошо, задавайте вопросы, — согласился Шаповалов. — Только знайте, что я вас не боюсь. Мой отец был простой рабочий, и он верил в Бога. Он меня с детства учил: бойся только Бога, и никого более. Будь честным, так Бог повелел. Я боюсь только Бога, хоть и партийный. Никакие пытки не заставят меня оклеветать честных людей.

После долгого допроса Кирилл пришел к заключению — никаких следов преступления.

Гавриков, прочитав его отчет, вызвал его к себе и встретил с нахмуренными бровями.

— Если человек не признается, нужно быть с ним пожестче. Мы выполняем задание партии. Понятно?

— Следователь должен докопаться до истины, а не вытягивать признания, — возражал Кирилл. — В этом я понимаю свою задачу. А если ему не в чем признаться, то все, что он скажет, будет выглядеть на суде неправдой. Признания нужно подтверждать фактами, не так ли?

— Фактами. — повторил Гавриков. — Признание и есть факт. Учись у тех, кто умеет заставить людей признаться. Если запирается, ты ему пятки пощекочи железным прутом, он тебе все расскажет. Тебе помогут охранники.

Кирилл не удивился, услышав это от интеллигентного Гаврикова. Он уже перестал чему-нибудь удивляться.

— Будь там вещественные доказательства, я бы заставил его сознаться, — упрямился Кирилл. — Иначе суд не примет.

— Суд — не твое дело, — перебил его Гавриков. — Тебе нужно, чтобы человек признался и помог раскрыть других участников.

— Не думал я, что буду заниматься такого рода следствием, — уныло сказал Кирилл.

— Думал, не думал, а другого пути нет, — перешел Гавриков на дружеский тон. — Ты в МТБ и будешь здесь до конца дней своих. Ты ведь знаешь, что у нас не любят, когда сотрудник уходит добровольно из наших органов. Слишком много знает.

Он встал, давая понять, что разговор окончен, и дружески похлопал Кирилла по плечу.

— Придет время, и от нас потребуются другие вещи. А пока. Я помогу тебе в работе. Понимаю, поначалу трудности у всех есть. Если трудно тебе с кем, скажи мне, и я передам его другому, у кого больше опыта в работе. Ты не один такой. Со временем научишься.

Кирилл остановился на середине моста, вглядываясь в неторопливое течение Невы, и перебирал в памяти малейшие детали этого разговора. Невеселые мысли порой прерывались одним и тем же видением: взявшись за руки, он и Софа бродят светлой, как день, северной ночью по улицам Ленинграда; останавливаются на мостах и, беспрестанно обнимаясь, подолгу смотрят в глаза друг другу, пылая откровенной страстью, а потом, закрыв от счастья глаза, сливаются в долгом поцелуе..

— Белые ночи и черные дни Ленинграда, — пробормотал он. — Смогу ли я когда-нибудь стереть вас из своей памяти?

Глава 4

Испытания атомной бомбы были назначены на 29 августа. На плечи Берии легла гора организационных, безотлагательных проблем мирового масштаба. Одним из центральных вопросов было обеспечение секретности и безопасности испытания ядерного устройства, и это нужно было координировать с Абакумовым. Министр МГБ принимал активное участие в атомном проекте с самого начала. Он обеспечивал набор рабочей силы, в основном заключенных, для строительства в несколько сотнях километров от Москвы секретного города «Арзамас-16», о существовании которого никто, кроме строго доверенных лиц, и не подозревал. В целях обеспечения секретности жизнь этих заключенных должна будет закончиться одновременно с окончанием строительства. Ведомство Абакумова находило и отбирало лучших ученых, отбывавших в лагерях сроки заключения за различные государственные преступления, включая участие в тех исследованиях, что были развенчаны партией и лично товарищем Сталиным как лженаучные. Эти ученые умы направлялись в отделы, занимающиеся техническими разработками. На Абакумова и Берию была возложена ответственность за их надзор, связи и дружбу с другими учеными, не запятнавшими свою честь участием в лженаучных разработках. Абакумов обеспечивал секретность снабжения этого города, ввоза и вывоза материалов, людей и даже удаление мусора. Его люди участвовали и в надзоре за строительством испытательного полигона под Семипалатинском. Сейчас он должен был обеспечить секретность последней фазы: транспортировку атомного устройства, а также ученых и персонала из города «Арзамас-16» на испытательный полигон.

Для обсуждения срочных проблем Берия решил встретиться с Абакумовым на Лубянке, в его кабинете, когда-то принадлежавшем самому Берии. Можно было, конечно, пригласить Абаумова к себе в Кремль, как человека, находящегося ниже в пирамиде власти, но у Берии была серьезная причина приехать самому. Кабинет министра МГБ был одним из тех немногих мест, которые не прослушивались. Как бывший министр МТБ Берия знал это лучше, чем кто-либо. А причина, по которой Берия опасался прослушивания, заключалась не в секретности ядерного испытания, а в необходимости обсудить два других, не менее важных вопроса государственной важности, заботивших Сталина и Маленкова и, в какой-то мере, самого Берию. Это расправа с Вознесенским и остальными членами группы покойного Жданова, а также с членами Еврейского Антифашистского Комитета. Разговор серьезный, который мог повлиять на его положение в эшелоне власти, а может, и стоить ему жизни.

Абакумов принял его радушно. Еще бы; сам Берия, доверенный Сталина, сумевший в короткий срок создать первую в СССР атомную бомбу, изволил его посетить!

Министр, одетый в безупречно выглаженный, дорогой костюм, белоснежную рубашку с неопределенного цвета темным галстуком, выглядел как иностранный дипломат на официальном приеме.

— На всем пути следования поезда до Семипалатинска, на всех станциях и полустанках расставлены мои люди, — докладывал Абакумов, восстановив на лице выражение суровой серьезности. — В каждом вагоне спецпоезда находится вооруженная охрана. Место испытания окружено кольцом наших сотрудников. Все приведено в состояние боевой готовности. Мышь не проскочит, птица не пролетит.

Абакумов улыбнулся, ожидая одобрения Берии. У них редко бывали стычки. Их отношения можно было бы назвать дружескими, если бы не возникавшие в последнее время трения, связанные в основном с тем, что Абакумов порой выполнял приказы Сталина, задевавшие интересы Берии.

— Еще раз хочу напомнить: ни одно живое существо не должно находиться ближе 15 километров от эпицентра взрыва. Наблюдательный пункт, в котором буду находиться я и государственная комиссия, расположен в 10 километрах от эпицентра.

— Да, да, Лаврентий Павлович, — с энтузиазмом согласился Абакумов. — Все меры приняты.

— Еще есть несколько вопросов, которыми я не мог заниматься последнее время, — начал Берия. — Расскажи мне вкратце, как идут следствия по делу Ленинградского обкома партии и ЕАК?

— Не так гладко и быстро, как бы хотелось. Мы, конечно, получаем признания вины от некоторых арестованных, но дальше этого дело не идет. Буду откровенным, Лаврентий Павлович: до сих пор существенных доказательств вины, за которую можно дать расстрел, не обнаружено. Поэтому к открытому суду мы не готовы, и не скоро будем. Как по ленинградскому делу, так и по делу ЕАК, есть обвиняемые, которые упорствуют и не признают свою вину, несмотря ни на какие усилия со стороны следствия. Есть также следователи, которые неохотно идут на сильный нажим. Мы, конечно, можем их заменить, но вопрос в том.

— Пока не нужно их заменять, — вклинился Берия, не дожидаясь конца фразы. — Я предлагаю тебе направить основные усилия на ленинградское дело и двигаться медленнее с ЕАК. Два таких открытых судебных процесса будет нелегко осилить.

— Но товарищ Сталин.

— Знаю, знаю. Но учти, что товарищ Сталин также не погладит нас с тобой по голове, если оба дела не будут должным образом подготовлены для открытого судебного процесса. Представь только, полный провал обоих дел! Мы, конечно, идем в правильном направлении под его мудрым руководством, но что будет, если он серьезно заболеет? Все_ таки два инсульта не прошли бесследно. Он быстро устает. И вообще, если поспешить с ЕАК, то обвинить их в заговоре против Советской власти можно только, если подтвердить документально нити заговора, тянущиеся к членам правительства и Политбюро. Понятно, есть Жемчужина и другие, но торопиться не стоит. Слишком много сложностей. Да и размах следствия будет не соответствовать.

— Я это понял с самого начала, Лаврентий Павлович. Мне самому не хотелось бы повторить 37 год.

— Вот об этом-то я и хочу с тобой поговорить, Абакумов. Ты ведь знаешь, что, когда я занял пост министра МГБ, я почти все аресты прекратил, а многих осужденных освободил. А те, кто руководил этими процессами, были расстреляны. По разным причинам.

Берия сделал паузу, чтобы Абакумов как следует разжевал и проглотил его мысль. Ежов, министр МГБ в то время, был расстрелян. Если после процессов по ленинградскому делу и ЕАК кто-нибудь сменит Абакумова, тот будет расстрелян, даже если будет рабски следовать указаниям Сталина. Такое предупреждение Берия делает неспроста.

— Понял. Ленинградское дело должно быть главным на ближайшее время. Правильно?

— Ты ведь знаешь, Абакумов, кто стоит во главе этого заговора: высший эшелон власти. Вознесенский, Кузнецов, Родионов, и вся их шайка.

— Я уже получил указание от Маленкова арестовать Кузнецова и Родионова в Кремле. Назначено на 14 августа, через несколько дней.

— Вот, вот. Я этим не могу заниматься сейчас, поскольку занят подготовкой испытания; назначенного на 29 августа. От него содрогнется не только земля вокруг Семипалатинска, но и вся Европа, и даже Америка. После этого я присоединюсь к Маленкову и займусь ЕАК.

— Я предполагал что-то в этом духе, — поспешил согласиться Абакумов.

— Однако нужно использовать все, чтобы добыть факты, неоспоримо доказывающие их вину. Иначе придется отправить дела в ОСО, а это приведет Сталина в гнев. Он требует открытого суда.

— Я понял, Лаврентий Павлович. Сделаю все, что в наших силах.

Абакумов знает свое дело, мысленно одобрил его Берия. Если факты не существуют, нужно их сделать. Фальшивку пусть обнаружит и осудит история. А живые должны убивать живых, пока жив вождь. Ничего не поделаешь. Такова жизнь.

//__ * * * __//

Вагоны спецпоезда, мчавшего разработчиков атомной бомбы на юг, к Семипалатинску, были построены с роскошью, способной удивить даже богатый, разлагающийся капитализм Западной Европы. Сталин не хотел рисковать и запретил использовать самолеты для перевозки ученых. Просторные отдельные купе для всех основных разработчиков, зал для совещаний, ресторан с изысканной едой и безупречным обслуживанием и, разумеется, с усиленной охраной в каждом вагоне. На полустанках, где порой останавливался поезд, не было ни души. Люди Абакумова позаботились о том, чтобы спецпоезд, как невидимка, пронесся через огромное расстояние в несколько тысяч километров.

Берия использовал каждую минуту свободного времени, чтобы еще и еще раз проиграть в голове ситуацию в Кремле. Сталин мог быть и был профаном в вопросах военных, политических, экономических, но он никогда не допускал просчетов в вопросах, касавшихся удержания власти. И потому, когда вождь будет готов нанести удар по Политбюро и Берии, он должен быть беспомощным и беззащитным. Конечно, Берия смертельно рискует. Что поделаешь? Такова жизнь. Не будет он ждать расправы, как Вознесенский и все его предшественники. Нет, не будет. Ведь он Берия, а не какой-то там Вознесенский.

И идеи Вознесенского создать стимулы в экономике не будут работать в стране, где главная цель — военная мощь государства. Какие стимулы, какая экономика должна быть, чтобы создать атомную бомбу без планирования бюджета, как это сделал Берия? Чтобы не было сметы затрат и источников финансирования! Гораздо проще и эффективнее заставить людей работать под угрозой расстрела и не платить им ничего. Не раз Берия предупреждал ученых, что расстрела им не миновать, если испытания пройдут неудачно. Существует ли более эффективный стимул в экономике? При любом другом раскладе создать атомную бомбу на пустом месте за четыре года было бы немыслимо. И никто, кроме него, Берии, не смог бы с этой задачей справиться. Его предшественник на этом посту, Молотов, показал свою никчемность. Остальные в Политбюро тоже не лучше Молотова, когда нужно вершить настоящие дела.

//__ * * * __//

Всю ночь накануне испытаний Юлий Харитон с учеными и помощниками устанавливал и налаживал «изделие». Берия проснулся рано и к шести часам прибыл вместе с членами государственной комиссии на наблюдательный пункт, расположенный в 10 километрах от вышки с бомбой. Вскоре приехали Харитон и его группа.

И вот стрелки часов показали семь. Семь часов утра, 29 августа 1949 года. Мир долго будет помнить этот день и час.

Ослепительно яркий шар полыхнул красно-белым огнем в полной тишине, длившейся с полминуты. Это были одни из самых долгих секунд в жизни Берии. Потом земля содрогнулась, затряслась, как будто в страхе, и оглушительный грохот разодрал воздух и треснул по барабанным перепонкам. А огненный шар все рос и рос, без остановки поднимаясь в поднебесье. Разрасталось черное, как шапка ядовитого гриба, наводящее мистический ужас облако, как знамение рока, как угроза свыше. Оно приближалось, как злой и всемогущий джин, вырвавшийся из бутылки.

Ученые предупреждали Берию, что ему предстоит увидеть нечто потрясающее. Однако то, что происходило перед его глазами, было за пределами даже самого больного воображения. Казалось, что весь космос полыхнул все уничтожающим огнем, и никому нет от него спасения.

Последствия этого взрыва содрогнут весь мир, подумал Берия. А черное облако, приближающееся к нему, со временем закроет весь горизонт и протянется до Москвы. Успех, открывающий путь к его гибели, достигнут. Вождь не простит ему такого достижения. Есть только один человек в Советском Союзе, кому принадлежат все великие достижения. Это товарищ Сталин. После Вознесенского и Кузнецова наступит очередь Берии. Нужно торопиться, но не делать опрометчивых, непродуманных шагов.

Глава 5

Позднее октябрьское утро пробивалось сквозь полупрозрачные занавески серым, холодным рассветом. Софа все еще спала, положив голову на плечо Кириллу и закинув на него руку и ногу. А он уже час, как не спал и, боясь разбудить ее, лежал на спине, не шевелясь и глядя в потолок. Он перебирал в мыслях события последних дней.

Вчера она сказала:

— Странная у тебя командировка. Разве журналистов посылают так надолго?

— Закончилась моя командировка, — ответил он. — Сейчас все время буду находиться в Москве.

Это была правда. Работа в Ленинграде для него закончилась. Туда начали набирать следователей пожестче, в надежде достигнуть лучших результатов и в более короткие сроки. Давление на следователей было немилосердным, и шло оно от Абакумова, а может быть, и с самого верха.

Но как быть с Софой? Его телефон в редакции никогда больше не отзовется на ее звонок. Оттягивать свадьбу становится все труднее и труднее.

Софа вздохнула, не просыпаясь, поцеловала его в шею и снова затихла. Вчера они загуляли до трех часов утра — никак не могли оторваться друг от друга. Порой ласки сменялись серьезными разговорами.

— Что будет? — с тревогой спрашивала Софа. — Столько моих знакомых и друзей арестовали, и неизвестно, что с ними. Что будет со мной?

Кирилл и сам не раз задавал себе этот вопрос. Вчера, перед тем как направиться к Софе, он разговорился с Паниным. Тот, как обычно, затащил его в пивную.

— Вознесенского арестовали. Слышал?

— Нет. Когда?

— Позавчера. 27 октября. Пока это держат в секрете. Снова 37-й год начинается. — Панин отхлебнул пива и, не поворачивая головы, движением глаз осмотрел соседние столы. — На нас это отразится самым паскудным образом.

— Как?

— Так же, как и тогда. Сначала пойдут в лагеря и под топор те следователи, которые не вышибают признание из «колобков». — «Колобками» Панин называл подследственных, потому что они не могли ни руками, ни ногами защитить себя. — А потом, — продолжал он, — после всех судов будут расстреливать тех, кто выполнял приказы сверху и ломал «колобкам» пальцы, чтобы добиться нужных показаний. Обвинят их в перегибах. Я думаю, что буду в первом эшелоне. И ты, как я понимаю, тоже, если не произойдет чуда.

Кирилл подпер голову рукой и задумался.

— Не горюй, Кирилл, все там будем, — с мрачной веселостью хохотнул Панин. — Так уж на Руси водится.

— У меня невеста — еврейка, — глухо проговорил Кирилл.

Панин сразу стал серьезным.

— Оставь ее, Кирилл, — посоветовал он.

— Я ничего не боюсь, — сказал Кирилл. — Я ради нее.

— Вот именно, ради нее, — перебил его Панин. — Если тебя арестуют, твоя жена пойдет по этапу вслед за тобой. А если будут дети, им туда же дорога.

— Она не знает, где я работаю.

— Тем более. Оставь ее как можно скорее. Даже при лучшем раскладе жениться на еврейке в наши времена. Да ты ведь не дите, сам понимаешь. Ну, по водочке вдарим для облегчения души. Давай, Кирилл.

//__ * * * __//

Ресницы у Софы задрожали. Она открыла глаза и с сонной, ласковой улыбкой уставилась на него.

— Подглядываешь за мной? — спросила она.

— Ты так безмятежно спала. Боялся тебя разбудить.

Софа взглянула на стоявший на столе здоровенный будильник.

— У-ух. Уже одиннадцать. Вот это соня!

— В воскресенье можно. Когда еще отдыхать?

— Лентяй! Вставай и готовь чай. Я сейчас что-нибудь приготовлю на завтрак.

Кирилл быстро оделся и, включив электроплитку под чайником, смотрел, как Софа одевается.

— Юбка на мне болтается, — пожаловалась она. — С этими ночными дежурствами не растолстеешь.

— Ты и так хороша. Поедем в отпуск в дом отдыха, там поправишься.

— У нас намечается вечеринка, — бормотала беззаботно Софа, застегивая последнюю пуговицу на юбке. — Седьмого ноября, — пояснила она. — Я сказала, что приду со своим женихом. Я тебе позвоню на днях и сообщу, где собираемся. Хорошо?

— Я как раз хотел сказать тебе насчет телефона. Кабинет, в котором я находился до командировки, заняли другие люди.

Он остановился на секунду; в коридоре громко хлопнула входная дверь и послышались истерические крики. Кирилл поморщился и продолжал.

— У меня сейчас телефона нет, но это временно. Надеюсь, все скоро уладится.

Раздался громкий топот бегущих ног и грохот сильных, нервных ударов в дверь.

— Спасите! — визжал с надрывом женский голос. — Спасите! Сыночка убили! Спасите!

Софа метнулась к двери и, потянув щеколду, распахнула ее. В проеме Кирилл увидел соседку Сучкову. Руки ее были в крови, а на белом, без кровинки лице светились нечеловеческим ужасом бледно-голубые, выцветшие от алкоголя глаза.

— Что случилось? — закричала Софа.

— Софочка, сына убили! Спаси, милая, — вопила соседка. — Ой, ой, сына убили!

— Где он? Где?

— Тут, на улице. У порога. Ох, что же это.

Не дослушав ее причитаний, Софа понеслась вон. Кирилл побежал за ней. Выскочив за порог дома, он увидел толпу мальчишек, кольцом обступивших лежащее на холодной, сырой земле тело сына Сучковых. Софа с размаху прорвалась сквозь это кольцо, и Кирилл устремился за ней в образовавшийся проем. Все лицо подростка было залито кровью, струйка вытекала и из шеи. Софа упала перед ним на колени и, обернувшись, крикнула Кириллу:

— Саквояж! Быстро!

В саквояже у Софы хранились хирургические инструменты и медицинские препараты еще с тех времен, когда она дежурила на скорой помощи и ездила на вызовы. Кирилл помчался за саквояжем. Софа раскрыла чемоданчик и стала работать споро, но без излишней торопливости. Ей быстро удалось остановить кровь. А Сучкова все рыдала и билась в истерике.

— Кто-нибудь побежал вызывать скорую? — спросила Софа.

— Муж побежал к телефонной будке, — Сучкова опять запричитала: — Ой, ну что же это? За что мне это?

— Как это произошло? — спросил Кирилл одного из мальчиков. На вид ему было лет десять-одиннадцать.

— Тут пацаны проходили из соседнего района, — ответил он. — Один из них, я знаю его, Петыра его кликуха, мойкой его писанул.

Софа подняла голову и вопросительно посмотрела на Кирилла.

— Полоснул опасной бритвой, — перевел ей Кирилл. Снова обращаясь к мальчику, он спросил: — За что?

— А так.

— Просто так?

Мальчик пожал плечами.

— А чо? — ответил он, как будто говоря: — А почему бы и нет?

— Сколько Петыре лет? — спросил Кирилл.

— Двенадцать. Он самый старший из них.

— Софочка, милая, — не унималась в своих причитаниях Сучкова. — Спаси моего ребеночка.

— Я остановила кровь, — сказала Софа, продолжая возиться с раной и не оборачиваясь. — Рана серьезная, задета артерия. Еще полминуты, и мы бы его не спасли.

Скорая приехала на удивление быстро. Выскочивший из машины врач подбежал к лежащему на земле ребенку.

— Софочка, что произошло? — спросил он. — Вот, не думал, что во время дежурства встречу тебя.

Софа слабо улыбнулась.

— Привет, Ленька, — поздоровалась она. — Вот, у мальчугана порез опасной бритвой. Ребенок потерял много крови. Нужен донор.

Обратившись к матери, она сказала:

— Садитесь в скорую и поезжайте в больницу. Все будет в порядке. Ваш сын будет жить.

Она закрыла саквояж и неторопливо пошла в дом. Кирилл шагал за ней и, зайдя в комнату, поставил снова кипятить остывший чайник. Софа бросила саквояж на кровать и вышла в коридор, чтобы помыть руки в умывальнике, расположенном рядом с уборной. Вернулась она спокойная, как обычно, и, вытерев руки полотенцем, сказала:

— Горячий чай будет кстати. Я продрогла насквозь. Жуткий холод на улице. Скажи? — Она подошла к нему и поцеловала в лоб.

— Расплодились преступники-малолетки, — вздохнул Кирилл. — Герои. Война им нужна.

Софа села за стол, наблюдая, как он разливает чай.

— Шигалевич часто повторял, — лениво заговорила она, как будто отдыхая от работы, — что нищета ведет к вырождению нации. Кстати, он утверждал, что, раз начавшись, этот процесс может продолжаться десятилетиями, даже если условия жизни изменятся.

Знаешь, сколько я насмотрелась подобного во время дежурств на скорой помощи? Люди бьют, калечат и убивают друг друга без причины. Просто так. Особенно в праздники, когда нужно радоваться жизни. Не нужна им музыка, стихи, театр или кино. Им интересно бить и крушить. Так что ты говорил насчет телефона?

— Да, насчет телефона. Я сообщу тебе номер позже. Встречу тебя послезавтра у метро, в обычное время после работы. Хорошо?

В назначенное время она не пришла. Такое случалось и прежде, поэтому Кирилл не очень огорчился. Он терпеливо ждал ее больше часа. Наконец, она появилась, но, увидев его, не улыбнулась радостно, как прежде. Она отвела глаза и торопливо прошла мимо.

— Софа, что с тобой? — в панике закричал Кирилл. Он догнал ее и пошел рядом, соразмеряя шаг. Софа продолжала молча идти вперед, не поворачивая к нему головы.

— Софа, Софа! Что случилось?

Кирилл тронул ее за рукав.

— Софа.

Она вздрогнула, как будто к ней прикоснулись льдышкой, отскочила в сторону и в ужасе уставилась на него.

— Что случилось, Софа? — прерывающимся голосом повторил он. — Что с тобой?

У Софы задрожали губы.

— Ты сотрудник МГБ? — спросила она.

— С чего ты взяла?

— Сучкова пришла ко мне. Благодарить и извиняться за свое прежнее поведение. Я тоже решила извиниться за тебя. Ведь ей муж тогда сломал челюсть. Она рассказала мне, как это было. Ты показал им свое удостоверение сотрудника МГБ.

— Я тебе все объясню, Софа.

— Ничего не нужно мне объяснять. Скажи только, Цилю Наумовну арестовали по твоим доносам?

— Нет! Послушай, Софа.

— Не хочу тебя слышать и видеть. Негодяй, подонок. Ты омерзителен.

Она резко отвернулась и зашагала прочь. Он не стал ее догонять. Он был оглушен и раздавлен. В ушах звучали ужасные слова, произнесенные любимой женщиной на прощание. Жизнь потеряла смысл.

Часть 3. Год 1950-й

Глава 1

Кирилл прекрасно понимал, чего от него ожидало начальство. Законность следственных процедур не требовалась и даже не поощрялась. Но ожидаемых от него результатов ему не удавалось добиться; как раз наоборот, из его отчетов было ясно, что обвинения против подследственных несостоятельны. Панин в дружеских беседах предупреждал: жди бури.

У самого Панина уже начались осложнения. Однажды он разоткровенничался с Кириллом: «Ушел бы я отсюда, да чует мое сердце, все равно они меня найдут да еще и сделают козлом отпущения. Не первый год в этой конторе».

Кирилл еще и еще раз перелистывал документы дела опасного государственного преступника — Каца Самуила Абрамовича, 52 лет, врача, специалиста по сердечнососудистым заболеваниям. Согласно оперативным данным, Кац лично знал терапевта Этингера, арестованного недавно за умышленно неправильное лечение выдающегося политического деятеля Щербакова. Он также был знаком с главой ЕАК Фефером и с Михоэлсом. А Михоэлс, как стало известно позже, был врагом Советской власти и замышлял диверсии против советского правительства. Прямо-таки находка Рюмина, на которую он возлагал большие надежды. Рюмин, поручая ему дело врага Каца, с нотками угрозы посоветовал: «Ты прижми его покрепче. Это крепкий орешек, не то, что Этингер. Тот сразу раскололся. И Кац должен признаться, что неправильно лечил важных государственных деятелей или помогал таким, как Этингер. Пусть подтвердит, что диагноз Этингера был неправильным, что он убил Щербакова, и, может, еще кого-то угробил. Понял?»

Спорить с Рюминым, объяснять ему сложность или, вернее, невыполнимость поставленной задачи, действуя даже самыми грубыми методами, было бесполезно. Ведь надо было найти хоть какие-то доказательства вины всего консилиума врачей, подтвердивших диагноз профессора, на основании патолого-анатомической экспертизы. Значит, оставалось либо фальсифицировать выводы, сделанные после вскрытия тел покойных, либо доказать, что патолого-анатомы приняли участие в заговоре. Но они же не лечили людей, а вскрывали трупы, и участия в неправильном лечении принимать не могли. Кирилл, имея уже некоторый опыт допросов врачей, арестованных после Этингера, это понимал, но объяснить безграмотному авантюристу Рюмину, конечно, не мог. Рюмин считал, что их задача — несмотря ни на что, выбить признания арестованных.

— Не пойму, чего это Абакумов тянет бодягу, — жаловался он. — Жмет на тормоза. Ведь есть же признания врачей. Что еще нужно? Может, он на стороне этих жидов? Ты потверже будь, Кирилл. Ты парень грамотный, я вижу, ты далеко пойдешь. Помоги мне, и я тебя не забуду.

Кирилл закрыл папку и от отчаяния плюнул в пустоту, так и не придумав, как ему проявить твердость. В этот момент в узкий тесный кабинет ввели обвиняемого.

Кац появился во всей своей тюремной красе: всклокоченные, черные с сильной проседью волосы, мятая одежда и немытое несколько дней лицо. Он сел на табуретку и уставился на маленькое, запыленное, с толстой решеткой окно. Там в прогалине туч проглядывал клочок голубого неба. Был тусклый мартовский день, блестки которого отражались в темных, на выкате, глазах Каца. Из-за резкого перехода из темноты к дневному свету Кац часто моргал. Казалось он вот-вот заплачет.

Кирилл назвал статью, по которой Кац обвинялся, и суть обвинения. Помимо Этингера, Кацу вменялись знакомство или даже дружба с членами ЕАК, от которых он и получал задания умертвлять важных правительственных лиц путем неправильного лечения.

— Вам понятно, в чем вы обвиняетесь? — спросил Кирилл.

Кац повернулся к Кириллу и перестал моргать. В его взгляде сквозили ненависть и презрение. Кирилл отметил про себя, что первое впечатление о Каце оказалось обманчивым. Было абсолютно ясно, что Кац плакать не будет. Так ведут себя люди, ни при каких обстоятельствах не желающие просить пощады. Такие попадались нечасто, и им приходилось несладко здесь, в Лефортово.

— В чем меня обвиняют, мне понятно, — ответил Кац. — Только вот трудно понять, кому и зачем понадобилось обвинять меня в этом. Я во время войны сутками работал на благо Родины. И вот как она, Родина, меня отблагодарила.

— Что вы можете заявить по существу дела? — сухо спросил Кирилл.

— По существу дела я могу заявить, что никакого существа дела нет, — отрезал Кац. — Никаких указаний от членов ЕАК я не получал и, как я полагаю, они тоже ни в чем не виноваты.

— В этом мы разберемся, — прервал его Кирилл.

— Я знаю, как вы разберетесь, — с вызовом сказал Кац, прямо глядя Кириллу в глаза. — Я уже наслышался криков тех, кого допрашивали. Моя камера недалеко.

— Я не собираюсь применять подобных методов, — спокойно ответил Кирилл. — Я буду записывать ваши показания, вот и все.

Кац нагло хмыкнул.

— Как же вы тогда добьетесь признания вины от невиновных?

— Никак.

Кац уставился на Кирилла, уже без ненависти, но с явным интересом и недоверием. «Наверное, решил, что это очередной трюк следователя», — подумал Кирилл.

— Вот вам мое признание: я честный человек. Конечно, если со мной будут обращаться так, как с теми, кто дал против меня показания, я признаюсь во всем, в чем хотите. Годы не те, чтобы выдержать это. Только что толку в таких показаниях? Нужны хоть какие-то вещественные доказательства. А у вас их нет.

Кац был не первый из врачей, кого Кирилл допрашивал, но до него никто не вел себя так вызывающе. Некоторые из тех немногих, чьи дела ему поручили вести, сразу признавали свою вину, но при детальном допросе не могли объяснить явное логическое несоответствие своих показаний. Иные вели себя достойно, и вины не признавали. Но все они испытывали страх. Одни пересиливали его, другие — нет. У всех, однако, была надежда, что этот кошмар скоро кончится и их отпустят на свободу. А Кац, похоже, ничего не боится и ни на что не надеется.

— Значит, вы отрицаете, что умышленно ставили неправильный диагноз? — спросил Кирилл.

— Разумеется, отрицаю.

— Вы знали Этингера?

— Да, знал.

— Вы знали, что он поставил неправильный диагноз Щербакову?

— Чушь! — взорвался Кац. — Кто, кроме врача и квалифицированной врачебной экспертизы, может установить это? Какой был правильный диагноз? Ужне вы ли, люди в военной форме, можете его поставить?

— Как вы объясните, что Щербаков умер от разрыва сердца в таком молодом возрасте, ведь это очень редкий случай?

— Я не должен ничего объяснять, — Кац снова уставился в окно. — Это же смех: следствие не докопалось до такого простого факта, что Щербаков был алкоголик. Да от его возлияний и здоровый-то человек недолго бы прожил. Давайте тогда обсуждать вопрос: должен ли был Этингер лечить Щербакова от алкоголизма или нет? А?

Кац, ехидно усмехнувшись, посмотрел на Кирилла.

— Что, моральный облик выдающегося политического деятеля не вяжется с алкоголизмом? Не предусматривает такое предположение?

— Нет, не предусматривает, — не сдержал улыбку Кирилл.

Кац был доволен его реакцией и опустил глаза.

— Толково обвинить любого врача в умышленно неправильном лечении — невыполнимая задача, просто невозможно себе представить, как ее осуществить, если вы имеете дело с преданными профессии людьми, да притом мировыми светилами, — спокойно, почти дружелюбно сказал Кац. — Нужны эксперты, чтобы изучить историю болезни, проверить соответствие диагноза и применяемых лекарств и методов лечения и посмертно установить правильный диагноз. На одних признаниях далеко не уедешь. Уверяю вас, что многие из тех, кто из страха перед пытками наговаривают на себя и на других, откажутся на суде от своих показаний, а подтвердить их документально вы не сможете. Невозможно подделать столько документов и подготовить к ложным свидетельствам столько врачебных экспертов. Не то время, молодой человек. Не то время.

Кириллу не понравилось, что Кац назвал его «молодой человек», а не «гражданин следователь», но решил пропустить это мимо ушей.

— С кем из ЕАК вы были знакомы? — спросил Кирилл.

— Хотите, чтобы я подставил под удар таких же, как я, ни в чем не повинных людей? — отозвался Кац вопросом на вопрос.

— Кого вы имеете в виду?

— Кого угодно. Ведь вам нужны материалы против ЕАК. Правильно я понимаю?

— Если такие материалы существуют.

— Ничем не могу вам помочь, — сказал Кац. — Обо всех членах ЕАК у меня сложилось очень хорошее мнение, хоть и знаком-то с ними я был шапочно, даже знакомством это нельзя назвать, просто был несколько раз там, где они собирались. Знаю кое-кого, кто с ними был в более близких отношениях, да вы их тоже наверняка знаете, если арестовали такого далекого от них человека, как я.

— Все-таки? Я не буду записывать. Знали Фефера?

— Да.

— Еще кого?

— Цилю Наумовну Бланк.

— Знали?

— Да, знал. Арестовали бедняжку, и до сих пор никто не знает, где она. Что с ней?

Кирилл сделал вид, что не слышит..

— Кого еще вы знали? Кого-нибудь из ее друзей?

Кац помедлил с ответом.

— Я не буду записывать, — напомнил ему свое обещание Кирилл. — Заметьте, вы не должны умышленно давать ложные показания. Это усугубит ваше положение.

— Понятно, что у вас есть на меня оперативные данные, — сказал Кац. Он назвал несколько фамилий, в основном людей арестованных, и промелькнула фамилия Шигалевича. Вот в этом он ошибался — данных о его знакомстве с Шигалевичем у следствия не было.

— Я и не требую от вас что-либо говорить о людях, которых вы назвали. Кстати, никаких оперативных данных о тех, кто не арестован, у нас нет.

Лицо Каца стало темным от огорчения.

— Я никого толком не знаю, — проговорил он тихо.

— Да, да, — подтвердил Кирилл. — И ничего не должны знать. Это вас не касается. В записях это фигурировать не будет, ибо не относится к делу. Понятно?

Кац с интересом уставился на Кирилла. Казалось, он не верит тому, что услышал собственными ушами.

— Хотите закурить? — спросил Кирилл, положив на стол пачку папирос.

— Я не курю. Спасибо, — вежливо отказался Кац.

— На сегодня хватит, — закончил допрос Кирилл. — Не все так мрачно, Кац, как вы думаете.

Кирилл приказал увести арестанта и взялся за оформление результатов допроса. Пусть начальство разберется и скажет, что делать.

Когда он уже собрался уходить, в кабинет без стука зашел Панин. Выглядел он смертельно усталым, нижнее веко левого глаза подергивалось как от тика.

— Пойдем, заложим малость за воротник, — предложил он. — Есть о чем поговорить.

— Пойдем, — охотно согласился Кирилл.

На улице, зябко кутаясь, Панин небрежно бросил:

— Я, между прочим, с женой развожусь.

— Что-то случилось?

— Не нравится ей, что я пью. А кому понравится? Я, однако, так считаю: пускай уходит. Правда, по сыну буду скучать, но от таких, как мы, нужно держаться подальше. У нас ведь как: если ты враг народа, значит, и твоя родня тоже. А у тебя как дела с невестой? Не сошлись по новой?

— Не сошлись и никогда не сойдемся.

Они молча дошли до пивной и заняли единственный свободный стол у самого входа. Шустрый официант мигом принес наполненные кружки. Панин посыпал край кружки солью и жадно отхлебнул пенящуюся жидкость.

— Давно хотел тебя спросить, не попадалась ли тебе фамилия Шигалевич? — первым заговорил Кирилл.

Панин взглянул на него слегка затуманенными глазами.

— Попадалась. Несколько раз. Полагаю, что он кандидат на арест. Ты его знаешь?

— Да. А вот. Софа Фридман не попадалась?

Уставившись на пустеющую кружку Панин тихо спросил:

— Твоя, что ли?

— Да. Если что, дай знать.

— Непременно. Какое отношение она имеет к Шигалевичу?

— Она крутилась там, в их компании. Бывала в гостях. Шигалевич помог ей устроиться в госпиталь после института. Бывала и в ЕАК, однако, ничего особенного она там не делала.

— Для того, чтобы схлопотать расстрел, не нужно ничего такого делать, — с философской ехидцей заметил Панин. — Добро. Если что, обязательно сообщу. А как у тебя дела с врачами?

Тут настала очередь Кирилла сделать большой глоток, чтобы смочить пересохшее горло.

— Удивляюсь безграмотности тех, кто затеял это дело, — сказал Кирилл. — Мозгов у начальства нет. Арестовывают их даже не по подозрению, а по желанию возбудить дело. Понимаешь?

— Еще как понимаю, — заверил его Панин. — А ты заметил, что я больше не называю тебя «пацаном»? Ладно, продолжай.

— Как может идиот Рюмин определить, правильный диагноз поставил врач или нет? И если да, был в том умысел или просто ошибка? Как определить, соответствовало ли лечение и лекарства болезни, или умышленно были предписаны другие? Да на такую экспертизу должны уйти годы. А если вынести все это в газеты, кто в эту чушь поверит?

Вдруг Панин громко захохотал, и несколько голов сразу же повернулись в их сторону. Панин с хмельным интересом вызывающе осмотрел утопающее в папиросном дыму пьяное сборище.

— Кто поверит? — переспросил он и, повысив голос, заявил: — Да все поверят. Наш-то доверчивый народ, его любой бодягой можно накормить. Насчет этого не беспокойся. Да что там наш народ! Возьми немцев. Казалось бы, цивилизованная нация, а ведь поверила этому психопату Гитлеру. Правильно сказал Геббельс: «Чем крупнее ложь, тем ей легче верят». И вообще, лжи легче поверить, чем правде. Почему так происходит? — Панин пожал плечами. — Не с моими мозгами понять это. Всегда так было, и всегда так будет. Аминь.

Он чокнулся со стоящей на столе кружкой Кирилла и допил остатки пива.

На следующий день после обеда в кабинет Кирилла с шумом ворвался Рюмин. Он плюхнулся по другую сторону стола и уставился на Кирилла, не произнося ни слова. Потом как-то странно выпятил тонкие губы своего маленького рта, как будто для поцелуя, от которого должно затошнить.

— Я тя чо принял сюда? — Голос Рюмина презрительно дребезжал. — Чтобы ты тут в какие правила играл? — Рюмин гадливо прищурился. — Ты мне их показания давай. Учить мне тя, как обращаться с жидовским племенем? Ты мне любого дай, так я его за пять минут расколю. А ты тут неделями возишься и не только не раскалываешь их, а даже находятся такие, что отказываются от своих показаний. Зря, что ли, государственный хлеб хаваешь?

— Что толку, если я их расколю? — возразил Кирилл. — К суду дело должно быть подготовлено грамотно, с вещественными доказательствами, иначе все повиснет в воздухе.

Рюмин ударил по столу ребром ладони.

— Шибко грамотный, — угрожающе прорычал он. — Суд — не твое дело. Там разберутся. А ты запомни мой наказ: жиду не должно быть веры, даже если он говорит правду. — Рюмин на мгновение смолк, а потом чуть спокойнее продолжил:

— Вот с вещественными доказательствами ты прав. — Рюмин скроил на пухлом лице улыбку. — Вот, ты мне эти вещественные доказательства и добудь. Понял?

Он встал и, не дожидаясь ответа, направился к двери. Схватившись за ручку, оглянулся.

— Понял? — переспросил он.

Кирилл оставил вопрос без ответа, а только кивнул как бы в знак согласия. Рюмин задержался у открытой двери.

— Понял? — неожиданно звонким и пронзительным голосом повторил он.

— Понял, — глухо ответил Кирилл.

— То-то же. Знаешь, поди, армейскую пословицу: не можешь — научим, не хочешь — заставим. А не заставим. — Рюмин весело хмыкнул и с треском захлопнул дверь за собой, предоставив Кириллу самому закончить фразу.

Кирилл откинулся на спинку стула и устало протер глаза. «Ясно, — рассуждал он, — что за этим паскудным карликом кто-то стоит. Но кто? Абакумов? Тогда почему он терпит следователей, которые пыток не применяют и показания из арестованных не вышибают. Если ему такие следователи нужны, почему тогда он терпит таких, как Рюмин? Похоже, что как в солдатской игре, веревку тянут с той и с другой стороны. Поди тут, догадайся, кто есть кто, и что в этой заварухе делать. А с Рюминым шутки плохи. Нужно срочно что_ то предпринять, а той сам не заметишь, как в этот котел угодишь».

Кирилл вытащил из верхнего ящика стола чистый лист бумаги и стал писать:

Министру МТБ товарищу Абакумову

От следователя, старшего лейтенанта Селиванова Кирилла Евгеньевича

Докладная записка.

Товарищ Абакумов!

Я пишу Вам эту докладную в связи с тем, что обстановка в следственном отделе по особо важным делам требует Вашего немедленного вмешательства. Мой непосредственный начальник товарищ Рюмин настаивает на применении методов следствия, идущих вразрез с существующим кодексом. При всей кажущейся эффективности этих методов они приносят только один результат: признание обвиняемых. Однако многие из них еще на следствии при повторных допросах отказываются от своих показаний, хотя и знают, чем это им грозит. Если бы были существенные доказательства вины обвиняемых, то не было бы необходимости в принудительном признании. Я бы мог получить эти признания и все недостающие материалы безо всякого нажима. Однако таких материалов у меня нет.

Обвинения, основанные только на признаниях подследственных, очень шаткие. Стоит подсудимым отказаться от них на суде, и обвинения рухнут.

В настоящее время все как раз наоборот. Есть доказательства правильности диагнозов, о чем свидетельствуют результаты консилиумов, истории болезней и патолого_ анатомической экспертизы.

Возникает вопрос: на каком основании арестованы эти врачи, если нет ни одного документа, который бы мог вызвать подозрение в умышленно неправильном лечении с целью умертвить пациента?

Мне поручили дела, которые неизбежно получат международную огласку. Более того, если основываться только на признаниях обвиняемых и не подтвердить их документально, следствие будет вынуждено привлечь к допросам массу людей, занимающих высокие посты в медицине. Это приведет к тому, что публично будет доказана ложность обвинения.

Я прошу Вас принять меня лично, чтобы я мог более подробно изложить Вам реальное положение дел и свои соображения относительно возможных последствий тех методов, на которых настаивает товарищ Рюмин.

Следователь по особо важным делам

Старший лейтенант Селиванов.

Кирилл запечатал письмо в конверт и, взглянув на него, как на мину замедленного действия, вышел из кабинета, чтобы отправить записку по внутренней почте.

Вечером он столкнулся в лифте с Паниным.

— Что такой мрачный? — спросил Панин, хотя и сам выглядел далеко не счастливым.

— Написал докладную Самому, — ответил Кирилл.

— Погоди, — остановил его Панин. — Давай выйдем..

На улице Панин сразу оживился.

— Абакумову? — спросил он.

Кирилл утвердительно кивнул.

— И что написал?

— Изложил, что эта паскуда Рюмин сам применяет и других заставляет применять запрещенные методы следствия. И потому это никуда не ведет. Понимаешь?..

— Понимаешь, — прервал его Панин, передразнивая. Перейдя на грузинский акцент, он насмешливо подтвердил: — Конэшно понымаешь. — И вдруг взорвался: — Ты что, идиот? Жаловаться на Рюмина! Да этот безграмотный интриган тебя по стене размажет. Его и приняли-то на эту работу, потому что он сука отборная. А Абакумов. Ты что, думаешь, он не знает, что происходит? Он ведь читает отчеты следствия и иногда сам присутствует на допросах. Вот, нашелся агнец Божий, который откроет глаза такому матерому волчаре, как Абакумов, на то, что происходит в его министерстве.

— Ты прав, да не совсем прав, — спокойно возразил Кирилл, поднимая воротник плаща, ибо стал накрапывать дождь.

Панин воспользовался непогодой, чтобы повернуть разговор в другое русло.

— Чтобы не промокнуть снаружи, нужно смочить организм изнутри, — уверенно произнес он, указывая пальцем на пивную за перекрестком. — Этим и крепка Русь. Зайдем туда, там и поговорим.

— Извини, нет у меня желания пить сегодня, — сказал Кирилл. — Не станет мне легче ни от пива, ни от водки.

— Пойдем, — настаивал Панин. — Тебя, может, завтра арестуют и будут с тобой проделывать те самые трюки, против которых ты выступаешь. Сегодня, представь себе, твой последний вечер на свободе.

— Счастливец ты, что тебе водка помогает, — сказал Кирилл, остановившись у перекрестка. — Я что-нибудь другое придумаю.

— Что ж, — пожал плечами Панин. — У нас с тобой одна дорога. Ты пойдешь по ней завтра, я — чуть позже. Уверен, что на этой дороге мы встретим многих из тех, кто нас на эту дорогу отправил. Эх, Русь! — выдохнул он с безнадежной тоской. — Когда же тобой, злая матушка, будут править нормальные люди?

Он махнул рукой и, не прощаясь, побрел к пивной.

Кирилл зашагал по улице, сам не сознавая, куда он идет. Его раздирало желание пристрелить Рюмина, но эта идея хороша была только для мстительных фантазий. Проблема была в стратегии руководства, которая проявлялась в системе арестов, допросов и судов. Те люди или силы, которые стояли на пути этой системы, должны быть смяты, стерты в порошок. Но их немало, потому это займет время. Сколько времени? Кто следующий? Не выскочить ли вовремя из этой системы? Пожалуй, будет еще хуже. Тех, кто выскакивал, все равно находили и приканчивали.

Внезапно Кирилл обнаружил, что подошел к станции метро, где он обычно встречал Софу. Сердце его гулко стукнуло, сжалось, потом заметалось, как пойманный зверек в западне, и заныло от горя потери. Он взглянул на часы. Уже семь. Может, она сейчас поднимается наверх по эскалатору, и они, как прежде, встретятся и, прижавшись друг к другу, пойдут к ней домой.

Кирилл остановился в нерешительности. Находиться здесь было бессмысленно, но что-то удерживало его. И вдруг. Нет, не может быть. Софа, живая, любимая, шагала навстречу ему, устремив взгляд вдаль, не видя его, глубоко задумавшись о чем-то своем. Когда она поровнялась с ним, он тихо позвал ее:

— Софа.

Она вздрогнула, резко повернула голову в его сторону, метнула взгляд широко открытых, перепуганных глаз, тут же резко отвернулась и опустила голову. Он успел заметить в ее глазах крошечный огонек удивления, если не сказать радости, и быстро угасший румянец волнения на щеках. Как он и ожидал, она ничего не сказала и продолжала идти вперед, не ускоряя, но и не замедляя шаг. Кирилл зашагал рядом с ней, внимательно вглядываясь в ее лицо. Любимое лицо, но такое злое и холодное!

— Если я служу в органах, это еще не значит, что я негодяй, — заговорил онис удивлением отметил, что Софа его слушает. — Это также не значит, что я повинен в аресте людей. Даже если ты предполагаешь самое худшее во мне, я не мог подставить под удар тех, с кем ты меня знакомила. Ничего враждебного они не делали и не замышляли, и потому предавать мне было некого.

Софа продолжала молча шагать, уставившись себе под ноги.

— Я люблю тебя, Софа, — сказал он. — Не могу я подставить под удар тебя и твоих друзей. А арестуют их не потому, что они что-то сказали или сделали, или на них есть какой-то компромат.

— А почему тогда? — спросила она, метнув на него острый взгляд.

— По другим причинам, — ответил он уклончиво. — Их сначала арестуют, а потом попытаются найти компромат. Не все у нас этим занимаются, но многие. Охотников — хоть отбавляй. Но я к ним не принадлежу.

— Ты принадлежишь системе, — пробормотала Софа.

— Да. Но не вся система такая.

— Вся. Вся страна до сих пор дрожит от тридцать седьмого.

— Да. Но были и такие из этой системы, которые были против. Сейчас трудно понять, кто из них, мертвых, принадлежал к какой группе.

Софа остановилась и бросила на него открытый вызывающий взгляд.

— Скажи, ты знаешь, что с Цилей Наумовной? — спросила она. — Видел ли ты ее?

Ее слова застали его врасплох. — Я не могу рассказать то, что является служебной тайной, — сказал он, проглатывая подступивший к горлу тошнотный комок.

— Нарушь ее, — потребовала Софа. Ее влажные, темные глаза мгновенно засверкали гневом. — Нарушь, ради меня. Ты говоришь, что любишь меня? Скажи.

— Но ведь это служеб.

— Мерзости, которые происходят у тебя на службе — это служебная тайна? О них нужно кричать! — И тут же сбавила тон: — Нет, я понимаю, что говорю чушь.

— Это общее правило. Я должен держать слово. Ты ведь тоже обязана сохранять служебную тайну.

— У меня нет служебных тайн. Я не делаю мерзостей.

— Не говори так. Я ведь тоже не делаю мерзостей. А тайны у тебя есть. Например, ты не имеешь права разглашать, чем болеют твои пациенты. Это врачебная тайна. Даже когда ты лечишь самого отпетого подонка, ты не имеешь права говорить с посторонним о его болезни.

Она снова зашагала, но уже медленнее, словно в задумчивости, как будто не замечая его присутствия.

— Жива Циля Наумовна? — спросила она.

— Если нет сообщения о ее смерти, значит жива, — ответил Кирилл. — Смерть — одно из немногих событий в нашей системе, которое не является служебной тайной. — Он хмыкнул и украдкой взглянул на нее, ожидая, что она оценит его мрачный юмор. Да, оценила. Отвернулась, чтобы скрыть улыбку, но правая щека поползла вверх смешливой шишкой.

— Так же, как и у вас, в медицине. Известие о смерти пациента можно сообщить любому.

— Не провожай меня дальше, — сказала Софа. — Скоро мой дом.

— Пригласи меня на чашку чая, — почти с мольбой попросил Кирилл. — Сегодня у меня был очень тяжелый день. Быть может, скоро придется пройти через ад. На полчасика, Софа. А?

— Ладно, но только на полчаса, не больше, — согласилась она. — Мне нужно сегодня вечером кое-кого навестить.

В ее голосе ощущалась неуверенность, видно, ей было трудно принять важное решение. Кирилл, хоть и недолго работал следователем, научился отмечать малейшие детали в поведении человека.

В коридоре коммуналки было тихо. Зайдя в комнату, Софа предложила Кириллу снять плащ и сразу принялась хлопотать у электроплитки.

— Работает плитка? — спросил Кирилл, пытаясь перейти на легкий тон.

— Да, как ты обещал. Хоть шутя, но тогда ты сказал правду.

— Я все время говорю правду. Не беспокоят тебя соседи?

«Опять приходится менять тему разговора», — с огорчением подумал он.

— Нет. Сучковы там больше не живут, — ответила Софа, не оборачиваясь, и наблюдая, как закипает чайник.

— Что, получили новое жилье? — спросил Кирилл.

Софа глянула на него через плечо и слабо улыбнулась.

— Можно сказать и так, правда, юмор черный получается. Сучков убил Сучкову. Как-то по пьянке он ударил ее бутылкой по голове. Насмерть. Ее похоронили, его отправили в тюрьму на десять лет, а детей пристроили в детдом. Так что все получили новое жилье. Сейчас там живут милые люди, молодая пара с трехлетней дочкой. Прелесть какая девочка.

Софа вздохнула и, сняв бурлящий чайник с плитки, стала разливать кипяток по чашкам. Кирилл подошел к ней и положил руку на плечо. Софа поставила чайник на плитку, повернулась к нему, обняла за шею и заплакала, содрогаясь от сдерживаемых рыданий.

— Софа, родная, — забормотал Кирилл, гладя ее по волосам. — Никто и ничто нас больше не разлучит. Мы пройдем все невзгоды, и наступят для нас лучшие времена.

Глава 2

Звонок раздался в час дня, но Берия не поднял трубку, чтобы не прерывать разговор с Огольцовым, заместителем министра МТБ. Сталин обычно появлялся в Кремле позже, а остальные не в счет. Пусть Огольцов знает, как его Берия ценит; даже на другие звонки не отвечает, чтобы уделить ему все внимание. Берия намекнул собеседнику, что в случае изменений в руководстве его министерства у Огольцова есть хороший шанс стать министром. Если, разумеется, Огольцов будет предан лично ему, Берии, и никому другому. Огольцов слушал, затаив дыхание, его глаза лихорадочно блестели. Перспектива неограниченной власти, доверие и внимание всемогущего Берии оказали тот эффект, на который Берия рассчитывал. Но была и другая причина, по которой Берия не хотел отвлекаться от главной темы. Огольцов докладывал о том, как Абакумов руководит следствием по делу Вознесенского, ЕАК и по недавно затеянному делу врачей.

Телефонный звонок повторился, и Берия снова не поднял трубку.

— У меня сложилось впечатление, — продолжал говорить Огольцов, — что Абакумов тормозит дело ЕАК, он совсем не заинтересован в деле врачей. — Огольцов преданно уставился на Берию, ожидая реакции на свои слова.

— Ты считаешь, что можно ускорить следствие? — спросил Берия.

— Да, именно так. До сих пор не все подследственные признались в своих преступлениях и не выдали своих сообщников. Почему Абакумов не привлечет к такой ответственной работе более энергичных и способных следователей? А тем, кто добиваются признания, он ставит палки в колеса.

Огольцов не был дураком, и Берия это знал. Но Огольцов был человеком мелкого калибра. Он не мог просчитать дальше, чем на два шага вперед. Хотя любая тактика в этих делах всегда вела к расстрелу их инициаторов.

— Есть такой следователь Рюмин. — начал Огольцов и остановился на полуслове — в дверь постучали.

— Войдите, — позволил Берии.

— К вам Поскребышев, — войдя, сообщил охранник.

Берия молча кивнул, тут же на пороге появился сталинский секретарь и раздраженным голосом произнес:

— Сталин приглашает к себе. Прямо сейчас. Я несколько раз вам звонил, вы не брали трубку.

Теперь Берия на деле должен был показать Огольцову пределы своей власти. Спокойным, обыденным тоном он ответил:

— Хорошо, сейчас приду.

Дверь закрылась, и Огольцов тут же вскочил со стула.

— Я побежал, — выпалил он.

— Не торопись, — успокоил его Берия и властным жестом указал на стул. Огольцов присел на самый краешек, готовый снова вскочить в любой момент. — Держи меня в курсе дела. Я встречусь с тобой на следующей неделе.

Берия встал и протянул руку для прощального рукопожатия. Огольцов почти подпрыгнул и радостно пожал ее.

Оставшись один, Берия заторопился к Сталину. Всемогущий владыка мгновенно преобразился в суетливого сержанта, вызванного к генералу.

В кабинете Сталина, кроме Хозяина, был только Маленков. Сталин выглядел угрюмым, Маленков — озабоченным. Берия уловил сгустившуюся напряженность, и, чтобы разрядить ее, как бы мимоходом бросил: — Скоро испытаем второе ядерное устройство. Оно будет гораздо мощнее первого и больше похоже на бомбу.

Маленков угодливо улыбнулся. Сталин оставался угрюмым. «Значит, атомная бомба отступила на второй план, — сделал вывод Берия. — Наш мудрец, наверное, думает, что сейчас, когда машина атомного производства налажена, можно поставить во главе комплекса кого-нибудь попроще. Так оно, наверное, и есть. Даже такой, как Молотов или Каганович, вполне могут возглавить проект».

— Я беседовал вчера с Абакумовым, — заговорил Сталин, оставив замечание об атомной бомбе без внимания. — Спросил его: все ли готово к открытому суду? Он ответил: нет. Второй вопрос: какое наказание ты рекомендуешь главарям Ленинградского дела? Говорит: расстрел.

Берия понял мысль вождя прежде, чем тот ее закончил, и с трудом подавил улыбку. Расстрел рекомендовал Абакумову сам Сталин, и по телефону. Абакумову же придется рекомендовать это письменно. Он же и будет виноват, в случае чего. Вот так оно и идет.

— Спрашиваю его: а как дела с ЕАК? — продолжал Сталин. — Готово ли следствие к открытому суду? Говорит: нет. И тоже рекомендует расстрел. Новое дело начал: заговор еврейских врачей. Дескать, первого зацепили, Этингера, а потом за ним других потащим. Дело хорошее, спору нет. Но и тут он тоже топчется на месте. Нужно заставить его работать.

Сталин на минуту остановился, как будто решил перевести дух. Выглядел он неважно. Когда Сталин отвернулся, Берия и Маленков переглянулись. Смертный приговор Абакумову был произнесен, теперь оставалось только красиво все преподнести.

— Отдать в ОСО — не хитрое дело, — недовольно ворчал вождь, обращаясь к Маленкову. — Такие, как Вознесенский, наносят делу социализма огромный вред, распространяя под прикрытием пустых обещаний роста благосостояния народа вредные идеи, тормозящие развитие экономики и военной мощи страны.

— Мы все согласны с вашими мудрыми идеями, — дипломатично отозвался Маленков. — Разумеется, более серьезное следствие неоспоримо докажет, что враждебная идеологическая платформа Вознесенского является базой для сепаратистского заговора отделить Российскую Федерацию от Советского Союза.

— Вот, ты и займись вплотную бандой Вознесенского, — сказал Сталин. — Проконтролируй работу Абакумова и его следователей. А ты, Лаврентий, — обратился он к Берии, — займись делами ЕАК и врачей. Слишком много там евреев. Вся медицина, даже в Кремле, в их руках. Доверить здоровье правительства сионистам и не проверить их работу? Это будет непростительно.

— Спасибо за доверие, товарищ Сталин, — имитируя энтузиазм, поспешил поблагодарить Берия, проглотив при этом горький комок. Как Маленкову, так и ему Сталин поручил невыполнимые задачи. Фальсификацию документов в таком масштабе, в каком требовалось для суда, выполнить было просто невозможно. Но даже если бы это удалось сделать, то подготовить обвиняемых и свидетелей, заставить их заучить свои роли и объяснения и успешно провести открытый суд — это уже за гранью реальности. А если дела будут переданы в ОСО, судьба Маленкова и Берии повиснет на волоске. Абакумов, разумеется, уже обречен. Спасти его может только смерть Сталина. Поплатится Абакумов за преданность вождю. Поплатится.

Сталин сел и несколько раз глубоко вздохнул. Он заметно устал от короткого разговора.

— Докладывайте мне, когда будут сдвиги в этих делах, — закончил разговор Сталин. — Можете идти.

Выйдя из кабинета Хозяина, Маленков схватил Берию за рукав, не в силах сдержать возбуждение.

— Я не в очень хороших отношениях с Абакумовым. — начал он, но Берия не дал ему закончить.

— Знаю, знаю. Я сейчас же поеду на Лубянку и на месте ознакомлюсь с состоянием дел. Посоветую кое-что Абакумову, чтобы он побыстрее угодил в яму. Встретимся завтра, Георгий.

Глава 3

Министр госбезопасности отвечал на вопросы Берии спокойно, по-деловому сухо. Но от Берии не ускользнули следы озабоченности и беспокойства на его волевом, суровом лице: вертикальные морщины пересекли лоб, а широко раскрытые, не мигающие глаза как будто ждали ответа на вопрос, который нельзя было задать.

— Что касается ЕАК, — продолжил он, непроизвольно сжав пальцы правой руки в кулак, — большого прогресса в этом деле нет. К открытому суду мы не готовы. Если развернуть его до крупного масштаба, тогда окажутся втянутыми члены Политбюро, и тут уж по_ настоящему начнется чехарда. Приказ от Сталина был прямой: найти нити заговора или подрывной деятельности, тянущиеся наверх. Я хочу задать вам откровенный вопрос, Лаврентий Павлович. Опять готовится 37_й год?

Берия поправил пенсне, чтобы скрыть свое удивление. Он не ожидал от министра такой неосмотрительности. Однако в следующий момент понял, что это было не так уж глупо.

Министр стоял перед неразрешимой дилеммой, и любая дорога вела его в пропасть. Если и мог кто спасти его, так это Берия. И он ответил откровенностью на откровенность, в которой была смертельная доза яда.

— Ты знаешь, что, когда я занял пост министра НКВД в 1939 году, я остановил почти все процессы, а многих осужденных даже освободил. Не мог я все полностью прекратить, не тебе это объяснять, ты ведь на этом посту уже пять лет. Ситуация сейчас не простая, слов нет, но мы должны приложить все усилия, чтобы не допустить повторения 37_го года. И мне, и тебе понятны последствия.

— Что вы посоветуете, Лаврентий Павлович?

— Притормози дела с евреями. Сконцентрируйся на Ленинградском деле. Оно касается только Ленинградского обкома. Вознесенский — единственный член Политбюро, который связан с ним. За время, пока это дело тянется, многое может произойти.

Он замолчал, чтобы подчеркнуть важность того, что не было произнесено вслух. Берия не сомневался, Абакумов понял намек. Сталин был очень плох и собирался ехать в Абхазию лечиться. Смерти его ждали все, и ждали с нетерпением, надеясь на скорый исход. Это стало бы решением многих проблем, сотворенных вождем на пустом месте. У Абакумова явно есть вся информация о здоровье своего хозяина. Хотя он и беззаветно ему предан, но смерти ожидает с неменьшим нетерпением, чем все члены Политбюро. Уж он_ то знал, кого после смерти Сталина назначат козлом отпущения за подобные процессы.

— Маленков торопит с евреями, — прервал молчание Абакумов. — Провести открытый суд, на котором будут присутствовать иностранные журналисты, мы не можем. Неужели Маленков не понимает, какого рода процесс мне нужно готовить?

— Понимает, понимает. Он тоже выполняет приказ. Нужно лавировать, пока это возможно. Как обстоят дела с врачами?

— Относительно врачей. Дело затеял Рюмин и подобные ему ретивые следователи. Они не понимают, куда все это может привести. У них ума не хватает, чтобы понять: для доказательств на открытом суде нет и никогда не будет достаточно данных. Нужно не только признание вины, но и ее документальное подтверждение. И это подтверждение должно относиться к тому периоду, когда неправильное лечение применялось, или умышленно неправильный диагноз был поставлен. Аэтот Этингер. Профессор, мировое светило, суд не обойдется без привлечения и других светил Кремлевской больницы.

Абакумов смолк, ожидая, пока Берия переварит то, что он сказал. Но Берия все понял раньше, чем Абакумов договорил. Привлечь других врачей без санкции Сталина было бы безумием. Даже арест не сойдет ему с рук. А если он такое разрешение получит, то вся ответственность за подготовку к открытому суду ляжет на него, Абакумова. В случае, если открытый суд не будет подготовлен, Абакумова поставят к стенке.

Не дождавшись реакции Берии, Абакумов придвинул ему исписанный лист бумаги.

— Прочтите, Лаврентий Павлович, жалобу одного из следователей, — сказал он. — В ней вкратце неплохо изложено существо вопроса.

Берия быстро прочел исписанный четким почерком лист бумаги, занес в свою память имя и фамилию следователя, указанные в конце докладной, и поднял глаза на министра.

— Что вы собираетесь с ним сделать? — спросил Берия.

— Пока не знаю. Мы могли бы его арестовать или отправить на периферию, ведь нам нужны такого рода следователи, либо.

— Оставьте его, — перебил Берия. — Нам он здесь пригодится. Все может неожиданно поменяться. Значит, нет никаких документов, или хотя бы разных мнений врачей? — спросил Берия.

Абакумов помедлил с ответом и, осторожно подбирая слова, продолжил:

— Наши следователи тщательно изучили материалы, касающиеся лечения Щербакова. Никаких противопоказаний к предписанному лечению не было. Если не учитывать его пристрастие к водке: алкоголь мог повлиять на действие лекарств, но по этому пути мы пойти не можем.

Поднаторевший в интригах министр госбезопасности Абакумов и изощренный политик, всемогущий Берия уставились друг на друга в ожидании, кто первый сделает неверный шаг. Берию мало занимало то, что Абаумов сказал. Гораздо более интересным было то, что он не сказал. А не сказал он важную, если не решающую все дело информацию. Почти два года назад он представил Сталину записку Лидии Тимашук, заведующей отделением кардиологии Кремлевской больницы. Она утверждала, что диагноз медицинских светил относительно здоровья Жданова был неверным. Более того, она подтверждала свои выводы кардиограммой. Это же настоящая находка для такого дела! А Абакумов об этом не упомянул. Берия знал, что в настоящий момент Абакумов читает мысли Берии и ожидает его указаний насчет Тимашук. Но ни Берия, ни Абакумов не имеют ни власти, ни желания расширять дело врачей по собственной воле, а уж тем более без санкции Сталина.

Берия поправил пенсне, едва скрывая радость. Попался Абакумов. Если вождь не отойдет на тот свет в ближайшее время, министра ждет расстрел, и ничто его не спасет.

— Я хочу побеседовать с этим следователем, — сказал Берия. — Приведите его ко мне.

— Сейчас, Лаврентий Павлович, — с готовностью ответил Абакумов, вскочив со стула. — Подождите минутку.

Абакумов вышел и вскоре вернулся с молодым, серьезным человеком, который сразу понравился Берии. Увидев Берию, следователь на секунду оробел, но быстро взял себя в руки.

— Я вас позову, — обратился Берия к Абакумову. Министр молча вышел из кабинета.

— Вы написали смелую, правдивую докладную, — начал Берия. — Я в курсе дела, какая сложная обстановка сейчас в следственном отделе. Поверьте мне, товарищ Селиванов, что скоро все наладится и в МТБ опять будет нормальная обстановка.

— Я верю в это, товарищ Берия.

«Немножко наивный, но понятливый, — решил Берия. — Такие мне пригодятся». Вслух он продолжил:

— Все честные люди, как в вашем министерстве, так и в правительстве, должны объединить свои силы против тех, кто готов нарушить закон ради карьеры или других личных выгод. Я ищу таких людей, как вы, Кирилл. Мне нужна их помощь и решимость изменить обстановку, чего бы это ни стоило.

— Вы можете на меня рассчитывать, — с чувством выпалил Кирилл. — Все, что от меня зависит, я сделаю.

Берия медленно поднял на него глаза. Его тяжелый взгляд многих собеседников приводил в полуобморочное состояние.

— Мне нужны преданные люди, — повторил Берия, продолжая сверлить взглядом молодого следователя. — Могу я на тебя положиться?

Следователь оказался не из пугливых.

— Можете, — сказал он спокойно.

— Я имею в виду полную преданность мне. Никому другому на белом свете.

Понимаешь? Никому другому.

Тут следователь на секунду помедлил, словно пораженный страшной мыслью. Берия кивнул, давая понять, что прочитал его мысль.

— Можете на меня положиться в любом деле, — спокойно и уверенно, ответил Кирилл. — Я буду предан только вам и никому больше.

— Если понадобится твоя помощь, я найду способ сообщить тебе, Кирилл. Иногда мы будем встречаться, и ты будешь сообщать мне обстановку в следственном отделе. Могут у меня быть и другие поручения к тебе. Если ты попадешь в беду, я тебя выручу, будь в этом уверен. Все понял?

— Все.

— Женат?

— Нет. еще.

— Невеста есть?

— Да. Вроде бы.

Следователь явно растерялся. Берия догадался о причине.

— Еврейка? — спросил он и с удовольствием отметил, тревогу в глазах Кирилла.

— Да.

— Мы скоро встретимся. Можешь идти.

Глава 4

Настенные часы пробили десять, и за окном начала сгущаться темная синева приближающейся ночи позднего лета. На заваленном хламом столе Кирилла уже трудно было различить бутылки водки и бидон разливного пива, рюмки и стаканы, но свет Кирилл не включал; не хотел отвлекаться от рассказа Панина о его командировке в Ленинград. От начальства ему поступило распоряжение проследить связи арестованных в Москве евреев с Ленинградской парторганизацией и выяснить все относительно этих связей.

— Маленков сам приехал, давил на начальство, а они на нас, — жаловался Панин, пьянея и стервенея на глазах. — Представляешь, как плохо идут дела с Вознесенским и его людьми, если сам Маленков присутствует на допросах! Неслыханное дело!

— Тише ты, — зашипел на него Кирилл. — Ну, а вы что?

— А мы что? Ты же знаешь нашего брата. Приказ есть приказ. Не всем, конечно, но тем, кто не очень рьяный, не позавидуешь. Спешит Маленков, спешит почему-то, а куда торопится, если подлинных врагов народа нашли? Не получится у них открытый суд, не получится. Поверь мне, Кирилл, не те времена и не те люди. Уже все знают, что семьи их ничто не спасет, признавайся или нет, и многие выбирают умереть достойно. Не те времена, брат. Да.

— Ну, а что ты выяснил по своей части?

— Что выяснил. — пробурчал Панин, наливая пиво из пустеющего бидона. — Все выяснил. Даже тот факт, что никакого заговора нет и не могло быть. Но это только для себя, не для начальства. Выяснил все дальние и близкие связи с евреями. Нашел там, в Ленинграде, и таких, которые оказались нечисты на руку, хитрованы и интриганы. Не все сходится в записях и отчетах. Все это, конечно, приплетут, как измену родине или еще там чего. Это уж не мое дело. — Панин стал прикуривать папиросу. Спички ломались в его руках и не хотели зажигаться. Кирилл забрал у него коробок, чиркнул и поднес огонь к папиросе. Панин пробормотал грязные ругательства по поводу спичек и их производителей и глубоко затянулся.

— Встречалась ли тебе фамилия Шаповалов? — спросил Кирилл.

Панин вскинул голову, как будто внезапно проснулся от дурного сна.

— Да. А как же! О нем легенды ходили. Один там, бывалый следователь, с юмором рассказывал, что Шаповалов хвастал, дескать, не сломаете вы меня, фашисты проклятые. Он умер в холодной камере. Как ему сейчас докажешь, что его все-таки сломали, и окончательно? Юморной такой следователь. Скажи, Кирилл?

Кирилл встал и зажег свет. Панин зажмурился и с пьяным презрением осмотрел стол. Заметив остатки кильки на большой тарелке, он схватил одну из них за хвост, положил на недоеденный ломтик черного хлеба и лениво откусил получившийся бутерброд.

— Что ты думаешь о Берии? — спросил его Кирилл.

Панин гадливо ухмыльнулся.

— Что о нем можно подумать? — Панин говорил и жевал одновременно. Получалось довольно невнятно, и это раздражало Кирилла. Он тоже начал пьянеть и наливаться злобой. — Такой же, как и остальные в Политбюро. Не лучше и не хуже. Я работал в министерстве при нем. — Панин наконец дожевал кильку, достал из кармана носовой платок и вытер пальцы. — Во время войны, если какой завод не выполнял план по выпуску военной продукции, он звонил директору и орал: «Я приеду и лично тебя расстреляю, сукин сын. И всех, кто с тобой управляет производством». — Панин глотнул пива и икнул. — Ну, понятно, тот директор завода спускал полкана на своих подчиненных, говорил, что Берия приезжает их расстреливать, ате — своим подчиненным, а те грозили работягам, что невыполнение плана — это саботаж, за который поставят к стенке. Отсюда и массовый героизм, и работа по 16 часов в сутки все годы войны, и все такое. А почему тебя интересует Берия?

— Да. так. Слышал я, что он получше других, и влияние на Сталина имеет больше других. Если это так, почему он не говорит Сталину, что происходит? Или, быть может, он не знает всего, что происходит?

Панин пьяно хохотнул и откинулся на спинку стула. Стул жалобно заскрипел, как будто предупреждая, что сейчас развалится.

— Берия знает все. Понял? Даже больше, чем знает Абакумов. И дело вовсе не в том, кто из этой своры хороший, а кто плохой.

— Тише ты, — зло скомандовал Кирилл.

— Все дело в Славном, — в том же тоне продолжал Панин.

— Я уже слышал это от тебя, — словно огрызнувшись, вставил Кирилл.

— Да, в Главном, — упрямо повторил Панин и наставил на Кирилла указательный палец, как дуло пистолета. — Не понимаешь ты простой вещи, Кирилл. На Руси всем правит царь. Если царь хороший, он дает слегка людям жить. В любом случае царь делает все, что хочет, и все вокруг терпят его. Запомни мои слова: поменяется царь — товарищ Сталин, и все изменится на следующий день в соответствии с желаниями нового царя. И все они: и Берия, и Маленков, и. — Тут Панин площадно выматерился, запив рюмкой водки. — И все они станут в один день другими. Такими, какими их пожелает видеть новый царь. Так было, так будет. Разлей по последней.

— Не философствуй. Уже время позднее..

Панин не слушал или не услышал слов Кирилла. Он продолжал:

— И знаешь — почему? Потому что вырвались наверх все холопы. Самая опасная и страшная категория людей. Люди холопского звания, как назвал их Некрасов.

— Савва, заткнись. Стены слышат. Совсем рехнулся?

— Вернее, не люди, а похожие на людей.

— Савва! М-мать твою. Сейчас плесну тебе в морду пивом, чтобы охладился.

— Давай лучше допьем его.

— Оставайся у меня, Савва, — командирским тоном приказал Кирилл. — Я постелю тебе на диване.

— Не надо стелить, я так лягу, — пьяно прогнусавил Панин, шатаясь и хватаясь за что попало, подошел к дивану и рухнул на него.

— Сними хоть ботинки, — посоветовал Кирилл.

— Какая разница, — бубнил Панин, впадая в пьяный сон. — Скоро ноги оторвут.

Тут Панин захрапел, и будить его было бесполезно. Кирилл снял с него ботинки, потушил свет, уселся за стол и закурил. С тревогой думал он о том, как его прошлое может встретиться с будущим.

Глава 5

30 сентября 1950 года Сталин ждал на своей даче в Кунцево доверенных членов Политбюро: Берию, Маленкова, Хрущева и Булганина. Приятного вечера Берия не предвидел.

Две недели назад на сверхсекретном совещании Политбюро Сталин был вне себя от ярости. Записи заседания не велось, Поскребышева не было:.обычно его звали только тогда, когда стенографировали все выступления.

Вначале Сталин вполне спокойно спросил Маленкова о состоянии Ленинградского дела. Пот выступил на лбу и над верхней губой верного сталинского прислужника.

— Мы приложили максимум усилий. — начал Маленков, и тут Сталин неожиданно взорвался, переходя на крик.

— Готово дело к открытому суду или нет? — Вождь выпучил глаза, его обвисшее старческое лицо задергалось. Казалось, он сейчас ударит Маленкова трубкой, которую зажал в руке. Не давая Маленкову вымолвить слово в свое оправдание, Сталин продолжал на повышенных тонах.

— Не готово. Знаю от Абакумова. Тоже мне, министр госбезопасности, не в состоянии приготовить дело такой важности.

Сталин перевел взгляд на Берию.

— И также обстоит дело с ЕАК. Не лучше и дела с врачами. Разучились работать или это саботаж?

Члены Политбюро сидели с окаменевшими лицами. Везде подозревавший заговоры Сталин улавливал мельчайшие перемены в их настроении и поведении. Впрочем, слово «саботаж» предполагало расправу и без признаков сговора.

Все молчали, боясь проронить звук. Сталин в гневе раскуривал трубку, нервно и часто выпуская дым.

— Посмотрим, как вы справитесь с другими делами, — угрожающим тоном продолжил свой монолог Сталин. — А Ленинградское дело отдайте в ОСО или военному суду. Как я понимаю, время ничего не решает. Так что не тянуть больше, все закончить к концу сентября, подготовить идеологическую кампанию в газетах.

И вот сейчас, в последний день сентября, Сталин ждет их у себя. Даже закрытый суд, который и до рассмотрения дела знал, какие приговоры нужно выносить, не смог ничего сделать.

За день до суда Абакумов подтвердил свои рекомендации по приговорам Вознесенскому, Кузнецову и другим партийцам верхнего эшелона: расстрел. Большого ума для такой рекомендации не требовалось. Это было указание Сталина.

Перед входом на дачу всех членов Политбюро бегло обыскали. Берию эта процедура всегда приводила в ярость. Это новое указание Сталина было оскорбительно, однако в свете последних событий, надо признать, что у него были основания опасаться заговора. Безустанные поиски врагов народа даже среди соратников, не прекращавшиеся репрессии вызывали не только страх, но и всеобщую ненависть к нему. А ненависть рано или поздно объединяет людей крепче, чем любовь.

Во время ужина Сталин не упоминал о Ленинградском деле. Вроде он был в неплохом настроении, даже шутил, хоть и вяло, без энтузиазма, угощал грузинским вином.

Берия провозгласил тост:

— За укрепление атомной мощи Советского Союза! За товарища Сталина!

Сталин не улыбнулся, но все же поднял свой бокал с разбавленным водой вином. Берия понял: вождю не понравилось упоминание об атомной мощи, потому что он, Берия, как бы намекает на свои заслуги в этом успешном проекте. Берия мысленно отругал себя за допущенную тактическую ошибку. Хотя какая разница, ведь вождь не будет делить с ним славу, и скоро Берия пойдет вслед за Вознесенским. Берия опустил руку под стол и украдкой взглянул на часы. Уже двадцать три, ноль-ноль, а сообщений из суда все еще нет. Неужели эти болваны из военной судебной коллегии не понимают, что если сегодня они не вынесут приговоры, и их, не откладывая, не приведут в исполнение, всех их поставят к стенке?

Второй тост предложил Маленков.

— За идеологическую чистоту нашей партии! Сметем всех, стоящих на нашем пути, который освещается гением товарища Сталина.

Хрущев в своей косноязычной манере произнес что-то в том же духе и, как заметил Берия, опустил глаза вниз, под стол. Наверняка смотрит на часы, решил Берия.

Наигранное веселье за столом не скрывало нараставшую нервозность. Мало того, что Политбюро не смогло организовать открытый суд, так вот еще один провал: не вышло и с закрытым судом!

Первое заседание суда началось только вчера, 29 сентября, сегодня уже 30-е. Если в полночь не раздастся звонок о решении суда и исполнении приговора, вождь наверняка посчитает это явным саботажем. Ведь дан карт-бланш на расстрел фактически без рассмотрения дел. Куда уж проще?

В 12 часов ночи Сталин демонстративно посмотрел на часы. Члены Политбюро притихли. Маленков побледнел, в случае провала ему бы выпала роль козла отпущения. Ведь он лично руководил следствием, принимал участие в допросах, и вот полный провал. Берии тоже не отвертеться. Выиграет только Хрущев. Он ненавидел Вознесенского даже больше, чем Маленков, но вроде бы не был причастен ни к чему, и явно выигрывал в таком раскладе.

Еще час, томительный, долгий, продолжался бессодержательный разговор, произносились тосты с хвалой Сталину. В пять минут второго, когда ночь 30-го сентября уже перевалила на 1-е октября, раздался телефонный звонок. Сталин взял трубку.

— Сталин слушает. — Через несколько секунд он ответил: — Хорошо, — и повесил трубку на рычаг. С довольной улыбкой сообщил: — Вынесли приговор Вознесенскому. Расстрел.

— За правый суд! — поспешил поднять бокал Хрущев, и все его дружно поддержали. Маленков разразился пламенной речью, воздавая хвалу Сталину. Раскрасневшийся Хрущев не уступал ему. И правильно делал. Он тоже пару лет назад пытался выдвинуть идеи экономических стимулов, но вовремя спохватился. Берия знал, что при всей ненависти к Вознесенскому Хрущев предпочел бы расстрелять Сталина. Погоди, Никита, ты еще пригодишься.

От выпитого вина члены Политбюро осмелели и уже открыто посматривали на часы. В две минуты третьего, через час после объявления приговора раздался второй звонок. Сталин поднял трубку, выслушал короткое сообщение и довольно улыбнулся в усы.

— Вознесенский расстрелян несколько минут назад, — сказал он, кладя трубку на рычаг.

Тут уж веселье закипело вовсю. Напряжение спало. Было очевидно, что вождь простил их за задержку с расстрелом на два часа. Берия знал, что сейчас решается судьба брата Вознесенского и его сестры. Сталин приказал их тоже расстрелять, как и всех родственников, чтобы не повадно было в следующий раз не сотрудничать со следствием и не признавать свою вину.

Пили и ели до трех часов утра, славили товарища Сталина. В какой-то момент это славословие вождю надоело. Последней каплей стал открытый подхалимаж Хрущева и Маленкова.

— Чего вы тут распелись? — пробурчал Сталин в усы. — Мне нужны от вас успехи в работе, а не громкие слова. Без вашей хвалы обойдусь. — Он повернулся к Маленкову: — Нельзя допустить, чтобы дело ЕАК и дела с врачами так затягивались. Заставьте работать людей, как следует.

Берия не упустил удобный момент.

— Я не раз обсуждал с Абакумовым, помимо прочих дел, состояние следствия по Ленинградскому делу и ЕАК, товарищ Сталин. — При этих его словах нестройный шум голосов за столом резко оборвался. — Однако Абакумов, по моему мнению, зазнался. Слишком много о себе думает. Больше всего меня настораживает то, что у него есть свои идеи относительно того, кого и когда судить. Следствие тянется недопустимо медленно, хотя в распоряжении Абакумова весь аппарат МТБ, поддержка Политбюро и вас лично, товарищ Сталин.

Слова Берии попали, как метко выпущенная стрела, прямо в точку. Глаза Сталина расширились, и в них опять заблестела подозрительность.

— Я давно замечаю, что с Абакумовым что-то неладно, — ответил Сталин. — Потому у меня больше нет желания его видеть. Ты, Георгий, и ты, Лаврентий, работайте с ним. Я больше его принимать не хочу.

Берия поднял тост за Сталина. Ведь нужно же было как-то выразить свою радость по поводу того, что судьба Абакумова, верного пса Сталина, наконец-то определилась.

Гости разошлись, на прощание желая вождю доброго здоровья и долгих лет.

Усевшись в машину, Берия наконец-то расслабился. Улыбка на его лице сменилась угрюмой гримасой ненависти. Вознесенского ему было не жаль, как и его родственников. Еще один серьезный конкурент убран с дороги. Но рано или поздно наступит и его черед.

«Чтоб ты сдох поскорей», — про себя пожелал он вождю, уставившись на освещенную фарами дорогу.

Часть 4. Год 1951-й

Глава 1

В один из вечеров раннего лета по чистой случайности Щеголев присоединился к Кириллу и Панину, которые собрались скоротать часок-другой за кружкой пива, быть может, с водочкой. Период бешеной гонки для следствия, казалось, закончился, наступило затишье. Даже самые рьяные следователи неохотно шли на крайние меры; было не ясно, откуда дует ветер и куда. Волна арестов пошла на убыль. Но штиль, как известно морякам и работникам госбезопасности, часто бывает признаком приближающейся бури.

— Как жизнь? — весело обратился Щеголев к обоим, поднимая кружку.

— Идет. Полным ходом, — бодро откликнулся Панин.

— Полным ходом? — переспросил Щеголев с ноткой сарказма. — А у меня сложилось впечатление, что поезд остановили на полном ходу. Осталась только болталогия в газетах.

— Как же вы пришли к такому выводу, Афанасий Захарович? — спросил Кирилл.

— Большого ума не надо, — усмехнулся Щеголев, хватаясь за кружку пива. — Все на виду в нашей части планеты. — Он отхлебнул и кинул косой взгляд на Панина. — Следствие зашло в тупик, а, Савелий? С этой еврейской молодежной организацией?

— Не совсем так, — вяло возразил Панин. — Почти все признались в заговоре и подготовке к террористической деятельности. В заключении следствия это так и записано.

Щеголев повертел головой, подозрительно окинув взглядом зал, и навалился грудью на стол, чтобы быть поближе к собеседникам.

— Знаете не хуже меня, что Абакумов вычеркнул обвинение в террористической деятельности. Никаких доказательств ваша братия найти не могла, кроме признания. Как может кучка маменькиных сынков совершать массовый террор, не имея оружия, связей и всего прочего? Кому-то из следователей не поздоровится за такой идиотизм. Перестарались вы, ребята, или недостарались.

— Это еще не говорит о том, что остановили поезд на полном ходу, — возразил Панин.

— Говорит, еще как говорит, — Щеголев выпрямился. — Аресты почти прекратились. Новые задачи нам практически не поставили. Евреев-то вона сколько, а в заговорах участвует всего ничего. Не так это выглядело с самого начала. Верно ведь?

Вопрос был адресован Кириллу, но тот не стал отвечать. Внимание его было целиком приковано к вошедшему в зал коротышке, тот оглядывал столы в поисках свободного места.

— Гляди-ка, кто пришел, — сказал Кирилл, не отрывая взгляд от пришельца.

— Ба, ба, — с радостной насмешливостью забормотал Щеголев. — Его превосходительство Минька Рюмин сам пожаловал. Ему-то есть от чего запить. Абакумов недавно на губу посадил его за старания, а сейчас грозится выгнать совсем. Две недели Минька в холодном карцере провел, видно, согреться решил.

Кирилл, как и Панин, знал, о чем говорит Щеголев. Абакумов, получая безграмотные отчеты Рюмина, в которых тяжкие обвинения не подтверждались ничем толковым, наконец не выдержал, наорал на Миньку, арестовал на месте и посадил его на гауптвахту на две недели. Рюмин, к всеобщему удивлению, открыто выступил против Абакумова и грозился ему отомстить. Все были уверены, что дни Рюмина в МТБ сочтены. Выступать открыто против министра МТБ, ближайшего доверенного Сталина! Всеобщий вывод был: дурак есть дурак, туда ему и дорога. Кирилл был одним из тех, кто с нетерпением ждал, когда же раздавят эту гниду.

— Сюда идет, — объявил Панин очевидный для всех факт. — Заметил нас.

Рюмин подошел к их столу и взмахнул рукой в знак приветствия.

— Присаживайся к нам, Михаил Дмитриевич, — пригласил его Щеголев. — Расскажи, как жизнь идет.

— Как жизнь, как жизнь, — недовольно проворчал Рюмин, занимая свободный стул. — Жизни никакой нет. Сколько ни старайся, а толку мало. Засели там, наверху, всякие.

— Да ладно вам, Михаил Дмитриевич, — дружелюбно прервал его Кирилл. — Выпейте с нами, отдохните после работы.

— Я-то выпью, Кирилл, — согласился Рюмин, принимая кружку. — Только вот приглашения от тебя я не ждал.

— Почему? — спросил Кирилл, пытаясь прикинуться дурачком.

— Ты знаешь, — Рюмин утвердительно кивнул, как будто подтверждая свои слова. — Это уже все знают. Жалобу на меня накатал. — Он махнул рукой. — Да ты не один. Другие тоже писали.

— Давай не будем вспоминать, что было, то было, и быльем поросло, — предложил Щеголев. — Поговорим о бабах.

— О бабах, — презрительно усмехнулся Рюмин. Он смешал предложенную водку с пивом и махом выпил эту смесь. — Все они там, наверху, путаются с бабами. Я все о них знаю. И Абакумов наш, и Берия, и все, у кого еще стоит, у всех у них рыльце в пушку на этот счет.

Кирилл переглянулся с Паниным, а потом со Щеголевым, который заметил их молчаливый обмен взглядами.

— Откуда вы это знаете? — поинтересовался Кирилл.

— Как будто ты этого не знаешь, — Рюмин кинул на него косой взгляд. — Жидовскими врачами занимаешься и не знаешь?

— При чем тут жидовские врачи? — спросил Щеголев.

— При том. Ты распутываешь дело и идешь в секретный архив Абакумова. А там. На всех дела есть, — Рюмин махнул рукой и снова приложился к водке с пивом.

Никто за столом не произнес ни звука. Все ждали, что еще скажет Рюмин.

— Нет у меня союзников, — снова заговорил Рюмин. — Но меня это не останавливает. Я буду бороться с жидами и их влиянием, сколько сил хватит. Посмотрите, сколько их осталось у нас. Броверман, Райхман, Свердлов. Да тот же Эйтингтон. Да что там говорить. Всех не перечесть. Конечно, при таком засилье жидов, какое может быть против них следствие?

Рюмин смолк, трагически поднял брови домиком и с тем же суровым выражением лица отпил из кружки. После этого он возобновил монолог.

— Мало их прочесали в 1946_м, все еще многие остались на местах. На самом верху их влияние чувствуется. Молотов, Андреев, Ворошилов под влиянием сионистских баб. Каганович. — ну, на этом пробу ставить негде. Ну, как тут толковое следствие проведешь? Потому этот Абакумов, их приспешник, и ставит палки в колеса. Но я найду поддержку, я уверен.

— Вы можете на меня рассчитывать, Михаил Дмитриевич, — сказал Кирилл.

Рюмин, Щеголев и Панин от неожиданности уставились на него: Рюмин — прищурив глаза в злобном недоверии, Щеголев — с отвисшей челюстью, а Панин — с вопросительным дружелюбием, словно ожидая услышать от Кирилла, что это шутка. А Кирилл не шутил.

— На тебя рассчитывать? После твоей жалобы? — спросил Рюмин.

— Жалоба относилась не к вам лично, а к методам следствия, — возразил Кирилл. — Я ведь не против следствия. Весь вопрос в методах и достижении результата. А вам я смогу пригодиться во многом.

Щеголев положил ладони на стол, как будто помогая себе руками подняться.

— Мне пора идти, друзья, — сказал он, медленно вставая. — Вы тут допивайте, а мне на сегодня хватит.

— Я, пожалуй, тоже пойду, — присоединился к нему Панин. — Приятного разговора.

Как только они вышли, Рюмин выложил на стол пачку «Казбека» и придвинул ее Кириллу, жестом приглашая угоститься.

— Ты серьезно? — едва выговорил он, глядя он Кирилла. Его язык, казалось, разбух и заполнил весь рот.

— Серьезно.

Кирилл чувствовал, что пьянеет, но мозг его работал с обычной четкостью.

— Я проверю тебя. Между нами: я собираюсь подложить под Абакумова мину. Мне сейчас на все наплевать. Я иду ва-банк. Понял?

— Не совсем.

— Абакумов не сам тормозит дела. Кто-то за его спиной. Я подозреваю, что это Молотов или Берия. Я давно приглядываюсь к Берии. Но об этом после. Там, наверху, можно иметь дело только с одним человеком. С Маленковым. У него связей с жидами нет. Была, правда, его дочь замужем за жидом, да он развел ее. Вот. — Рюмин пьяно опустил голову.

— И много есть у вас материалов на Берию? — спросил Кирилл.

По-прежнему глядя в стол, Рюмин устало кивнул.

— Есть. Кое-что.

— Что вы собираетесь с этим делать? — спросил Кирилл. — Может, я смогу чем-нибудь помочь?

— На днях. — неопределенно пообещал Рюмин и поднял голову. Его круглое, пухлое лицо лоснилось от пота. — Давай, трахнем еще по одной за успех. Ты мне поможешь, а я тебе. Так ведь у нас?

Глава 2

В конце июня на совещании в кабинете у Сталина присутствовала только доверенная четверка: Берия, Маленков, Хрущев и Булганин. Сталин выглядел уставшим и каким-то одряхлевшим. Казалось, вот-вот потеряет сознание от упадка сил и грохнется на пол. Но, начав говорить, он неожиданно оживился и напрягся от злобы, как пружина. Глаза его засверкали, и соратникам сразу припомнились те разгоны, которые он устраивал во время войны.

— Вы что, совсем разучились работать, или, может, не хотите? — повысил он голос. — Сколько времени тянется дело ЕАК? Почти два года. С врачами затеяли дело когда? В январе прошлого года. И где вы сейчас? На месте топчитесь. Один и тот же ответ слышу: к открытому суду не готовы.

— Мы же во многом полагаемся на Абакумова, — неуверенно оправдывался Маленков. — Мы не можем диктовать.

Сталин раздраженным жестом руки оборвал его.

— Ты в Ленинградском деле принимал непосредственное участие. Многого ты добился?

Тут неожиданно подал голос Хрущев:

— Товарищ Сталин, мы не снимаем с себя ответственности. Все должны лучше работать. Но ведь, ясное дело, Абакумов не справляется. Может, он не хочет делать эту работу. Тормозит по непонятным причинам. Мы ведь не можем все бросить в Политбюро и целиком заниматься следствием. Как вы правильно сказали, товарищ Сталин, все решают кадры. А кадры. Словом, без людей, способных правильно понимать задания партии и их выполнять, мы далеко не уедем.

Неожиданная поддержка Хрущева приятно поразила Берию. Он считал, что Хрущеву будет на руку, когда Сталин расправится с Маленковым и Берией, тем самым освободив ему, Хрущеву, место под солнцем. Но Хрущев оказался хитрее, чем думал Берия.

Хрущева не обрадовала угроза, нависшая над осью Берия — Маленков. Понял, хитрющий лис, что, если Берия и Маленков не справятся с задачей, то ему с никчемным Булганиным и подавно это будет не по силам. Да и не хотел Хрущев, как догадывался Берия, заниматься подобными делами, и Сталина за них ненавидел лютой ненавистью. Так что Хрущев может стать надежным союзником в заговоре против Сталина, если до этого дойдет.

Сталин в ответ на хрущевское выступление вдруг мгновенно успокоился, и бросил на него слегка удивленный, но не злобный взгляд.

— Ты верно говоришь, Никита, — Сталин кивнул головой для убедительности. — Нужно разобраться с Абакумовым. — Обратившись к Маленкову, он сказал: — Вот, ты и разберись с ним. А вы. — он посмотрел на остальных, — окажите ему всяческую поддержку. Ты, Лаврентий, знаком с МТБ больше, чем кто-либо. Знаешь этих людей. Посмотри, что они делают на местах.

Вдруг Сталин сделал несколько глубоких вздохов, как будто ему не хватало воздуха.

— Скоро уеду отдыхать, — устало проговорил он. — Постарайтесь разобраться во всем до моего отъезда.

— Когда вы намерены уехать, товарищ Сталин? — спросил Берия.

— Еще не решил. Может, в июле, а может, в августе. Или после того, как будет ясность в делах. Особенно важно довести до конца дела врачей.

— Кстати, о врачах, — не упустил момент Берия. — Во время наших бесед Абакумов неоднократно утверждал, что трудно и практически невозможно доказать факт неправильного диагноза. Якобы, нет врачей, которые бы засвидетельствовали ложный диагноз и неправильное лечение. Но такие свидетельства есть. Помните, товарищ Сталин, Абакумов сам лично послал вам записку Лидии Тимашук. В ней она утверждает, что диагноз Жданову был сделан неправильный, и лечение было неправильным. И это не пустые слова, товарищ Сталин. Они подтверждаются кардиограммой, а ведь это запись, сделанная прибором, тут уж оспаривать это никому в голову не придет. Забыл, что ли, Абакумов такой важный материал?

Сталин резко выпрямился в кресле.

— Так какого черта вы молчали до сих пор! — вспылил он. Потом вдруг снова обмяк и сел. — Но я тоже об этом не вспомнил. Ну, ладно. Принимайтесь за работу.

//__ * * * __//

Спустя несколько дней после этого совещания, второго июля, в разгар рабочего дня позвонил Маленков и взволнованным голосом попросил немедленно зайти к нему в кабинет. По пути Берия выстраивал в уме схему, как нанести окончательный удар по Абакумову, а после него приняться за Власика и Поскребышева.

— Что случилось? — спросил Берия, увидев возбужденно блестящие глаза Маленкова.

— Ты знаешь Рюмина? Абакумовского следователя по особо важным делам?

— Знаю. Видел даже как-то. Что с ним?

— Он сейчас строчит жалобу на Абакумова. Обвиняет его во всех тяжких грехах. В умышленном затягивании следствия. Как только я получу его отчет, сразу соберу Политбюро для экстренного совещания. Нельзя это откладывать ни на секунду.

— Какие у него есть доказательства? — спросил Берия, усаживаясь напротив. В его голове мелькнула мысль, что хитроумные комбинации, которые он разрабатывал против Абакумова по пути к Маленкову, не понадобятся. Жизнь сама подкидывает нужные варианты.

— Рюмин утверждает, что Абакумов умышленно посадил Этингера в холодную камеру, где тот и отдал концы. Это было еще в марте, ты, наверное, помнишь. Таким образом, по словам Рюмина, Абакумов избавился от одного из основных свидетелей. А Этингер мог помочь следствию раскрыть заговор врачей.

— Чушь, — сказал Берия и тут же расплылся в улыбке, не скрывая удовольствия. — Так где Рюмин? Где его отчет?

— Пишет. Суханов с ним работает в приемной ЦК. Представляешь, этот Рюмин звонит мне, — уж как добрался до моего телефона, не знаю, — и жалуется на Абакумова, дескать, притесняет его и не дает ходу ни делу врачей, ни ЕАК. Я послал Суханова работать с ним. С утра пишут эту жалобу.

— С утра? — удивился Берия. — Целый том, что ли, пишут?

— Рюмин-то малограмотный. Письмо должно пойти Сталину, должно быть грамотно, ясно изложено и написано его почерком. А он даже одного предложения толком составить не может. Откуда таких набирают? Суханов уже озверел, конца и края нет переписыванию.

Маленков поднял телефон и набрал номер.

— Ну, как там? — спросил он, потом кивнул и повесил трубку. — Говорит, заканчивают. Так я предлагаю собраться у меня к пяти часам. Приглашу все Политбюро, кто сможет, тот придет. Как ты смотришь на это?

— Хорошая идея. Нельзя терять времени. Сейчас я закончу одно срочное дело и освобожусь к пяти.

//__ * * * __//

Маленков времени зря не терял. На экстренное совещание пришли Хрущев, Булганин, Молотов, Каганович, Микоян и Андреев. Ворошилова не было. В последнее время он был как-то странно безразличен и к политическим делам, и даже к своей собственной судьбе. Знал легендарный маршал своего друга Кобу. Если Коба решил с кем-то расправиться, тут ничего не поможет: ни годы верной службы и дружбы, ни подхалимаж, ни заверения в любви и верности. Однако Берия не списывал Ворошилова со счетов. В какой-то момент его молчаливое согласие будет необходимо. Ведь для большинства сталинского окружения он по-прежнему друг и соратник вождя.

Маленков вкратце пересказал докладную Рюмина и доложил о неблагополучном состоянии особо важных дел: дела врачей и ЕАК. Сообщил, что послал докладную товарищу Сталину, и тот потребовал немедленного вмешательства ЦК и Политбюро в дела МТБ.

Выступали все по очереди. Хрущев рублеными фразами призывал к патриотизму и решительным мерам по отношению к безродным космополитам и врагам народа.

Напоминал о революционной бдительности. Его поддержал Каганович, утверждая, что советский интернационализм является краеугольным камнем нашей внутренней и внешней политики. Молотов говорил вяло, он был уверен, что падет первой жертвой после того, как преступления безродных космополитов будут раскрыты и обнародованы. Да и все его соратники по Политбюро это понимали.

Берия не выпускал инициативы из своих рук.

— Я предлагаю сейчас же, не откладывая, выбрать комиссию Политбюро, ее задачей будет разобраться с неблагополучным состоянием дел в МТБ. Поскольку товарищ Сталин поручил мне эту задачу, я предлагаю выбрать следующих товарищей: Маленкова, Берию, Булганина и Хрущева. Также я предлагаю включить в нее Матвея Шкирятова и Семена Игнатьева. Очень важно, чтобы Игнатьев, как ответственный за партийные кадры, в деталях познакомился с размахом преступной деятельности. Кто за? Кто против? Возражений и замечаний нет? Принято.

После Берии взял слово Маленков.

— Поскольку состояние дел в МТБ требует срочного вмешательства Политбюро, я предлагаю членам комиссии собраться завтра, третьего июля, и ознакомиться с материалами, представленными товарищем Рюминым. Послезавтра, четвертого числа, мы должны определить дальнейшие шаги. Дела эти особой важности. Товарищ Сталин ждет от нас конкретных мер не позднее четвертого. Так что за работу, товарищи.

Расходились молча, в мрачном настроении. Сталин опять торопил с этим делом, что предвещало очередные перемены. Берия знал, что никто из Политбюро не рассчитывал тут укрепить свое положение, скорее оно становится все более шатким. И только он, Берия, знал, что это шаг в верном направлении: нужно убрать верного пса Абакумова. Иначе к Сталину в момент смертельной для него, Берии, опасности не подобраться.

Следующий день, третьего июля, члены особой комиссии Политбюро провели в напряженных совещаниях. Они отложили в сторону все дела государственной важности, требовавшие немедленного вмешательства; назревавшие международные конфликты, сложную ситуацию в разделенной Германии, атомный проект, кризис в сельском хозяйстве, проблемы в промышленности и экономике. На повестке дня были более важные дела: подрывная деятельность ЕАК и еврейских врачей.

Первым делом постановили отстранить Абакумова от занимаемой должности. После этого Берия попросил слово.

— Я предлагаю временно назначить исполняющим обязанности Министра МГБ товарища Огольцова, — Берия выдержал паузу и встретился с выжидающими взглядами членов Политбюро: теперь он двинет такой аргумент, против которого не сможет возразить даже самый дальновидный из них. — Огольцов зарекомендовал себя как честный коммунист, беззаветно преданный делу партии и правительства. Он не раз был награжден высшими государственными наградами. Напомню вам, товарищи, что Огольцов был награжден орденом Красного Знамени за блестящее выполнение задания партии — ликвидацию главы Еврейского антифашистского комитета, националиста Михоэлса. Кто, как не он, лучшая кандидатура на этот пост, именно ему следует поручить руководство деятельностью по ликвидации очагов шпионажа и подрывной деятельности еврейских националистов.

Возразить против этого аргумента никто не посмел. Берию так и подмывало усмехнуться, но он сдержал себя. Ведь все знали, что «геройское» убийство беззащитного, ничего не подозревавшего Михоэлса было осуществлено высшим эшелоном работников МТБ. Даже Сталин, инициатор убийства, не сразу подписал указ о награждении орденами Огольцова и других участников. Слишком далеко выходило такое поощрение за пределы любых представлений о геройстве и наградах. Берия правильно рассчитал: не присоединиться к его предложению значило косвенно осудить Сталиназа убийство.

Предложение Берии было единогласно принято. Он тут же предложил вызвать Огольцова на совещание, объявить ему о повышении и заслушать его показания. Новоявленный министр тотчас примчался и, зайдя в комнату совещаний опасливо покосился на членов Политбюро. Чутье сотрудника госбезопасности подсказывало Огольцову, что готовится ловушка, но какая именно, так быстро не разберешься. Берия сразу приступил к делу.

— Мы пригласили вас, товарищ Огольцов, для того, чтобы вы помогли нам разобраться в состоянии дел в МТБ. Решением Политбюро товарищ Абакумов снят с поста министра.

Вы назначаетесь временно исполняющим обязанности министра МТБ.

Огольцов преданно, но с долей опаски взглянул на Берию. Тот совсем недавно обещал ему повышение, и вот выполнил свое слово. Члены комиссии тепло поздравили Огольцова с высоким назначением. Нужно закрепить успех и дать понять Огольцову, что бояться ему нечего.

— Как исполняющий обязанности министра, вы должны нам помочь установить подлинность фактов, изложенных в записке товарища Рюмина. Я полагаю, вы уже ознакомились с ее содержанием.

— Да, ознакомился, — подтвердил Огольцов. — Все, о чем в ней докладывает товарищ Рюмин, имеет место в МТБ.

Огольцов понял, чего от него хотят, и. добровольно угодил в ловушку, расставленную Берией. Впрочем, выбора у него не было. Как в народной сказке: пойдешь направо. пойдешь налево. пойдешь прямо.

— Вы знали о состоянии дел в МГБ до докладной Рюмина? — спросил Хрущев.

«Молодец, Никита. Понимаешь все, как надо».

— Деталей не знал. На этот вопрос более подробно могут ответить начальники следственных отделов, — Огольцов начал нервничать, вдруг всем существом унюхав приближение опасности. — Между собой мы, подчиненные Абакумова, порой обсуждали ненормальную ситуацию, сложившуюся в следственных отделах. Застой в этих делах весьма тревожил нас.

— Какие меры предпринимали вы, чтобы ускорить процесс следствия? — спросил Маленков.

— Мы все выполняли приказы Абакумова, — окрепшим голосом продолжил Огольцов, очевидно, полагая, что нашел выход из положения. — Я прошу вас учесть, что МГБ — военная организация, и мы в ней связаны военной дисциплиной. Абакумов подчинялся Политбюро и лично товарищу Сталину. Никто не мог предполагать, что он умышленно будет тормозить следствие и скрывать факты, неоспоримо свидетельствующие о вине подследственных.

Берия поблагодарил Огольцова и отпустил его. После того, как все разошлись, позвонил Сталин.

— Разобрались? — лаконично спросил вождь.

— Мы почти выяснили полную картину предательства Абакумова, товарищ Сталин, — заверил его Берия. — Нам нужен еще день, чтобы собрать и подытожить обширный материал.

— Не теряйте времени, — напутствовал вождь, давая карт-бланш на расправу над Абакумовым и всеми не угодными Берии людьми. Первая большая ошибка вождя, с удовлетворением отметил Берия. За ней должны последовать другие.

С самого раннего утра четвертого июля и до позднего вечера комиссия Политбюро допрашивала начальников следственной части по особо важным делам, заместителей министра. Затем снова был вызван Огольцов. На это расследование, по настоянию Берии, был приглашен и включен в комиссию его преданный друг Гоглидзе, имевший многолетний стаж работы в МТБ. Процесс расстановки надежных людей в эшелонах власти начался по задуманному плану.

Каждому из допрашиваемых была ясна задача: топить Абакумова. Но, имея за плечами немалый опыт работы в МГБ, они не могли не понимать, что пойдут вслед за Абакумовым, замкнутый круг. Сказать правду, что никакого преступления не обнаружено, значило идти против воли Политбюро, а это — немедленный расстрел. Ведь над работниками МГБ не бывает открытого суда. А признание того, что следствие не выполнило свою задачу, означало умышленное сокрытие очевидных фактов. В итоге — опять расстрел.

Поздно вечером члены чрезвычайной комиссии Политбюро разошлись на короткий перерыв. Собрались после десяти вечера, чтобы подвести черту под результатами расследования. Берия надеялся, что много времени это не займет, и, наконец-то он сможет поехать домой, чтобы выспаться. Завтрашний день будет не менее жарким, и отдых совсем бы не помешал.

Когда все расселись, Маленков встал, как бы подчеркивая важность предстоящего сообщения, и в наступившей напряженной тишине объявил:

— Звонил товарищ Сталин. Я сообщил ему вкратце о результатах нашей работы.

Товарищ Сталин сказал, что прибудет в свой кабинет в Кремле после полуночи. Он хочет лично услышать объяснения Абакумова и Рюмина.

Надежды Берии выспаться мгновенно рухнули. Предстоящая ночь скорее всего передышки не даст. Торопится вождь, торопится. Не терпится ему отправить все нынешнее руководство в могилу прежде, чем он сам туда сойдет. Что ж, с падением Абакумова сделать это будет сложнее. Не те времена, товарищ Сталин. Не те люди. У всех, даже у самых неопытных, есть понимание обстановки. Только такие идиоты, как Рюмин, не догадываются, что топор занесен над всеми без исключения.

Берия предложил сделать еще один короткий перерыв до прихода вождя. Члены комиссии разошлись кто куда. Берия увлек Маленкова к себе в кабинет.

— У меня есть сведения, что Рюмин собирает материалы на меня и на тебя. Роется в секретных архивах МТБ, сует нос в личные бумаги Абакумова. Его придется повысить сейчас в должности, но его нельзя допускать к власти.

— Что ты предлагаешь? — спросил Маленков.

— Поставить верных людей, которые будут надежно контролировать ситуацию. Предложи кандидатуру Игнатьева на пост министра. Он ничего не смыслит в делах МТБ, и это устроит Сталина. Ему там не нужен опытный человек. Пока заместителем оставим Огольцова, посмотрим, как он будет вести себя сегодня ночью. А потом мы сделаем заместителем Гоглидзе. А Гоглидзе все возьмет в свои руки, и тогда МТБ будет под нашим полным контролем. Согласен?

— Я тоже так думал. Игнатьев — преданный мне человек. Он будет делать то, что я скажу. Что насчет Огольцова?

— В конечном итоге от него нужно избавиться. Слишком много знает и может предать в ответственный момент. Его и Питовранова нужно посадить и изолировать.

К часу ночи наступившего пятого июля в Кремль прибыли Абакумов, Огольцов и Рюмин. Их развели по разным комнатам.

Сталин был мрачен, хотя выглядел вполне спокойным. Знаком он приказал пригласить всех в кабинет. Через полминуты они вошли, не в силах скрыть охватившее их волнение. Глаза Рюмина были прикованы к Сталину, а Абакумов успел встретиться взглядом с каждым членом комиссии.

Сталин почти приветливо поздоровался с ними и предложил сесть.

— Вы ознакомились, товарищ Абакумов, с докладной товарища Рюмина? — спросил Сталин.

— Да, ознакомился.

— Что вы можете сказать по этому поводу?

— Товарищ Сталин, — резко, с нервным металлом в голосе заговорил Абакумов. — Обвинения Рюмина надуманны и беспочвенны. Я не раз указывал ему, что в его заключениях нет существенных доказательств, которые можно было бы представить суду. Все его отчеты, без исключения, составлены неграмотно.

— Товарищ Абакумов, — прервал его Сталин. — Не допускайте резких выражений. Мы разберемся во всем. Давайте дадим слово товарищу Рюмину.

— Он говорит, — начал Рюмин, указывая пальцем на Абакумова, — что нет доказательств в моих отчетах. А сам делал все, чтобы таких доказательств не было. Вот, я допрашивал еврейского националиста Этингера. Этингер во всем признался. Один раз он сам лично, — тут Рюмин указал рукой на Абакумова, — присутствовал на допросе. И что он после этого сказал мне? Что я неграмотно веду следствие, мол, все, что я написал, чепуха, и грозился уволить меня с работы. А сам посадил Этингера в холодную камеру.

— Ложь! — почти выкрикнул Абакумов. — Я даже.

— Товарищ Абакумов, — не дал ему закончить Сталин. — Пожалуйста, успокойтесь. И не прерывайте товарища Рюмина. Мы дадим вам высказаться позже. Продолжайте, товарищ Рюмин.

— Да, в холодную камеру. — Глаза Рюмина лихорадочно блестели. Такая поддержка Сталина воодушевила его, голос зазвенел, пухлые щеки раскраснелись от притока крови. — Этингер там и умер от холода. А с мертвого что возьмешь? Если бы он остался жив, он бы рассказал, кто были его сообщники. Вот, я считаю, что он посадил Этингера в эту камеру умышленно, чтобы замести следы.

Абакумов не стал дожидаться, когда Сталин предоставит ему слово.

— Я прошу вас, товарищ Сталин, дать мне возможность показать вам протоколы допросов, которые делал Рюмин. Вы убедитесь, что все они составлены человеком неграмотным не только в вопросах элементарной грамматики русского языка. В них полностью отсутствует знание следственной работы.

— Товарищ Абакумов, — слегка повысил голос Сталин. — Я еще раз предупреждаю вас: воздержитесь от резких выражений в отношении товарища Рюмина.

— Он меня даже на гауптвахту посадил, — вставил Рюмин. — Это за то, что я получил признания от арестованных.

— Почему же вы не увольняли Рюмина, если считали, что он неграмотный следователь?

— спросил Маленков.

— Для меня до сих пор загадка, как он попал на эту работу, — продолжал горячиться Абакумов, сверля гневным взглядом Рюмина.

— Признаете ли вы свою вину в том, что следствие до сих пор не выявило всех врагов народа и нити их заговоров? — спросил Гоглидзе.

Абакумов внезапно обрел полное спокойствие. Ему стало ясно, понял Берия, что он обречен. Теперь Абакумову надо было сделать трудный выбор: либо признать свою вину, и тогда быть расстрелянным за участие в еврейском заговоре, либо не признавать вины и умереть достойно. Второй путь тяжелее. К смерти тогда придется идти через пытки, унизительные допросы, холодные камеры и закрытый суд, на котором заклеймят его позором и приговорят к расстрелу.

— Я признаю свою вину в одном, — негромко сказал Абакумов. — Я виноват, что допустил к ответственной работе таких безграмотных людей, как Рюмин.

Берия отметил, что Сталин не прервал Абакумова и не сделал ему замечания. Очевидно Сталин, как и сам Берия, был удивлен, что Абакумов выбрал второй путь: умереть достойно. Сталин ненавидел таких людей всеми фибрами своей души. У него порой хватало милосердия облегчить смерть тому, кто унижался и ползал перед ним, как червяк. Гордому человеку приходилось пройти сквозь муки ада, чтобы заслужить смерть. Абакумов знал это и, тем не менее, выбрал второй путь.

Берия неохотно признался себе, что испытывает уважение к бывшему министру. Но что будет, если на допросах он расскажет все, что знает о Берии? Гоглидзе должен держать Рюмина в узде.

— Товарищ Абакумов, — сказал Сталин внешне спокойно, однако Берия различил едва сдерживаемый гнев. — Вы можете идти. Вам лучше не появляться в здании МГБ до тех пор, пока комиссия не опубликует свои выводы и решения. Вы, товарищ Рюмин, тоже можете идти.

После их ухода гнетущая тишина воцарилась в кабинете Сталина. Все ждали, с кого он продолжит разборку.

— Что вы скажете, товарищ Огольцов? — спросил Сталин.

— Факты, приведенные товарищем Рюминым, несомненно, имеют место, — поспешил ответить Огольцов. — Если бы не Абакумов, мы бы давно закончили следствие.

— Можете идти, товарищ Огольцов, — отпустил его Сталин.

Огольцов вышел.

— По вашему предложению, Огольцов временно занимает пост министра? — спросил Сталин, вопросительно глядя на Берию.

— Это только вопрос нескольких дней, — ответил Берия. — Огольцов был первый заместитель министра. Однако он так же виновен в происходящем, как и Абакумов. Я предлагаю в ближайшие дни отстранить его от всех занимаемых должностей и объявить выговор по партийной линии. То же относительно другого зама, Питовранова. А там следствие покажет, насколько они замешаны в деле Абакумова.

— Мы предлагаем назначить на пост министра товарища Игнатьева, — ловко ввернул в разговор Маленков. — Он себя зарекомендовал.

— Хороший выбор, — поддержал Сталин. — Назначьте Рюмина заместителем министра по следственной части. Передайте в его ведение дела ЕАК, еврейской молодежной организации и дело врачей. И также пусть ведет следствие по делу Абакумова.

«Весело будет», — про себя усмехнулся Берия. Такова месть Сталина за проявленную Абаумовым гордость. Теперь Рюмин душу вытащит из Абакумова, добиваясь признания вины. Вот он «повеселится» на допросах бывшего начальника, к которому испытывает звериную ненависть.

На лице Сталина появилось выражение бесконечной усталости.

— Я оставляю все организационные вопросы на вас, — сказал он, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно. — Продолжайте работать.

Сталин встал, и члены комиссии тоже поднялись. Когда Сталин вышел, Маленков объявил:

— Я составлю протокол заседания комиссии Политбюро, и мы обсудим его на следующем совещании. Сейчас заседание комиссии считаю закрытым.

После того, как все разошлись, Маленков попросил Берию задержаться на несколько минут.

— Я подготовлю письменное решение Политбюро, в котором будет сказано, что все факты, сообщенные Рюминым, подтвердились. Есть у тебя какие-либо предложения или соображения на этот счет?

— Пиши, что хочешь, Георгий. Нужно делать то, что говорит Сталин, и другого варианта нет. Но после того, как это решение станет известно, пусть даже только внутри партаппарата, вся вина за провал следствия ляжет на Политбюро, и в первую очередь на нас с тобой. Хозяин не понимает и не хочет понимать, что закончить это следствие никогда не удастся, и к открытому суду оно никогда не будет готово. Мне известно, что многие из арестованных евреев оказались на удивление твердыми орешками. Но даже не в этом суть дела. Любой вариант с еврейскими делами приведет к печальным последствиям. Мы тратим много денег на пропаганду за границей. Эти суды, открытые или закрытые, нанесут удар по всем компартиям мира. Все усилия последних лет пойдут коту под хвост. Как Западная, так и Восточная Европа придут в ужас. Внутри Союза, сам понимаешь что начнется. Мы с тобой пойдем первыми под топор, потом те, у кого жены еврейки, или родственники, или все случится в другой очередности, но результат будет один.

— Я знаю, Лаврентий, я знаю. Тем не менее я считаю, что мы идем в правильном направлении. В особенности, с назначением Игнатьева.

— Согласен. Сейчас остались только двое: Власик и Поскребышев. Есть кое-кто в кремлевской охране и на ближней даче, кого нужно заменить, и я обо всем этом позабочусь. Весь вопрос, кто успеет первым. Вождь торопится. Мы тоже должны поспешить.

//__ * * * __//

Колеса правительственной машины закрутились с бешеной скоростью. Спустя неделю, 11 июля, Маленков зачитал членам Политбюро их решение: «О неблагополучном положении в Министерстве государственной безопасности». После этого Абакумов был официально смещен с поста министра и на следующий день арестован. В начале августа Игнатьев был назначен министром МГБ. Все остальные назначения Берии выполнялись беспрекословно. Сталин даже согласился с предложением назначить Гоглидзе первым заместителем Игнатьева. Все, казалось бы, шло по задуманному плану. Если бы не один тревожный факт. Сталин не принимал Берию, не звонил ему, не давал никаких распоряжений и не задавал никаких вопросов. Все руководство он осуществлял через Маленкова, или, если это не касалось МГБ, через Хрущева. Люди Берии донесли ему, что здоровье Сталина резко ухудшается: он не может долго работать, быстро устает, выглядит болезненно. Двенадцатого августа Сталин объявил Маленкову, что через день-два уезжает в Абхазию отдыхать на неопределенное время.

Глава 3

Голубые волны Черного моря лениво накатывались на берег, растекались по отполированному временем галечному пляжу Хосты и спокойно возвращались обратно в море. Их равномерный шорох успокаивающе действовал на Кирилла. Солнце, теплый ветерок, любимая Софа рядом на лежаке, в купальнике, соблазнительно подчеркивающем ее женственность — что еще нужно для полного счастья?

Он потратил на эту поездку все свои сбережения. Почти три недели провели они здесь с Софой, а он все не решался коснуться неприятной темы.

— Пойдем, искупаемся, — предложила Софа и, приподняв голову, влюбленно посмотрела на него.

— Пойдем, — охотно согласился Кирилл.

Софа вскочила, побежала к воде, слегка спотыкаясь на камнях, сбросила сандалии и с размаха плюхнулась в воду. Когда Кирилл попробовал приблизиться к ней, она стала визжать, брызгаться, а потом быстро поплыла к буйкам, как бы приглашая догнать ее. Кирилл принял вызов: он поплыл кролем, быстро и четко работая руками и ногами. Догнав Софу, он крепко ухватил ее за талию, она протестующе взвизгнула. Вдруг он нащупал ногой камень, и стал на него, высунувшись из воды по грудь. Софа игриво пыталась вырваться, но на самом деле, конечно, ей хотелось, чтобы он еще крепче прижал ее к себе. Убедившись, что из его железной хватки выскользнуть не удастся, она счастливо засмеялась и обхватила его руками и ногами.

— У-у... зверюга, — с нежным упреком протянула она. Потом прижалась щекой к его лицу и шепнула на ухо: — Когда мы поженимся?

— Ты согласна выйти замуж за сотрудника МТБ?

Софа замерла в его объятиях.

— Я уверена, что ты не занимаешься грязными делами.

— Мы все, так или иначе, завязаны, — сказал Кирилл. — Даже те, кто не хочет этим заниматься и не идет против своей совести. Оставим это. Я с самого начала хотел поговорить с тобой кое о чем, но уж очень не хотелось портить настроение во время отпуска.

— По чем же? — спросила Софа, крепче обхватив его ногами.

— Когда вернемся в Москву, подай на работе заявление об увольнении. По собственному желанию.

— Что? — вскрикнула Софа и разжала объятия. Но тут же ухватилась за его плечи, чтобы устоять в набегающих волнах. — Уволиться?

— Да. Уволься и уезжай из Москвы. Поедешь к моей маме. Поживешь у нее какое-то время.

— Зачем это?

— Яне могу тебе рассказать все подробности. А в общих чертах, сейчас начнутся аресты тех, кто даже отдаленно был связан с ЕАК. Ты наверняка попадешь в списки.

Софа с ужасом уставилась на него.

— Это ничего не решит, — сказала она тихо. — Они найдут меня на краю света.

— Не совсем так. Для этого нужно объявить всесоюзный розыск. А у них и без тебя хватает работы. Пока до этого дойдет, многое может измениться. В худшем случае никто не сможет обвинить тебя в том, что ты скрывалась от ареста. Поверь мне, время будет на твоей стороне.

— А как же с пропиской в Москве? — жалобно спросила она.

Кирилл саркастически хмыкнул.

— Речь идет о спасении жизни, а ты беспокоишься о прописке в Москве. В тюрьме и в могиле прописка не нужна. Я буду писать маме письма. Объясню, как понимать то, что касается тебя.

— А как же.

— Софа, сладость моя. Я люблю тебя. Но не задавай мне вопросы. Слушай и выполняй беспрекословно все, что я говорю. А когда все наладится, мы поженимся. Тогда все будет наоборот. Я буду слушать тебя и выполнять беспрекословно то, что ты говоришь. Согласна?

— Я верю тебе, Кирилл, — Софа обняла его за шею и прижалась к нему, обмякшая и покорная. — Будь, что будет.

//__ * * * __//

По приезде в Москву Кирилл сразу же окунулся в работу. В МГБ появились новые люди, наконец-то дорвавшиеся до власти. Их подчиненные, занятые допросами, со страхом предвидели недолгую расправу. Бал правил Рюмин. Его назначили одним из заместителей министра госбезопасности, и он вытрясал душу как из следователей, так и из арестованных. О его сумасбродстве и тупости ходили легенды, передаваемые полушепотом.

Начались новые аресты, и Кириллу поручили вести сразу несколько дел. Каждое из них нелепее другого. Что поделаешь: он допрашивал арестованных согласно букве и духу закона, но люди были напуганы до такой степени, что тут же признавались в преступлениях, которые им не под силу было ни задумать, ни совершить. Как правило, этим страдали новички, и их признания вины были особенно важны. Их помещали в камеры, расположенные близко к комнатам для допросов, чтобы хорошо были слышны крики тех, кто отказывался выдавать сообщников и не признавал преступлений, совершенных ими против партии и народа. Кирилл не пытался убедить их в абсурдности сделанных признаний, по крайней мере, они избегнут пыток. А показания их выглядели настолько нелогично, что любой справедливый суд завернул бы дело на доследование, а несправедливому суду вообще ничего не было нужно, кроме решения Политбюро.

Панин во время их коротких встреч напивался быстрее обычного, и сразу начинал материться, даже на людях не пытаясь осторожничать. Недавно, специально не дожидаясь момента, когда алкоголь как следует вдарит по мозгам, задал вопрос, от которого у Кирилла остро засосало под ложечкой.

— Ты помнишь, спрашивал меня, не попадалась ли мне фамилия Шигалевич?

— Да. — Ответ получился хриплый, едва слышный. Кирилл, поперхнувшись, закашлялся и уставился на Панина, ожидая продолжения.

— Его передали мне.

— Тебе?

— Тот, который обрабатывал Шигалевича, сказал, что этого жида перед смертью нужно было бы занести в книгу рекордов. Старый уже, а выдержал все. Чуть было не замучили его до смерти, за это и поплатились. Ведь надо, чтоб все признавали, а не сдыхали. После Этингера наша братия боится смертей в камерах и на допросах.

— В чем его обвиняют?

— В основном в сотрудничестве с ЕАК. Но также он каким-то образом связан с врачами. Правда, по этой части мало что удалось обнаружить.

— А ты что? Допрашивал его?

— Я таких людей никогда раньше не видел. Его ненависть к нам не имеет предела. Я имею в виду. Он говорит: я — ученый, я знаю, что уровень боли имеет порог, за пределами которого наступает смерть. Надеюсь, говорит, что вы доведете меня скоро до этой границы. Но не могу перешагнуть порог своих принципов. Оболгать людей, признаться в том, чего никогда не совершал, значит уступить вам, мерзавцам, исчадьям рода человеческого. Я, знаешь, окаменел, с минуту не мог продолжать допрос. Ничего этого я в протокол не записал. Принес только свой отчет, что нет состава преступления. Поцапался с Рюминым. Он орал на меня, грозился сгноить. Сейчас, когда хулиганье у власти, все может произойти. Так что вот так. Звенят у меня в ушах его слова. День и ночь.

Через несколько дней после этой встречи Панин позвонил ему в кабинет.

— Загляни ко мне на минуту.

По голосу Кирилл заподозрил что-то неладное. Он примчался, не теряя ни секунды. Панин сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на стопки бумаг, аккуратно разложенные на столе.

— Что случилось?

— То, чего я ожидал, — безучастно ответил Панин. — Приказано мне передать тебе вот эти дела. — Он кивнул в сторону бумаг. — Забирай их. Там же дело Шигалевича.

— А. ты?

— Сейчас меня арестуют. Быстро забирай и уходи. Готовься к худшему. Скоро будет много арестов в МТБ.

Домой Кирилл возвращался не спеша, в глубокой задумчивости. Торопиться было некуда: Софа недавно, хотя и не без труда, получила запись в трудовой книжке: «уволена по собственному желанию». Сказала, что уезжает к тетке в Ленинград. Заперла комнату, оставила ключ у Кирилла, и вся заплаканная уехала к его матери.

Как Кирилл ни откладывал допрос Шигалевича, а этот день наступил, как дни, и начался хмурым рассветом. Сердце гулко стукнуло, когда Шигалевича ввели в его кабинет. Выглядел он много старше своих лет, неопрятно и угрюмо. Кирилла сразу узнал, но не подал виду. Он смотрел Кириллу в глаза твердо, сурово, с ненавистью, в которой проглядывала усталость.

— Здравствуйте, Арон Исакович, — начал разговор Кирилл, облизывая пересохшие губы.

Шигалевич ничего не ответил.

— Не буду повторять вам, в чем вас обвиняют, — Кирилл не мог сообразить, с чего начинать допрос.

— Можете повторить, — отозвался Шигалевич надтреснувшим голосом. — Это ничего не изменит.

— Знаю, знаю, — согласился Кирилл. — Не буду настаивать, чтобы вы признали свою вину. Ведь никакой вины нет. Но я вынужден соблюдать формальности.

Шигалевич презрительно опустил уголки губ.

— Тогда, может, прекратим допрос сейчас, и вы отправите меня обратно в камеру?

— Формально я должен задать вам несколько вопросов по существу обвинения. Отвечайте так, как считаете нужным.

Шигалевич хмыкнул.

— Никак не нужно.

— Хотите курить? — спросил Кирилл и подвинул Шигаловичу пачку «Казбека».

— Нет, не хочу. Мне ничего от вас не нужно.

— Послушайте, Шигалевич, — медленно и строго заговорил Кирилл. — Я хочу, чтобы вы, наконец, поняли, я вам не враг. Я сделаю для вас все, что в моих силах. Хотите вы, чтобы я вам помог?

— Я хочу только одного: поскорее умереть, — безучастным тоном ответил Шигалевич. — И не потому, что я не могу больше выносить эти муки. Я вынес бы все, чтобы жить. Я люблю жизнь. Но мне противно видеть вас и вам подобных. Это сильнее физической

боли. Не передать словами, как вы все мне противны. Я — ученый, но моему интеллекту недоступно, каким образом появляются такие люди.

Кирилл глубоко вздохнул, и решил перейти на вопросы по существу дела.

— Вы можете назвать людей, с которыми вы были знакомы в ЕАК?

Шигалевич пожал плечами.

— Я был знаком с Михоэлсом. Но даже на мертвого я не дам ложных показаний. Это был замечательный человек, выдающаяся личность.

— Кого еще вы знали в ЕАК?

— Фефера. Всех, кого вы арестовали.

— А кроме них?

— Кроме них? Вы знаете, кого кроме них.

— Шигалевич, — повысил голос Кирилл, глядя ему в глаза не мигая. — Запомните: я никого не знал, кроме некоторых из арестованных. Никого не знал. Понятно?

Искра понимания вспыхнула в глазах Шигалевича. Он уставился себе под ноги.

— Да, да. Я понимаю.

— Я постараюсь сделать для вас все, что могу, Арон Исакович.

— Тогда отправьте меня обратно в камеру.

— Подождите пять минут. Я сделаю последнюю запись.

Глава 4

В столовой во время обеденного перерыва к Кириллу подошел один из сотрудников МТБ, с которым у него последнее время начали складываться приятельские отношения. Работал тот в контрразведке и к следовательским делам не имел никакого отношения. Николай, так его звали, был старше Кирилла на четыре года, провел два года на фронте, был ранен, словом, у них было много общего, и им было о чем вспомнить. Улыбка, простодушная, беззаботная, шальная, не сходила с его лица, но опытным взглядом Кирилл видел далеко не простачка. «А кто не себе на уме в наши-то дни, — рассуждал Кирилл, — да еще в такой организации?»

— Не занято? — спросил Николай.

— Разумеется, нет. Присаживайся. Как жизнь?

Николай выдал одну из своих солнечных улыбок.

— Как в сказке. Чем дальше в лес, тем больше дров. А у тебя?

— У меня? Хотелось бы всегда радоваться, как ты. Ты что, проходил тренировку или от рождения такой?

— И то, и другое. Где-то я читал: лови момент и плюй на остальное. Такое мог придумать только тот, кто работает в нашем министерстве. Слышал я, с Абакумовым крепко обращаются. Да?

— Сегодня Абакумов, завтра — другой, — уклончиво ответил Кирилл.

— Вот, вот. Скоро вам работы подвалит. Между нами: ты в курсе дела, что происходит в Грузии? С мегрелами?

— Знаю кое-что, но никакого задания по этим делам не получал. А что?

— Мы невольно оказались вовлечены с другого конца. Занимаемся грузинской эмиграцией во Франции.

— Что там?

— Понимаешь. Начальство интересуется связями семейства Берии с эмигрантами. Если Берия будет замешан с двух концов, как мегрел и как имеющий косвенные связи с заграницей, здесь такое начнется. Гоглидзе — его человек. Я вот чешу репу; не возвращаются ли веселые времена?

— И сколько же лет ты чешешь репу? — с ехидцей спросил Кирилл. В ответ Николай искренне рассмеялся.

На этом разговор о текущих делах свернулся. Возвратившись к себе в кабинет, Кирилл впал в хмурое раздумье. Знает ли кто-нибудь или, может, догадывается о его связи с Берией? Почему подбираются к Берии? Кто может осмелиться на это, кроме Сталина? Тот факт, что Берия под подозрением, окончательно убедил Кирилла в том, что Берия стоит на стороне законности и потому окружен врагами, которые хотят его свалить. Что бы ни случилось, Кирилл решил остаться верным Берии. С ним справедливость в конце концов восторжествует. Возможно, прав Панин: придет новый царь, и грянут перемены.

Размышления его прервал начальник следственной части. Он с шумом распахнул дверь и лаконично приказал:

— Оставайтесь на месте. Не вызывайте никого на допрос. Ждите моих указаний.

Волна ужаса захлестнула сознание Кирилла, потом отступила, уступив место горестной обреченности. Хоть разумом он и понимал неизбежность этого, но все же надеялся, что конец не наступит так быстро.

Ждать долго не пришлось, в кабинет зашли трое. Один объявил ему приказ об аресте, двое быстро обыскали, сняли ремень и шнурки с ботинок, изъяли содержимое карманов и повели по коридорам. Потом запустили в камеру, воздух в которой был пропитан вонью параши, махорки и протухшей кислой капусты, и с лязгом захлопнули дверь.

Камера была пуста. На двухъярусной койке лежали тонкие матрацы, поверх них грубые, колючие одеяла. Кирилл лег на нижнюю койку и закрыл глаза, прислушиваясь к шорохам и звукам, нарушавшим тюремную тишину.

Только через неделю его повели на допрос. Кирилл ожидал встретить по другую сторону стола кого-нибудь из знакомых, однако, ему показалось, что этого следователя он раньше не встречал. Очевидно, из новых, которых отбирали специалисты вроде Рюмина. Следователь, лет тридцати пяти, весь налитый злобой и ненавистью, встретил Кирилла с выражением садистской радости на лице. На лбу обозначились две вертикальные морщины, в глазах промелькнула искра, а челюсть отвисла, как будто он хотел сказать: «Вот это сюрприз! Не ожидал я тебя увидеть дружок». Но на подобные разговоры отвлекаться не стал, а сразу приступил к делу.

— Ну, рассказывай, дорогой Кирилл, как тебя Абакумов затянул в свою преступную шайку. С кем ты сотрудничал из бывшего начальства МТБ. Какие были связи с евреями. А? Чего молчишь?

— Не паясничай, — угрюмо ответил Кирилл. — Сам знаешь, что несешь чушь.

— Чушь? — переспросил следователь, и брови его поползли вверх в фальшивом изумлении. — Это ты мне говоришь?

Он подошел к двери и, открыв ее, пропустил в кабинет двух охранников. Кирилл знал, что его ждет, но продолжал молчать. Охранники замкнули на его запястьях наручники, на случай, если он окажет сопротивление. Почти сразу спину Кирилла ожег сильный удар. Нанесен он был чем-то гибким и тонким. Кожа, казалось, в этом месте лопнула, а мышцы свела судорога. Еще несколько ударов, и он потерял сознание.

Очнулся уже в камере. Спина была мокрой от крови и ныла изнуряющей, нестерпимой болью. Не ожидал он, что так быстро потеряет сознание. Впрочем, это, быть может, и к лучшему.

После этого короткого допроса наступило долгое, непонятное затишье. На допросы его не вызывали. Большую часть времени он находился в камере один. Иногда на пару дней подселяли к нему очередного арестанта, но разговора, как правило, не получалось. И сосед по койке, и Кирилл опасались провокатора.

Начал давать о себе знать осколок, застрявший в спине с тех времен, когда его товарищ подорвался на мине. Боль пронизывала все тело, не давала спать, порой было даже тяжело дышать.

Медленно катились дни. Было ощущение, что о нем просто забыли, но однажды дверь с решительным грохотом распахнулась, и охранник грубо скомандовал: «Выходи!» Кирилл пытался подняться, но боль в пояснице опоясала и не давала выпрямиться. Охранник остервенело матерился, грозился затоптать, но Кирилл, несмотря на отчаянные усилия, подняться не мог.

— Не видишь, что ли, что боль меня скрутила? — огрызнулся он.

— Ятя попинаю, и боль пройдет, — рычал тюремщик.

— У меня осколок в спине двигается, — зло бросил Кирилл.

Охранник отступил и захлопнул дверь. Через минуту в коридоре послышался топот, дверь снова распахнулась, и в камеру ворвались трое. Они стащили Кирилла с койки на пол и стали пинать ногами.

— Скоты, — рычал Кирилл. — Вы тут, в войну заключенных били, а я под пулями вас защищал. Фронтовика бьете, суки.

Охранники схватили его подмышки, проволокли по коридору и затащили в кабинет следователя. Там сидел уже знакомый ему весельчак, но на сей раз, как ни удивительно, вел он себя не так агрессивно. Опять задавал дурацкие вопросы, но ни на чем не настаивал.

Кирилл пожаловался на осколок. Следователь кивнул и что-то записал.

Потом Кирилла отвели обратно в камеру, а через два дня появился на пороге охранник.

— Собирайся к врачу, — последовала команда. — Дойдешь сам или на носилках тебя нести?

— Постараюсь сам, — сказал Кирилл, пытаясь сообразить, какая против него затеяна провокация. Кряхтя и хватаясь за поясницу, он поднялся. К удивлению своему, его привели в коридор тюремной больницы.

«Что-то, значит, произошло в МГБ», — решил он.

Пришли санитары, усадили Кирилла на скрипучую табуретку и удалились, оставив его одного. Кирилл огляделся. Как и в любом тюремном помещении, не было здесь ничего, что могло бы привлечь внимание. На то и тюрьма: она разрушает психику скукой, бездельем и бессмысленностью тошнотворного существования так же сильно, как побои и изнурительные допросы.

В темном, едва освещенном коридоре больничного блока стояла глубокая тишина, как в подземелье. По обе стороны располагались двери врачебных кабинетов. Туда никто не заходил, и оттуда никто не выходил. Через какое-то время — может, минут через десять, а может, и через час, в конце коридора раздался топот ног. При тусклом свете лампочки

Кирилл разглядел четырех санитаров. Они несли носилки, на которых лежал человек в тюремной одежде. Глаза его были закрыты, и голова безвольно дергалась при резких движениях санитаров. Они остановились в нескольких шагах от Кирилла, подозрительно и враждебно взглянули на него, обменялись короткими, непонятными репликами и положили носилки на пол.

— Смотри, не мудри тут, здесь не шутят, — обратился один из санитаров к лежащему на носилках. — Понял?

Не дожидаясь ответа, санитары ушли. После того как с лязгом закрылась дверь в коридоре, человек на носилках поднял голову.

— Савва? — испуганно спросил Кирилл, с трудом узнав своего друга. Панин угрюмым, усталым взглядом внимательно посмотрел на Кирилла и полушепотом спросил: — За что?

— Сам не знаю. Давно не допрашивали и обвинений не предъявляли. Боюсь, что надвигается 37_й. Что с тобой?

Голова Панина безжизненно упала на носилки, он снова закрыл глаза, и его губы слегка растянулись в гримасе, напоминающей сардоническую улыбку.

— Боишься, — без тени сомнения произнес он. — И правильно делаешь. Здесь все построено на подлости, на страхе, да на крови. — После короткого молчания он добавил: — А я вот больше ничего не боюсь. Скоро умру.

Голос его был хриплый, натруженный, как будто он сорвал его, стараясь перекричать дикий шум. «Долго держали в холодной камере», — определил Кирилл и внимательнее вгляделся в его лицо. Явно больной, простуженный насквозь, он, несомненно, доживал последние дни, если не часы. На бледном, землистом лице следы побоев. Волевые складки у носа и губ, глубоко пробороздившие лицо, казалось бы, свидетельствовали — он до сих пор не смирился с судьбой.

— Заставляли дать показания против Абакумова по делу врачей и сознаться в в заговоре против партии. Все сверху идет, уже мало осталось идиотов, кто не понимает этого. Они там, наверху, счеты сводят друг с другом, а заодно нас бьют без разбора.

Кирилл опасливо оглянулся, ожидая появления охраны или санитаров. Никого, только внезапно наступившая тишина нарушалась учащенным, тяжелым и сиплым дыханием Панина.

— Ты признал свою вину? — прошептал Кирилл едва слышно.

— Иногда признавал, когда боль становилась невыносимой. Но на следующем допросе все отрицал, говорил, что сознался под пытками, — ответил он, не открывая глаз. — И все повторялось сначала. Но больше не признаюсь. Не вынести мне больше пыток, вконец ослаб. Устал я, да и вышибли из меня все силы. Одно радует, умру я честным человеком.

Таким предстану перед Богом. — Он отхаркался, сплюнул на пол большой и липкий красный комок и продолжал:

— Шпана засела в правительстве. Шпана, подонки. — Вдруг он приподнялся, оперся на локоть и широко раскрыл глаза, как будто в припадке безумия. — Знаешь, зря я оскорбил шпану, — повысил он голос. Кирилл похолодел, но прерывать его не стал. — У шпаны есть хоть какие-то законы и понятия, и они их соблюдают. У них есть свой здравый смысл. У этой же шайки нет никаких тормозов. Вот кто настоящие враги народа.

К ним уже бежали санитары, а Панин продолжал быстро бормотать, как будто спешил высказать самое сокровенное перед смертью.

— Признавайся, не признавайся, а жизни конец. Уж лучше умереть честным человеком, чем подчиниться этой швали.

Панин получил несколько ударов, и его унесли. Вскоре врач принял Кирилла. Он внимательно ощупал его спину и сделал вывод:

— Осколок пошел вниз. Нужен рентген, но это так, для порядка. Необходима операция. Сравнительно простая. Я напишу свое заключение.

Через неделю после осмотра врача Кирилла привели к одному из новых начальников следственной части. То, что произошло в его кабинете, представить себе было невозможно.

— Ваш арест, Селиванов, был ошибкой, — объявил начальник. — Вы сейчас направляетесь в госпиталь на операцию, а потом возвращаетесь на службу в следственный отдел. — В ответ на ошеломленный вид Кирилла он с хитрой улыбкой пояснил: — Вмешательство сверху. Не вы один. Еще кое-кого освободили.

Глава 5

Обостренная интуиция разведчика подсказывала Берии, что вождь против него что-то затевает. Однако никаких подтверждений надвигающейся опасности до сих пор не поступало. Верный друг Гоглидзе, став первым заместителем министра МТБ, взял все следственные дела в свои руки. Если бы что-то намечалось, он тут же бы донес об этом Берии. Игнатьев, ставленник Маленкова, тоже молчал. Сталин, дай ему Бог скорой и мирной смерти, был плох, как донесли Берии верные люди, и мог отдать концы в любую минуту. Сейчас конец октября, а вождь с середины августа все еще отдыхает в Абхазии, на озере Рица, надеясь восстановить свое здоровье. Власик и Поскребышев без Сталина беспомощны. Откуда же чувство тревоги?

В один из последних дней октября позвонил Гоглидзе и мрачным голосом, по-грузински, попросил разрешения прийти.

— Заходи, для тебя всегда есть время, — пригласил Берия.

Гоглидзе не замедлил явиться. Он по-хозяйски уселся напротив Берии и наклонился вперед. Гоглидзе был из нового поколения. Сравнительно молод, всего 51 год, с амбициями императора, способен на любую подлость и жестокость, но по отношению к Берии он неизменно, даже в самых опасных обстоятельствах проявлял искреннюю, почти собачью преданность. Им руководили не только практические соображения. Гоглидзе был верен древним грузинским представлениям о дружбе. И Берия отвечал ему тем же.

По лицу друга Берия понял: произошло что-то из ряда вон выходящее. Гоглидзе смотрел на него в своей обычной неприятной манере: как на осужденного, которого прямо сейчас следовало расстрелять. Маленькие усики под носом были почти как у Гитлера, и это еще больше нагнетало ощущение угрозы. Берия не раз советовал ему сбрить эти дурацкие усики, но Гоглидзе не соглашался.

— Меня переводят в Узбекистан, — сообщил он, продолжая говорить по-грузински. — Ты знаешь об этом?

Берия от неожиданности сморщил нос и поправил пенсне. Перевод Гоглидзе, несомненно, означал, что затевается решительная комбинация против него, Берии.

— Нет. Когда ты это узнал?

— Сегодня. Игнатьев сообщил. Он и сам не знал толком, Сталин приказал.

Берия молча смотрел на Гоглидзе, ожидая продолжения. Игнатьев, хоть и был человеком Маленкова, полагаться на него Берия не мог. Да и не имел Игнатьев ни опыта работы в МТБ, ни связей, и не знал он методов и тайных интриг, позволяющих выжить и сохранить преданных людей.

— Хозяин в последнее время на постоянной связи с Рухадзе, — продолжал Гоглидзе.

Берия сразу понял, к чему он клонит. Рухадзе, министр МГБ Грузии, открыто высказывал свою ненависть к Берии. Давно надо было с ним расправиться, но, казалось, что он — фигура настолько незначительная, что жалко тратить силы и время. И вот сейчас Сталин ведет переговоры лично с ним.

— Рухадзе получил задание раскрыть связи твоей семьи с грузинской эмиграцией за границей, — продолжал Гоглидзе. — И по возможности собрать улики против тебя. Хозяин готовит суд над мегрельскими националистами. Сначала возбудить дело об их взяточничестве, а потом развернуть его в политическое. Поскольку ты мегрел, нет сомнения, что Сталин подбирается к тебе. А поскольку я твой друг, от меня пока решили избавиться, услав подальше.

— Я подозревал, он что-то затевает, — подтвердил Берия. — Есть конкретные донесения или материалы?

— Есть. Я тебе все доложу. Самое важное, однако, я еще не сказал.

— Что именно?

— Сталин приказал Рухадзе в присутствии его заместителей: «Ищите большого мегрела».

Берия и Гоглидзе уставились друг на друга, не мигая. Ведь самый большой мегрел — это Берия. Верный ему Гоглидзе понимал, что судьбы их тесно связаны.

— Скоро тебе все будет известно официально, — Гоглидзе криво усмехнулся. — Есть списки, кого из мегрелов и твоих друзей арестуют, Рухадзе уже знает, кто должен дать показания против тебя и твоих родственников. Игнатьеву дано задание организовать группу следователей для отправки в Грузию.

— Рюмин в этом деле?

— Да. Все дело Сталин хочет поручить лично Игнатьеву, он считает, что сейчас это дело важнее, чем ЕАК и врачи. Меня к грузинскому делу он не подпускает. Понятно почему.

— Но все равно этому делу мимо меня не пройти. — уверенно заявил Берия. — Пока Сталин в Абхазии, ему трудно будет распоряжаться в Москве.

— Игнатьев нервничает. В открытую идти против тебя, даже по прямому приказу Сталина, он боится, да и не хочет. Рюмин тут зад лижет Рухадзе, собирает на тебя любую. грязь, какая попадается.

— Я с ними обоими расправлюсь, — пообещал Берия. — Вот увидишь.

— На меня можешь рассчитывать, Лаврентий. Я оставлю тебе координаты человека в грузинском МГБ, который знает все, что там происходит. До мелочей. Рухадзе и его свору он ненавидит всеми печенками. Он свяжется с тобой и будет передавать документы, представляющие интерес. Неплохо бы послать туда человека надежного и сообразительного. Встречаться в открытую там нельзя, слежка за всеми, сам понимаешь.

У меня есть человек на примете, но я буду в Узбекистане, оттуда трудно.

— Об этом не беспокойся. У меня есть преданные люди. А тебя я постараюсь вернуть в Москву как можно скорее.

//__ * * * __//

Дело мегрелов до крайней степени озаботило всех членов Политбюро. Следуя указаниям Сталина, Маленков созвал экстренное совещание Политбюро в полном составе. С Берией все было оговорено заранее. И Маленков, и Берия провели тайные переговоры с каждым членом Политбюро. Решение, которое они договорились принять, превосходило по важности все, что до сих пор происходило внутри партаппарата за последние десять лет. Оно вразрез шло с намерениями Сталина. А его намерения были предельно ясны. Обвинить в предательстве и преступлениях ближайших друзей Берии: Шарию и Рапаву, с тем чтобы они дали показания против самого Лаврентия. На предстоящем совещании нужно было выполнить указание Сталина: назначить одного из членов Политбюро руководить расследованием дела мегрелов, Шарии и Рапавы, а также эмигрантских связей семьи Берии.

Маленков с дальним прицелом пригласил на совещание Игнатьева. Когда все собрались, ему предложили выступить.

Игнатьев, поднаторевший в интригах аппаратчик, дипломатично, но ясно объяснил суть грузинского дела. После него выступил Маленков. По разработанному с Берией сценарию ему предстояло объявить решение, с которым каждый член Политбюро вчера согласился. И хоть был это узкий круг, где ничего непредвиденного не должно было случиться, напряжение, если не страх, явно проступали на лицах собравшихся.

— Нам предстоит назначить члена Политбюро, которому будет поручено вести расследование дел в Грузии, — начал Маленков. — Не буду повторяться. Напомню только, что сам Иосиф Виссарионович контролирует процесс. В связи с важностью этого дела я предлагаю поручить его товарищу Берии.

Маленков сделал паузу, но никто не решился возразить.

— Причина, полагаю, ясна, — продолжал Маленков. — Тут нужен человек, который хорошо знает местные обычаи, людей и массу мельчайших обстоятельств, которые не ускользнут от внимания товарища Берии. Немаловажно упомянуть здесь, что товарищ Берия в прошлом помог раскрыть заговор мегрелов, за что получил высокую оценку от товарища Сталина.

Снова молчание. Предложение Маленкова было открытой крамолой, вызовом всесильному диктатору. Принять такое предложение означало, что все члены Политбюро сплотились в защиту Берии. Это был ультиматум: либо нужно завести дело против всех членов Политбюро, либо прекратить козни против Берии.

— Я за предложение товарища Маленкова, — первым отозвался Хрущев. — Товарищ Берия именно тот, кто сможет успешно справиться с этой задачей.

После смелого выступления Хрущева каждый член Политбюро одобрил предложение Маленкова. Решение о назначении Берии было принято единогласно. Противостояние Политбюро против Сталина началось.

После совещания Маленков отправился к Берии на ужин. Берия улыбался, от волнения часто протирал пенсне и, не переставая, благодарил друга за преданность.

— Придется кинуть ему в пасть моих людей в Грузии, — сказал Берия. — Постараюсь сделать все, чтобы избежать расстрелов и оттянуть суд. А Рухадзе и Рюмину еще предстоит узнать, что значит строить козни против Берии. Мы с тобой, Георгий, вдвоем горы своротим. И с бесом этим полоумным мы тоже справимся. Как только заменим Власика и Поскребышева, да еще кое-кого из охраны Кремля и дачи в Кунцево, сразу и приступим. Не будем медлить. Он торопится, и мы должны поторопиться. А после него ты станешь во главе правительства.

Часть 5. Годы 1952-1953-й

Глава 1

В первый же рабочий день Кириллу сообщили, что его назначают следователем по грузинскому делу. Одним из ответственных по этому делу был Рюмин, но Кирилл его не видел. Пока Кирилл сидел в тюрьме, Рюмин взлетел высоко: стал заместителем министра. Молодой, всего тридцать восемь лет, дурак дураком, а вот, поди ж ты, почти на самом верху. Однако есть кое-кто и посильнее его: тот, кто освободил Кирилла. Кирилл догадывался, кто это мог быть. Вскоре его догадка подтвердилась. Во время одного из посещений министерства Берия вызвал его к себе в кабинет.

— Я поручаю тебе ответственное задание, — сказал Берия, сверля Кирилла взглядом. — Связано с риском. Готов выполнить?

— Я выполню все, что вы мне поручите, — искренне отчеканил Кирилл. — Даже если потребуется пожертвовать своей жизнью.

— Полагаюсь на тебя. Слушай внимательно. Тебя вместе с другими следователями направят в Тбилиси расследовать дело мегрелов, Шарии, Рапавы, ну, словом, ты уже ознакомился немного с этими делами и имеешь представление.

— Так точно, — вставил Кирилл.

— Веди следствие объективно. Если даже услышишь ответы, компрометирующие меня, все равно записывай. И без тебя найдутся те, что соберут на меня компромат. Нужно, чтобы тебе доверяли не меньше, чем самым доверенным. Это ясно?

— Ясно.

Берия сложил ладони и взглянул на Кирилла поверх кончиков пальцев. Пенсне его зловеще блеснуло.

— Я тоже буду в Тбилиси. Буду руководить расследованием по поручению Политбюро.

Кирилл почувствовал, как что-то екнуло внутри. Вот это да! Каким изощренным политиком нужно быть, чтобы получить контроль над делом, затеянным против него же! Берия заметил его восхищение и смягчил выражение лица.

— Тебе надо будет доставлять мне кое-какие материалы. Я не могу получить их напрямую. Человек, у которого эти материалы, тебе позвонит. Я дам тебе кодовые инструкции разговора. Помимо этого, изучи как следует карту Тбилиси. Вот, возьми, это военная карта, — протянул ему Берия сложенный лист, — выучи все назубок, без этого не справишься.

— Сделаю все, что от меня зависит.

— Хорошо. До встречи в Тбилиси.

//__ * * * __//

В поезде Кирилл не тратил попусту ни секунды. Он напряженно изучал военную карту Тбилиси, на ней были подробно обозначены районы города, парки и скверы, памятники и места, представляющие интерес не только для туристов.

— Всякое изучение требует стратегии и дисциплины. Кирилл решил изучать район за районом, а уж потом, когда все отпечатается в памяти, составить полную мозаику из отдельных частей.

Он внимательно прослеживал изгибы и пересечения улиц, порой причудливо кривых и извивающихся, как клубок змей. Потом, закрыв глаза, пытался восстановить карту в своем воображении со всеми важными для выполнения предстоящей задачи деталями. Убедившись, что вся картина запечатлелась в памяти, переходил к следующему району, потом возвращался к предыдущему. После этого можно было заняться более серьезным упражнением. Откинувшись назад и закрыв глаза, он закидывал руки за голову и мысленно представлял себя на первой появлявшейся в воображении улице. Здесь он обнаруживал погоню и начинал бежать, пытаясь оторваться от преследователей. Нужно было выбрать оптимальный маршрут, который бы вывел его в то место, где он мог бы исчезнуть в узком проходе между домами или в горах, где пригодился бы пистолет, или любой другой вариант. А таких вариантов было множество. От такой нагрузки он сильно уставал и вынужден был прерываться на полчаса или даже час. Тогда он тупо смотрел на проносящийся в окне пейзаж и отхлебывал горячий крепкий чай, который замечательно помогал прочищать мозги.

Приехав в Тбилиси, Кирилл сразу приступил к допросам. Здесь, как и в Ленинграде, все арестованные понимали, что от них требуется, но, как и в Ленинградском деле, многие настаивали на своей невиновности и отказывались называть мнимых сообщников. Рюмин и Рухадзе давили на следователей, настаивая на крутых мерах. Главным было накопать компромат на Берию. Однако само присутствие Берии и то, что дело мегрелов находилось под его контролем, было серьезным сдерживающим, если не устрашающим фактором.

После работы Кирилл подолгу бродил по улицам пустеющего города, угадывая путь в таинственных закоулках, пересекая парки, мосты или неторопливо шагая вдоль набережной. Нужно было не только ознакомиться с реальным городом, домами и дорогами, но и определить, есть ли за ним слежка.

В южных широтах, особенно в горах, ночь опускается рано и как бы внезапно. При свете дня этот город, казалось, был создан для того, чтобы жители и туристы могли ощутить великую ценность тех минут, которые дарованы живым, чтобы радоваться бытию. Не для следователей и пыток создавали этот город, и не для погони и попыток оторваться от нее. Казалось, что люди изменили этот город, но когда они исчезнут с лица земли, город станет прежним. А пока действуют правила этой жестокой, дьявольской игры. И Кирилл сделает все, чтобы стать лучшим игроком и выиграть. Он сверял карту, отпечатавшуюся в его памяти, с улицами, по которым бродил. Экзаменовал себя, проверяя, насколько правильно он предугадывал следующий перекресток, ближайшую площадь, сквер или мост. Почти все экзамены, которые он назначил самому себе, он сдал блестяще.

Спустя неделю после его прибытия в кабинете раздался звонок, который он с нетерпением ждал. Грубый, вероятно, специально искаженный, голос сообщил время и место встречи. Были названы кодовые слова в соответствии с инструкциями Берии. Непосвященному понять содержание разговора было невозможно. Грузинский акцент позвонившего заставил Кирилла усмехнуться. Так обычно говорят русские, передразнивая кавказцев.

Кирилл задержался на работе и вышел на улицу, когда день уже угас. Он заспешил в гостиницу, чтобы отдохнуть перед предстоящей встречей. Она была назначена на одиннадцать вечера в одном из парков, возле памятника, который Кирилл до сих пор не видел, но знал по описанию. В это время районы, расположенные даже на небольшом расстоянии от центра города, впадают в спячку. Гаснут редкие фонари, улицы погружаются в кромешный мрак, и нигде не видно даже случайных прохожих.

Лежа на кровати, Кирилл продумывал план возможных действий: всякое могло произойти. Сосед по номеру, один из московских следователей по грузинскому делу, забежал на минуту и предложил Кириллу присоединиться к вечеринке, которую его приятели устраивают в одном из местных домов.

— У меня сегодня встреча с дамой, — вежливо отказался Кирилл. — С удовольствием бы к вам присоединился, но.

— Понимаю, понимаю, — с готовностью согласился сосед. — Амурные дела важнее. Смотри, будь осторожен. Местные грузины за такие удовольствия могут засадить нож в спину.

— Она не грузинка, — возразил Кирилл. — Русская.

— Все равно. Они тут живут по своим законам. Удачи тебе.

Вскоре ночь почти без перехода в сумерки опустилась на Тбилиси. Кирилл вышел из гостиницы в темноту и стал петлять по узким улочкам, зигзагами продвигаясь к месту встречи. Времени оставалось вполне достаточно чтобы определить, установлена ли за ним слежка. Иногда он оглядывался или останавливался за углом, осматривая все вокруг. Никого. Это, однако, не успокаивало Кирилла. Он знал, что те, кому поручалась слежка, проходили серьезную тренировку. Поэтому, если придется ускользать от них, нужно выбирать такой маршрут, чтобы погоня была все время позади, и никто не смог бы ринуться наперерез.

Кирилл подошел к памятнику на полчаса раньше, пересекая безлюдный сквер в кромешной тьме. Там, чуть не наощупь, он приблизился к толстому дереву и прижался к нему, напряженно прислушиваясь к каждому шороху. В звенящей тишине он пока не уловил ничего подозрительного.

Вскоре на небе показалась луна. Она выплыла из-за гор неожиданно. Яркий свет, струившийся с безоблачного неба, позволял довольно ясно разглядеть расположенные поблизости объекты. Кирилл взглянул на часы: они показывали одиннадцать. В сквере по_ прежнему царила тишина. Кирилл отошел от дерева, приблизился к памятнику и, уставившись в лунный сумрак, снова прислушался. Ни шороха, ни звука. И вдруг.

Его взгляд уперся в землю, где луна расстелила слабые, но причудливые тени, отбрасываемые деревьями. Ему показалось, что среди листвы вырисовывается чья-то голова. Тень ее падала откуда-то сверху. В груди захолонуло, сердце на секунду остановилось, а потом ударило с удвоенной силой и часто забилось, как бывало несколько лет назад перед перестрелкой. Кирилл замер, правая рука медленно потянулась к пистолету, засунутому под пиджаком за ремень, и легла на рукоять. Кирилл был натренирован стрелять, не оборачиваясь, но решил выждать. И правильно сделал. Сверху приглушенный полушепот произнес пароль. Кирилл оглянулся, потом вгляделся в темноту, но ничего не увидел, однако на пароль ответил. В кроне ближайшего дерева послышался шорох, и тут Кирилл увидел человека, сползающего с толстого сука.

Он спрыгнул на землю и подошел поближе. Нижняя часть его лица была закрыта шарфом, он протянул Кириллу бумажный пакет. Кирилл тут же спрятал его под пиджак.

— Я позвоню тебе еще, — сказал человек. В голосе его почти не распознавался грузинский акцент. — Будет еще что передать.

— Что же ты все сразу не принес? — спросил Кирилл. — Опасно встречаться часто.

— Потому что я делаю снимки тогда, когда начальство просит, — последовал ответ. — В двух экземплярах. Один — для начальства, другой — для вас. Оставлять у себя надолго я их не могу. Сам понимаешь.

— Понимаю. Есть какие указания?

— В следующий раз мы сделаем так. Ты придешь на улицу, к номеру дома, который я тебе сейчас скажу. Ровно в десять вечера. Это частный дом, там есть калитка, она будет не заперта, чуть приоткрыта. Понял?

— Понял. Что дальше?

— Я буду стоять с той стороны. За оградой. На улице обычно ни души. Ты проверь, нет ли кого поблизости. Когда будешь проходить мимо, остановись на секунду. В проеме ты увидишь меня, с тем же шарфом на лице. Я тебе передам пакет. Даже если кто за тобой увяжется, он вряд ли заметит. Понял?

— Понял, понял. Не повторяй. Думаешь, к тебе идиота на встречу послали?

— Не сердись. Если тебя поймают с пакетом, тебе конец, да и меня очень быстро найдут. Так что будь начеку. За многими, кто приехал из Москвы, следят. А сейчас — уходи первым. Я уйду немного позже. На случай. Понимаешь?

Петляя по ночным улицам, Кирилл размышлял о встрече с человеком, спустившемся с дерева. Взобрался он на свой наблюдательный пункт гораздо раньше прихода Кирилла. Значит понимает, что делает. Снимает фотокопии с запрашиваемых документов. Значит, выбирает те, которые могут представлять интерес для Берии. Вероятно работает в архиве МГБ или имеет доступ к нему. Дома у него небольшая лаборатория, такая же, по-видимому, как и у Кирилла, где он проявляет снимки и печатает их. Дело опасное, несомненно, и ни негативов, ни фотографий не должно быть там. Кто-то есть у Берии, кто передает инструкции и указания этому человеку. Да, Берия. Наводит страх на всех.

В гостиницу Кирилл добрался за полночь, но соседа по номеру все еще не было. У Кирилла был большой соблазн вскрыть конверт, просмотреть содержимое, а потом снова аккуратно заклеить его, но он сдержал свое любопытство. Ведь посылка должна попасть в руки самого Берии, а от него не ускользнет ничего.

Кирилл положил пакет под подушку и уснул. В середине ночи, сквозь сон, он услышал звук отпираемого замка. Сосед по номеру, явно навеселе, неловко двигался в узком пространстве между коек. Со вздохом сев, он быстро разделся и, улегшись, сразу захрапел.

Утром на работе, получив предварительно разрешение, Кирилл пришел в кабинет Берии и положил на стол пакет. Берия проницательно взглянул на Кирилла, одобрительно кивнул, поблагодарил и отпустил.

//__ * * * __//

Один из мегрелов, которого допрашивал Кирилл, признался во взяточничестве и дал показания, уличающие в коррупции некоторых партийцев и работников МВД. В Грузии частная торговля была довольно бойкой. Южные фрукты и овощи вывозили во все северные республики СССР, а вырученные деньги отправляли по хорошо отлаженным каналам наверх, к тем, кто обязан был следить за тем, чтобы никто не зарабатывал больше того, чем ему положено государством. Доказать состав преступления не составляло большого труда: люди, получавшие взятки, и те, кто их давал, жили значительно лучше, чем предполагала их зарплата. Поскольку информация исходила от мегрела, Кирилл счел необходимым сообщить об этом Берии.

Берия, выслушав отчет, не мог скрыть своей радости, что несколько озадачило Кирилла.

— Молодец, Кирилл, — услышал он неожиданную похвалу. — Продолжай в этом направлении. Если нужно нажать покрепче, не стесняйся.

— Нет в этом необходимости, Лаврентий Павлович. Такого рода преступления легко раскрыть и без нажима.

— Нашел улики? — спросил Берия.

— Да. Пока немного, но доказательства неоспоримые. Как только показываешь улики допрашиваемому, он. как правило, сразу раскалывается.

— Обнаружил ли ты какие-то нити, которые тянутся к Рухадзе?

— Нет, но намечаются. Однако не избежать обвинений против кое-кого из мегрелов.

— Отлично! — Берия блеснул пенсне, откинулся на спинку стула и несколько секунд смотрел Кириллу в глаза, не мигая. В его взгляде промелькнула целая гамма чувств: одобрение, беспощадность, злорадство. Кирилл понял, что высокий покровитель замышляет что-то грандиозное, и ему предстоит стать часть схемы, весь масштаб которой не дано понять. — Копию этого дела и ему подобных составляй и направляй мне.

Кирилл, окрыленный похвалой, работал после этой встречи допоздна каждый день. Погруженный в следствие, он почти не вспоминал о своей другой миссии, и раз как-то у него даже мелькнула мысль, что с ней покончено. Но вскоре раздался звонок, и все тот же, уже знакомый, голос с деланным грузинским акцентом пригласил на очередную встречу.

— Сегодня в десять, — услышал он короткую инструкцию на условленном жаргоне.

На работе Кирилл задержался до восьми. В гостиницу он не пошел, а сразу направился к месту встречи. Плутал, как обычно, пересекая то парки, то скверы и небольшой пустырь, который помог легко определить, что никто за ним не увязался, а потом снова петлял по улочкам и переулкам, постепенно приближаясь к месту встречи. Небо заволокло тучами, и ни свет звезд, ни луны, не проникал сквозь их толщу. Если и есть слежка, то они потеряют его в такой кромешной мгле, с удовлетворением размышлял Кирилл. Глаза его постепенно привыкали к темноте, и он уже мог определять очертания предметов на небольшом расстоянии. Однако с приближением к назначенному месту небо начало проясняться, и слабый свет звезд позволял быстрее ориентироваться.

В нескольких шагах от калитки он огляделся. Никого. Он прижался к забору, чтобы быть незаметнее, и так добрался до калитки. Слегка надавил на нее, и она без скрипа поддалась. В узком проеме появилась фигура человека, нижняя часть его лица была закрыта шарфом. Молча протянул он Кириллу плоский пакет и бесшумно закрыл калитку. Кирилл заспешил прочь, стараясь ступать на носки, чтобы погасить звук шагов.

Небо быстро и неумолимо прояснялось. Уже можно было, хоть и неясно, различить предметы на сотню шагов. Кирилл оглянулся. Никого, однако откуда-то появилось чувство тревоги. Он остановился и прислушался. Тут до него донесся ясный звук осторожных, но быстро приближающихся шагов.

Карта района, в котором он находился, постоянно находилась в его памяти. Кирилл свернул в первый попавшийся переулок и на секунду остановился. Звук быстро бегущих ног рассеял последние сомнения: за ним увязалась слежка, или еще хуже, погоня. Как же он ее до сих пор не заметил?

Ноги понесли Кирилла по спящему городу. На одной из узких улиц он заметил слева деревянный забор. По другую его сторону, возле одного из поддерживающих столбов, росло дерево, ветви которого возвышались над столбом и свисали наружу за забор. В доли секунды Кирилл оценил обстановку, просчитал риск и шанс выжить и принял решение.

Он запрыгнул на забор, встал на столб и выпрямился. Таким образом он получился как бы продолжением столба. Тело его скрылось в ветвях дерева.

Преследователи ворвались на улицу буквально в следующую секунду, на бешеной скорости, тяжело дыша. Их головы пронеслись под его ногами. Как и рассчитывал Кирилл, они не смотрели вверх. Они гнались за бегущим объектом и не видели того, что находилось поверх их голов. Действовали они споро: добежав до конца переулка, разделились: один свернул вправо, другой продолжал нестись прямо.

Кирилл спрыгнул на землю бесшумно, как кошка, и быстро зашагал обратно, в сторону окраины города. Иногда он останавливался и прислушивался, но не мог уловить даже шороха. Около одного из мостов он остановился и огляделся. Не заметив никого, он почти бегом пересек мост и пошел вверх по лысой горе. Возле высокой груды камней он остановился и сел, прижавшись спиной к твердой, шероховатой поверхности. Под утро, перед рассветом, он заснул, придерживая левой рукой пакет под пиджаком, а правой ладонью касаясь рукоятки пистолета.

Рассвет разбудил его прохладой и яркими, голубыми прогалинами между облаками. Стало холодно. Его тряс озноб, но возвращаться в гостиницу было неразумно; возле нее его могли поджидать.

Кирилл стал делать разминку, чтобы согреться, приседать и бегать на месте. Это помогло: озноб прошел, и настроение улучшилось. А когда город стал просыпаться, он покинул свой ночлег.

На работу он пришел одним из первых и вскоре был принят Берией.

— За мной была слежка, — сообщил Кирилл, протягивая пакет.

Берия нахмурился и приказал рассказать все до мельчайших подробностей. Задавал вопросы, кивал головой, порой задумывался. В конце отчета сказал:

— Твоя миссия здесь закончена. Отправить тебя в Москву будет легко: Рюмин и Рухадзе недовольны твоей работой. Понятно почему: тень взяточничества падет и на Рухадзе.

— Есть у меня просьба к вам, Лаврентий Павлович.

— Говори.

— Я хочу уйти из органов.

— И куда пойдешь?

— Хотелось бы вернуться к журналистике, как к основной профессии. Вот если бы вы посодействовали устроиться в какое-нибудь московское издательство.

— Сейчас не время, Кирилл. Подожди еще несколько месяцев. Помоги мне справиться с теми, кому не место в нашем обществе. А когда мы расчистим путь порядку и законности, я тебе помогу. Хорошо?

— Спасибо, Лаврентий Павлович.

Глава 2

Подлинного размаха сети преданных людей, которую Берия раскинул по всему Советскому Союзу и за его пределами, не знал никто. Многие из тех, кто добровольно служил ему, готовы были пожертвовать жизнью, если это потребуется для выполнения его приказа. А тех, кто не испытывал к нему искренней преданности, сохраняли верность из_ за страха. Предать Берию, казалось им, опаснее, чем предать Сталина. Берия умел внушать животный страх к себе, даже не используя особых угроз.

От этой невидимой армии, солдаты которой не числились ни в одном списке, а регистрировались только в памяти Берии, стекалась к нему информация со всех концов мира. И в том числе из Абхазии, где Сталин отдыхал уже полгода. Доносили ему, что здоровье вождя не улучшается: он часто отдыхает, говорит тихо, вяло и выглядит все время усталым. Явные признаки гипертонии, врачей толковых в Абхазии нет, потому Берия возлагал большие надежды на то, что вождь скоро умрет своей смертью, и не понадобится ему, полководцу тайной армии без рангов и официальных наград, двинуть свои полки против дряхлеющего, но все еще могучего диктатора.

Надежды Берии рухнули в тот момент, когда он меньше всего этого ожидал. В начале февраля Сталин, как всегда неожиданно, никого не извещая, вернулся из Абхазии в Москву и через Поскребышева назначил экстренное совещание Политбюро на двенадцатое число в Кремле.

Кроме могучей четверки — Берии, Маленкова, Хрущева и Булганина, Сталин пригласил Игнатьева. Берия не удивился: для вождя интриги и расправа над евреями были важнее, чем все государственные дела.

Сталин, на первый взгляд, выглядел неплохо, но Берия сразу же заметил в его поведении наигранную браваду. Все это вскоре выявилось, когда он начал задавать вопросы заместителям министра МТБ. Те были в явной растерянности, прогресса в деле ЕАК явно не произошло. Со времен Абакумова, несмотря на то, что им была дана зеленая улица для нажима на подследственных, дело вперед почти не продвинулось.

— Сколько еще времени вам необходимо для подготовки к открытому суду? — спросил Сталин. Понятно, он хотел провести суд с размахом, а без открытого суда типа тридцать седьмого года, массовых репрессий не получится.

— По крайней мере, год, — ответил Игнатьев.

— Год? — вспылил Сталин и швырнул пустую, без табака трубку на стол. — А что вы делали до сих пор? За три года не успели подготовить дело на тридцать, или около того, человек?

— Дело было в руках Абакумова, — пробормотал в оправдание Игнатьев. Лицо его от испуга стало багровым. Таким его Берия никогда не видел. Сталин метнул взгляд на Маленкова, как будто он был виноват в задержке.

— Мы почти от всех добились признания, товарищ Сталин, — продолжал оправдываться Игнатьев, постепенно восстанавливая спокойствие в голосе. — Но для открытого суда этого недостаточно. Все они откажутся от своих показаний на суде, а этого мы не можем допустить. Следователи уже проверили этот сценарий.

Глаза Сталина заметались, перескакивая с одного члена Политбюро на другого. Он понял все, что Игнатьев не произнес вслух. Вещественных доказательств сфабриковать не удалось, и запугать членов ЕАК тем, что расправятся с их родственниками, если они не признаются на суде, тоже не получается. На опыте тридцать седьмого года, да и последующих лет, они знают, что это обман. Их родственников все равно упекут в лагеря, как это было пятнадцать лет назад, и там они найдут свою смерть.

Берия наблюдал за Сталиным, едва сдерживая усмешку. Какую же ненависть евреи вызывали у вождя тем, что они отказываются себя оболгать и помочь ему, Сталину, свести их в могилу! Как смеют эти беспомощные люди, пешки в большой игре, сопротивляться самой могучей в мире машине подавления.

— Готово ли дело хотя бы к закрытому суду? — спросил Сталин, стараясь выглядеть спокойным.

Вопрос был каверзный. Закрытый суд мог назначить любое наказание по решению Политбюро, однако там, тем не менее, соблюдались формальности. Людей допрашивали, но уже без пыток, как это можно было делать на следствии, и протоколы составлялись на месте. Таким образом подделка судебного заседания почти исключалась, и в архивах оставались свидетельства невиновности подсудимых и явное нарушение законности со стороны судей. А судьи в таких случаях действовали по указке Политбюро. Вся ответственность за массовые расстрелы после смерти Сталина легла бы на членов Политбюро. В газетах, конечно, можно было написать, что угодно. Только расхлебывать последствия идеологической кампании, когда все раскроется, придется опять же Политбюро. В случае международного скандала Сталин все свалит на четверку, принимавшую решения, и весь мир будет аплодировать его мудрости и справедливости.

«Подожди немного, Иосиф Падла Виссарионович, — мысленно обратился Берия к Сталину, преданно и, как должно было казаться, с искренним обожанием глядя на вождя. — Настанет час расплаты для тебя. Настанет».

— Нам нужно от четырех до шести месяцев, — бубнил Игнатьев. — Сейчас, вооруженные вашими мудрыми указаниями.

— Даю вам три месяца, — прервал его Сталин, снова срываясь на раздраженный тон. — Можете идти.

Когда министр МГБ вышел, Сталин спросил:

— Какое решение вы, члены Политбюро, предлагаете по делу ЕАК?

— Расстрел всем, — первым откликнулся Маленков.

— Расстрел, — согласился с ним Берия.

— Расстрел, расстрел, — как эхо, повторили Булганин и Хрущев.

— Согласен с вами, — одобрил Сталин. — Решение Политбюро будем считать окончательным. Запишите это решение в протокол совещания. Ты, Георгий, будешь докладывать мне о ходе следствия и суда над ЕАК. В газетах особо афишировать как следствие, так и суд, не следует.

«Вот это да! — воскликнул про себя Берия. — Вождь, видимо, приобрел крохи здравого смысла в Абхазии». То, что сказал вождь вслед за этим, поразило Берию еще больше.

— Кстати, Георгий, скажи этим придуркам в МГБ, чтобы не применяли никакого нажима на эту. Ну, профессорша, Лина Штерн. Лучше бы вообще выделить ее в отдельное дело. Дать ей ссылку на несколько лет, самое большее. Пусть там работает, обеспечьте ей там такую же лабораторию, как в Москве. Все понятно?

— Все, товарищ Сталин, — с готовностью ответил Маленков. Но Берия был уверен, что Маленков, так же, как и сам Берия, не понимал, почему Сталин дал такое указание. Никогда, за все время своего правления, Сталин не проявлял милосердия ни к кому, а уж тем более к евреям. Не суть важно на данный момент: времени обмозговать это не было, так как Политбюро должно было представить Сталину предложение, которое, как замышлялось, окажется хитрой приманкой на крючке, если Сталин на нее клюнет. Такое случалось и раньше, несмотря на гениальную прозорливость Сталина в вопросах власти. В закулисных переговорах решено было поручить эту задачу Хрущеву, и он согласился на этот риск.

— Мы тут обсудили кое-что, — начал он неловко, но поймав подозрительный взгляд Сталина, приступил сразу к существу дела. — Мы предлагаем созвать XIX съезд партии. Съезд не собирался уже тринадцать лет, в то время как по уставу он должен собираться раз в четыре года. Дружеские компартии косо на это смотрят. Вот, и ЦК долго не переизбирался на выборах.

Хрущев сделал короткую паузу. В этом и была наживка. Съезд давал Сталину возможность обновить ЦК и его президиум, подготовить второй эшелон на смену старым членам Политбюро, которых он собирался уничтожить, и потом спокойно жить до следующей чистки. Подобревшие глаза Сталина выдали Берии, что ход удался.

— Дельное предложение, Никита, — согласился Сталин. — Займись подготовкой к съезду. Сколько тебе нужно времени на это?

— Скажем, к январю следующего года успеем.

Задачей Хрущева было оттянуть съезд как можно дольше, чтобы во время его подготовки Сталину было недосуг начать дело против членов Политбюро. Да и следствие против врачей и, самое главное, грузинское дело уйдут на второй план. Все это так тесно переплетено, что даже при самом благоприятном для Сталина обороте дел, начать кампанию против Берии, да и любого другого из его окружения, не представлялось возможным.

— Слишком долго, Никита, — пробурчал Сталин. — Подготовь съезд к октябрю.

Кивком головы Сталин отпустил собравшихся. Берия выходил последним. В дверях он задержался.

— Могу я попросить вашего внимания еще на несколько минут, товарищ Сталин?

— Останься, — лаконично согласился Сталин.

Берия подошел к столу, уселся в кресло и выложил папку на стол.

— По поводу дела мегрелов, товарищ Сталин. Как вы знаете, я занимался им лично и обнаружил множество нарушений законности на Кавказе. Это касается не только мегрелов. Рухадзе и Рюмин превысили свои полномочия и занимались тем, что не входило в их обязанности.

— Что это? — спросил Сталин и кинул взгляд на папку. Догадался, матерый лис, что Берия не с пустыми руками пришел к нему, а с документами, которые неопровержимо подтверждали его слова.

— Они собирали компрометирующие материалы на всех членов Политбюро. — Выдержав короткую паузу, чтобы подчеркнуть важность того, что он сказал, Берия повторил: — На всех членов.

Сталин понял. Ведь он тоже был член Политбюро. Берия раскрыл папку и подвинул ее к Сталину. В ней были фотокопии материалов, которые ему передал в Грузии Кирилл. Расположены они были в продуманном порядке. Первыми следовали материалы, уличающие самого Берию в связи с мегрелами и подтверждающие связи его семьи с эмиграцией в Париже. Оригиналы, как полагал Берия, Рухадзе все равно передал Сталину. Следующие документы касались самого Сталина. В них не было какого-то компромата, но сам факт, что такая информация доставалась из архивов, означал государственное преступление. Лицо Сталина потемнело, брови сурово сдвинулись. Смертный приговор Рухадзе обеспечен, понял Берия.

Дальше шли материалы о Маленкове, Хрущеве, Ворошилове и Кагановиче. Было кое-что и о Гоглидзе, но это уже не существенно. Так, до кучи.

— Оставь это мне, — сказал Сталин.

Берия попрощался и вышел. Закрыв за собой дверь, он почти бегом заспешил к кабинету Маленкова.

Глава 3

С этого момента все колеса государственной машины закрутились с бешеной скоростью. Следователи по делу ЕАК во главе с Рюминым работали допоздна и без выходных, но особо зверствовать не могли: на суд подследственных должны были доставить живыми и без следов пыток.

Суд над ЕАК начался в первых числах мая. Как и предполагал Берия, да и все остальные члены Политбюро, никаких доказательств вины подсудимых, кроме их признаний на следствии, получить не удалось.

В июле произошло событие, которое потрясло всех членов Политбюро, кроме Берии. Сталин приказал арестовать Рухадзе, который готовил дело против Берии. Все понимали, что это дело рук Берии, но никто не знал, как это ему удалось сделать. Маленков в откровенном разговоре признался, что все в партаппарате испытывают животный страх перед Берией. Это хорошо. Страх порождает подлинную преданность, как это продемонстрировал Сталин. Сейчас в Политбюро не знают, кого нужно бояться больше: Берию или Сталина.

Вслед за этим произошло второе событие, еще больше укрепившее власть и влияние Берии. Сталин дал согласие возвратить Гоглидзе из Узбекистана и назначить первым заместителем министра МГБ. Таким образом все практические дела министерства, в которых Игнатьев мало что понимал, попали в руки Гоглидзе, а следовательно, Берии. Осталось совсем немного, чтобы свалить вождя, но до съезда Берия, как и Сталин, не собирался предпринимать решительных шагов. Да и оставались еще Власик и Поскребышев.

Почти одновременно с этими событиями закончился суд над ЕАК. Казалось бы, на закрытом суде можно делать все, что угодно. Тем не менее, обвиняемым было отказано в праве на защиту. И это при том, что защитников можно было подобрать из тех же кадров, откуда набирались следователи, обвинители, судьи и исполнители приговоров!

На суде, длившемся два месяца, все подсудимые отказались от своих показаний. Все утверждали, что дали их под пытками. Провал обвинения был настолько очевидным, что Председатель Военной Коллегии Верховного Суда Александр Чепцов, при всей его преданности партии, не решился безоговорочно вынести приговор, навязанный Политбюро. Берия его понимал: нелегко вынести смертный приговор людям, не совершившим никаких преступлений. Чепцов пошел к Маленкову с просьбой не выносить смертный приговор, за что получил нагоняй. Маленков затрясся от страха. Провал закрытого суда означал для него печальный конец, потому он настоял на смертной казни для всех, только вот с Линой Штерн вышел непонятный казус. Еще до ее ареста Сталин приказал не применять к ней физических пыток, а на психическое давление она не поддавалась. На вопросы отвечала с простодушием ребенка и с мужеством солдата. За такие ответы любого человека с улицы, сказавшего нечто подобное на свободе, упрятали бы лет на десять в лагеря. Просматривая протоколы ее допросов, можно было подумать, что она находилась в какой-то буржуазной западной стране, и отвечала на каверзные вопросы прокоммунистически настроенного журналиста, не опасаясь последствий.

Ее приговорили к 10 годам ссылки, а Сталин взял, да снизил срок до пяти лет. Вот, поди ты, сетовал Маленков в откровенном разговоре с Берией. Кто бы мог подумать, что Сталин снизит срок? Ты что-нибудь понимаешь, Лаврентий?

Несколько дней спустя после встречи Чепцова с Маленковым смертные приговоры были приведены в исполнение. Двенадцатого августа членов ЕАК расстреляли, как водится, на рассвете, чтобы перед уходом в мир иной они оценили прелесть просыпающейся жизни. У Сталина хватило здравого смысла сохранить суд и расстрелы в тайне. Широкой идеологической кампании, которая замышлялась Сталиным, не получилось. Вышло в итоге тайное преступление, санкционированное Политбюро. Как у Сталина, так и у Политбюро, такой оборот дела вызывал раздражение, правда, по разным причинам. Вина, безусловно, была Сталина, но Берия не сомневался, что либо сам Сталин, если успеет, либо суд истории, обвинят во всем Политбюро. А мир, как водится, никогда не узнает о закулисной игре, которая привела к такому финалу.

До съезда партии, как и ожидалось, никаких массовых следствий, идеологических кампаний и расправ не проводилось. На съезде Сталин неожиданно для него самого, да и для всего советского народа получил открытый плевок от Политбюро. Он подал в отставку с поста Генсека, будучи уверенным, что эту отставку Политбюро не примет. А Политбюро отставку приняло. И хоть Сталин, даже во время съезда плел все более изощренные интриги, существенно поколебать силу сложившегося ядра Политбюро ему не удалось. Значит, оставалось только физически уничтожить всех членов Политбюро. К этой задаче он и приступил сразу же после съезда. Через Поскребышева он назначил экстренное совещание четверки на 13 ноября, пригласив и верхушку МГБ: министра Игнатьева и его заместителей Гоглидзе, Огольцова, Питовранова и Рясного.

— Есть какие-либо сдвиги в деле врачей? — спросил Сталин, обращаясь не то к Гоглидзе, не то к Огольцову, которые сидели рядом.

Берия отметил, что вождь не смотрел в сторону Игнатьева и ни о чем его не спрашивал. Явный признак того, что он убедился в никчемности Игнатьева и намерен скоро его убрать. Ну, об этом уж наверняка Игнатьев, опытный аппаратчик, догадался. Значит, преданность Игнатьева Маленкову и ему, Берии, почти обеспечена.

— Мы достигли значительных успехов, товарищ Сталин, — возбужденно заговорил Гоглидзе, скрывая страх под маской энтузиазма. — Все врачи признались в ужасных преступлениях. Все.

— Доказательства! — гневно прервал его Сталин. — Есть у тебя доказательства, Серго?

— Есть, и неоспоримые, — с готовностью откликнулся Гоглидзе. — Показания Лидии Тимашук. Нужно, однако, хорошо подготовить ее к открытому суду.

— Есть ли прямые доказательства их связей с иностранной разведкой? — спросил Сталин. — Что нибудь существенное, доказывающее их связи с заграницей? — Сталин уставился на Питовранова, ожидая от него ответа.

— Мы готовим такие материалы, товарищ Сталин, — промямлил зам, но по его тону было ясно, что фабрикация этих материалов идет не очень гладко. Сталин снова обратился к Гоглидзе.

— Скажи, Серго, прямо и без виляний: будет дело готово к открытому суду к весне следующего года, или нет?

— Мы будем стараться, товарищ Сталин, но пока.

— Серго, — угрожающе повысил голос Сталин. — Лучше скажи правду, отвечать тебе, да и всем остальным придется за свои слова. Сможете ли вы подготовить дело к открытому суду?

Гоглидзе стрельнул глазами на Берию. Не меняя позы и выражения лица, Берия на мгновение слегка опустил веки, давая понять, что нужно говорить правду.

— Нет, не будет готово, — твердо сказал Гоглидзе. — И нет у нас уверенности, что Тимашук на суде скажет, что раскрыла заговор. Неправильный диагноз подтвердит, но любая осечка приведет к полному провалу.

Сталин перестал крутить пустую трубку и погрузился в раздумья. Берия хорошо понимал вождя. Убрать верхний эшелон МГБ было сравнительно просто, но это еще больше ухудшило бы ситуацию. Придут новые люди, не такие опытные и, возможно, менее склонные идти на прямое преступление, и тогда невозможно предвидеть, что получится из дела врачей, да и из грузинского дела.

— Сможете ли вы приготовить толковый материал для закрытого суда? — воспользовавшись паузой, спросил Берия.

— Это будет трудно сделать, — ответил Гоглидзе. — Но возможно.

— Сколько на это потребуется времени? — спросил Сталин.

— Полгода, не меньше, — не задумываясь, ответил Гоглидзе.

— Слишком долго, — было заключение вождя. — Кстати, Рюмин по-прежнему возглавляет следствие по делу врачей?

— Да, — лаконично ответил Гоглидзе, уклоняясь от комментариев. Но вождь не просто так спросил.

— Что вы можете сказать о его работе?

На этот вопрос поспешил ответить Огольцов.

— Он не на уровне задач, поставленных перед ним, товарищ Сталин. Под его руководством следствие не многого достигло. Нет у него достаточных знаний и образования.

— Знаю, знаю, — перебил вождь. — Читал я пару его отчетов. Безграмотный осел, деревенщина. Уберите немедленно этого шибздика из МТБ. Можете идти. Члены Политбюро, останьтесь.

Когда Игнатьев и его замы вышли, Сталин обратился к четверке, пронзительно глядя каждому в глаза.

— Дайте Гоглидзе санкцию на новые аресты врачей. Пусть расширит следствие настолько, насколько это возможно. Начнем суд в ближайшее время. Если дело не будет готово к закрытому суду, передадим его в ОСО. Подготовьте материалы для газет. — Сталин остановился на несколько секунд, очевидно поймав себя на нарушении собственной процедуры принятия решений.

— Кто за то, чтобы ускорить следствие? — спросил вождь.

— Мы все, как один, поддерживаем вас в борьбе против сионистов, — первым откликнулся Хрущев. — Мы должны быть принципиальны и беспощадны.

— Мы все сплотимся вокруг вас, товарищ Сталин, — с воодушевлением сказал Берия. Ускорение дела врачей означало оттяжку дела мегрелов, и не только это. Нужно будет дать задание Гоглидзе в первую очередь арестовать врачей, лечащих Сталина. Эту гадину нужно оставить без медицинской помощи, которая наверняка ему скоро понадобится.

Каждый пытался предвидеть свою выгоду в назревающих событиях. А Берия размышлял о том, как бы успеть до развязки дела врачей покончить с самим вождем.

Глава 4

На Ближней даче, куда Сталин пригласил все ту же четверку: Маленкова, Берию, Булганина и Хрущева, все с энтузиазмом «разыгрывали» веселье. Сталин потчевал гостей вином, а те делали вид, что это доставляет им громадное удовольствие. Спектакль, задуманный несколько дней назад, начал Маленков, предварительно обменявшись мимолетным взглядом с Берией.

Прогресс в деле врачей вполне удовлетворительный, товарищ Сталин, — сказал он, отвечая на вопрос Хозяина. — Но порой мы наталкиваемся на ситуации, которые без вашего мудрого руководства разрешить не можем. Требуется ваша помощь.

Сталин уставился на него с веселым любопытством, потом кинул взгляд на остальных гостей, и молча стал ждать продолжения.

— Как вы помните, товарищ Сталин, на следующий день после смерти Жданова врач Лидия Тимашук послала генералу Власику письмо и документы, доказывающие с неоспоримой ясностью неправильный диагноз и, как следствие, неправильное лечение товарища Жданова. Сейчас ее свидетельства являются центральными и, несомненно, со всей убедительностью докажут заговор врачей на суде. Что сделал Власик с письмом Тимашук? Он скрыл от вас и письмо, и приложенную к письму кардиограмму. Вы получили эти материалы от других людей. — Берия вовремя сдержал улыбку. Сталин получил эти материалы от Абакумова. Но не в этом дело. Если придерживаться формальностей, Власик должен быть немедленно арестован.

— Какими соображениями Власик руководствовался? — В голосе Маленкова зазвучали ноты справедливого гнева. — Сделал ли он это умышленно или просто не понимал важность этих документов? Как в том, так и в другом случае опасно доверять такому человеку охрану руководителей партии и правительства.

— Есть еще обстоятельства, которые наводят меня на мысль, что Власик не заслуживает доверия, — непринужденно поддержал Маленкова Хрущев. — Его поведение в личной жизни, оно как-то не подобает коммунисту. Ко мне, как к секретарю Московского обкома, поступает много жалоб на него. Меняет любовниц, как носки, оказывает услуги подозрительным лицам, за взятки конечно, и тратит деньги направо и налево. В МТБ накопилось много материалов, но Игнатьев не решается вам их направить.

— Не решается? — почти закричал Сталин. — А вы-то на что?

Глаза его округлились и налились яростным гневом.

— Я согласен, что мы допустили ошибку, товарищ Сталин, не известив вас об этом ранее, — продолжал Хрущев. Берия с удовлетворением отметил, что Хрущев не испугался гнева Сталина и строго придерживается отведенной ему роли. — Мы все считаем, что такое поведение недопустимо. Такому человеку нельзя доверять важную работу.

— Ты уверен, Никита, что имеются доказательства взяточничества? — спросил Сталин.

— Так утверждают сотрудники МТБ. Я просматривал кое-какие документы. На мой взгляд, доказательства налицо. А Власик делает это открыто, вероятно, полагает, что никто не посмеет его тронуть.

Сталин понял намек.

— Арестуйте его. Докладывайте мне результаты следствия.

Берия неоднократно подсовывал Сталину свидетельства морального разложения Власика, взяточничества и растрат, кутежей и связей с женщинами. Сталин не реагировал, но теперь покрывать его открыто перед Политбюро шло бы вразрез с принципами вождя. Сталин не мог показать, что защищает своих фаворитов. К тому же слишком долго Власик служил Сталину. Всех из своего ближайшего окружения Сталин уже уничтожил. Настала очередь Власика.

Наступившую паузу сразу же использовал Берия.

— Я хочу сказать несколько слов относительно Поскребышева, товарищ Сталин. Вас уже уведомили о том, что он потерял папку с важными, совершенно секретными документами. Поскребышев оправдывается, утверждает, что они были в его кабинете, в Кремле. Кто в это поверит? Как папка могла потеряться в Кремле, где такая охрана?

Берия невольно вспомнил Кирилла, своего верного исполнителя опасных поручений. Больше недели назад Кирилл молча положил ему эту папку на стол. На него можно во всем положиться и не давать никаких инструкций. Он соображает сам, как и что делать.

— И не только это меня беспокоит, товарищ Сталин, — Берия демонстративно обменялся взглядом с остальными гостями. Пусть Сталин видит, что они все придерживаются того же мнения. — Поскребышев, как вы помните, был женат на невестке Троцкого. — При упоминании этого имени Сталин заерзал на стуле. — Он не только сразу же не развелся с ней, но даже осмелился просить вас простить ее. Простить кого?! Как я понимаю, ему жена была дороже идей нашей партии и вашего личного к нему доверия. Поэтому я предлагаю снять Поскребышева с занимаемой должности и держать под следствием до тех пор, пока не будет выяснено, при каких обстоятельствах пропали документы и где они находятся.

Сталин на полминуты задумался, потом поднял голову и долгим взглядом посмотрел на Берию. Берии показалось, что Сталин сейчас же на месте арестует его. Но Сталин сказал то, о чем только мечтал Берия.

— Арестуйте, но не оказывайте никакого давления, — подытожил Сталин. — Докладывайте мне регулярно о ходе следствия.

— Разумеется, товарищ Сталин, — сказал Берия. Про себя он добавил: «Мы его отпустим скоро, после того, как ты сдохнешь. За отсутствием улик. Ничтожество, на которое не стоит тратить время».

Наигранное веселье за столом сменилось вполне искренним, план удался. Члены Политбюро славили Сталина, пили хмельное грузинское вино и разошлись, как всегда, под утро.

//__ * * * __//

С этого момента колеса фортуны неумолимо закрутились с еще большей скоростью. Сталин, взбешенный отчетом Игнатьева о том, что дело врачей не может быть представлено даже к закрытому суду в ближайшее время, накричал на него, грязно выругался, и Игнатьева срочно увезли в госпиталь с сердечным приступом. Подозревали даже микроинфаркт. Обязанности министра временно возложили на Гоглидзе.

Берия навестил Игнатьева в госпитале. Министр выглядел перепуганным и глубоко несчастным.

— Оставайся больным как можно дольше, — вполголоса советовал ему Берия. — Когда выйдешь на работу, сообщай мне или Маленкову все, что касается Сталина или членов Политбюро. Будь предан Политбюро, и мы защитим тебя. Не предпринимай ничего важного, не сообщив нам предварительно существо дела. Следуй неукоснительно указаниям Маленкова или моим. Тогда все будет хорошо. Я полагаю, ты понял.

Игнатьев взглянул на него испуганными глазами и утвердительно кивнул. Опытный аппаратчик, он мгновенно просчитал, куда ветер дует. На таких людей можно положиться.

Сталин, по-видимому, наконец понял, что оказался в опасном положении. Он созвал совещание четверки в Кремле в начале января, где дал ясное указание направить дело врачей в ОСО, и закончить его в марте, то есть через два месяца. Предложение было принято единогласно, поскольку стало очевидно, что Сталин намерен прибегнуть к быстрым и крайним мерам. То же самое решил сделать и Берия.

Обычно Сталин все основные распоряжения давал через членов Политбюро. Каково же было удивление Берии, когда через несколько дней, 13 января, он увидел в Правде сообщение ТАСС об аресте врачей! Значит, Сталин дал это распоряжение напрямую, минуя членов Политбюро. Нужно торопиться. Он дал команду Гоглидзе срочно назначить в охрану Кремля и дачи в Кунцево надежных людей.

В начале февраля Гоглидзе сообщил, что Сталин дал приказ перевести Жемчужину из ссылки в Казахстане в тюрьму в Москву. Значит, решил Берия, одной из первых жертв будет Молотов. Догадка его оказалась правильной. На допросе в Москве, в начале февраля, Жемчужина призналась во всех предъявленных ей обвинениях и дала показания на Молотова. Теперь ему грозил расстрел. Берия не упустил возможность этим воспользоваться, встретился с Молотовым и сообщил ему обо всем.

— Все, что от вас требуется, Вячеслав Михайлович, — сказал Берия ему на прощание, — это не вмешиваться ни во что. Что бы ни происходило, понимаете? Оставьте все Игнатьеву и более доверенным членам Политбюро. А мы, со своей стороны, сделаем все, от нас зависящее, чтобы выручить вас.

Молотов все понял. Бледный, с дрожащими губами, он кивнул и заверил Берию:

— Можете не сомневаться в моей лояльности, Лаврентий Павлович.

Весь февраль шла интенсивная игра по подготовке дела врачей и мегрелов. Оба дела предстояло передать в суд в марте. Значит, февраль — последний месяц жизни вождя.

Сталин боялся оставить членов Политбюро даже на день. Возлияния до утра на даче в Кунцево устраивались каждый вечер, однако Берия не исключал возможности проведения операции в Кремле. В последний день февраля все было готово.

На дачу Сталина четверка приехала в одиннадцатом часу вечера. Берия отметил, что офицер у входа в здание был назначен в соответствии с его инструкциями.

— Все в порядке, Кирилл? — спросил он.

— Так точно, Лаврентий Павлович.

Берия обернулся на стоящих позади него Маленкова, Хрущева и Булганина.

— Проходите, — сказал он им. — Обыска сегодня не будет.

Он успел заметить, как опасливо они переглянулись. Какой страх он должен был им внушать, если смог назначить своих людей в охрану Сталина!

Сталин выглядел отдохнувшим и, по-видимому, пребывал в хорошем настроении. Такое бывало с ним, когда он после долгих колебаний принимал твердое решение. Особую доброжелательность он проявлял к Берии. Зная коварство вождя, Берия учуял в этом еще одно подтверждение того, что Сталин уже принял решение расправиться с ним.

«Однако с Берией не так просто расправиться, — про себя ответил он Сталину. — Посмотрим сегодня, что из этого получится».

Ужин шел, как обычно. Они решили оттянуть выполнение плана, по крайней мере, до утра, когда вождь устанет, прислуга пойдет спать, а многочисленная охрана вокруг дачи расслабится и потеряет бдительность.

Около четырех часов утра Берия взглянул на часы, потом встретился взглядом с Маленковым, Хрущевым и Булганиным. Ему показалось, что Сталин заметил, как они переглянулись, но это уже не имело большого значения. В глазах заговорщиков Берия прочел согласие и решимость. Он встал и, ни на кого не глядя, вышел в проходную комнату. Такого никто себе раньше не позволял. Туда порой наведывался начальник смены, но не надолго: когда к Хозяину приходили самые доверенные люди — делать там было нечего. Полковник Хрусталев, однако, оказался на месте, как ему и было приказано.

— Устал, поди? — спросил Берия, изобразив на лице добрейшую улыбку.

— Дело привычное, — пожал плечами охранник, оставаясь серьезным.

— Сегодня товарищ Сталин в хорошем настроении, — доверительно сообщил Берия, слегка понизив голос. — Выпили немного больше, понимаешь? Он наказал сказать тебе, чтобы ты отпустил охрану отдыхать. Мы уходим самое большее через полчаса. Не стоит тревожить товарища Сталина после того, когда мы уйдем. Понял?

— Понял, товарищ Берия, — согласно кивнул начальник смены. В его глазах Берия прочел доверие, благодарность и преданность. Хрусталев был его человек.

— Можешь идти, — сказал Берия. Он подождал, пока Хрусталев выйдет, а когда за ним захлопнулась дверь, быстро вытащил ампулу из кармана, завернул в носовой платок ее сужающийся верх и осторожно отломал самый кончик. Опасливо посмотрев на дверь, в которую вышел Хрусталев, он достал из другого кармана шприц и наполнил его содержимым ампулы. Разложив все по карманам, он вернулся к столу и сел на свое место. Чуть екнуло сердце, когда он натолкнулся на подозрительный, острый взгляд Сталина. Впервые в жизни он ответил всесильному правителю жестким, злобным взглядом и бегло осмотрел сообщников. Они сидели с каменными лицами. Что-то произошло здесь за две_ три минуты его отсутствия. Все трое, оценил Берия, были напуганы, но тем не менее полны решимости осуществить план. Сталин, с его маниакальной подозрительностью, несомненно, почувствовал что-то неладное. Он поочередно встретился глазами с каждым и снова уставился на Берию. Вождь, казалось, внезапно помолодел лет на двадцать. Он выпрямился, в глазах его появился яростный блеск, и движения стали быстрыми и резкими. Берия со злорадством подумал, что сейчас, быть может, первый раз после революции Сталин почувствовал, что имеет дело с целеустремленным и решительным врагом, готовым противостоять всем его интригам, влиянию и силе.

— Зачем ты выходил, Лаврентий? — хмуро спросил он. — Чего тебе там понадобилось?

Берия откинулся на спинку кресла и повременил с ответом. Краем глаза он заметил румянец на щеках Хрущева и Маленкова. Булганин сидел, как каменный, ни жив, ни мертв от страха, прямо-таки идеальный военный министр для Сталина. Наверное, жалеет сейчас, что согласился на заговор, да отступать уже некуда.

Берия прогнал последние остатки колебаний, они уступили место холодному гневу и решительности. Он посмотрел в глаза Сталину так жестко, как он смотрел на подследственных высокого ранга во время допросов, и с удовлетворением заметил в глазах Сталина тень испуга и удивления.

— Ты слышал мой вопрос? — повысил голос Сталин.

— Слышал, — четко, с металлом в голосе ответил Берия. Он решил доставить себе удовольствие и отойти на шаг в сторону от намеченного плана. — На вопрос твой, Сталин, я не отвечу, а задам тебе свой вопрос, на который тебе придется ответить.

К Сталину никто и никогда не обращался на «ты». Глаза у него широко раскрылись, он приподнялся и сжал кулаки.

— Что-о-о?! — попытался закричать он, но голос отказал ему, и он захрипел. Лицо его стало сначала бордовым, а потом сизым, он стал задыхаться и хватать руками край стола.

— Сегодня тебе, Сталин, придется распрощаться с постом председателя Совмина, — продолжал Берия. — Хватит стране твоих интриг и крови. Пора идти тебе на покой.

Сталин встал во весь рост и диким взглядом осмотрел членов Политбюро.

— Пад-длы, — прохрипел он. — Бунт затеяли. Всех вас, сук, расстреляю.

Он хотел выйти из-за стола, но тут по сигналу Берии Маленков и Хрущев схватили его за руки и силой усадили обратно в кресло.

— Булганин, закрой ему рот, — грубо скомандовал Берия, доставая из кармана шприц. — Этот скот достаточно много наговорил за свою жизнь. Теперь настало время заткнуть ему глотку.

— Предатель, змея, — слабеющим голосом хрипел Сталин, пытаясь вырваться из рук Маленкова и Хрущева, но те держали его крепко. Булганин, наконец, оправился от шока, поспешно вскочил и, зайдя за спину Сталина, зажал ему рот и нос ладонью, как инструктировал Берия. Лицо Булганина исказилось накопившейся за долгие годы ненавистью. Хватка его окрепла до удушающего зажима. Сталин пытался сопротивляться, но вдруг ослаб, обмяк и затих.

— Его, наверное, кондрашка уже хватила, однако не будем шутить с судьбой, товарищ Сталин, правда ведь? — со злой ехидцей сказал Берия и всадил вождю шприц в шею. Глаза властителя устало закрылись. Маленков и Хрущев отпустили его, и он отвалился на спинку стула в глубоком наркотическом сне.

— Еще не все, — пробурчал Берия, доставая другую, целую ампулу. — Я влил ему лошадиную дозу снотворного, достаточную, по крайней мере, на сутки. Сейчас я всажу ему последний подарок — мелатонин. Даже у здорового человека он вызовет кровоизлияние в мозг, а уж у этого пса после двух кровоизлияний не будет шансов выжить.

Берия разломал ампулу и стал наполнять шприц.

— Ты уверен, Лаврентий, что он не оклемается? — спросил Хрущев.

— Уверен, — спокойно ответил Берия, всаживая в шею повергнутого повелителя второй укол. — Этого будет достаточно. — Он завернул шприц в тряпку.

— Давайте разденем его и положим в постель, — предложил Булганин.

— Зачем раздевать? — резко спросил Берия, стараясь справиться с волнением. На уколы вождю ушло много психической энергии, а еще предстояло выйти из этого логова. — Положим его, как есть, на диван.

— Будет подозрительно, если завтра обнаружат его в той же одежде, в какой он нас принимал. — Хрущев встретился с каждым внимательным взглядом, подчеркивая важность аргумента. — Дескать, как так, не раздевался после того, как мы ушли.

— Кому подозрительно? — спросил Берия, схватив безжизненные ноги вождя. — Давайте, помогите лучше перенести его.

Маленков, Хрущев и Булганин подняли обмякшее тело за руки и за плечи и положили его на диван. Как будто в знак прощания, они выстроились перед ним в шеренгу, разглядывая умирающего диктатора.

— Есть шанс, что он оклемается? — опять спросил Хрущев. Пухлые щеки его хранили следы румянца. Взгляд, однако, был жесткий, как у злого волка.

— Никакого шанса, — ответил Берия. — Слишком много снотворного и разжижающего кровь. Учти, Никита, что у него уже было два инсульта. Третий идет сейчас. Он будет обширный, спасти его будет невозможно, да и врачей не осталось, чтобы его спасать.

— И все же, — заговорил Булганин, — заметят, что он в той же одежде.

— Кто заметит? — Берия метнул негодующий взгляд в его сторону. — А если и заметит, кто что скажет? Сейчас Политбюро здесь хозяин, а не этот труп. — Он решительно махнул рукой. — Все, гасим свет и выходим. Всем улыбаться и весело болтать. — Он говорил как новый повелитель. — Ты, Георгий, позвони Суслову и Ильичеву прямо сегодня утром, когда домой придешь, и прикажи прекратить печатать статьи про дело врачей. Вообще, всю эту антиеврейскую кампанию нужно сегодня же прекратить. И грузинское дело тоже. — Он взглянул на часы. — Половина пятого. Уже утро. Пора уходить.

Берия потушил свет, и четверка направилась в выходу.

— Я согласен с тобой, Лаврентий, — сказал Маленков. — Всю прессу нужно известить, чтобы прекратили печатать статьи о врагах народа.

— Позвони Игнатьеву, Георгий, и напомни ему, чтобы по всем вопросам, связанным со здоровьем Сталина, обращались к членам Политбюро, — продолжал давать указания Берия. — На прямые звонки не отвечать. Я сообщу Молотову, чтобы держался от всего подальше. Ты, Никита, позвони Кагановичу — на всякий случай. Соберемся здесь к вечеру, когда все встанет на свои места.

Хрущев распахнул дверь, и все четверо вывалились из нее, весело и громко болтая. Хрусталев ждал их на выходе за пределами проходной комнаты, как приказал Берия.

— Товарищ Сталин лег спать, — сказал ему Берия. — Не тревожьте его, не докучайте, дайте старине выспаться и отдохнуть от дел. Понятно, Хрусталев?

— Понятно, товарищ Берия, — сказал Хрусталев и отдал честь.

Снаружи, возле входа, зябко подергивая плечами под тулупом, стоял его верный исполнитель Кирилл Селиванов. Он явно хотел что-то сказать. Берия подождал, пока члены Политбюро рассядутся по своим машинам и колонной двинутся к пропускному пункту. Выслушав его просьбу, Берия внимательно посмотрел ему в глаза и согласно кивнул.

Глава 5

Несколько месяцев Кирилл служил в охране Кремля. Во второй половине февраля 1953 года его неожиданно перевели в охрану дачи Сталина в Кунцево. «Неспроста и, быть может, не к добру это», — размышлял Кирилл. Берия перемещал его туда, где нужно было выполнять особо важные и почти всегда опасные поручения. Что же затевалось сейчас?

Помимо обычных патрульных обязанностей, ему надлежало обыскивать всех, кто допускался к Сталину. В основном это были доверенные люди из Политбюро. Сталин, согласно слухам, неважно себя чувствовал и редко кого принимал, за исключением Маленкова, Берии, Булганина и Хрущева, которые приезжали почти каждый вечер.

Кирилл обыскивал их поверхностно, порой пропуская без формальной процедуры. Во время этих коротких задержек ни Берия, ни Кирилл не подавали виду, что знают друг друга.

Работа была скучной; никаких событий, кроме коротких осмотров этих четырех самых влиятельных лиц в стране, да патрулирование вокруг здания холоднющими, порой снежными ночами, заканчивающееся проводами сталинских гостей под утро, когда они подвыпивши, но всегда угрюмые, вываливались на мороз и рассаживались по своим машинам.

Во время этих дежурств Кирилл пытался представить себе, в чем же будет заключаться его основное задание. По газетным статьям, по слухам, усиленно бродившим среди охраны и работников МТБ, можно было судить, что замышляется что-то грандиозное не только против евреев, но и против кое-кого из правительственного аппарата.

Кирилл хорошо усвоил лекции Панина: Россией всегда правит царь. Что царь захочет, то и сделает, а остальные будут выполнять его волю. Если это так, то значит царь задумал все это, а Берия — как раз тот, который его волю выполнять не будет. От этих мыслей пробирал озноб, проникающий даже под теплый армейский тулуп.

Двадцать восьмого февраля неожиданно для Кирилла процедура обыска изменилась. Берия обратился к нему по имени, как к старому знакомому, как будто давая понять сопровождающим его гостям, что Кирилл — свой человек, и не разрешил даже формальный обыск. У Кирилла внутри что-то трепыхнулось, а потом застыло противным комом.

«Сегодня что-то произойдет, — решил он. — Но почему нет никаких инструкций от Берии?»

Четверка вошла внутрь здания, оставив за собой ночную тишину и нарушающий ее скрип снега под ногами. Чтобы занять свои мысли, Кирилл стал думать о Софе.

Намерение жениться на ней, несмотря ни на что, утвердилось в нем окончательно. Судя по последней встрече с Берией в начале февраля, все скоро должно измениться к лучшему, так что свадьба, надо думать, не за горами.

Кирилл сообщил Берии, что хочет жениться на еврейке и потому намерен уйти из МГБ. Попросил, чтоб Берия помог ему устроиться журналистом в каком-нибудь центральном московском издании.

— Подожди еще месяц, — был ответ. — Подашь заявление об отставке, когда я тебе дам знать. Во всем тебе посодействую.

И вот уже февраль закончился, а пока никаких изменений в его судьбе. Только сегодня, кажется, произошло что-то необычное с этой четверкой из Политбюро. То ли чересчур взволнованы они были, то ли угадал Кирилл в их глазах глубоко запрятанный страх, то ли еще что, не поддающееся объяснению словами. Интуиция в таких случаях часто бежит впереди логики, давая возможность разуму прийти к правильному пониманию. Но какой вывод можно сделать сейчас? Ничего не приходило на ум.

Под утро Кирилл опять начал ходить вокруг здания, чтобы вовремя встретить сталинских гостей у выхода. Все, как обычно: свет горит в столовой, тишина вокруг, тот же скрип снега под ногами. И вдруг.

Ужас сковал сердце Кирилла, а потом оно, как будто спохватившись, ударило в грудь неистово, и затрепыхалось, как выброшенная на берег рыба.

Свет в столовой Сталина погас. А ведь гости еще не выходили. Они все еще там, со Сталиным! Сталин обычно сам выключал свет спустя некоторое время после того, как оставался один. Неужели они?.. Нет, не может быть. Впрочем, если Берия там, а он, Кирилл, на посту, назначенном Берией, все может быть.

Не прошло и пяти минут, как четверка вышла из здания и, собравшись в кучу, стала перешептываться, дожидаясь машин. Кирилл остановился на почтительном расстоянии от них. Когда Маленков, Хрущев и Булганин расселись по своим машинам и уехали, Берия повернулся к нему и дал знак подойти.

— Я хочу вам напомнить, Лаврентий Павлович. — начал Кирилл, но Берия остановил его властным жестом.

— Через неделю можешь подавать заявление об отставке, — сказал он. — Скажешь, в каком издании хочешь работать журналистом.

Он говорил уверенно и спокойно, как новый властитель. Кирилл догадался, что Сталин мертв.

— Спасибо, Лаврентий Павлович, — сердечно поблагодарил Кирилл.

Берия неторопливо сел в машину и укатил.

В начале апреля Кирилл встречал на вокзале Софу и свою мать. От волнения он бессмысленно метался по перрону, суетливо застегивал и расстегивал плащ, и каждую минуту поглядывал на часы. От сознания, что он сейчас сожмет в объятиях свою женщину, сольется с ее пухлыми, чувственными губами и встретит ее горящий откровенным желанием взгляд, становилось жарко, как в натопленной дежурке.

Наконец долгожданный поезд медленно подполз к платформе, ухнул своим гудком, издал последний, оглушительно шипящий паровой вздох и остановился, лязгая тормозами и буферами. Открылись двери вагона, вышла проводница, остановилась внизу рядом со ступеньками. Вслед за ней стали выходить пассажиры. Вот показалась мать. Он кинулся к ней, обнял ее, а она вдруг заплакала. Подошла Софа. Мать отпрянула от него, и Софа сразу бросилась в его объятия. Так они стояли с минуту, неподвижные, ничего не замечающие вокруг. Потом Кирилл шепнул ей на ухо:

— Я больше там не работаю. Устроился журналистом. Мы сможем скоро пожениться.

— Ты кого-нибудь из наших общих знакомых видел там? — спросила Софа, почти касаясь губами его уха.

— Видел, — прошептал ей на ухо Кирилл.

— Есть вероятность, что мы их увидим когда-нибудь? — спросила она.

— Нет, — лаконично ответил Кирилл.

— Когда-нибудь ты расскажешь мне все, что было, — сказала она, откидывая голову назад и глядя на него с тем выражением глаз, о котором он столько мечтал. — А пока будем залечивать раны. Я люблю тебя.

Эпилог

После фатальной, таинственной ночи с 28 февраля на 1 марта 1953 года на Ближней даче Сталина произошло много загадочных событий, всю цепь которых невозможно с достоверностью объяснить даже сейчас, когда открылись многие секретные архивы.

После ухода членов Политбюро, в течение всего дня 1 марта Сталин не вызывал охрану. В 6 часов вечера, как утверждала охрана, в его комнате зажегся свет, однако многочисленные датчики никакого движения внутри сталинских покоев не зарегистрировали.

На звонки охраны Сталина с просьбой прийти и разобраться, что происходит с вождем, ни один из членов Политбюро не откликнулся.

В ночь на 2 марта Берия и Маленков приехали на Ближнюю дачу. Сталина перенесли с пола на диван. Он был без сознания, в той же одежде, в какой он принимал членов

Политбюро в предыдущую ночь. Он не раздевался и не ложился спать после того, как они ушли.

Было очевидно, что Сталин находится в бессознательном состоянии. Берия грубо приказал не беспокоить товарища Сталина. «Не видите, что ли, что товарищ Сталин спит?» — сказал он. Таково было медицинское заключение Берии. Врачей вызывать не было необходимости.

2 марта газеты прекратили печатать материалы, относящиеся к заговору врачей, и антиеврейские статьи. Это означало, что Сталина уже нет.

Полковник Хрусталев лично присутствовал при вскрытии тела Сталина. Меньше чем через месяц после этого он внезапно умер от неизвестной причины. Патологоанатом, вскрывавший Сталина, тоже вскоре скончался. Примерно в то же время умер в сравнительно молодом возрасте начальник охраны Ближней дачи. Причины его смерти остались не известны.

В конце марта было объявлено, что дело врачей сфабриковано, и виновные будут наказаны. Однако главные соучастники в деле врачей, члены Политбюро, послушно выполнявшие волю Сталина, не понесли никакого наказания за это и никому, включая Берию, это преступление никогда не вменялось.

В конце марта Берия объявил политическую амнистию, немало всполошившую членов Политбюро.

В апреле Берия издал закон, запрещающий применение насильственных методов следствия.

26 июня Берия был арестован как враг народа. По одним свидетельствам, он был убит в тот же день, по другим — расстрелян в декабре 1953 года согласно приговору суда. Не известно, был ли суд вообще. Если и был, то на этом суде никто, кроме членов суда, не присутствовал.

Мы никогда не узнаем причин заговора против Берии. Документов об этом не существует, и все участники заговора уже мертвы и могут свидетельствовать только перед Богом. Однако доподлинно известно, что все официальные обвинения против Берии — ложь. Даже сейчас, когда многие секретные архивы открыты для изучения, доказательств, подтверждающих обвинения, не найдено. Известно также, что свидетелей заставляли давать показания против Берии под пытками и угрозами расправ с их семьями. Тех, у кого хватило сил отказаться давать такие показания, расстреляли или сгноили в тюрьме. Были и те, кто покончил жизнь самоубийством.

Мало вероятно, что Берия готовил заговор против членов Политбюро. Если бы это было так, его не удалось бы заманить в ловушку: слишком хитер и дальновиден он был, слишком осторожен и слишком опытен. Скорее всего, это был заговор Хрущева; интрига, просчитанная на много шагов вперед и выполненная в духе сталинского коварства.

Игнатьев отделался отставкой: оценили его услуги в заговоре против Сталина.

Рюмин был расстрелян.

Члены старого Политбюро были сняты с должностей Хрущевым. Они умерли своей смертью в преклонном возрасте.

Хрущев был снят с поста Генсека в 1964 году и умер своей смертью.

Массовый террор прекратился в стране в день смерти Сталина и больше никогда не повторился в таком масштабе до самого развала коммунистического режима.

Не все удалось скрыть сталинистам, возглавлявшим Коммунистическую партию и Правительство Советского Союза. Слишком большой размах приняли преступления и преследования своего народа, слишком много было жертв режима и грязных, кровавых интриг. Некоторые из жертв выжили и оставили истории свои бесценные свидетельства.

Раны, нанесенные сталинским режимом, до сих пор не залечены и еще долго будут кровоточить.

В истории человечества не было тирана, который погубил бы такое множество своего народа, как Сталин. Но Сталин не был похож ни на одного тирана прошлого. С его именем на устах люди шли в атаку, на смерть, против гитлеровской армии во время Второй мировой войны. Со словами любви к нему умирали люди в лагерях. Пострадавшие от его бессмысленной жестокости оплакивали его смерть, как отца родного. В день его похорон страна была в глубоком трауре. «Что с нами будет без него, без гения человечества?» — с тревогой люди спрашивали друг друга.

Памятников его, столь многочисленных при его жизни, не сохранилось — быть может, за очень редким исключением, нигде. Но память о нем будет жить еще многие века.

Content

Алекс Маркман
Заговор против террора

Часть 1. Годы 1947-1948-й

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть 2. Год 1949-й

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть 3. Год 1950-й

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть 4. Год 1951-й

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть 5. Годы 1952-1953-й

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Эпилог