Половнева Алёна

Колледж Святого Джозефа

Колледж Святого ДжозефаАлёна Половнева

hulder.ru, 2013

Часть первая.

Глава первая. Старая гимназия.

Кованый забор украшали надувные шары. Они трепетали на легком ветерке, весело стукались друг об друга, и их легкое хлопанье, которое было не громче шуршания бантов на первоклассницах, органично вплеталось в праздничный гомон.

Прохожие торопились мимо по своим делам, и никто не обращал внимания на  разноцветные шарики. Все «бальные ухищрения» в этот день воспринимались как нечто само собой разумеющееся.

Только лишь старуха-пьяница, уже который год живущая под кованым забором, бывшая учительница начальных классов, начавшая потихоньку спиваться еще в девяностых годах, была недовольна. Для нее шарики шумели оглушительно и не давали спать.

- Понавешали тут! – проворчала она и перевернулась на другой бок на своей картонке.

Картонка, на которой спало это парковое привидение, звавшееся Ивушкой, валялась в дальнем углу парка, рядом с калиткой, которой никто не пользовался. В этот вонючий замусоренный угол не совался даже дворник Никитич, справедливо полагая, что сколько Ивушку не выгоняй, она все равно вернется, и что в этом углу она хотя бы никому не мешает. Действительно, Ивушкино жилище было достаточно удалено от центральных ворот, чтобы запах бомжихи не оскорбил ненароком чьих-нибудь деликатных ноздрей.

Летом и ранней осенью входившие сквозь центральные ворота на территорию школы святого Иосаафа не только не чуяли, но и не видели Ивушку. Дорожку из гравия, ведущую от ворот к крыльцу школы, обрамляла искусно подстриженная живая изгородь, над которой возвышались старые деревья: с черной корой и раскидистыми кронами, почти полностью заслонявшие свет. Зимой, несмотря на все возражения Никитича, бомжиха перебиралась жить в подвал школы — старинного здания из красного кирпича, стоявшего в глубине парка.

- А шо? – шамкала Ивушка беззубым ртом, уворачиваясь от метлы, - тебе жалко, шоле? Здесь тепло и тихенько.

Права была старая пьяница: шум улицы не достигал школьного крыльца. Сам Никитич, немолодой мужик со смуглым лицом и здоровыми ручищами, любил на нем сиживать с папиросой в теплые сумерки. Он по-хозяйски похлопывал по холке каменного льва с факелом в лапе, украшавшего крыльцо, и гонял ребятишек из Муравейника, повадившихся рисовать на льве черт знает что.

- Это светоч знаний, - говаривал Никитич, стирая матерное слово с факела или лишнюю анатомическую подробность со льва.

Изящное здание в три этажа, с огромными окнами и замковыми дверьми, было построено в одна тысяча девятьсот четвертом для образовательных целей. По ходатайству предводителя местного дворянства сюда переехала женская гимназия, первая в городе Б.

Благородные барышни сиживали за свежеоструганными партами в просторных классных комнатах, зубрили французские глаголы в огромной библиотеке, скрипели гусиными перьями на уроке чистописания и гуляли в перерывах тенистыми аллеями. В то время в парке при гимназии водились белки, и девушки приносили для них гостинцы в своих обеденных корзинках. Белки были совсем ручными: самые смелые из них повадились по весне запрыгивать в классные комнаты и воровать орехи. К одиннадцатому году в гимназии обучалось около шести сотен барышень.

Шло время, развертывался богатый событиями двадцатый век. Вскоре девиц расхватали по домам, белки повывелись как-то сами собой, а фасад старой гимназии украсила первая мемориальная доска с надписью «Здесь была женская гимназия, памятник, охраняется государством». Само здание отошло военному госпиталю №1923, который просуществовал в нем несколько летних месяцев сорок первого года, вплоть до самой оккупации, за что здание получило вторую мемориальную доску.

Оккупировав город Б, немцы разместили в нем своих лошадей. Бывшая гимназия с достойным уважения смирением приняла свой новый статус, будто пообещав быть конюшней столь же образцовой, какой была школой. Только изредка, как поговаривали, волновались немецкие лошади, и один раз приключился пожар. Времена были военные, лихие, поэтому никакой мистики в этом не углядели.

В войну гимназия-конюшня пережила пару бомбежек, лишившись изрядного куска крыши и третьего этажа. Однако, когда немцев изгнали из города Б, и государство отряхнулось от затяжного военного положения, был поставлен вопрос: ремонтировать здание или оставить его разбомбленным, как напоминание потомкам о великой войне? Споры шли жаркие, но решение было принято в пользу созидания. Здравый смысл победил, и к новому, тысяча девятьсот пятьдесят седьмому году, у здания из красного кирпича подлатали все дыры и снова ввели его в эксплуатацию.

Так бывшая гимназия для благородных стала общеобразовательной школой для всех.  Изящные письменные приборы были утеряны, парты сожжены в отопительных целях, а просторные классные комнаты были разделены на темные и узкие закутки в соответствии с веяниями времени.

К знаниям стремилось все больше людей, и старое здание уже не могло вместить всех желающих. Ученикам нужны были спортзалы, тиры и другие помещения для развития ума и души советского человека, строителя светлого будущего. В старой гимназии, построенной в свое время для отпрысков закостенелой вымирающей буржуазии, негде было становиться быстрее, выше и сильнее.

Тогда важные образовательные чиновники почесали затылок и приняли решение достроить еще один корпус. Дабы не испортить внешнего вида памятника архитектуры, новый корпус построили из похожего кирпича и спрятали в глубине парка, соединив со старым коридором. В новом корпусе разместилось всё недостающее: места хватило даже на пионерскую комнату и актовый зал, тогда как в старом корпусе с удобством разместилась школьная администрация и начальные классы. Правда, часть парка пришлось вырубить. Шел тысяча девятьсот семьдесят шестой год.

Здание старилось. Красный кирпич выветривался ветрами, вымывался дождями и темнел фасадом. Бывшая женская гимназия уже не выглядела нарядной, но приобрела благородство и таинственность. О ней стали сочинять легенды.

Если опустить вульгарные слухи о директоре, когда-то пропившем ассигнования, выделенные на отопление, то можно смело заявить, что до наших дней дожили только две истории. Обе относились к самому началу двадцатого века.

Первая  рассказывала о Катеньке, одной из учениц гимназии, влюбившейся по уши в студента семинарии, что и по сей день находилась через дорогу. У Катеньки были огромные голубые глаза и русая коса до пояса. Девушкой она была смышленой, но чересчур впечатлительной. Поэтому когда коварный семинарист не разделил ее чувств,  Катенька взяла и повесилась на школьном чердаке. Поговаривали, что ее неуспокоившаяся душа бродит по ночам по коридорам школы в обличье полупрозрачной девы.

Советские учителя открыто смеялись над этой историей, называя ее неправдоподобной и подкрепляя свое мнение неопровержимым фактом - никакого чердака у школы нет. Вернее, может быть, он когда-то и был, но бомбежка, разворотившее здание в сорок втором, уничтожила его без следа. Кроме того, никто не знал, где находится вход на чердак, даже Никитич, который начинал карьеру совсем молоденьким учителем труда, и это незнание лишь укрепляло убеждение, что чердака у старой гимназии не было совсем. Однако, прогрессивные преподаватели хоть и посмеивались, но допоздна в учительской никогда не засиживались.

Вторая легенда была затейливей. Она гласила, что в начале века в школе был образован декадентский кружок, в котором собравшиеся нюхали кокаин и приносили человеческие жертвы. Поговаривали, что занимала эта община не то подвал, не то танцевальный зал, не то тот самый пресловутый несуществующий чердак с Катенькой. Однако, и эти измышления были категорически отвергнуты строгими советскими учителями.

- Не доказано, - отрезал Пантелеймон Елисеевич, в ту пору еще молодой учитель истории, - никаких доказательств не найдено.

Впрочем, каждое поколение школьников добавляло к легендам что-то свое, и со временем обе истории обросли такими небывалыми подробностями, что им перестали верить даже младшеклассники.

Отсвистели лихие девяностые, и вскоре нуворишам понадобилось подходящее место для обучения своих чад. Их выбор пал на бывшую гимназию. Может, причиной тому послужил исключительно романтический внешний вид – старинный кирпич, запущенный парк, в который снова вернулись белки –  в сочетании с удобным расположением в самом центре города. Возможно, решающим фактором стало то, что дирекция этой школы всеми силами старалась удержать качество образования на высшем уровне и даже предпринимала неловкие попытки возрождения пионерской организации, чтобы их питомцы не шатались по неспокойным улицам и не попадали в дурные компании. Управляющие школой строго подходили и к отбору кадров: в здешние учителя традиционно принимались лучшие из лучших: пересиживать молодую поросль не брали.

- Не хотите учить детей, идите торговать на рынок, - строго говорила директриса, глядя поверх очков на выпускников местного педвуза.

Так или иначе, в школу потекли деньги. Ее назвали экономико-математической, снова присвоили статус гимназии, ввели вступительные экзамены и школьную форму, как в лучших колледжах мира, возродили театральный кружок, зал славы и многое другое.  Подумывали даже купить телескоп, но пыл спонсоров охладила нехватка места.  Пришлось ограничиться налаживанием связей с ближайшей обсерваторией, которая теперь раз в семестр проводила экскурсии для любопытствующих.

Кирпичную кладку здания укрепили и подремонтировали, украсив пластиковыми окнами в цвет кирпича. Никитич приосанился, получив новую форму – серую с золотыми пуговицами – и даже на время бросил выпивать, подровнял кусты на главной аллее и привел в порядок внутренний двор, предназначенный для школьных «линеек». Гимназия снова стала особенной.

Стараниями спонсоров и администрации был сооружен небольшой стадион и закуплен новый спортинвентарь. Энтузиасты из числа родителей подумывали о манеже и конюшне, но гимназию снова спасла нехватка места – городская администрация строго-настрого запретила вырубать парк, признав его несомненную культурно-историческую ценность. Может быть, с властями удалось бы договориться, но на страну вдруг обрушился финансовый кризис. К великой радости поселившейся в парке Ивушки, стройка была свернута.

В начале двадцать первого века жизнь вошла в мирную колею: люди призадумались о душе и обратились к вере. Местной властью стали разрабатываться и приниматься законы о сохранении нравственности и возрождении духовности: и первым делом улицы и городские объекты, вроде больниц, школ и стадионов, получили новые затейливые названия. Бывшую женскую гимназию не могли оставить в стороне: памятник архитектуры, полный тайн и мистических легенд, переживший несколько войн и две революции, имевший своего собственного призрака и вряд ли существовавший декадентский кружок, получил новое название — школа Святого Иосаафа.

Неизвестно, почему для гимназии выбрали столь громкое и прославленное имя канонизированного эпископа: может быть, администрация города надеялась, что святейший муж выживет с чердака Катеньку?

Школа, тем не менее, осталась исключительно светской, и общественная жизнь в ней протекала на европейский манер. Несмотря на мощную пропаганду русской культуры, коей занялось государство, в школе не чурались отмечать модные в то время католические и языческие праздники, утверждая, что через подобные мероприятия молодежь изучает культуру других стран.  Не забывая и о своей истории, обитатели Святого Иосаафа часто наряжались в костюмы Катеньки и Коварного Семинариста на Хэллоуин. Да что уж там скромничать, эти костюмы были популярнее других примерно в восемь с половиной раз!

Школе был придуман символ — лев с факелом в лапе, олицетворявший тягу к знаниям. Недолго думая, администрация школы заказала создание скульптуры для украшения крыльца местному прославленному скульптору, в обмен на обещание пристроить его сына в восьмой класс.

Энтузиаст из числа родителей, заведовавший заводом металлоконструкций, изваял для школы новый кованый забор, в затейливый узор которого был вплетен все тот же рвущийся к знаниям лев. Именно к этому забору сегодня утром, первого сентября две тысячи двенадцатого года, привязали разноцветные шарики, разбудившие Ивушку.

Почти всю свою жизнь старая гимназия служила свету знаний. Несла благородную миссию сквозь тяготы и невзгоды, бомбежки, пожары и лошадиный навоз. Она знавала разные времена и разные звания, но никогда еще она не была такой блистательной, такой великолепной, такой знаменитой, как в начале второго десятилетия двадцать первого века.

Если бы она была живым существом, то сегодня она улыбнулась бы разноцветной толпе, украшенной букетами и бантами, вплывавшей в ее новенькие кованые ворота и сказала бы: «Вы вытянули счастливый билет».

Глава вторая. Под землей

- Какие у меня ужасные туфли! – воскликнула Дженни с горечью.

- Туфли как туфли, - рассеяно сказала Соня, наблюдая за толпой робких первоклашек, рассаживающихся по первым рядам.

Дженни взглянула на Сонины ноги. Хорошо ей говорить! У нее туфли модные, как у Виктории Бэкхем. Сверху черный плащик, который она сняла и небрежно бросила на соседнее кресло. Дженни не удержалась и обшарила взглядом тренч в поисках лейбла,  впрочем, не надеясь на успех. Она знала, что подруга всегда их отпарывает.

Дженни перевела взгляд на своих уродцев. Ну как она согласилась на такое?! Каблуки толстые, нос квадратный, еще и дурацкая пряжка сбоку! Черт знает что!

- У меня кое-что есть для тебя, - Соня обернулась, - правда, я купила их себе, для Хеллоуина.

Соня нырнула в свою огромную черную сумку и достала длинные полосатые гольфы.

- Не издевайся, - сказала Дженни.

- Я серьезно. Надевай!- приказала Соня.

Дженни оглянулась вокруг. Ученики все еще рассаживались по местам, поторапливаемые учителями. В руках у каждого учителя была охапка цветов: в основном, роз и гладиолусов.

Дженни спряталась между рядами кресел и украдкой понюхала гольфы. Они пахли чем-то вкусным и химическим. Дженни тут же представила большой колготочный завод, из сверкающей стали, а внутри него - конвейер с прищепками. На прищепках болтались полосатые гольфы – желтые с черным и серые с синим. Они весело покачивались и по очереди окунались в чан с чем-то вроде колготочного шампуня, малинового цвета с ароматными пузырями на поверхности.

Пока Дженни мечтала, натягивая гольфы на полные икры, Соня высмотрела кого-то в толпе и махнула рукой.

- Видишь, - заметила Соня, - отличные туфли! Сущая «Практическая магия»!

Соня почему-то постоянно повторяла слово «сущая», когда не могла подобрать правильное прилагательное.

- И правда здорово, - улыбнулась Дженни. Теперь ее туфли выглядели точь-в-точь как в фильме, - думаешь, Раиса заставит их снять?

- Может и не заметит, - ответила Соня.

В школе строго соблюдали дресс-код. В школьную форму для девочек входила трикотажная серая жилетка с эмблемой школы – львом с факелом в лапе – белая рубашка и клетчатая шерстяная юбка в складку, тоже серая. Мальчики тоже носили жилетки и рубашки с такими скучными серыми брюками. Только у первоклашек была отдельная форма: почему-то бордовая.

Малейшее отклонение от устава каралось вызовом к директору и немедленным и позорным переодеванием в «запасное» - в кабинете у завуча по воспитательной работе лежали три омерзительных, растянутых во все стороны форменных жилетки, которые могли налезть даже на толстую учительницу черчения. Ученик, переодетый «в запасное» немедленно подвергался всеобщему осмеяния, поучающим тычкам и показательным подзатыльникам.

Чаще всего в этот ужас переодевали неуемных второклашек, которые уже обзавелись «взрослой» серой формой, но еще не научились ее носить. Они пачкались, цеплялись за гвозди – в общем, вели себя, по мнению Сони, как сущие дети.

Дженни снова взглянула на подругу. Она умудрилась, не выйдя за рамки устава, выглядеть ходячей провокацией. Юбка в складку была на две ладони выше, чем положено, рубашка туго обтягивала грудь. На ногах – серые замшевые босоножки на высоких каблуках, в ремешках и заклепках.

- Зрасти, дамы, - произнес бойкий голос и по бокам от девчонок на кресла плюхнулись два туловища: одно - рядом с Соней, второе - рядом с Дженни.

Дженни улыбнулась. Они учились вместе почти четыре года: Дженни, Соня, Егор и Кирилл. Кирилл был маленького роста, скуластым, коротко стриженным, крепеньким и очень умным. Егор был длинноволосым и долговязым, огненно-рыжим, играл на басу в группе «Undertakers», что выступала по пятницам в ирландском пабе «Медная голова». В паб не пускали посетителей младше семнадцати лет, не наливали пива школьникам, кроме как по рекомендации Егора, что автоматически повышало его статус. В нагрузку он очаровательно улыбался и очень нравился всем девушкам, включая Дженни. Его родители занимались чем-то нефтяным и вдовесок владели шикарной клиникой в пригороде. Которая, на самом деле, была вовсе не клиникой, а чем-то вроде спа-курорта.

На сцену вышла директриса. Почтенная женщина, с волосами красного дерева, собранными в затейливую прическу, одетая в костюм цвета старой жвачки, держалась очень прямо, смотрела сурово, сохраняя на странно гладком лице вежливую полуулыбку. Директриса деликатно кашлянула и произнесла в микрофон: «Настоятельно прошу успокоиться». Это означало: «Если вы, маленькие уродцы, сейчас же не замолчите, я отправлю вас драить спортзал».

Весь актовый зал притих, и стало слышно, как под высоким потолком жужжит глупая муха, старательно пробивающая в пластиковом окне путь на волю.

Дженни очень нравилось это помещение. От пола до потолка обитое деревянными панелями, украшенное кремовыми шторками, которыми был задрапированы не только окна, но и задник сцены, с темным и таинственным закулисьем из бордового бархата. Ряды велюровых кресел стояли настолько плотно, что небольшое помещение актового зала вполне могло вместить полторы тысячи учеников школы Святого Иосаафа.

Друзья устроились в середине заднего ряда. Это был самый темный угол, который оживлялся лишь во время школьных дискотек – кишмя кишел уединившимися старшеклассниками.

- Поменяйтесь местами, пожалуйста, - поморщилась Соня.

- Что такое? От меня плохо пахнет? – обиделся Егор и зачем-то понюхал подмышку.

- Хочу Курилку за бочок пощипать, - невозмутимо ответила Соня.

- О, я польщен, - ехидно отозвался Кирилл, не отрываясь от новенького планшетного компьютера.

- Ты работал всё лето? – спросила Соня, кивнув на «планшетник». Кирилл поднял на нее умные серые глаза, но ничего не ответил.

Кирилл попал в школу Святого Иосаафа, получив губернаторскую стипендию. Он был выдающимся учеником, «шарил» то ли в программировании, то ли в математике, то ли во всем сразу. Его семья жила в Муравейнике – районе, состоящем сплошь из многоэтажек с жуткими промазанными швами, вонючими мусорными баками и лужами мочи в старых ржавых лифтах.

В гуще Муравейника притаилась общеобразовательная школа №319, в которую частенько «сливали» тех, кто не тянул программу Иосаафа. Ученики святого Иосаафа недолюбливали и саму триста девятнадцатую, и тех, кто в ней учился, при встрече обливая их презрением. «Муравьи» отвечали взаимностью «святошам», но не спешили применять к ним физическую силу, ограничиваясь обидными тычками. Школы находились в состоянии холодной войны.

Из триста девятнадцатой и пришел Курилка. Все учителя пели ему дифирамбы, называя  непонятным словом «светоч», чем поначалу выводили из себя остальных учеников: им казалось, что Курилка ничего не может сделать неправильно. Но однажды Соня в коридоре подслушала разговор Раисы Петровны, их классной, и завуча по воспитательной работе Ангелины Фемистоклюсовны.  Ангелина подхватила Раису под локоток и подтащила к тому углу, за которым Соня рассматривала ногти и решала жизненно важный вопрос: прогулять ей географию или схватить очередную двойку за отсутствие контурных карт.

- Сомневаюсь, что этот мальчик впишется в здешнюю среду, - жарко шептала Ангелина, - вы же знаете этих детей! Они грубы, высокомерны и, только дай им волю, тут же вызывающе дорого оденутся!..

Соня навострила уши.

- Бросьте, - сказала тогда Раиса, - вы же знаете, что парень в той школе учиться не может. Он – разумный ребенок, и со всем справится.

Соня мысленно поблагодарила Раису и ту же записала ее в толковые тетки. Новенький успел настроить ей интернет в телефоне и вообще очень понравился.

Раиса оказалась права. Кирилл не лез на рожон и поначалу держался особняком, лишь оказывая мелкие услуги тем, кто обращался: помогал разобраться с новым девайсом или с незлобной усмешкой давал списывать математику. Потом как-то незаметно подружился с Егором, личностью влиятельной, стал общаться с Соней и Дженни, и его положение в школе упрочилось окончательно.

Единственными неприятностями, которых Кирилл не смог избежать, были стычки с Ангелиной Фемистоклюсовной по поводу курения: он уперся рогом и заявил, что не бросит ни при каких условиях. Соня потешалась над его привычкой и прозвала Курилкой.

Софья знала наверняка: чтобы купить планшетный компьютер, Курилке пришлось вкалывать все лето, делать что-то очень умное и непонятное. Например, играть на бирже. Он и сейчас двигал по тачскрину какие-то мудреные графики.

- Доброе утро, дорогие ученики, - говорила тем временем директриса, - приветствую вас в новом учебном году. Первоклассникам – добро пожаловать, всем остальным – с возвращением домой! Мы рады видеть ваши улыбающиеся лица. Я надеюсь, что в этом году мы будем учиться еще лучше.

- Откуда я эти слова знаю? - спросил Егор.

- Она каждый год говорит одно и то же, - заметил Кирилл.

- Напоминаю, - продолжала директриса, - что ученикам воспрещаются прогулки в дальнем углу парка.

- Потому что там Ивушка, - пропел Егор достаточно громко.

- Как лето прошло? – спросила Дженни у Егора.

- Ничего, - ответила он и провел пальцами по своей длинной, хорошо уложенной челке, - летали с матерью в Дубаи.

- А чего не в Ирландию? - поинтересовалась Соня.

-  Не знаю, - Егор поморщился, - у матери там какой-то интерес был. Какие-то нововведения у себя в клинике собирается делать. Интересовалась технологиями. Хочет изолировать свой санаторий от внешнего мира. Перенимала практику.

- Я сделал им сайт, - похвастался Кирилл, не отрываясь от планшета, - не скажу, что было весело.

- Я ездила в летнюю школу для журналистов, - бодро рапортовала Дженни.

- С изменениями в меню столовой ознакомьтесь дополнительно, список будет висеть на доске объявлений, - вещала директриса, - утвержденное расписание на полгода будет вывешено к полудню. Список обязательных мероприятий внеклассной деятельности вам раздадут классные руководители. Желаю вам успехов в новом году.

Раздались сдержанные аплодисменты, и на сцену вышла Ангелина Фемистоклюсовна. Из-за мудреного имени-отчества и крутой нрав ребята прозвали ее Анафемой. На протяжении речи директрисы, Анафема кружила по залу, высматривая нарушителей, и то и дело взгляд ее падал на четырех друзей. Они шептались очень тихо, но она все равно приметила их и строго нахмурила бровь.

- Тихо, Анафема на нас уставилась, - прошипел Егор, толкнув Дженни в бок.

Ангелина Фемистоклюсовна к первому сентября обязательно готовила проникновенную речь, которая определяла направление воспитательной работы на целый год. В нагрузку она приглашала какого-нибудь замечательного, на ее взгляд, лектора. Кирилл изрядно поднаторел в угадывании грядущей муки и сейчас даже оторвался от своих графиков и уставился на Анафему в предвкушении.

- Здравствуйте, детки, - начала завуч по воспитательной работе, - сегодня у нас с вами необычный гость. Я уверена, вам будет интересно его послушать. Это режиссер Владимир Яичкин.

- Это еще кто? - спросил Кирилл озадаченно.

В проеме двери, высокой, двустворчатой и резной, нарисовался лысеющий молодой мужчина, в серой безразмерной майке с синим кружком. На кружке было выдавлено желтое слово «nerd». Он был одет в джинсы и почему-то начищенные до ослепительного блеска туфли. На носу его сидели очки без оправы, а лицо хранило брезгливое выражение.

- Лошок какой-то, - ответил Егор с ноткой отвращения.

Для гостя на сцене был поставлен стул и опущен микрофон. Взойдя на сцену, он уселся, но внимание к себе привлекать не спешил. Он сидел молча, не шевелясь и не кашляя, и разглядывал учеников.

- Кем он себя воображает? - Соня брезгливо разглядывала пришельца, - Воландом?

- Ого! – Кирилл хрюкнул от удовольствия, - кто-то осилил летний список, обязательный к прочтению?

- Да, если хочешь знать,- сердито отозвалась Соня. Ей казалось, что Курилка считает ее дурочкой.

- Не рычи, - примирительно отозвался Кирилл и больно шлепнул Соню по спине.

- Здравствуйте, меня зовут Владимир  Яичкин, - произнес мужчина со сцены, снисходительно улыбаясь, - но вы, наверно, обо мне уже слышали.

- Да с чего бы? – довольно громко спросила Соня. Дженни толкнула ее в бок.

Мужчина не услышал ее бестактного выкрика или услышал, но не смутился.

- Я создал и возглавляю культурно-исторический проект «Под землей». Вы спросите, почему он так называется?

- Да, нам очень интересно, - пробормотала Соня, уклоняясь от очередного тычка Дженнифер, - расскажите скорее!

- О, опять сектанты! – оживился Егор, - про культурку петь начнет.

- Сейчас мы его задокументируем, - обрадовался Кирилл.

Избегая сурового взгляда Анафемы, который остановился на выкрикивающей Соне,  одним движением пальца он включил камеру на планшете. После он аккуратно прислонил компьютер к спинке впереди стоящего кресла.

- Признайся, тебе просто нравится забавляться со своей новой игрушкой, - тихо и с улыбкой спросила Соня.

Кирилл неопределенно покачал головой.

- Моей основной целью является культурное просвещение молодежи города и нравственная борьба с деструктивными силами, разрушающими устои и традиции русского общества. Наша цель – показать, как через средства массовой информации можно обречь народ на вымирание.

Режиссер обвел аудиторию торжествующим взглядом. Школьники ответили ему молчанием.

- Что за бред? - нахмурилась Соня.

Анафема тихонько кралась по сцене позади оратора. Она, стараясь казаться незаметной, продвигалась к заднику сцены, словно мультяшная саблезубая белка. Дойдя до шторки, она неуклюже подпрыгнула, дернула за свисавшее кольцо и с силой опустила белый проекторный экран.

Егор покатывался со смеху, глядя на нее.

- Я продемонстрирую вам часть мультфильма, пропагандирующего убийства и насилие, - Яичкин обернулся к Анафеме и, убедившись, что все приготовления совершены, кивнул кому-то на задних рядах.

«Кем-то» оказалась Катя Избушкина, отличница, местная гордость, тихая и забитая девочка, которая по кивку ткнула худеньким пальчиком в ноутбук и включила...

- Шрек?! - брезгливо-удивленно воскликнула Соня, - это же каким повернутым извращенцем надо быть, чтобы в Шреке усмотреть насилие?

- Ой, мультики-насильники! – притворно радостно воскликнул Егор на весь зал.

Дженни, Соня и Кирилл хрюкнули в вороты форменных жилеток. Кое-где раздались смешки. Анафема со сцены вытянула шею в поисках крикуна.

- Да, именно мультики, – не растерялся Яичкин, когда отрывок закончился. Он указательным пальцем поправил очки. - Именно в таких безобидных вещах и спрятан нравственный заряд, который призван подорвать дух нашей нации…

- Что он несет? – обреченно произнес Кирилл, - он вообще понимает, с кем говорит?

- В смысле? – спросила Дженни.

- В смысле, когда этот чел произнес «нравственный заряд» вон тот второклассник засунул палец в нос.

- Я тоже уже полчаса борюсь с этим желанием, - прошептала Дженни.

- А пятиклассники самолетики делают, - завистливо заметила Соня.

- Хочешь, я тебе тоже самолетик сделаю? – спросил Егор и, не дожидаясь ответа, выдрал из еще абсолютно чистой тетради листок.

- И мне дай! – разохотился Кирилл.

- Из своей вырви!

- Да что ты жмешься? Ты все равно писать ничего не будешь!

Егор пожал плечами и, не заботясь о производимом шуме, вырвал еще один двойной листок. Анна Фемистоклюсовна, уже спустившаяся со сцены, кинула в их сторону предостерегающий взгляд. Егор ей улыбнулся. Та отвернулась.

- На нее не действуют твои чары, - ляпнула Соня, - она уже вышла даже из того возраста, когда училки интересуют старшеклассниками с фарфоровыми жвалами.

- Не бывает такого возраста, - самоуверенно заявил Егор и принялся складывать самолетик на коленке, прикусив кончик языка.

На проекторном экране сменилась сцена и снова появилась огромная зеленая рожа людоеда Шрека. Малышня захлопала в ладоши.

- Ой, что сейчас будет! – прошептала Соня и прикрыла глаза ладонью.

На экране принцесса Фиона затянула высокую ноту и на дереве лопнула птичка, ей подпевавшая.

- Видите! – торжествующе вскричал Яичкин, указывая пальцем в экран, - она убила птичку! В этом мультипликационном фильме показаны тридцать восемь убийств! Главные герои легко убивают лесных жителей ради развлечения! И этот фильм стал бестселлером!

- О, Боже! – вдруг завопил Егор, - мы должны немедленно что-то с этим сделать!

Он подскочил на ноги, и ринулся было в сторону сцены, но Соня вцепилась в пояс его брюк.

- Не сейчас, - прошипела она, уперевшись ногами в ряд стоящих впереди кресел. Егор был слишком сильным.

- Мерзкая пряжка, - простонал Егор и схватился за живот. Огромная пряжка ремня в виде падающей звезды впилась ему в кожу.

- И мерзкая Сонька, - улыбнулась Дженни.

- Не время, - снова зашипела Соня, усаживая его на место, - пусть договорит! Он должен сам договориться до… до…

- Абсурда, - подсказал Кирилл.

- Именно!

Анафема направлялась к ним так решительно, что ребята едва успели принять вид примерных учеников. Егор потирал поврежденный пряжкой живот, а Кирилл давился смехом. Анафема бросила на них уничтожающий взгляд и встала рядом, как цербер.

- Молодец тот, кто не смеется, - режиссер невозмутимо продолжал, - вам, юной поросли, необходимо сопротивляться пагубному воздействию на ваши умы. Вас ждет противостояние. Прокрутите, пожалуйста, еще раз момент убийства птички!

- Вы должны быть готовы к информационной войне!!! - заорал вдруг режиссер, воздев руки к небесам.

Восьмиклассницы испуганно вскрикнули, а какой-то малыш испуганно заревел. Ангелина Фемистоклюсовна устремилась к нему. Со стороны десятых классов тоже донесся возмущенный ропоток.

- Иностранная мультипликация – это яд! - продолжал режиссер, поморщившись от плача, -  спешу привести вам в пример отечественный мультфильм, снятый по мотивам сказки «Репка». Его идея заимствована от райского благоустройства, где кошка живет в согласии с собакой, а маленькая мышка способна внести решающий вклад в общее дело.

- Нет такого мультфильма, - сказал Егор недовольно, - не видел такого. Сказка есть, мультфильма нет.

- Есть, но его никто не видел, - сказала Соня, - его фээсбэшники придумали, чтобы русскую культурку насаждать.

- Я считаю, что нам, по примеру мышки, нужно внести свой маленький вклад в общее дело, - тихо сказал Кирилл, - и очистить простую российскую школу от убогих сектантов.

- Поддерживаю, - сказал Егор равнодушно.

- Только не очень усердствуйте, - обеспокоилась Дженни.

- Предлагаю как обычно, - сказала Соня.

- А вот возьмем следующий пример: сказка о Гарри Поттере, герои которой постоянно обращаются к темным силам, забывая об ангелах и святых.

- О Боже, только не Гарри Поттер!!! - простонала Дженни.

- Пора, - прошептал Кирилл и отдал планшет Дженни.

- Точно пора, - решила Соня, - не дадим Гарри Поттера в обиду!

Егор выдрал из своей тетради еще один лист и отдал Кириллу. Тот сложил его пополам, потом по диагонали, оторвал кусок, снова сложил и подкрутил.

- Ручку! - потребовал Кирилл коротко, как хирург.

Дженни подала ему ручку и перегнулась через Соню, чтобы посмотреть.

Кирилл накорябал на одной стороне получившейся бумажной фигуры «За Гарри Поттера!», а на другой - «передавать осторожно».

- Чернила! - снова потребовал он.

Соня достала из своей сумки новую нераспечатанную банку и шприц. Кирилл ловким движением расправил бумажку, которая оказалась плотным двенадцатигранником. Он открутил крышку, набрал в шприц чернил и вылил в крохотное отверстие в верхушке бомбочки.

- Какого цвета на этот раз? - лениво спросил Егор, передавая бомбу десятиклассникам.

- Классический синий на этот раз, - сказала Соня, - с приятным дополнением. Я назвала его «хрен смоешь». Мы им в теток в шубах кидались.

Это была «знаменитая чернильная бомба Софьи Кравченко» – грозное оружие, не раз засветившееся в школьных коридорах. Один раз их четверку даже заставили мыть спортзал, после того как физрук схватил одну такую, прямо в затылок. Чернила в тот раз были цвета заката над джунглями.

- Не, не кинут, - сказал Кирилл, наблюдая за «ходом» бомбы.

- Нет, не к первоклассникам, - шипел Егор, размахивая руками.

- Первоклассники не кинут, - разочарованно сказала Соня.

Бомбочка попала в руки к крошечному белокурому мальчику. Он внимательно посмотрел на нее, а потом оглянулся по сторонам. Егор поймал его взгляд и жестом показал: кидай, мол. Мальчик засомневался. Он посмотрел на бомбочку, а потом на Яичкина, который вошел в раж: раскраснелся и забрызгал слюной. Мальчик вскочил с кресла и бодро крикнул:

- Мы любим Гарри Поттера! – и ловко и решительно кинул в Яичкина двенадцатигранником.

Бомба попала Яичкину точнехонько в плечо и растеклась огромным, уродливым темно-синим пятном по его маечке. Его речь оборвалась на полуслове и он ошалело уставился на храброго мальчика, который, изрядно оробев, пятился назад к креслам. Анафема стояла, глупо и широко разинув рот. Егор обидно захохотал во весь голос. Соня и Дженни протиснулись мимо него и вышли в проход между рядами.

- Нифига себе, - протянул Кирил и тоже встал.

Поднялся гвалт. Восьмиклассники с воплями вскочили со своих мест. Дженни, улучив момент, подбежала к растерянной Кате и захлопнула ноут. Изображение на проекторном экране погасло.

- Расходимся, господа, - громко сказала Соня, закидывая сумку на плечо, - режиссеру Яичкину надо умыться.

- Идите в жопу, злые силы!!!– завопил Егор своим мощным баритоном, натренированным похабными ирландскими песнями. Он надел на плечи рюкзак и направился к выходу.

Задние ряды, на которых гнездились  истосковавшиеся старшеклассники, тоже всколыхнулись легче легкого. Анафема металась между учениками восьмого, которые принялись выскальзывать в двустворчатые двери, и третьим классом «Б», который принялся кидаться бумажками в выступающего. Кирилл обошел ряды кресел по большому кругу, мимо беснующейся детворы и молча вышел из актового зала, снова уткнувшись в свои графики.

Пока классные руководители успокаивали и уводили младших, Яичкин обиженно спрыгнул со сцены

Соню осенило. Она вытащила свой «блэкберри», подбежала к режиссеру, который униженно пытался отряхнуть свою одежду, и обняла его за шею. Она повернула телефон фотокамерой и пропела:

- Улыбочку!

И сама растянула рот в широкой и фальшивой лыбе. Яичкин, красный от негодования, попытался вывернуться из ее объятий, пыхтя что-то вроде «Что вы себе позволяете?».

- Немедленно прекратите балаган! – завопила Анафема, хватая Соню за руку. Она вырвала у нее из руки «блэкберри» и ловко положила себе в карман пиджака.

- Эй, это новый телефон! - Соня отпустила Яичкина, - отдайте!

- Заберешь в кабинете директора! Пойдемте со мной, - Анафема любовно поддержала режиссера под локоток, - вам надо умыться!

Анафема увлекла за собой Яичкина. Следом за ней вышла молоденькая учительница, которая тащила за руку мальчика, кинувшего бомбочку. Шкодливость на его лице сменилась плаксивым выражением.

- Смелый мальчик, - сказала Дженни, провожая мальчика взглядом, - я чувствую себя виноватой. А ты?

- Она забрала мой новый телефон! Стерва! - злилась Соня.

- Вы чего застряли? - Кирилл сунул голову в опустевший зал.

- Влетит пацаненку, - заметил Егор, - но ничего, пусть привыкает.

Дженни вздохнула. Она очень расстраивалась, когда за их шалости наказывали других.

- Все засняла? – спросил Кирилл. Дженни грустно кивнула.

- Не кручинься, смуглянка, - Егор весело пихнул ее в бок, - будто мы в первый раз такое проделываем.

- А вдруг Шрека или Гарри Поттера запретят? – все так же грустно спросила Дженни.

- Пусть сначала педофилов выловят, - засмеялся Кирилл, - пойдем, - он потянул ее за руку.

- Куда?

- Послушаем, как нашего маленького борца за свободу Хогвартса наказывать будут…

От актового зала до кабинета директора было два с половиной шага. Кирилл подкрался к самой двери, тихонько приоткрыл ее, и четверо друзей жадно припали к щелочке.

Директриса сидела за огромным деревянным столом, украшенным искусной резьбой и  стоящим на львиных лапах,  и казалась маленькой, словно синичка в мороз. По ее правую руку злопыхательствовал режиссер.

- Я буду жаловаться!!! – завопил Яичкин и ткнул пальцем в директрису, - ваша школа – рассадник бандитизма! С младых ногтей приучаете!

- Как тебя зовут? Из какого ты класса? - спросила директриса, обращаясь к мальчику.

- Вася Заваркин, первый «а», - сказал парнишка и доверчиво посмотрел на свою молоденькую классную, которая держала руку на его плече.

Яичкин как-то странно замолчал. Директриса тяжело вздохнула.

- Мы можем вызвать в школу его родителей, - сказала она примирительно, - я уверена, они возместят вам расходы на химчистку и принесут извинения.

- Не на... надо, - с трудом выговорил режиссер, - не надо его родителей. Я сам.

С этими словами он так стремительно вышел из кабинета, что ребята едва успели отскочить. Яичкин пролетел мимо них, направляясь к мужскому туалету.

- Уходим, - тихо сказал Егор.

Ребята, тихо развернулись и, не оглядываясь, сбежали вниз по широкой лестнице с деревянными перилами, сохранившимися с прошлого века.

- Кто такие Заваркины? - спросила Соня, когда они оказались вне зоны видимости школьных властей, - почему я не знаю?

- Что-то очень знакомое, - Егор нахмурил лоб.

- А Яичкин-то испугался, - заметила Дженни. Соня кивнула и задумалась.

Ребята вышли на залитый солнцем двор. Традиционно первого сентября в школе Святого Иосаафа не проводили ни уроков, ни классных часов. Ученики распускались по домам сразу после общего собрания.

- Откуда ты знаешь о сказке про репку? - спросил Кирилл у Сони.

- Слышала от кого-то из своих, - пожала плечами та, - как и про книгу, написанную верующими сотрудниками ФСБ.  Она называется «О пагубном влиянии «Поттерианы».

- Чего только не придумают, - вздохнула Дженни.

- Сегодня в пабе вечеринка, в честь дня знаний, - Егор повернулся к друзьям, - я пою, приходите.

- Нам нельзя, нам нет семнадцати, - выдала Дженни их традиционную фразу.

- Я вас проведу, - пожал плечами Егор, - как обычно.

В «Медной голове» действительно делали послабление для тех, кому уже исполнилось семнадцать. Им разрешалось посещение, но было категорически отказано в выпивке. Однако, Егор улаживал и этот вопрос.

- Раскрасьте физиономии, чтоб никто и не подумал, что вы – школьницы, - съехидничал Кирилл, - я приду.

Кириллу уже исполнилось восемнадцать, и он не упускал случая подколоть девчонок.

- У меня балет, - обреченно произнесла Соня.

- Смотрите, - вдруг произнесла Дженни и указала куда-то в угол.

У фронтона школы стоял тот крошечный мальчик-первоклашка, чудом избежавший режиссерского гнева. Он сосредоточенно рассматривал вывеску, гласившую о том, что в конце позапрошлого века в здании школы Святого Иосаафа помещалась женская гимназия.

- Малыш, ты как? – подойдя на несколько шагов, ласково спросила Дженни, - все в порядке? Тебя наказали?

- Я не малыш, - серьезно ответил первоклашка и с интересом посмотрел на Дженни, - я – Вася Заваркин.

С этими словами он протянул Дженни чистую ладошку, которую та сердечно пожала.

- Очень приятно, Вася. Я – Дженнифер, - Дженни улыбнулась, - приятно встретить в наше время хорошо воспитанного мужчину.

Вася со значением кивнул.

- Я маму жду, - продолжил Вася светскую беседу.

- Кто твоя мама? - заинтересованно спросил подошедший Егор.

- Журналист, - важно ответил Вася, - а вот и она.

Дженни обернулась и увидела высокую, стриженую почти налысо женщину, выходившую из школы. На ней были квадратные хипстерские очки со стеклами без диоптрий, белая блузка, расстегнутая чуть больше, чем нужно, черные брюки-дудочки и черные кожаные балетки, стоившие целое состояние.

- Привет, - сказала она Васе глубоким чуть хрипловатым голосом. Она подала руку Дженнифер точно таким же высокомерным жестом, каким за секунду до этого сама Дженни пожала Васину ладошку.

- Анфиса, - представилась она.

- Дженни, Дженнифер.

- Егор, - вставил реплику Егор, поглядывая на ее грудь.

- Ваши друзья? – Анфиса с усмешкой кивнула на стоящих в отдалении Соню и Кирилла. Последние смотрели на Анфису во все глаза. - Ладно, увидимся еще. Васька, пошли.

Васька помахал Дженни ладошкой и ухватился за штрипку брюк матери. Они вышли за кованые ворота со львом с факелом в лапе и пропали из виду. Дженни вернулась к ребятам.

- Красотка, - восхищенно прокомментировал Егор.

- О да, - поддакнул Кирилл.

- У тебя слюнка потекла, - насмешливо сказала Соня ему, указав на подбородок.

- Откуда я ее знаю? - вдруг сказала Дженни.

- Ее все знают, - тихо сказал Кирилл, - Анфиса Заваркина. По профессии — стервятник. Несколько лет назад разорила нефтехимический концерн, опубликовав какие-то секретные документы. Училась в Иосаафе, когда он еще не был Иосаафом.

- Когда он был женской гимназией? - насмешливо спросила Соня.

- Сколько ей, по-твоему, лет?

- Тридцать.

- Шестьдесят, она просто хорошо сохранилась.

- Не удивительно, что малыша не наказали, - сказала Дженни с облегчением.

- Ладно, - Егор хлопнул в ладоши, - увидимся у черного входа «Медной головы» в девять. Не опаздывайте!

Глава третья. Интервьюер в красной куртке.

О ней ходили легенды. То были не легенды о храбрых подвигах или благих деяниях, а просто слухи, появившиеся от недостатка информации и к тому же сильно преувеличенные.

Одни касались ее внешности. Кто-то говорил, что она огромного роста, очень тощая и совсем лысая, потому что в юности носила дреды, и все ее волосы выпали. Кто-то утверждал, что она – маленькая, полноватая, с обыкновенной, ничем не примечательной короткой стрижкой.

Другие слухи домысливали ее возраст. Кто-то говорил, что ей девятнадцать или двадцать, кто-то – что около сорока.

Единственное, в чем очевидцы ее поступков и пострадавшие от ее настырности важные персоны были единодушны – у журналистки в красной куртке было очень приятное лицо. Когда же кто-то заинтересованный пытался выяснить, что в нем приятного, упоминая все каноны нынешнего – пухлые губы, прямой нос, высокие скулы, миндалевидные глаза – видевшие ее пожимали плечами и говорили:

- Не знаю. Просто приятное.

Истина, как водится, была где-то рядом. Анфиса роста была ни маленького, ни громадного, а просто высокого. Она не была ни полна, ни худа: просто не любила спорт, имела ребенка и слабость к фаст-фуду. На голове у нее действительно был строгий и экстремально короткий «ежик».

Лицо ее было красиво, но совершенно не запоминалось. У нее не было никаких особенных губ, глаз или скул. Бывало, что мужчины засматривались на нее и говорили восхищенное «Вот девка!» и  не могли оторвать взгляда. Но стоило им на секунду отвернуться, они тут же забывали ее. Она была из тех женщин, которые оставляют не воспоминание, а послевкусие, мимолетное впечатление.

- Я просто-напросто симметричная, - шутила сама Анфиса в кругу близких, скаля мелкие зубы.

Она надевала красные покровы только в те моменты, когда хотела себя представить как журналиста – эдакая текстильная визитная карточка. Одежки, естественно, были разных форм и оттенков: и алые, и винные, и цвета брусники. Зимой – лыжная с опушкой, весной и осенью – легкая ветровка, кардиган или плащ. Летом она могла позволить некоторое допущение и обтянуть красным крепкий зад или надеть сильно декольтированную малиновую майку. Эта скандальная майка в сочетании с ее трогательным ежиком, длинной шеей и аппетитными грудями, создавала настолько соблазнительную картину, что однажды некий промышленник, на чью пресс-конференцию она заявилась, замолчал на полуслове и принялся судорожно вытирать пот со лба.

Другая группка слухов относилась к ее семье. Вроде был когда-то у нее брат, который погиб при странных обстоятельствах. Вроде была еще и младшая сестра, которая связалась с бандитами и укрылась где-то за границей. Еще у Анфисы был сын, рожденный неизвестно от кого, но уж точно не от нынешнего официального мужа. В общем, слухи о личной жизни Анфисы Заваркиной оказывались еще более путаными, чем слухи о внешности и возрасте.

Третьи легенды – самые правдивые – нарекли ее «профессиональным стервятником». Когда в городе происходило что-нибудь, пусть даже скучное и унылое на обывательский взгляд – незначащее заседание, рядовая пресс-конференция – и появлялась Анфиса в красном, все понимали – быть веселью.

Она обладала особым даром проскальзывать даже на самые закрытые мероприятия, причем только легальным путем. Сколько бы ни грозили «волчьими» билетами власть имущие своим пиар-менеджерам, сколько бы не предупреждали они редакторов всех областных СМИ, у Анфисы все равно оказывались неподдельные проходные билеты. Всюду. На ее имя. Особое удовольствие ей доставляло наблюдать физиономии организаторов, когда она выуживала приглашения за их же подписью.

Однако, когда она снимала свою красную шкуру, то становилась практически незаметной.

Однажды она умудрилась поймать заместителя губернатора Полкина в бане с девицами. Девицы были не в фокусе, но Полкин вышел отлично: добрый, распаренный и красный.

Он был очень зол, крыл «эту краснокурточную» последними словами (самыми мягкими из которых были «гребаная шлюха») и требовал удалить публикацию отовсюду. Но разве можно что-то убрать из интернета? Фото и текст – едкий, но гладкий – в мгновение ока расползся по блогам.

Что спасло тогда Анфису от расплаты? Поговаривали, что то же самое, что и Полкина от снятия с должности – снисходительность губернатора. Молодые репортеришки,  искавшие сенсации там, где их нет, утверждали, что сам губернатор натравил эту гадюку, чтобы усмирить вконец распоясавшегося заместителя. Впрочем, эта информация никогда и никем не была подтверждена.

Иногда Анфиса устраивала безобразные кабацкие скандалы и другие политически вредные вещи ради развлечения. Например, могла встать посреди пресс-конференции какого-нибудь чиновника и спросить, куда делись деньги, якобы выделенные городу на якобы перевозку зоопарка в якобы лесной массив. Дескать, звери уже второй год сидят в узких клетках у дороги, болеют и умирают, потому что их не на что перевезти за город. Вон лев от рака умер! Куда делись деньги? С кем вы их поделили?

Скандал устраивался только ради скандала: вся точнехонькая информация уже была у нее. Кто выделил, кто распорядился, и куда делись ассигнования – все было аккуратно записано. Цифры и схемы были превращены в гладкие предложения и готовы к публикации.

Наличие у нее этих данных лишь подтверждали догадки собратьев по цеху: она была очень близка с кем-то из администрации города.

- Очень близка, понимаете, - многозначительно говорили сплетники и наклоняли голову вправо.

- Заваркина, признайся: с кем ты спишь? - спрашивала ее закадычная подруга Зуля Зузич, прочитав очередную провокационную статью и озверев от любопытства.

- Я замужем, - отвечала та ехидно, - я сплю только со своим мужем.

Дважды после скандала ее задерживала охрана, но дальше вывода из здания под локоток дело не шло. Но уж если она успевала улизнуть, то исчезала бесследно.

Заваркину страстно обожали всякие независимые СМИ, блоггеры, вообразившие себя борцами с системой и читатели, предпочитавшие копание в политической грязюке чтению мирных воскресных газет. Ею восхищались начинающие журналисты, а матерые удивлялись ее бесстрашию и безнаказанности.

Бесстрашию, безнаказанности, а также прошибающей стены наглости удивлялся и ее муж, Игорь Кныш, мелкий предприниматель, содержащий заведение в центре города, настоящее название которого было утеряно. Слава супруги была чересчур громкой, грязной и скандальной, и потому в заведение Игоря стекалась неподобающая публика –оппозиционеры всех сортов, маргиналы и хипстеры. «На Заваркину».

- Ты пойдешь на Заваркину? - спрашивал парнишка в узких джинсах и кедах у босой девчонки в льняном сарафане.

- Увидимся вечером на Заваркиной, - перезванивала кому-то та.

Эта публика отличалась не только ненадежностью, но и крайне низкой платежеспособностью, что повергало Игоря в ярость, а его предприятие – в бедственное финансовое положение. Он пытался наладить дела и взывал к разуму жены, убеждая ее перенаправить своих поклонников в соседнюю кофейню, более подходящую им по статусу.

- Выгони их и всё, - пожимала плечами Анфиса, дивясь мужней беспомощности, - придумай что-нибудь, ты же умный. Хотя, можешь переименовать кафе в мою честь. Как оно там сейчас называется?

Игорек обижался, раздраженно махал на нее руками и уходил.

Официально Заваркина работала в маленькой газете «Благая весть». Ее редакция располагалась на самом верхнем этаже торгового центра, того самого, что находился напротив школы святого Иосаафа. Огромный сверкающий фасад, за которым скрывались привлекательные магазины, маленькие кафе, фуд-корты и игровые автоматы, отравлял жизнь Ангелине Фемистоклюсовне: школьники повадились прогуливать там уроки.

Когда вечером первого сентября, они вошли в торговый центр, Вася все так же держался за штрипку Анфисиных брюк, грыз яблоко и оглядывался по сторонам. Они прошли через огромный и красочный вестибюль, поднялись на служебном лифте на последний этаж, миновали выход на крышу и вошли в темное и затхлое помещение. На двери, ведущей в эту каморку, не было никакой вывески.

- Ну что, мать? – спросила ее Зуля, сидящая прямо у входа. Ее взгляд был сосредоточен на мониторе. - Умоталась?

- Мой сынок изволил нашкодничать, - сказала Заваркина, - помнишь режиссера Яичкина?

- Неа, - протянула Зуля и выбила сигарету из пачки, - больно мне надо всяких режиссеришек запоминать. Чай, не один он у меня был!

Зуля, редактор газеты «Благая весть», копеечного еженедельного издания, в быту почему-то выражалась очень простонародно. Наверно, ей казалось, что это придает душевности разговору, или, может быть, она просто уставала от казенщины газетных текстов. Зуля была гренадерского роста, объемна грудью, длинноволоса, говорлива, всегда носила джинсы и недавно вышла замуж за обрусевшего грека, получив чудесную фамилию Зузич.

- Лучше бы его фамилия была Попадопулос, - говорила тогда Зуля, - она бы мне больше подошла. Зуля Попадопулос.

Зуле казалось, что она попадает в неприятности чаще, чем другие.

- Зуля Зузич тоже чудесно звучит, - посмеивалась Заваркина.

- Ой-ой-ой, на свою фамилию посмотри! - кудахтала Зуля, - тоже мне! Что я никогда не слышала о Заваркиных – величайшем графском роде.

- Ты просто завидуешь, - смеялась та.

- Ой, да больно надо!

Этот разговор повторялся три-четыре раза в неделю.

Теперь, после свадьбы, добрую часть своего свободного времени она отдавала кулинарии. Казалось, что если на нее надеть платье в пол и косынку, то выйдет заправская дагестанская жена, разве что чересчур шумная. Тем не менее, готовила она чудесно, и Заваркина, в домашнем хозяйстве ленивая, как зоопарковый бегемот, частенько подъедала принесенный ею обед.

- Есть хотите? - Зуля встала и залезла в старенький автомобильный холодильник.

- Я хочу бургер! - заявил Вася, вскарабкиваясь на подоконник.

- Заяц, бургеры делают из пластмассы, - вздохнула Заваркина, - с тем же успехом можешь погрызть мусорную корзинку.

- Я хочу бургер! - Вася был непоколебим, - ты же тоже их любишь.

- Так что там с режиссером случилось? - спросила Зуля, выудив из холодильника еще одно большое красное яблоко и кинув его Васе.

- Режиссер Яичкин сам собой случился, ты его знаешь и сейчас вспомнишь. Вася кинул в него чернильной бомбой.

- Он сказал, что Гарри Поттера надо запретить, - пояснил Вася, забираясь на подоконник и надкусывая яблоко, - я – против!

- Вася против, - улыбнулась Заваркина, - поэтому он уделал режиссера Яичкина чернильной бомбой до ужаса похожей на те, которыми зимой защитники прав животных обстреляли гостей на балу у губернатора.

Зуля усмехнулась и щелкнула кнопкой на чайнике. Уж она-то знала, о чем идет речь. Ей, как редактору «Благой вести», пришлось написать об этом инциденте чрезвычайно глупый материал, обойдя все острые углы.  Чтобы обкатать такой скандал до состояния морского камешка, ей пришлось приложить недюжинные интеллектуальные усилия. И унять злорадство, выписывая строчки «практически несмываемой канцелярской краской было испорчено шуб на десять миллионов рублей».

- И чем дело кончилось? Исправительными работами для маленького хулигана? - поинтересовалась Зуля у Васи.

- Да вот еще! - нахально ответил тот.

- Анафема тихо и интеллигентно поинтересовалась, как мне удалось вырастить такого неуправляемого хулигана, - ответила Заваркина с усмешкой, - а я ей тихо и интеллигентно напомнила, что когда я заканчивала школу, то обещала ей нарожать побольше детей и отправить их учиться в Иосааф, чтобы они за меня отомстили.

Их кабинет был темным, страшненьким и очень маленьким, только для них двоих. Кроме двух столов с компьютерами здесь поместилась только тумбочка с чайником и крохотный холодильник. Мебель разваливалась, а на Зулином столе и вовсе было накорябано непечатное ругательство.

Зуля была давней Анфисиной подругой. Они вместе скакали из одной редакции в другую, пока не осели в этой ненужной газетенке, которой предписывалось выдавать безликие материалы о делах города. Газетка пользовалась спросом у той категории жителей, которой нет никакого дела ни до чего, кроме сортов семян.

При приеме на работу барышень убеждали, что газета светская, и к церкви не имеет никакого отношения.

- Сами подумайте! Если бы мы имели отношение к епархии, то у нас было бы совсем другое финансирование, - сказал бойкий мужичонка и развязно подмигнул, а потом зачем-то возвел глаза к потолку, - а на название не смотрите, оно вполне светское.

И действительно, то, «другое», финансирование не имело к ним никакого отношения. Зарплаты их были смехотворны, зато рабочий график настолько гибок, что Анфиса успевала писать для тринадцати других изданий и водить сына на тренировки по тхэквондо. А Зуля, будучи женщиной серьезной, в промежутках между готовкой и стиркой, вот уже полгода решалась баллотироваться в депутаты горсовета.

Однако, спустя пару месяцев оказалось, что по указанию свыше предписывалось шестьдесят процентов газетной площади отдавать под вдохновенно изложенную информацию о церковный делах. Атеистка Анфиса и агностик Зуля, имевшая целый полк родственников-мусульман и мужа-протестанта, оказались в затруднительном положении. И если последняя освоила универсальные обороты вроде: «В пору лихолетья, когда храм был разрушен, наступило беспамятство», то Анфиса наотрез отказалась касаться пером православных материалов.

- У меня кожа с рук облезет, - улыбалась она.

Тогда им на подмогу пришла молодая поросль – начинающий журналист, но обласканный вниманием местный блоггер Коля Чекрыгин. Материалы он писал живо и бойко, и Зуля, не любившая канцелярщину ни в каком виде, очень одобряла его работу.

Анфиса же коммуницировать с ним не любила. Коля был убежден, что из всего происходящего в городе Б можно сделать нечто интересное и с щенячьим восторгом принимался за статью об очередной выставке кошек или отремонтированном доме номер сорок два по улице Кому-какое-дело. Однажды Анфиса, вслух потешаясь над его серьезной и вдумчивой статьей о центральной клумбе города, невзначай задела какие-то Колины чувствительные струны. Тот произнес вдохновенную речь о журналистской этике и чести, о всеобщем помешательстве на деньгах, и что лучше он будет писать о розах и новых канализационных люках, чем о грязных чиновьичьих скандалах. Анфиса разозлилась и свалила на него всю свою работу в «Благой вести».

«Чтоб не умничал» - сказала она тогда Зуле.

- Не хочешь ли сходить сегодня в «Медную голову», любезная Заваркина?

- Очень хочу. Однако ж, любезная Зульфия, не скажешь ли ты, почему вон в том углу у нас лужа крови? Ты опять кого-то зарезала и расчленила?

Она ткнула пальцем в единственный незанятый мебелью угол, в котором стоял пакет из супермаркета. Из-под него вытекала кровавая жижа. Вася хихикнул.

- О Господи, - Зуля кинулась к пакету, - это печень! Я забыла положить ее в холодильник!

- Клевать будешь на досуге?  - насмешливо спросила Заваркина, разглядывая изображение на мониторе.

- Готовить буду. Вроде не испортилась. А кровищи-то натекло!

- А в паб пойду, - сказала Заваркина, подумав, - там будет выступать один очень интересный мне персонаж. Ты только кровищу-то убери, а то и правда привлекут.

- Охохо, - вздохнула Зуля и повертела головой в поисках тряпки.

- Вась, - спросила Заваркина, - посидишь сегодня в кофейне?

- Ага, - вздохнут он, - а когда мне можно будет в паб?

- Когда семнадцать исполнится, - строго отозвалась Зуля из угла.

- Тебе туда вообще нельзя, - рассмеялась Анфиса, - ты будешь раздавать указания музыкантам и руководить барменами. Чтобы пиво наливали правильно.

Васька надулся.

- Не обижайся, я шучу, - нежно сказала Заваркина, отрываясь от монитора,  - куда звонить в случае опасности, знаешь?

- Дяде Толе, - Васька важно достал из своего портфеля мобильный и продемонстрировал его матери.

Зуля нахмурилась и спросила одними губами «что за дядятоля?».

- Нововведения в Васькиной безопасности, - холодно отозвалась Анфиса, - потом расскажу.

- Мам, давай не пойдем домой? – попросил Вася, когда они спускались вниз на том же служебном лифте.

- А куда пойдем? – задумчиво отозвалась Анфиса.

- Вон туда! – Васька ткнул пальцем в разноцветный киоск и, долго не думая, потащил мать за руку.

Анфиса покорно потащилась за сыном. Киоск, как оказалось, торговал замороженным йогуртом. В холодильнике-прилавке лежали топпинги – крупные вишни в сиропе, шоколадные чипсы, карамельный и малиновый соусы, тягучее персиковое желе, свежая малина и ежевика. Аппарат, трудясь без остановки, укладывал йогурт в стаканчики аппетитными завихрениями.

- Можем посыпать кокосовой стружкой, - улыбнулась миленькая продавщица Васе.

- Это, Василий, какая-то девчачья еда, - развеселилась Анфиса, - мы ж с тобой не девчонки! Пойдем лучше и правда бургер съедим.

- Пойдем! – обрадовался Васька и потащил ее в другую сторону, - а потом сюда вернемся?

- Вернемся, - Анфиса снова погрузилась в свои мысли.

- Мам, ты не лопнешь? – счастливо поинтересовался Вася, когда Анфиса заказала целую гору всякой жареной и вредной всячины.

- Я следующую неделю есть не буду, - пошутила Анфиса, вгрызаясь в долгожданный бургер, - Вась, а Вась?

- Чего? - отозвался Вася, старательно обмакивая картошку-фри в соус.

- Расскажи мне про Яичкина.

- А что рассказывать? Пришел какой-то и стал рассказывать, что в Шреке взрывают птичек и это плохо, значит Шрека надо запретить. Дурак какой-то!

- Почему? – заинтересовалась Анфиса.

Вася снисходительно посмотрел на мать.

- Никто не пойдет взрывать птичек, посмотрев Шрека.

- Точно? – спросила Анфиса, улыбаясь Васиной серьезности.

- Сто пудов! - сказал Вася уверено и снова потянулся за картошкой.

Васька получился замечательным: абсолютно здоровым, умненьким, с богатым воображением. Розовощекий, белобрысый, обаятельный, он, казалось, унаследовал от своих родителей лучшие качества, среди которых уже сейчас ярко цвели любознательность и решительность. Анфиса обожала тереться носом об его трогательный пахнущий мылом и детством затылок. Или смотреть исподтишка, как он рисует: сосредоточенно, будто нет в мире ничего важнее его занятия. Он напоминал ей хрупкую жемчужную луковку.

В первые недели после родов Заваркина не давала никому даже посмотреть на него, как волчица, бросалась на того, кто оказывался ближе двух метров к его кроватке. Анфиса и в общеобразовательную школу его отправила только тогда, когда выпросила для него охранника. В обмен на личную охрану, человек, ее оплачивавший, потребовал, чтобы Васька учился защищать себя самостоятельно и порекомендовал секцию тхеквондо с проверенным мастером. Анфиса, скрепя сердце, согласилась и получила полностью оплаченного Анатолия, дюжего молодца с хитрыми глазищами. Впрочем, Вася, как и следовало ожидать, тут же подружился с ним, стал называть дядей Толей и заставил играть с собой в баскетбол. Волчица внутри Анфисы, поворчав, успокоилась.

- Вась, я отойду, а ты доедай, - сказала Анфиса, встав и найдя взглядом Анатолия, стоящего чуть поодаль. Тот кивнул ей.

Анфиса зашла в женский туалет и, проскочив мимо болтающих девиц, заперлась в кабинке. Там она глубоко вздохнула, склонилась над унитазом и сунула два пальца в рот.

Глава четвертая. Пари.

Паб «Медная голова» был знаменит на всю округу. Он стоял в отдалении от жилых домов, у самой кромки промышленного района. Район расширялся и отхватывал куски от города: обкусывал его по краям, словно дворняжка печенье. Промпостройки – водонапорные башни, уродливые радиовышки и неприглядные здания заводских цехов –

прогладывали то тут, то там, словно царапины.

Хозяин «Медной головы» воспользовался всем, чем мог воспользоваться. Сам домик, неказистый и невнятный, он выкрасил желтым и украсил гаэльскими надписями, а старый фонарь перед входом обвесил дополнительными завитушками и указателями. «До Дублина – 5674 мили», - гласил один. «До Белфаста – 3258 миль», - говорил другой. Цифры были неверны, и жители города Б единогласно решили, что хозяин паба украл их с улицы города Г, что в графстве Оффали, в котором когда-то жил.

Паб «Медная голова» не был каким-то уж особенно шумным или разухабистым. Да, оттуда нередко вываливались вдрызг пьяные личности, особенно в танцевальные вечера, когда выпивка была за полцены. Однако, в «Медной голове» не бывало безобразных драк, битого стекла и загаженных туалетов. Каждый день (за исключением дня Святого Патрика) сюда наведывались приличные люди. Ведь закусывать пятнадцатидолларовую пинту ирланского стаута тарелкой двадцатидолларовых куриных крыльев могли только очень приличные люди.

Словом, здесь можно было вкусно поесть днем и крепко выпить вечером, и вскоре после открытия паб «Медная голова» стал аналогом выражения «хорошо провести вечер» и самым жутким ночным кошмаром Ангелины Фемистоклюсовны.

Школьники повадились бегать в паб по вечерам. Когда туда набивалось много народа, они проникали по одному так ловко, что даже дюжие и зоркие охранники в майках с надписью «IRA Undefeated Army» не могли отследить всех. Тогда Ангелина Фемистоклюсовна договорилась с хозяином заведения, чтобы школьникам младше семнадцати хотя бы не продавали пиво. Тот, посмеявшись, согласился. Бармены были четко проинструктированы, однако, пиво все равно утекало к школьникам через тех, кто уже достиг рубежа вседозволенности.

Отчаявшись, Ангелина лично стала посещать «Медную голову». Морщась от громкой музыки и щурясь от табачного дыма, она вертела головой по сторонам, как филин, высматривая своих подопечных. Те хихикали и прятались в туалетах, за пианино, под стойкой, в курительной комнате, куда Анафема заглянуть не догадывалась. Но иногда ей удавалось вывести парочку совсем уж бесхитростных пьяниц, в основном, из девятого класса.

Только Егору позволялось официально посещать «Медную голову» по разрешению его отца. Он был фронтменом группы «Undertakers» и, положа руку на сердце, любимчиком Анафемы. Она, конечно, хмурилась, когда видела его с пинтой пива и морщилась, услышав в его песне грубое слово, но на их отношения это никак не влияло. Она продолжала считать Егора очень интересным юношей.

В паб открыто приходил и Кирилл. Ему уже исполнилось восемнадцать.

- Если бы не исполнилось, я бы все равно приходил, - говорил он, немного рисуясь.

Именно эти двое составляли интерес Анфисы Заваркиной этим вечером. Она и Зуля сидели на втором этаже в углу, на мягких диванах коричневой кожи, под знаменитой рекламой темного ирландского пива – нарисованным туканом со стаканом на клюве. Плакат был обрамлен в темное дерево.

Дамы пили по третьему коктейлю. То была знаменитая на весь город Б «Ирландская республиканская армия» – смесь виски и сладкого сливочного ликера – достаточно деликатный коктейль, чтобы его любили барышни и достаточно крепкий, чтобы барышни от него румянились, словно августовские яблочки.

- Не хочу больше этой бабьей мякоти, - заявила Заваркина, заглядывая себе в стакан, - хочу чистого виски! Эй, офисьянт!

- Офисьянт? Это по-французски? - спросила Зуля, - если ты угощаешь, то я тоже хлебну чистого.

- Я угощаю, - пробурчала Заваркина и замахала официантке так интенсивно, будто сажала самолет, - и это не по-французски, это по-заваркински.

- Вечно твоей фамилии всё самое интересное достается, - Зуля вытряхнула в глотку последние капли «ирландской армии», - а мне?

- А ты попробуй от своей фамилии наречие образовать!

Когда Зуля объявила, что выходит замуж за Зузича, Анфиса надорвала живот от смеха, придумывая ей разнообразные клички в течение вечера.

- Дык расскажи мне, - Зуля шлепнула Заваркину по руке, когда официантка в зеленой футболке с надписью «Kiss me I'm irish» приняла заказ и отошла, - что там с твоим Яичкиным?

- Ну, в общем, представь, существует проект, согласно которому все самое интересное из жизни школьников изымается и заменяется чем-то очень скучным, выхолощенным и наскоро придуманным. Псевдорусским, квазиславянским или недоправославным.

- Я знаю чуточку больше, - вкрадчиво сообщила Зуля.

- Духовная безопасность. И я про нее знаю.

- Так! Заваркина! С кем ты спишь?! - завопила Зуля.

- Два по тридцать пять и две пинты «Гиннесса», - объявила подошедшая официантка.

Заваркина хитро посмотрела на Зулю, невыносимо любопытную дагестанскую женщину, которая терпеть не могла, когда кто-то знал больше нее.

- Я не считаю этот проект таким уж дурацким, - оскорбленно протянула Зуля.

- Он отнимает у людей всё интересное разом, взамен предлагая скучное, - просто объяснила Заваркина, - то, что скучное в данном случае совпадает с «чисто русским» - так это случайность.

- Почему скучное?

- Потому что искусственное. Придуманное. Люди не сами подходят к культуре, ее им навязывают насильно. Причем навязывают одни названия, без содержимого. Например, праздник этих Хавроньи с Петром. Интересного-то что надо делать? Как и кому в любви признаваться?

Зуля пожала плечами.

- Вот-вот, - ткнула пальцем Заваркина, - название придумали, а как праздновать и как отмечать придумать забыли.

- Ну, как отмечает русский человек...

- Глубокомысленно произнесла женщина по имени Зульфия, - хихикнула Заваркина, тут же получив тычок.

- Никто не заметит, - возразила Зуля, - это просто документ. Ну, уберут ночные клубы свои афиши с тыквами и всё.

- «Святоши» заметят, - улыбнулась Заваркина в пиво.

- Кто?

- Ученики Святого Иосаафа.

Заваркина закурила, откинулась на спинку и прежде чем «завести варганчик», снисходительно уставилась на Зульфию. Зуля сложила руки на груди, нахмурилась и тоже откинулась на спинку дивана. Вся ее поза выражало упрямое «Никто не может знать то, чего я не знаю, а если я чего-то не знаю, то это не важно». Словом, Зуля приготовилась слушать и возражать.

- Милая Зульфия, - начала она, - в школе Святого Иосаафа есть праздники, организованные по одной схеме: Хэллоуин, День Святого Валентина и Пасха. А схема такова: научно-просветительская часть плюс коммуникативная плюс развлекательная.

- А Рождество? - поинтересовалась Зуля, подавшись вперед.

- С Рождеством всегда затык был, потому что дети на каникулы разбегались, и никого невозможно было найти и собрать. Даже на бал.

- Ты под балом подразумеваешь что? Дискотеку?

- А вот и нет! – воскликнула Заваркина, победно улыбнувшись, - слушай же!

Зуля замолчала и тоже закурила. Она не любила долго пребывать в неведении.

- Испокон веков, - мрачно затянула Заваркина.

- Прекращай! – велела Зуля.

- Ладно. Суть такова: два раза в год в школе Святого Иосаафа дается два бала для старшеклассников и один раз устраивается праздник для младшей школы. Когда-то давно попечительский совет школы решил, что проводиться эти два бала будут в самые унылые месяцы учебного года: октябрь и февраль. В общем-то, то, что иосаафовские праздники совпали с Хэллоуином и Днем святого Валентина – чистая случайность. Ну, раз уж так вышло, решил попечительский совет, то почему бы и не позаимствовать правила празднования у буржуйских праздников? Для мелкоты веселье устраивается поздней весной, когда становится совсем тепло. Опишу тебе, любимая моя Зульфия, эти события в порядке возрастания интересности.

Забаву для младшей школы смахивает на католическую Пасху. Третьеклассники, уже важные и взрослые, прячут в парке шоколадные яйца и всякие сюрпризы, а малышня с визгом носится с корзинками и собирает их на скорость. Все остальные – ученики, учители, родители – болеют в сторонке. Шум, визг, мелкие, перепачканные шоколадом – всем весело и беззаботно. Кое-кто из старшеклассников втихаря делает ставки: кто придет первым, кто больше всего яиц найдет. Я видела однажды одного толстого мальчугана, который нашел целую горку шоколада в старом дупле, и вместо того, чтобы нестись к судьям и демонстрировать добычу, сел тут же, под деревом, и съел все подчистую.

Заваркина улыбнулась и продолжила.

- В день Святого Валентина весь день работает почта, через которую школьники обмениваются открытками и записочками. Кое-кто посмелей пересылает игрушки и конфеты. Доставляют это добро специально оторванные от занятий ученики, наряженные купидонами, невероятно раздражающие преподавателей своими появлениями по пять раз за урок. К концу дня, пересчитав пересланные открыточки, объявляют короля и королеву. О, какая это драма! Девчонкам приходится писать самим себе «валентинки», только чтобы не уступить трон заклятой подружке. Со мной в параллели училась девушка Вика, которая, прознав, что я получила пятнадцать штук, написала самой себе аж девяносто! Бедолага! Васька ее раскусил и злобно высмеял, как только он и умеет, прям на церемонии награждения. Она расплакалась, но корону не отдала.

При воспоминании о брате, Заваркина слегка нахмурилась, но через секунду снова просветлела и продолжила.

- Вечером четырнадцатого февраля устраивается вечеринка: нарядная, но неформальная. На первом этаже школы под актовым залом есть комната: в ней высокий потолок и резные дубовые двери. Ее к вечеру всю залепляют сердечками, розовыми шариками, этими забавными медведями-бомжарами, знаешь, такими, которые выглядят, как будто всю весну под дождем просидели. На уроках труда барышень заставляют печь печенье для вечеринки, и здесь тоже идет негласное соревнование, но уже не на королеву, а на лучшую домохозяйку. Однажды одна девчонка залепила тестом волосы другой: та раскритиковала ее печенье, заметив, что оно похоже не на сердечки, а на маленькие задницы. Жертва атаки так и не смогла выгрести из волос всю клейкую массу, и вечер ей пришлось провести в платке.

- Но самое главное событие года – Бал на Хэллоуин, - мечтательно улыбнулась Заваркина, - к нему готовятся, о нем мечтают.

Во-первых, это бал-маскарад. Настоящий бал и настоящий маскарад. Здесь стараются, кто во что горазд: даже я в одиннадцатом классе в корсет затянулась! Я, представляешь?! Заваркина в бальном платье! Правда, я тогда не лысая была, а рыжая. Впрочем, я отвлеклась.

Бал устраивается не тридцать первого, а в последнюю пятницу октября и весь этот день – особенный. Когда я училась, с утра обязательно приезжали лекторы-кельтологи и доводили нас до ручки своей болтовней о Самайне, чересчур целомудренной и приукрашенной, как потом выяснилось. Это идея Анафемы: которой вообще не нравится, когда все вокруг слишком веселы. Часов с одиннадцати нас выпускали на волю и стаканчик чая, чтобы затем занять вырезанием тыкв. На скорость и на искусство, но тупыми ножими. Я ни разу ничего не выигрывала, потому что кидалась мякотью. Этими тыквами вечером украшают здание школы.

Зульфия живо представила себе кирпичное здание школы Святого Иосаафа, каждый выступ которого был украшен светящимся фонарем. Ей даже показалось, что воздух стал холоднее, и запахло жженой тыквенной плотью и корицей.

- Пирога хочу, - сказала она.

- Пироги тоже были, - рассмеялась Заваркина, - каждый год заказ на их изготовление получала кондитерская, которую открыла племянница Анафемы. Как она теперь выживет, ума не приложу.

- А что было потом? – поинтересовалась Зуля.

- Потом нас распускали по домам, и вернуться мы должны были ровно к шести вечера. Ни минутой раньше и ни минутой позже: в костюмах и масках, иначе не бал не попасть.

На моей памяти не было ни одного человека, который счел бы бал скучным или неподходящим ему занятием. Скорее всего, потому что на бал допускались не все, а только десятые и одиннадцатые классы. Школьники класса с пятого начинали мечтать о том, как разоденутся в пух и прах и пройдутся в кривом котильоне с первой красавицей класса.

Согласно бальному расписанию ровно в шесть школьники должны подняться вверх по парадной лестнице, по которой в будни ходит только директриса, и выстроиться в стройные шеренги, чтобы зайти по сигналу в зал, выдать вальсовый круг и быть свободными. Дальше выходит Анафема, рассказывает, как она рада видеть столько свежих сияющих детских лиц и бла-бла-бла. После ее громогласной нудятины разносят угощенья и начинаются развлечения. Какие именно – зависит от Комитета Бала, который торжественно избирается школьниками и учителями в сентябре. На каждый бал под покровом ночи привозилась какая-нибудь макабр-панк-поп-рок-группа: папа главы Комитета Бала непременно оказывался знаком с братом их тур-менеджера. Бал длится до полуночи, конечно, для тех, кто выдерживал. Для остальных – раз в час от школы уезжает автобус, который объезжает город и пригород и раздает учеников в руки родителям.

Кстати, мой первый бал почти полностью состоял из исторических танцев, которые мы разучивали весь сентябрь на дополнительных занятиях. Я и сейчас могу тебе мазурку отчебучить, - улыбнулась Заваркина в пустой стакан с пивом, - только на Балу мы все равно сбились в кучу и попадали.

- Только не говори мне, что там никогда никто не напивался! – недоверчиво протянула Зуля и плеснула Заваркиной из своего бокала. Поделилась, значит.

- В пунш обязательно наливалось шампанское, - хихикнула Заваркина, - мы два года подряд морочили Анафему, что у пунша должен быть такой вкус. Она нам: «Это алкоголь!», а мы ей: «Это мускатный орех!».

Напивались, конечно, всякое было. Одна разбитная компашка из шести одинадцатиклассников, однажды упились ромом в подсобке. Один даже в больницу попал. Ой, что было! Прибегали мамаши, и, забыв про качающиеся в ушах бриллианты, выли по-простонародному «Это вы моего сыночку на грех подбили» и всё в том же духе. Но дело порешили миром: трех выгнали из школы, якобы из-за неуспеваемости, а других трех – развели по разным классам, якобы из-за конфликта с физиком.

- А с Балом ничего? - не поверила Зульфия.

- А с Балом ничего, - подтвердила Заваркина, озираясь в поисках официантки - представляешь теперь насколько это важное мероприятие. Если его упразднят – это будет драма. Но только для учеников Иосаафа.

- А на Рождество никаких мероприятий не устраивалось? Девушка, нам еще по полпинты сидра, пожалуйста.

- Неа, - Заваркина залпом допила пиво, - на Рождество надо подарками обмениваться, а это затратно. И материально, и эмоционально. Да, к тому же это религиозный праздник, а на балах Святого Иосаафа должна царить немного декадентская атмосфера.

- Пафосники! - сказала с улыбкой Зуля. Это было ее собственное слово означавшее нечто помпезное.

- Не завидуй так громко!

- Ну, может они оставят Бал, - задумчиво предположила Зуля, - как-нибудь втихаря.

- Да прям, - отмахнулась Заваркина, - они уже приняли под козырек. На днях объявят ученикам. Стоны содрогнут те красные кирпичные стены, - закончила она драматично и с силой растерла сигарету в пепельнице. Зуля улыбнулась.

- А я-то думаю, чего это ты такая тихая в последнее время! Нет, есть еще у меня порох в пороховницах! Могу! Могу видеть, когда что-то затевается. Что ты задумала? Рассказывай! - потребовала она.

- Точно не знаю, - Заваркина прищурилась, - хочу укрепить оборону Иосаафа большой шапочкой из фольги. И мне нужна команда. И мне нужен конкретный враг, личность одиозная и неприятная.

Она повертела головой по сторонам, словно одиозную личность и общего врага можно было найти в ресторане паба, среди мягких кресел и винтажных плакатов. Зуля проследила за ее взглядом и тоже не увидела никого необычного.

- Буду импровизировать, - картинно вздохнула Заваркина, лихо опрокинула в себя виски и снова закурила.

- Ну-ну, - Зуля уставилась на нее, - а зачем тебе это? Зачем отстаивать развлечения в Святом Иосаафе? Ну, кроме твоего собственного веселья в процессе скандала, конечно...

Заваркина уставилась на нее в недоумении. Зуля стукнула себя по лбу.

- Вася, - произнесли подруги вместе.

- Они хотят лишить моего ребенка двух тонн веселья, о котором я ему все уши прожужжала.

- Счастье ребенка как мотив мне понятен, - улыбнулась Зуля, - тебя, стало быть, уже в школу вызывали.

- Угу, - откликнулась Заваркина, - давай сидра выпьем.

Они заказали по пинте пряного «айриш перри» — ирландкого грушевого сидра.

- Вдруг это заведение тоже закроют? Как духовно небезопасное? - предположила Зуля в волнении.

- О, ужас! Любезная Зульфия останется без тепленького сидра на ночь, - засмеялась Заваркина, - не дрейфь! Косолапыч – депутат и потому ирландскую культуру признали дружественной славянской.

Дмитрий Косолапов – депутат городской думы и бизнесмен, владеющий сетью ресторанов быстрого питания «Косолапыч» в русском стиле: избушки, коряги, медведи. Паб «Медная голова» тоже принадлежал ему.

- Мда, Заваркина, - произнесла Зуля довольно, - наворотишь ты дел!

- А то, - согласилась та.

- А что все-таки с Яичкиным твоим?

- Он не мой, - обиделась Заваркина.

- Так кто это?

- Яичкин. Помнишь региональный фестиваль новой драмы? На котором Смоленская блеснула прежде, чем уйти на покой? Когда она отхватила гран-при, он еще плевался ядом и желчью ей вслед?

- Вспомнила! - вскрикнула Зульфия, - помню его! Мерзенький такой ботаник!

Они замолчали, предавшись воспоминаниям. После окончания фестиваля Анфиса и Зуля стояли в толпе прессы. Мимо чинно шествовала улыбающаяся режиссерша-победительница, обнимая свой приз и лучезарно улыбаясь. Яичкин вывалился из толпы прямо перед ней, принялся в ажитации размахивать руками и орать дурным голосом. Суть его выстраданной тирады сводилась к следующему: все решают деньги, губятся таланты, все куплено, приз Нины не заслужен ею, а по праву принадлежит ему. Гордая Смоленская молча (что для нее нехарактерно) залепила этому истерику мощную пощечину и проследовала далее под аплодисменты. За ней прошествовал ее муж Павел Проценко, местный преуспевающий бизнесмен, не скрывающий ехидной улыбки.

- Ее постановка все равно лучше была, - выдохнула Зуля облачко дыма.

Внизу загрохотал саундчек.

- Нам надо спуститься, - сказала Заваркина, - я тебе кое-кого покажу.

Девушки, нетвердо ступая, спустились по узкой деревянной лестнице, завешанной пейзажиками Ирландии. Весь нижний этаж паба был заполнен людьми. На крохотной сцене суетились рослые парни — гитарист, барабанщик, басист, аккордеонист, вокалист Егор, тоже с гитарой. Рядом примостилась крохотная девушка-флейтистка. Группа «Undertakers» была готова сказать свое слово. Как только Анфиса и Зульфия протиснулись к сцене, полилась тягучая и нервная мелодия.

- Я слышу твой голос, Ирландия-мать, - вывел Егор громко, четко, с сексуальной совершенно недетской хрипотцой. Заваркина улыбнулась.

- Это первый член моей новой команды, - проорала Заваркина Зуле в ухо. Та кивнула.

- За землю родную, за...

- За Erin Go Bragh! - грянул весь паб в один голос.

- Здорово как! - Зуля экстатически сияла. Она обожала всё, над чем витала мощная энергетика.

Заваркина оглянулась исподтишка. На противоположном конце зала она увидела Анафему, которая кому-то грозила кулаком. Посмотрев в том направлении, она увидела двух смущенных девчонок и парня, с виновато-ехидной улыбкой разводившего руками, словно говоря «ну, не идти же нам по головам!».

- И теперь над холмами звучат голоса, тех, кто жизнь свою отдал...

- За Erin Go Bragh!

Между ними была толпа. Анафеме было до них не добраться. Она могла лишь беспомощно созерцать их стол, уставленный пивом и сидром.

- Английский капрал сгоряча говорил, что у наших солдат нет винтовок и сил. Но пуля захватчика сердце нашла, и он не вернулся из...

- Erin Go Bragh!

Заваркина улыбнулась, представив, что их ждет завтра в школе.

- Почти сотня лет пролетела с тех пор, но памяти голос, как прежде, суров. И дети Ирландии помнят всегда, как всходила свобода над...

- Erin Go Bragh! - крикнул весь паб в едином порыве и взорвался аплодисментами.

- За свободу! - завопила вдруг Зуля. Она обожала лозунги.

Взгляд Заваркиной упал на столик рядом с уморительно подпрыгивающей Ангелиной Фемистоклюсовной. За ним сидел режиссер Яичкин и мрачно цедил эль.

- Мы слишком часто говорили его имя вслух, - проворчала Заваркина, намекая на фильм «Биттл Джус», который она относила к худшим творениям буржуазного кинематографа.

- Что? - проорала Зуля, не отвлекаясь от сцены, на которой Егор уже выводил похабную песенку про младшего Донохью.

- Тебя удручает то, что матерью зовется земля, отличная от земли русской? - развязно спросила Заваркина, плюхнувшись на свободный стул рядом с Яичкиным.

Тот вздрогнул и удивленно уставился на нее.

- Я слышала в тебя чернильной бомбой кинули? - продолжала она как ни в чем ни бывало.

- Когда становишься знаменитым, слухи о тебе расползаются с невероятной скоростью, - нашелся режиссер.

- Ты не знаменит, - съехидничала Заваркина, - если бы чернилами тебя окатил не мой сын, никто даже не заметил бы.

- Яблочко от яблони, - заметил Яичкин.

- Угу, - довольно улыбнулась Анфиса, - горжусь им. Слушай! - она хлопнула Яичкина по плечу, - хочешь пари?

- Не хочу, - буркнул Яичкин.

- Да ладно тебе, где твой азарт? - спросила Заваркина, обнимая режиссера по-свойски. Яичкин недоуменно посмотрел на ее руку.

- Впрочем, ладно, - продолжала та, - какой у тебя азарт? Сообщу тебе, на заключая пари. Я собираюсь похерить твой «подземельный» проект.

- Не выйдет, - самодовольно усмехнулся Яичкин и ткнул пальцем в потолок.

- Ой, да брось! - скривилась Заваркина, - видали мы эту власть. Голой. В бане.

- Ты вульгарная, - на этот раз скривился Яичкин.

- Я просто ночной кошмар, - согласилась Анфиса, - проект твой по Иосаафу не пройдет, попомни мое слово. На любую твою жалкую попытку отнять веселье у детей, я отвечу ракетой «Синева» по твоей скучище. Учти. У меня даже команда есть.

- Нет у тебя ничего, - ответил Яичкин, бравируя, - для такой работы нужны высококлассные кадры: журналисты, копирайтеры, ораторы.

- Ха! - по-пиратски крикнула Заваркина, - всё, что мне нужно – это хорошо мотивированные личности. Личности, господин Яичкин. Ну, знаете, личности – это… - Заваркина сделал вид, что задумалась, - личности – это как Нина Смоленская.

Режиссера передернуло.

- Психопаты? - проскрежетал он с отвращением.

- Да хотя бы... Ну вот, смотри, - Заваркина указала сначала на сцену, на Егора, потом на столик с незаконно просочившимися старшеклассниками, - огненно-рыжий и долговязый - это Егор. Его дедушка – ирландец, такой же огненно-рыжий и долговязый. В семье Егора пестуют ирландскую культуру. Сможешь ты выбить из него эту дурь, Яичкин? Не сможешь. Кишка тонка.

Мулатка – дочь стэнфордского профессора литературы, случайно заимевшего связь со здешней певичкой. У нее два гражданства – русское и американское. Пару летних месяцев она проводит с папой, а потому идеально говорит по-английски и пишет отличные тексты на обоих языках. Она очень добрая и сочувствующая девушка, но сможешь ли ты, Яичкин, заставить ее отвергнуть культуру ее отца и его наследие? Не сможешь.

Вот тот мелкий, мой любимец – воришка. Его в триста девятнадцатой школе за руку поймали. Так, знаешь, что он сделал? Отболтался от обвинения! Ему было всего четырнадцать, но он уже был настолько ловок, хитер и умен, что не просто попал в Святого Иосаафа и стал лучшим учеником, но еще умудряется шкодничать и не попадаться. Сможешь на него повлиять? Нет. Он тебя насквозь видит.

А четвертая – длинноногая шлюшка – ты ведь ее заприметил уже правда, любитель малолеток? Четвертая, друг мой – губернаторская дочка. Красотка, активистка, борется за права животных, бомжей и всех, кто попадется под руку. Обожает конфликты, дай только встрять. Получится у тебя ее приручить? Не получится. Она таких, как ты, на завтрак ест. С детства.

- И что? - заинтересовался режиссер.

- А то, что эти четверо – любимцы «святош». Школа Святого Иосаафа — лучшая школа города. «Святоши» задают моду. Теперь резюмируем: вся молодежь города равняется на «святош», «святоши» равняются на этих четверых, этими четырьмя рулю я. Как тебе цепочка?

- А еще трое из них дети богатых родителей, - поморщился Яичкин, не отрываясь глаз от Сони, которая забирала у официантки заказанное пиво и закуски – «огненные» куриные крылья и что-то дымящееся в кастрюльке.

- В среде молодежи всё решает обаяние личности! Деньги – дело четвертое, - авторитетно заявила Заваркина, - вот эти четверо – обаятельные. И я – обаятельная. А ты? А ты –  уныние в хипстерской футболке.

Яичкин нервно рассмеялся.

- Знаешь, почему они не видят опасности в Шреке? - продолжала Заваркина, придвинув губы к самому уху режиссера. Пьяные и залихватские интонации в ее голосе начисто исчезли, - потому что не проводят параллели между взорвавшейся птичкой на ветке и убийством птички в реальности. Не то, что ты, маленький садист. Ты или не ты уже в достаточно сознательном возрасте - десять лет, не шутка - в течение двух часов убивал голубя колготками, набитыми песком? Что сделала тебе невинная птица, Яичкин? - Заваркина заговорила вкрадчивее, - они не видят опасности в Шреке, потому что они не жестоки, как ты. Ты до сих пор  радуешься возможности кого-нибудь покалечить? Юные души, например? Душегуб. Как тебе не стыдно, а? Они ведь такие юные и невинные. У них такие живые умы! А ты хочешь их лишить возможности познавать мир и изучать другие культуры.

Заваркина покачала головой. Не было понятно, шутит она или серьезно. По виску Яичкина стекла капля пота. Он молчал, с ненавистью уставившись в стакан с пивом.

- У тебя ничего не выйдет, - яростно прошипел он, подняв на нее глаза.

- Еще как выйдет, - Заваркина ехидно улыбнулась и встала, - пари? У тебя свои ресурсы, у меня свои. В конце учебного года померяемся достижениями. Идет?

- У тебя ничего не выйдет, - упрямо повторил Яичкин.

- Не утруждайся аутотренингом, здесь слишком шумно, - хихикнула Заваркина, - увидимся в мае. Расскажешь: каково оно – всегда быть на втором месте?

- А бомбу ведь сделал не твой сын, - вдруг спросил Яичкин.

- Нет, - спокойно ответила Заваркина.

- То есть они подставили твоего сына, - победно уточнил Яичкин.

- Ага, - легко согласилась та, - и я им уже даже наказание придумала.

С этими словами она в два больших шага вернулась на танцпол к Зуле. Егор уже выводил песню про Молли – «радость и отраду для подонка и бомжа». Заваркина отняла у Зули стакан с сидром и отпила глоток.

- Он тебе в спину что-то проскрежетал, - сообщила Зульфия, с любопытством наблюдавшая за их разговором.

- Злится, импотент.

- Тебе про импотенцию доподлинно известно? - засмеялась Зуля громко и заразительно. Сама она называла этот смех словом «взоржать».

- Упаси меня Вэстонс, Джеймесон и Гиннесс, вместе выпитые, - улыбнулась та.

Зуля оглянулась. Яичкина уже не было.

- Ну-ка, сассанах, у***вай домой! - завопил Егор, - этот остров нам родной, а вам – чужой. За эти сотни лет нас за**ал ваш бред!!! Я не бритт, не англичанин и не сакс. Я – ирландец, а не чахлый п**орас! Хватайте Юнион Джек и ускоряйте бег! Чтобы больше нам не видеть вас вовек!

- Аминь, брат! - крикнула Заваркина что есть сил и подняла стакан. Егор улыбнулся.

Глава пятая. Лестница, ведущая в никуда.

Раиса Петровна со странно загорелым лицом, оттенком ударявшим в желтизну, уже начала классный час.

- Отлично выглядите, - заявил Егор, едва распахнув дверь.

Раиса стояла у доски, а весь класс – по-сентябрьски нарядная кучка старшеклассников – сидели на своих местах и делали вид, что слушают. На самом деле они перешептывались и перемигивались, перебрасываясь записочками и даже шныряя по классу.

- В этом полугодии я разобью вашу четверку, уж не обессудьте, - сообщила Раиса тоном, не терпящим возражений.

- Раиса Петровна, - Егор будто весь превратился в улыбку, - неужели вы будете так жестоки? Кстати, откуда такой загар? На море были?

- В сельской местности, - кокетливо ответила Раиса.

Кирилл за его спиной неслышно хмыкнул и направился к первой парте в ряду у двери. Его место последние четыре года не менялось: он сидел с робкой Катей Избушкиной.

- Мне, как самому красивому и широкоплечему, снова отправляться назад? – с иронией спросил Егор.

Соня и Дженни сели вместе под неодобрительный взгляд Раисы. Они всегда садились вместе, с первого класса, как бы не пытались их разлучить. Их парта была третьей в среднем ряду, через проход от Милы Косолаповой, за Ильей Дворниковым. Отец Ильи был крупным промышленником и в виде благотворительности содержал сеть приютов для бродячих животных, в которых Соня работала волонтером.

Илья коллекционировал у себя дома собак с интересной историей. Соня любила у него бывать: в его огромном доме было грязно, шумно, по дому всегда бегала огромная собачья стая. Ей очень нравилась серая гладкая собачонка, которой заднюю лапу переехала «девятка» и которую тоже звали Соней. «Большая» Соня «маленькой» Соне тоже безумно нравилась: собака при встрече подпрыгивала на трех лапах и пыталась лизнуть Соню в лицо.

Илья тоже был ничего. У него всегда была припрятана трава, и всегда было место и время  на «покурить». А главное – было оборудование: затейливые бонги, привезенные из Амстердама и Шанхая.

- Привет, Илюха, - сказала Дженни, когда он обернулся.

- Ты не знаешь, почему она желтая? - спросил его Соня, кивнув на Раису.

- Наверно, печень, наконец, отказала, - протянул Илья тихо, натянув на самые глаза серую вязаную шапочку. Он никогда не ходил без этой шапочки. Никто из девчонок не знал, симпатичный он там, под ней, или не очень.

Соня хихикнула. Однажды они с Ильей были наказаны за болтовню на уроке истории и вытирали пыль в Раисином кабинете. Тогда они и нашли в учительском столе фляжку с каким-то невыразительным пойлом и выпили его, закусив булочками с корицей из столовой. Они знали, что даже если Раиса догадается, кто выпил, то ничего им не скажет, замечания не сделает и, вероятно, даже вида не подаст.

Раиса раздавала расписания занятий и внеклассной деятельности –  красивые папки с гербом школы, в которую были подшиты несколько листов. Первый – выверенное и утвержденное расписание занятий на полгода. Второй – расписание мероприятий, поездок, праздников, лекций и классных часов, тоже на полгода. Оно не отличалось особой затейливостью: одна поездка в планетарий, Хэллоуинский бал и несколько матчей по регби, расписание которых зависело от того, насколько далеко зайдет команда святого Иосаафа в борьбе за титул чемпиона города.

- Я напоминаю, что ученикам, не достигшим семнадцати лет, запрещено появляться в пабе «Медная голова», - Раиса прошлась вдоль ряда.

- Ага, - Соня приняла свою папку, не открыв, поставила на нее локти, - у меня на Хэллоуин придуман зачетный образ.

- Оденься поварихой, - посоветовала Мила Косолапова, - ведь именно ею тебе придется быть всю жизнь.

- Заткнись, - добродушно ответила Соня и повернулась к Дженни, - а что у тебя?

- Катенька, - прошипела та.

- Чернокожая Катенька – это зачет, - захохотал Илья. Дженни покраснела до корней волос и уставилась в стол.

- Не тролль ее, она и так долго с духом собиралась, - улыбнулась Соня.

- Всё, молчу, - ответил Илья.

- Я попрошу всех замолчать и открыть папки, - не отставала Раиса Петровна.

- А почему бала нет в расписании? - поинтересовался Егор громко.

- Об этом потом, - отрезала Раиса, - поговорим об учебе.

- Я к Хэллоуинскому балу заказал трон в форме трилистника, - сообщил Егор всему классу.

Класс хохотнул.

- И кого ты будешь изображать? - не сдержала любопытства Раиса Петровна.

- Святого Патрика.

- У него был трон? - спросила Соня, - его ж на костре сожгли.

- Святого Патрика в моем видении, - заупрямился Егор.

- Раиса Петровна, а кем будете вы? - спросила Мила.

- Я еще не решила, - уклонилась классная.

- А как он выглядит-то? – спросил Кирилл, - место для задницы у него в форме трилистника или что?

- Нет же! – нетерпеливо воскликнул Егор и подскочил к доске. Он взял мел и изобразил невыносимо корявый трилистник, к которому приделал овал, изображающий сиденье и две ножки, похожие на сантехнические колена.

- Так бы и сказал, что спинка! – махнул рукой Кирилл.

- Он двуногий? – спросила Дженни.

- Как стул может быть двухногим? Как он, по-твоему, стоять будет? – возмутился Егор.

- Откуда ж я знаю, - смутилась Дженни, - может, у него задумка такая дизайнерская...

Егор посмотрел на свой рисунок и задумался.

- Давайте поговорим об учебе, - Раиса Петровна хлопнула в ладоши, - Егор, сядь!  Итак, на что стоит обратить внимание в списке литературы, который вам нужно было прочитать летом...

Ученики зашуршали вещами. Из модных хобо-сумок и кембриджских портфелей ручной работы появлялись планшеты, смартфоны, блокноты – кожаные, с резинками или с изображением Парижа – цветные пеналы, ручки и карандаши. Мила Косолапова достала пенал-«бурито»: ее письменные приборы были будто «завернуты» в лаваш. Дженни достала свой «блэкберри», в котором был сохранен список литературы.

- Мне надо свой телефон забрать, - нахмурилась Соня, - мать утром скандалила. Ей вчера по моем номеру Анафема отвечала. Говорила, что я пиво пью и вообще негодяйка. Мать сказала, что ей за меня стыдно. Не потом что пиво – это алкоголь, а потому что пиво – это калорийно и неинтелегентно.

- Так ты все еще балерина? – заинтересовался Илья.

- Ну да, - печально ответила Соня, - она никак не может смириться, что у меня ничего не выходит.

- Сиськи в купальник не влазят? – схохмил Илюха и тут же отхватил пеналом по черепушке.

- Поговори с ней, - тихо сказала Дженни.

- Говорила. Постоянно говорю. Что не хочу всю жизнь вертеть эти никчемные фуэте, а хочу заниматься важным и полезным делом.

- А она?

- А она напоминает мне о шубе Косолаповой жены, залитой чернилами, - сказала Соня негромко, но так, чтобы ее могла расслышать Мила, сидящая через проход, - и вздыхает о том, что вырастила «гринписовку», а не человека.

- Девочки, где ваши папки? – спросила Раиса строго.

- Смотри и правда бала нет в расписании, - Илья показал девчонкам папку через плечо.

- А может так получиться, - прошептала нахмурившаяся Дженни, - что Хэллоуинский Бал отменят?

- Нет, - отрезала Соня, - никогда такого не было. И не может быть! И потом, я бы знала.

- Даже лекций никаких нет 31 октября, - недоуменно сказал Дженни, открыв свою папку.

- Раиса Петровна, что с Балом? – поинтересовалась Соня громко.

- Не сейчас, Кравченко, - отмахнулась Раиса и принялась озвучивать расписание на следующие полгода.

- Мне нужно «блэкберри» забрать, - снова повторила Соня.

После классного часа Соня и Дженни медленно и нехотя поплелись к кабинету Анафемы. Парни увязались за ними.

Кабинет Ангелины Фемистоклюсовны был местной достопримечательностью. Он находился на самом стыке зданий: при строительстве нового корпуса была допущена ошибка в планировке, и кабинет для завуча по воспитательной работе в новом здании получился чуть больше коробки для яиц. Чтобы сделать его пригодным для работы и вообще для нахождения в нем нормального человека, с нормальным ростом и телосложением, было решено прорубить проход в старый корпус. Поэтому одна половина кабинета Анафемы была обита белыми пластиковыми панелями и имела крохотное пыльное оконце, а другая – была светлой, с высоким потолком и лепниной на нем,  старинным наборным паркетом в отличном состоянии и хрустальной люстрой. Разница в высоте потолков создавало у вошедшего комичное ощущение, будто он находится внутри Г-образной фигуры из тетриса.

Ангелине Фемистоклюсовне от прежних обитателей старой гимназии достался фантастический стол: с огромной, как озеро, полированной столешницей и множеством ящиков со старинными ручками, в каждом из которых хранились «уголовные дела»: серые канцелярские папки с импровизированными протоколами школьных нарушений. Анафема так следила за дисциплиной.

Для Сони и Егора был заведен отдельный ящик. Дженни попадалась редко и только за компанию. Кирилл не попадался никогда.

- Она меня специально не замечает: не хочет, чтобы меня лишили гранта и выперли из Иосаафа, - предположил однажды Кирилл, - тогда школе нечем будет хвастаться.

Своим фантастическим столом Анафема перегородила вход в роскошную часть кабинета. Ученикам разрешалось входить только через дверь в новом здании, поэтому школьные хулиганы, стоявшие перед отчитывающим их завучем, чувствовали себя голубями, пойманными в ловушку. При этом они могли сколько угодно разглядывать просторное помещение за спиной Анафемы, старинный кожаный диван, на котором она изволила иногда отдыхать, стеллажи и изящный кофейный столик красного дерева, к которому прилагались весьма потрепанные стулья. За левым плечом Ангелины Фемистоклюсовны виднелся огромный шкаф. В роскошную часть кабинета вела дверь из старого здания, и входить в нее можно было только директрисе и пожилым и уважаемым учителям.

Соня помедлила перед дверью.

- Не дрейфь! – сказал Егор, - хуже не будет!

- Я с тобой пойду, - мужественно сказала Дженни.

- Да, все пойдем, - сказал Кирилл, уткнувшийся в планшет.

- Хочешь проверить свою теорию о неприкасаемости? – ехидно поинтересовалась Соня.

- Ну, вроде того, - улыбнулся Кирилл.

Улыбка преображала его лицо. Серьезным, оно было скуластым, правильным и некрасивым. Ровный ряд крупных и белых зубов, что обнажала улыбка, делал его физиономию обаятельной, не лишая ее мужественности.

- Прекрати мне улыбаться, - сказала засмотревшаяся Соня, - ты меня отвлекаешь!

Она вздохнула и потянула ручку двери на себя.

- Кравченко! – злорадно пропела Анафема из-за своего фантастического стола, - явилась! Заходи! Все заходите!

Ребята покорно вошли внутрь.

- Будете наказаны! – Анафема даже не пыталась скрыть радость. Даже ее красноватые, закрученные барашком волосы взволнованно покачивались.

- За что? – поинтересовался Кирилл, - мне уже восемнадцать. Могу быть вечером, где посчитаю нужным.

- Тебя это не касается, выйди отсюда, - Ангелина даже указала пальцем на дверь.

- Я постою, - сказал Кирилл и отошел на два шага назад.

- А я? – недоумевал Егор, - я там работаю!

- Ты будешь наказан за то, что проводишь их! – Анафема указала пальцем на Соню и Дженни.

- Это справедливо, - согласился Егор и принял покорный вид. Кирилл за его спиной хрюкнул.

- Я сообщу вашим родителям, занесу запись в ваши электронные дневники, и вы будете первыми в этом году мыть спортзал! – объявила Анафема, - он запылился за лето. Вымоете окна, пол и стены. Я проверю! Все! Отправляйтесь на уроки, Алексей Владимирович будет ждать вас после.

- Телефон верните, пожалуйста… - начала Соня, но тут вдруг дверь из нового здания отворилась и в нее просунулась всклокоченная голова.

- Ангелина Фемистоклюсовна, там восьмиклассники подвесили за ноги первоклашку. Говорят, он сам согласился.

- Да что же это такое?! – возопила Анафема и поспешила выпрыгнуть из-за своего великолепного стола, - оставайтесь тут, вы четверо!

- А телефон? – Соня протянула руки, но Анафема вылетела прочь из кабинета, зажав Сонин «блэкберри» в руке.

- Твою жеж мать!

- Что-то меня не прет мыть спортзал, - Егор потянулся, - а ты чего сияешь?

- А у меня балет, - улыбнулась Соня и повернулась к Дженни, - твои предки знают, что ты в пабе была?

- Моим предкам по фигу, - ответила та равнодушно.

- Спортзал так спортзал, - пожал плечами Кирилл.

- А телефон-то как получить? – вслух подумала Соня.

- Предлагаю спрятаться здесь, дождаться, когда она вернется, выпустит телефон из рук и выйдет, - сказал Егор, - а потом просто просочимся в другую дверь.

- Это самый идиотский план, который я когда-либо слышал, - сказал Кирилл, - хотя нет, подожди… Нет, самый идиотский!

- Предложи свой, - обиделся Егор.

- Телефон всё равно надо добыть, - задумчиво произнесла Соня.

- Ну, давай спрячемся в шкаф, - предложил Кирилл, - выпустит же она его когда-нибудь из рук!

- В шкаф? - недоверчиво переспросила Софья, словно он предлагал ей съесть паука.

- Тебе нужен твой телефон или нет?

- В шкаф, - скомандовал Егор и распахнул дверь, - вдруг там Нарния!

- Нарния – это больше не наша культура, - пошутила Дженни.

Шкаф был вовсе не шкафом, а огромным пузатым гардеробом, в котором в случае надобности можно было укрыть сбежавшего из зоопарка слоненка. Маленький Кирилл юркнул первым, отодвинув в сторону одинокую вешалку с вязаным кардиганом. За ним шагнула озадаченная Соня. Егор подтолкнул в спину Дженни, шагнул сам и неплотно прикрыл за собой дверь, оставив крохотную щелочку для наблюдения.

- Дай мне посмотреть, - жарко прошептал Кирилл и наступил Соне на ногу. Та в ответ ущипнула его за бедро. Кирилл хрюкнул и шлепнул ее по плечу. Соня шумно втянула в себя воздух и укусила Кирилла за ухо. Тот тоненько взвизгнул и стал отбиваться.

- Прекратите! – прошептала Дженни, - Анафема вернулась.

Хлопнула дверь.

- Ушли! Удрали, паразиты! – констатировала Анафема. Было слышно, как она чинно усаживается за свой стол. Ребята притаились.

Дверь хлопнула снова и по паркету процокали каблуки.

- Здравствуйте, уважаемая Ангелина Фемистоклюсовна.

- Заваркина! Ты почему тут? - в голосе Анафемы послышались нотки паники.

- Заваркина? - прошептала Дженни, - что она тут делает?

- Пришла за свежей плотью, - со слышимой улыбкой произнес Егор, - то есть за мной.

- Егорушка запал на Анфису Палну, - съехидничал Кирилл, отбившийся от Сони и пролезший к щелочке.

- С чего ты взял? – возмутилась Дженни шепотом.

- А ты видела эту грудь? – развеселился Кирилл.

- Заткнитесь, мне не слышно, - отрезал Егор.

- Что же это вы, Ангелина Фемистоклюсовна, - Заваркина присела на краешек стола, - сектантов в школу пускаете, Хэллоуиновский Бал отменили?

- Бал отменили не мы, а администрация, - отрезала Анафема, вытягивая из-под Заваркиной свои документы, - а кто сектанты-то?

- Яичкин ваш, - злорадствовала Заваркина, - вы подоплеку его проекта дурацкого проверяли? Он же человеконенавистник! А «блэкберри» ваш? Экая вы модная!

Соня разволновалась. Ее телефон был в руках куда более ненадежных, чем культяпки Анфемы. Она тремя аккуратными шажочками придвинулась к дверце и прижалась всем телом к Кириллу. Дверца, на которой висело уже три человека, угрожающе скрипнула. Кирилл толкнул ее в бок. Соня приникла к щелочке и увидела, что Заваркина, сидящая на столе, смотрит прямо на нее.

- Она нас заметила, - прошептал Егор, подавшись всем телом назад.

- Я позову охрану, - рассвирепела Анафема.

- Зовите охрану, - велела Заваркина, не отрывая взгляда от шкафа, - я пока тут посижу.

В доказательство того, что добровольно она не уйдет, Заваркина уселась поудобнее на восхитительном столе Анафемы.

- Ты хулиганка!!! Как была, так и осталась! – крикнула Анафема, потрясая у лица Анфисы узловатым кулачком.

- Ага, - рассеянно согласилась та, исподтишка разглядывая шкаф.

Анафема вылетела из кабинета, изрыгая проклятия в адрес Заваркиной и своего неудавшегося дня. Анфиса проводила ее взглядом, грациозно спрыгнула со стола и направилась к шкафу. Точнее, прямо в шкаф.

- А ну-ка, рыжий, подвинься, - велела она Егору, - о боже, как вы здесь поместились все?

- Может, нам стоит выйти? – сдавленно спросила Дженни, которая оказалась зажатой в дальнем углу шкафа.

- Не стоит, - Заваркина плотно прикрыла за собой дверь, и стало совсем темно, - отсюда до поста охраны триста восемьдесят шагов. Анафема в бешенстве передвигается со скоростью три шага в секунду. Так что сидите тихо, иначе окажется, что я зря выжила ее из кабинета.

Егор аккуратно, кончиками пальцев, провел по обнаженной Анфисиной руке. Она была в платье-мешке без рукавов и в замшевых босоножках на очень высоких каблуках. Ростом она сейчас была чуть ниже двухметрового Егора.

- Прекрати меня щупать, - одними губами сказала Заваркина.

Громко и раздраженно хлопнула дверь. Раздался голос Анафемы и добродушное бурчание охранника.

- Я знаю Анфису, я ее пропустил сам, она шла к сыну.

- Ты ее пропустил, ты ее и вывести должен! – взвизгнула Анафема, - где она? Вот сейчас? Может, она украла что-нибудь!

- С сыном, наверное, - недоумевал охранник, -  почему вы так злитесь?

- Пойдемте со мной! Ее надо разыскать, пока она сама что-нибудь… не разыскала!

- Финансовые злоупотребления, что ли, опять пытаются спрятать? – тихо-тихо просила сама у себя Заваркина, стоящая в шкафу.

Стало тихо.

- Отдайте мой «блэкберри», - прошипела Соня.

- Так и знала, что не ее, - тихо рассмеялась Заваркина и включила подсветку на Сонином телефоне. Он осветил жутким синеватым светом нутро шкафа: обрадованную Соню, заинтересованного Кирилла, смеющуюся Заваркину, Егора, не сводящего с нее глаз и Дженни, которая почти потеряла сознание от духоты.

- Ой, кудрявой совсем дурно, - заметила Анфиса, - сейчас я вам покажу то, за чем сюда залезла. Посветите мне.

Егор принялся судорожно шарить по карманам, но Соня его опередила – ее вновь обретенный телефон был у нее в руках. Заваркина пробралась к задней стенке шкафа и зачем-то пошарила по ее полированной поверхности. Нащупав что-то, она достала откуда-то из складок платья старинный железный ключ.

- Что это? – поинтересовался Егор, заворожено следящий за ее движениями.

- Это ключ, - ответил за нее Кирилл нетерпеливо, - а это скважина! Ну же, открывай! Что там? Бельевой шкаф Анафемы? Всегда мечтал подвесить ее замшелые панталоны на школьный флюгер.

- Какие замысловатые фантазии, - усмехнулась Заваркина, - парни, помогите! Только тихо!

Последнее было сказано вовремя, потому как Егор так лихо ломанулся помогать, что гардероб пошатнулся.

Заваркина при помощи Егора и невероятному удивлению всех остальных отодвинула в сторону полированную заднюю стенку. Пахнуло затхлостью.

За стенкой ничего не было. Вернее, была темнота и гулкая пустота.

- Это что? – Кирилл сунул голову в образовавшийся проем.

Заваркина промолчала. Она сунула руку куда-то в темноту и достала фонарь, вроде того, с каким в средние века встречали гостей у ворот замка.

- Ух ты! Какой антураж! – восхитилась Соня.

- Это подсвечник из «Икеи», - улыбнулась Анфиса, - но выглядит и вправду хорошо.

Анфиса достала из кармана толстую свечку, зажгла ее протянутой зажигалкой и вставила в подсвечник.

- Вы давайте так, попроще, телефонами.

- А там что? Вы там зомби на цепях держите? – спросил Кирилл.

- Зомби вы сможете увидеть лишь в конце путешествия. Зовите меня Асей и на «ты».

- С удовольствием, - бодро ответил Егор, забыв, что они сидят в шкафу и соблюдают конспирацию.

Заваркина с усмешкой оглянулась на него. Дженни тихонько фыркнула.

- Что? – спросил Егор.

Заваркина храбро ступила в темноту. Под ее ногами глухо ухнуло железо.

- Это лестница, - шепотом воскликнул Кирилл.

- Выбирайтесь все сюда, - велела Заваркина, - надо закрыть за собой дверь.

Девчонки с опаской ступили на площадку старинной винтовой лестницы. Она уходила на два этажа вверх и на два этажа вниз.

- Хорошо, что я в балетках, - проворчала Соня.

- Можно подумать, в Иосаафе разрешили каблуки по будням, - рассеянно парировала Заваркина, разглядывающая что-то над своей головой. Она даже фонарь подняла повыше. Когда парни вылезли и закрыли за собой заднюю стенку шкафа, на площадке стало тесно.

- Вверх, - скомандовала Заваркина, - смотрите под ноги.

Она принялась медленно подниматься, почти не касаясь каблуками железных ступеней. Егор, шедший следом, любовался ее ногами и постоянно оступался.

- Осторожней, - пыхтел Кирилл, - ты мне своими огромными ластами зубы повыбиваешь.

Они прошли два поворота лестницы, прежде чем достигли следующей площадки. Там, где на их этаже была толстая деревянная полированная стенка, здесь прорисовывалась пыльная кирпичная кладка. Кирпич был современный.

- Прежний директор узнал об этой лестнице, - пояснила Заваркина, - и дал указание заложить проход. Проверить наличие других он не догадался.

- А где мы? – поинтересовалась Дженни.

- Да, это место видно с улицы? – подхватил Кирилл.

- Не видно. Это самый стык корпусов. Раньше эта лестница была снаружи старого здания. По ней можно подняться на чердак, - Заваркина показала рукой вверх и вниз, - а можно спуститься в подвал и оттуда выйти в парк. В ту часть, куда вам ходить запрещено.

- Нам везде можно, - самодовольно заявил Егор, не сводя с нее глаз.

- Кроме недостроенного манежа, - буркнула Дженни.

Заваркина улыбнулась и кивнула головой наверх. Ребята пошли дальше.

Еще два поворота, и процессия, наконец, уперлась в конечную цель. Ею оказалась низенькая дверца с огромным ржавым кольцом вместо ручки.

- Момент истины, - сказала Заваркина и с силой потянула за кольцо.

Ничего не произошло. Когда она опустила свой слабосильный фонарь пониже, ребята увидели большой и ржавый засов.

- Ну и какой дурак его закрыл? – спросила она сама себя и дернула засов вправо. Раздался лязг, дверь накренилась, выскочила из петель и стала падать вперед. Егор и Кирилл подхватили ее.

- Вот почему ее закрыли, - догадался Кирилл, - она только на засове и держалась.

За дверью оказалось большое пыльное помещение, заваленное всякой всячиной. Один угол был доверху завален книжками, в другом - пылился патефон. Помещение освещало большое полукруглое окно.

- Господа, посвящаю вас в одну из тайн школы Святого Иосаафа, - пафосно сказала Заваркина, заходя в помещение и обводя его рукой, как свою собственность.

Ребята пролезли в низенькую дверцу (Егору для этого пришлось сложиться ровнехонько пополам) и рассредоточились.  Кирилл кинулся разглядывать книги, Егор – патефон, а Дженни приглянулась старая и пыльная кресло-качалка. Только Соня стояла посередине и улыбалась.

- Где мы?

- Это чердак, - Заваркина скинула какой-то хлам со старого кресла в стиле шестидесятых годов прошлого века, уселась в него и закурила, - он идет над половиной помещений старого здания. Над остальными – система вентиляции.

- То есть за углом продолжение? – спросил Кирилл и, не дождавшись ответа, отправился туда.

- Знание о нем передают из поколение в поколение. Только несколько людей, учащихся в одно время, должны о нем знать.

- И скольким людям еще можно сказать?

- Если честно, вас уже многовато, - усмехнулась Заваркина.

- А дым в кабинет не просочится? – обеспокоился вернувшийся Кирилл. Заваркина отрицательно помотала головой и протянула ему пачку.

- С улицы этих окон не видно, - продолжала она, - только если издалека, с крыши какого-нибудь высокого здания. Но если кто-то и приглядится и заметит вас  этом окне, то подумает, что обознался. Вы можете выходить на крышу и загорать там голышом. Можете кидаться оттуда презервативами с водой. Или прыгать самим. В общем, делайте что хотите, только никому не рассказывайте ни о чердаке, ни о лестнице, ни о подвале. Другой выход на крышу – это спуститься с нового здания. Если вас там застукают – не убегайте через чердак. Всегда помните, чердак – это святое. О нем никто не должен знать. Пусть лучше думают, что вы подделали ключ от чердака нового здания или просочились через замочную скважину.

- Да пусть меня лишаем поразить, если я кому-нибудь об этом ляпну, - Кирилл простодушно улыбался.

- Ты чего в крови? – спросила у него Заваркина озадаченно.

- Эта стерва меня расцарапала, - Кирилл кивнул на Соньку, - в шкафу.

- Ммм, - протянула Заваркина, - страсть одолела? Где-то здесь была кровать.

Дженни вернулась из-за угла, озираясь со смесью восхищения и испуга.

- В книгах и сериалах, если герои находят чердак, то их всегда подстерегают неприятности, - сказала она.

Соня усмехнулась. Все смотрели сериал «Проклятая школа», идущий на одном из развлекательных каналов. В нем действительно герои нашли чердак, и на них посыпались «приключения»: убийство историка, нацисты и гены инопланетян, вживленные в некоторых школьников, отчего те начали светиться в темноте.

- Уверяю вас, это совершенно безопасный чердак, - Заваркина сощурилась на солнце, как кошка, - опробован поколениями старшеклассников Иосаафа.

- Что вы… ты что здесь делаешь? – спросила Соня.

- Пришла кое-что забрать!

Заваркина прошла в угол к огромному пыльному сундуку, заваленному всякой всячиной. Она не без труда откинула крышку, подняв облако пыли. Егор, заглянув внутрь, хлопнул себя по ляжкам и воскликнул, заикаясь:

- Ни х-хрена себе!

Глава шестая. Сказки тетушки Анфисы.

Сундук открытым был больше самой Заваркиной. Ребята с любопытством столпились вокруг. Внутри сундука лежало оборудование для бала на Хэллоуин.

Нечто оранжевое бросилось им в глаза. Только наклонившись пониже, они смогли разглядеть, что это китайские фонарики разных размеров, выполненные в виде хэллоуинских фонарей-тыкв. Под ними лежали гирлянды в виде плотных оранжевых резиновых трубок, какие-то бархатные платья, парики, игрушечные кандалы, бутафорская мертвая голова, какие-то блюда, маска ведьмы и коктейльные палочки с пластмассовыми глазными яблоками на кончиках.

- Откуда столько всего?

- А что это?

- А это?

Ребята наперебой задавали вопросы и доставали из сундука предметы один причудливее другого.

- Это что? – поинтересовался Кирилл, достав какие-то перепутанные веревки, - парашютные стропы?

- Трапеция это, – пояснила Заваркина и нырнула в сундук с головой, - для воздушных гимнастов. Вернее, ее кусок. Остальное там, в углу.

- Откуда это? – спросила Соня и нетерпеливо дернула Анфису за рукав.

- Украдено у попечительского совета. И из театральных мастерских, - Заваркина вынырнула, отряхнула пыльные руки и огляделась по сторонам, - вернее, воровалось за всю историю проведения Бала. Отсюда невыразимое количество и отменное качество.

- Почему отменили Бал? – спросила Соня у Заваркиной настолько требовательно, что сама удивилась.

Та лишь пожала плечами.

- Где-то мы переборщили.

- В смысле?

- Бессмысленно переборщили, - непонятно ответила Анфиса, - слишком много тыкв, маскарада, слишком активно пытались удивить и напугать прохожих.

- Бала действительно не будет?

- Бал будет, не будь я Заваркина!

В их глазах появилось то, что Анфиса расценила как надежду.

- Как они могли его отменить?

- Я Катенькой оденусь, - ляпнула Дженни.

- Тебе пойдет, - сказала Заваркина с усмешкой. Дженни сконфузилась.

- Катенька, может, и самая известная легенда Святого Иоасаафа, но уж точно не самая веселая, - пропел Кирилл, закуривая сигарету, любезно поданную ему Заваркиной, - в Муравейнике все больше студентов-самоубийц упоминают.

- Кружок философов? Это выдумки! – уверенно произнесла Софья.

- Не совсем. Просто философский кружок – это часть истории про Катеньку, - Заваркина забралась с ногами в кресло. Было видно, что она в прошлом немало часов в нем просидела. – Настоящей истории, а не того усеченного и приличного варианта, который преподносится горожанам. История-то от этого усечения не слишком выигрывает. Кажется сопливой и ненастоящей.

- А какая она на самом деле? Неприличная?

- Ну, могу рассказать…

Егор отряхнул от пыли коробку с книгами, стоящую рядом с креслом Заваркиной и уселся сверху. Кирилл присел на низенький подоконник. Соня, перебирающая в углу старые танцевальные чешки, тоже навострила уши. Только Дженни продолжила бродить по чердаку, делая вид, что ей неинтересно.

- Шел пятый год двадцатого века. Время было неспокойное, смутное, а оттого романтичное. Однажды холодным утром, прелестным оранжевым октябрем, Екатерина Лапшина, девица из благородных, а может, и нет, примерная гимназистка, спешила на занятия. Семья ее жила в доме на три переулка ниже гимназии. Бежала, значит, Катерина на занятия, в платок куталась, потому как было холодно и местами скользко.

- Откуда вы знаете, что было холодно и скользко? – вдруг спросила Дженни.

- Загуглила, - невозмутимо ответила Заваркина и продолжила.

У самых ворот она столкнулась с молодым человеком. Он был вовсе не семинаристом, как говорится в нашей легенде – семинарии в городе Б тогда еще не было. Он был студентом мужской гимназии. Глаза у него были дерзкие и зеленые, словно луг после дождика. Посмотрел он на нее своими глазищами и всё – пропала Катька. Стала она его поджидать каждое утро у ворот, а он, не будь дураком, приходил как по часам и обязательно раскланивался. Катенька, надо отметить девицей была аппетитной, поэтому очень скоро они со студентом принялись разгуливать под луной по парку и яростно спорить о бытии. Как тогда было принято.

Гуляли они тенистыми аллейками недолго: в декабре начались волнения. Первыми заволновались студенты мужской гимназии: они восстали против своего директора. Краеведческие книжки умалчивают о том, в каких бедах его винили, но, скорее всего, в самых распространенных и по сей день: растратах, откатах и использовании служебного положения. Они бросили ходить на занятия, выписали своих родителей из отдаленных уголков губернии, чтоб те разобрались, а сами пошли в женскую гимназию подбивать девиц на бунт.

Катенька и еще несколько продвинутых учениц легко «всколыхнулись» и присоединились к сходке гимназистов. Остальным девицам был объявлен бойкот.

Занятия приостановили на месяц, и Катенька, ее студент, несколько гимназистов и гимназисток стали заседать на этом чердаке. Катенька произносила речи, призывая не ограничиваться бойкотом и строго осудить своих соучениц за равнодушие к происходящему и трусость, и в качестве наказания, например, пустить их босиком по морозу. Пили ли они на своих заседаниях портвейн, спорили ли об искусстве, курили ли опиум – об этом ничего неизвестно.

Однако ж, природа взяла свое, и там, где страстные речи, там же и страстные объятия. Задержавшись однажды, Катенька и гимназист осуществили свою любовь. Но, как водится, от пылкости да по юности у Катеньки в животе завелись дети.

Та, обнаружив беременность и справедливо опасаясь гнева папеньки, спряталась на чердаке. На этом чердаке. Здесь она поджидала гимназиста, и здесь же состоялось драматичное объяснение, которое прояснило, что для него важнее всего сейчас Родина и ее беды, а не семья и зареванная Катенька. Девица, доведенная до отчаяния, взяла и повесилась. Может быть, даже на этой балке, - Заваркина показала пальцем вверх.

- Насчет призрака Катеньки, бродящего по коридорам школы Святого Иосаафа, ничего сказать не могу, своими глазами не видела. Возможно, Катенька из вредности стала являться своему возлюбленному в виде призрака, застенчиво серебрясь при луне, потому как неделю спустя зеленоглазого студента загрызла совесть. Он вернулся на этот чердак и отравился, выпив тридцать пузырьков чернил.

Волнения продержались еще месяц и пошли на спад. Гимназистов и гимназисток рассадили за парты, чердак заколотили, и полвека о нем никто не вспоминал.

- Жуткая история, - буркнула Соня.

- А мне понравилось,  - возразил Егор.

- Более жизненно, чем первый вариант, - сказал Кирилл, вставая, - а то любовь великая, трагическая гибель. Девчонкам, конечно, романтический вариант больше нравится, а то как-то неловко одеваться каждый год беременной самоубийцей.

- Она всё выдумала! – крикнула Дженни.

Ребята удивленно оглянулись на нее. Она стояла, скосолапив ступни в своих нелепых огромных туфлях. Ее руки были странным образом сложены на груди: одна кисть держала другую судорожно и крепко, будто спасая пальцы от обморожения. На лице ее отражалось страдание, словно ей сказали, что ее любимый плюшевый мишка убил двадцать пять младенцев.

- А может и выдумала, - легкомысленно пропела Заваркина и зачем-то посмотрела в угол.

Кирилл проследил за ее взглядом и увидел кучу старых пыльных фотоальбомов, которые вполне могли лежать тут с начала прошлого века. Он повернулся к Заваркиной, встретившись с ней взглядом. Она легонько качнула головой и одними губами шепнула: «Не сейчас». Кирилл коротко кивнул.

- Как отсюда выйти? – напряженно спросила Дженни.

- Либо через кабинет Анафемы, либо вниз по лестнице, - ответила Заваркина, вставая.

- Зачем отсюда вообще уходить? – возмутился Егор.

- Вам еще спортзал мыть, - улыбнулась Заваркина.

Дженни решительно направилась к лестнице. За ней шла Соня и ухмыляющаяся Заваркина. Кирилл светил телефоном, а Егор плелся, нехотя переставляя ноги.

Путь вниз так же шел мимо кабинета директрисы и кабинета завуча по воспитательной работе. Еще через два поворота показалась еще одна полированная заслонка.

- Шкаф в кабинете вахтера, - коротко пояснила Заваркина.

И застенных путешественников ждали еще два поворота вниз, которые привели их к точно такой же дверце, какая вела на чердак.

- Аккуратно, - сказала Заваркина и толкнула дверь ногой. Ребята вошли вслед за ней в совершенно обычное подвальное помещение. Было светло, вдоль стен тянулись трубы, укутанные стекловатой, что-то мерно гудело. Пахло обычно: теплым подвалом, застоявшимся воздухом. Откуда-то из вентиляции тянуло подгоревшей лапшой.

- Здесь крыс нет? – спросила Соня.

- С чего бы им здесь быть? – спросил Кирилл с точно такой же интонацией.

- Я не с тобой разговариваю, - огрызнулась Соня.

- С чего бы тебе со мной вообще говорить? – с деланным недоумением спросил Кирилл.

Заваркина, идущая впереди, тихонько хмыкнула. Егор, оттолкнув Дженни, пролез между Кириллом и Соней и догнал ее.

- Так как там с Балом?

- Бал отменен, - просто ответила Заваркина, - на днях вам об этом сообщат.

- А что делать? - Егор заглянул ей в лицо, - я считаю, что надо бороться.

- Он просто себе трон заказал, - пояснил для Анфисы догнавший их Кирилл.

- Трон? - скривилась Заваркина, - и кого ты решил изображать? Короля Артура?

- Святого Патрика, - съехидничал Кирилл.

- Святой Патрик был скромным проповедником, - улыбнулась Заваркина, - ладно, не расстраивайся, будешь карикатурным Святым Патриком.

Она похлопала его по руке и оглянулась на девочек. Те шли сзади в мрачном молчании.

Заваркина, резко и никого не предупредив, свернула вправо, туда, где трубы делали поворот и уходили в подвальную стену. Егор, смотревший только на нее, запутался в своих ногах и чуть не упал. Кирилл покатился со смеху, а Дженни, фыркнув, прошла вслед за Заваркиной.

Только никакой двери тут не было. Высокая и тонкая Анфиса без труда пролезла в щелочку между трубами, обитыми стекловатой, и стеной.

- Я туда не полезу! – возмутилась Дженни.

- Предпочитаешь вылезти из Анафемского шкафа? – с усмешкой спросил Егор. Он, такой же длинный и тонкий, просочился вслед за Заваркиной. Кирилл, который был маленького роста, но широк в плечах, сказал глубокомысленное «Мда», повернулся боком, втянул несуществующий живот и с усилием прошел через маленький проход.

Дженни чуть не плакала. Маленькая и пухленькая, она воображала проем в стене размером с лимон, а себя – дыней, и не видела возможно пропихнуть себя вслед за друзьями.

- Я тебе помогу, - шепнула Сонька и упорхнула в дыру, едва повернувшись боком. Может быть, балериной она была никудышней, но все-таки балериной.

- Не бойся, иди сюда, здесь не так уж и тесно, - Сонька высунула голову и протянула руки.

Тоскливо оглянувшись назад и прикинув, как отреагирует Анафема, если она, Дженни, вдруг вылезет из ее шкафа, она все-таки решилась. Увлекаемая руками Соньки и подобрав и втянув в себя всё, что только возможно втянуть и подобрать, Дженни протиснулась в узкий проход, вся красная от старания и унижения. Ее одежда была покрыта кирпичной пылью, полные руки тоже были запачканы. Пока Соня ее отряхивала, Заваркина задумчиво смотрела себе под ноги, а Кирилл с Егором топтались в отдалении, нетерпеливо подсвечивая темноту телефонами. Из темноты тянуло сыростью, но не затхлой, а свежей. Чувствовалось движение воздуха.

- Там выход на поверхность? – догадался Кирилл.

Заваркина кивнула, не поднимая глаз.

- Об этом проходе наверняка кто-то знает, - продолжал Кирилл думать вслух.

- Ремонтники раз в пять лет заходят, - Заваркина, наконец, оторвалась от созерцания носков своих туфель, - если встретите кого-нибудь, делайте непроницаемое лицо и говорите что-то вроде «А где написано, что нам нельзя здесь ходить?».

Егор хохотнул.

- Мне эти знания уж точно не пригодятся, - решительно заявила Дженни, - я сюда больше ни ногой!

- Не зарекайся, - сказала Заваркина и прошла дальше.

Ребята поплелись за ней. Кирпичные стены сменились бетонными, кое-где треснувшими, серыми и страшными. Пол был покрыт слоем земли, а свежего воздуха стало ощутимо больше. Соня подняла голову вверх, увидела бетонный потолок и догадалась, что они идут под землей, по коридору, внутри которого прокладывают трубы.

- Отсюда точно есть выход? – спросила Дженни настороженно.

- Воздух чуешь? – спросил ее Егор, - значит, есть.

Дженни насупилась. У нее в горле стоял комок. Ей казалось, что она тут лишняя, что она мешает друзьям, что Егор слишком много внимания уделяет Заваркиной. Анфиса казалась ей противной: какой-то скользкой, слишком хитрой, неприятной. Ей казалось, что она задумывает какую-то пакость, причем навредить хочет нарочно и именно ей, Дженни. Заваркина словно рушила ее мир. Она это поняла, когда та рассказала историю про Катеньку.

Она вспомнила, как подбирала каждую детальку своего костюма на Хэллоуинский Бал. Она выпросила у бабушки чудесные серьги: их белый металл деликатно обнимал камни мягкого розового цвета, непрозрачные и интеллигентные. Серьги очень шли Дженни и подчеркивали матовость и чистоту ее темной кожи.

Ее платье уже было сшито практически целиком: осталось нашить последние оборки. Основной его тканью был черный бархат. Лиф был украшен тонким белым кружевом, которое Дженни купила летом в Бельгии у старушек. Нижняя юбка была составлена из двух слоев тюля. Но главное – корсет. Когда Дженни перетягивала себя им, то вдруг оказывалось, что у нее есть талия и оформившаяся пышная грудь. Платье, лишь отдаленно напоминавшее гимназическое, дополнялось черной искрящейся маской и такими же туфельками, которые из-под платья показывали только носок. Дженни рассчитывала, что ее карамельная кожа в сочетании с белыми оборками произведут впечатление: она мечтала показаться в таком виде Егору на Балу. И, может быть, даже набраться храбрости и пригласить его на белый танец, традиционно объявляемый около девяти вечера.

Пока Дженни примеряла это платье в ателье, вертелась перед зеркалом, придумывала аксессуары, она сочинила свой собственный вариант легенды о Катеньке и семинаристе. Катеньку она вообразила робкой брюнеткой, слегка полноватой, но с чистым, умным лицом и высокими помыслами. Семинарист ей представился рыжеволосым гибким юношей, непременно в рубашке с жабо, пылко влюбленным, поминутно падающим на колени и заламывающим руки. Разделить двух влюбленных должно было только очень большое и непоправимое несчастье, например, если бы Катеньку задавила лошадь.

Но тут появилась эта мерзкая Заваркина с ее длинными ногами, выставила благородную Катеньку глупой и упертой шлюхой и вообще испортила все впечатление. Теперь Катенька перед глазами Дженни проносилась в образе лысой наркоманки в мешке из-под картошки. Точь-в-точь такой же, в какой была одета сама Заваркина, выдавая его за платье.

При воспоминании обо всем этом у Дженни защипало в носу. Не может быть, чтобы Бал отменили! Мерзкая Заваркина все врет! И водит их уже второй час по каким-то пыльным закоулкам с неизвестной целью.

Коридор резко поворачивал влево и шел вверх. Они обогнули школу под землей.

- Далеко еще? – ворчливо поинтересовалась Соня.

- Пришли, - ответил Кирилл вместо Заваркиной.

Они остановились перед покосившейся дверкой, через которую пробивался дневной свет. От пола, на котором обеими ногами стояли путники, до двери было метра два.

- П$%%ц, - выругался Егор, - как туда допрыгнуть-то?

Заваркина озиралась по сторонам.

- Здесь должна быть лестница. Вон она!

Лестница лежала на трубах: снизу ее было практически незаметно. Нужно было точно знать, что она там, чтобы выбраться из этой подземно-канализационной ловушки. Почти двухметровый Егор достал ее одной рукой: лесенка оказалась алюминиевой и раскладной.

Заваркина первая вскарабкалась. Егор поспешил придержать ее за голени.

Дженни вылезла последней, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не отдуваться и не вытирать пот со лба испачканными руками.

- Где мы?

- В огороженной части парка.

Ребята оглянулись. Они стояли посреди заброшенной стройки.

Лет семь назад здесь начали строить манеж для обучения верховой езде, но пожалели парк, вдруг оказавшийся культурным наследием. Надо сказать, что и сам парк оказался неслабым противником: о корни его вековых деревьев ломались ковши экскаваторов, а когда к сопротивлению присоединилась Ивушка – «парковое привидение» – дела пошли совсем плохо. Бомжиха выла по ночам, стучала по трубам и пугала молоденьких таджиков-сторожей. Однажды ночью они, испугавшись ее утробного рыка из-за кустов, бросили объект и убежали, и со стройки кто-то угнал маленький экскаватор-вездеход. Словом, как ни пытались строители наладить работу, ничего не выходило. Когда грянул кризис, таджики с радостью бросили недостроенный манеж, не потрудившись даже снять ограждение.

Теперь, годы спустя, манеж перестал выглядеть как манеж. Строительный мусор вокруг увил плющ, превратив его в бурые холмики, а окружающее пространство – в Уэльс в миниатюре. Сам манеж, когда-то похожий на огромную белую коробку без окон с полукруглой прозрачной крышей, был тоже изрядно потрепан непогодами и растениями-паразитами. Теперь он больше походил на таинственный старый дом внутри холма.

- Он еще лучше, чем я думала, - восторженно сказала Заваркина, откинув строительную калитку и заходя на территорию.

- Что ты планируешь тут делать? – спросил Егор.

- Бал на Хэллоуин, - ответила Заваркина с улыбкой.

- У нас будет свой Бал, - усмехнулся Кирилл, - с блэкджеком и шлюхами.

Егор заржал.

- То, что Бала не будет, еще не доказано, - буркнула Соня, и Дженни энергично закивала.

Заваркина посмотрела на них с любопытством.

- Секундочку, - Егор сделал успокаивающий жест Заваркиной, словно та была разъяренной итальянской мамашей, и оттащил девчонок в сторону. Кирилл с тоской посмотрев на заброшенный недостроенный манеж, который ему не терпелось исследовать, присоединился к ним.

- Нам нужна ее помощь! – жарко зашептал Егор, - ты хочешь совсем без Бала остаться?

- Бал не отменили! – запальчиво возразила Дженни, - она может просто врать.

- Ты видела его в расписании? – в полный голос поинтересовался Кирилл.

Заваркина стояла неподалеку и невозмутимо курила. Несомненно, она все слышала.

- Девки, вы дуры, - резюмировал Кирилл, - зачем ей врать?

- Бала не будет – это ясно, - с нажимом сказал Егор, - так что нам надо подумать о том, как ответить на этот жест.

- Ты так говоришь, потому что хочешь ее трахнуть, - выпалила Дженни.

Кирилл заржал в голос, Сонька толкнула Дженни в бок, Егор покраснел, как спелый томат, а Заваркина улыбнулась, снова уставившись себе под ноги. Дженни хранила на лице упрямое выражение.

Ситуацию разрядила бомжиха Ивушка.

- Заваркина, - завопила она, вывалившись из кустов, и распростав свои вонючие объятия к ней навстречу. Та отпрянула.

- Привет, Ивушка.

- Что ты мне принесла? - трогательным голоском с детской наивной интонацией поинтересовалась бомжиха.

Заваркина стала доставать из своей сумки, висевшей через плечо, пластиковые контейнеры с магазинными салатами, пиво, копченый рыбий хвост, мясную нарезку. Счастливая Ивушка прижимала к себе яства, как родных детей, и чего-то ждала. Заваркина выдержала драматичную паузу и достала бутылку виски. Бомжиха радостно затанцевала. Кирилл наблюдал за действом с иронией, остальные трое – с ужасом.

- Ивушка, попугаешь мне детишек на Хэллоуин? – спросила Заваркина.

- Попугаю, Заварочкина, - Ивушка оскалила щербатый рот и погрозила кулаков четверке, - уж я им задам.

Сонька хрюкнула что-то невнятное, а Дженни невольно подалась назад.

- Не, не этих, - Заваркина хотела хлопнуть бомжиху по плечу, но передумала и только махнула в сторону манежа - я тебе на Хэллоуин целый отряд приведу.

- На стройку, шоль? - поинтересовалась бомжиха.

- На стройку, - подтвердила Заваркина, - нынче Бал тут будет. Да хорошенько попугай, товарок приведи, что ли.

Бомжиха радостно затанцевала, все еще прижимая к себе продукты.

- Ладно, ребят, - решилась Заваркина, - здесь я сделала все, что хотела и иду внутрь. Кто со мной, тот со мной. А о Бале, - она обратилась к Дженни, - вам объявят завтра.

Заваркина развернулась на каблуках и направилась к манежу. Егор, долго не думая, пошел за ней. Кирилл задержался лишь на мгновение, чтобы зачем-то покрутить пальцем у виска.

- Как бычки на веревочке, - скривилась Сонька, - вот что сиськи животворящие делают.

- Давай, девки, со мной, - Ивушка кинула, наконец, еду на землю и завертелась вокруг своей оси, размахивая руками над головой.

Девчонки кинулись от нее прочь быстрым шагом, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на бег.

- Этот парк бесконечный! – пропыхтела Дженни, - мы бежим уже минуты три, а школы всё еще не видно!

- Нам еще спортзал мыть, - вспомнила Сонька с досадой, - а эти типы будут с Заваркиной в этой куче плюща прохлаждаться.

Девчонки выбрались из парка без приключений.

- Семь минут быстрой ходьбы! – подсчитала Сонька.

- Я вся грязная, как свинья, - буркнула Дженни, остервенело, но неэффективно отряхиваясь. В ее глазах стояли слезы.

- Скорее, как пехотный солдат, - ласково сказал Соня и обняла подругу.

Физрук Алексей Владимирович, статный лысеющий мужчина с лицом боксера, встретил их на пороге спортзала. С ним когда-то случился несчастный случай: его поразило электрическим током, отчего его пальцы приняли причудливую форму и больше никогда не разгибались. Ему пришлось оставить спортивную карьеру и уйти преподавать в школу. Однако, к ученикам он относился с иронией и даже с некоторой теплотой, что скрашивало для непобедимой четверки еженедельные уборки спортзала.

- Привет, девчата, - поприветствовал он Соню и Дженни, - где швабры, вы знаете.

С этими словами он скрылся своей каморке. Он никогда за ними не присматривал. Знал, что вечером придут уборщицы и все вымоют, как следует. Остальное его не интересовало.

- Ты думаешь, Бала не будет? – грустно спросила Дженни.

- Не думай об этом, - сказала Сонька и со вздохом открыла чулан со швабрами.

Парни так и не вернулись.

Глава седьмая. Духовная безопасность.

Концепция духовной безопасности была сложна и многогранна и в то же время проста, словно пирожок с капустой.

Над выпеканием этого пирожка несколько лет трудились лучшие умы города Б. Они вставали утром, втискивали свои ноги в сандалии и шли в присутствие, где сочиняли и анализировали, анализировали и сочиняли. Эти достойные всяческого уважения мужи стояли на страже нравственности, порядка и человеческого достоинства. Она работали, чтобы оградить население города Б от скверны и тлетворного влияния Запада. В их глазах горел неистовый огонь, который могли нести в середине своей головы только истинные воители. Через полгода усердного труда, они даже стали поглядывать на ничего не подозревающих сограждан немного свысока.

Результатом труда «ударной группы Оперативников Света» явилась тоненькая брошюра, которую торжественно вынесли из типографии в стопке из шестидесяти штук. Воители прослезились и торжественно обнялись. Брошюры отправились в библиотеки городов и сел.

Однако, неблагодарное население города Б не только не прониклось симпатией к труду, но, похоже, вовсе его не заметило. И дело оказалось в той самой простоте, к которой свелась вся эта ювелирная работа по спасению человечества. Формула духовной безопасности была такова: не праздновать Хэллоуин и День Святого Валентина и, по возможности, не сквернословить.

Взрослые и солидные люди – экономически активное население, как их принято называть по-научному – не обратили внимания на «свод рекомендаций», упомянутый вскользь в новостях. Потому что Хэллоуин их никогда не интересовал, а ДСВ интересовал только в контексте подарка второй половине. Что касается некультурной брани, то как тут удержаться от крепкого словца, будучи раззадоренным пивком и футболом или не успев урвать шмотку за полцены на распродаже?

Чуть более древние слои населения тоже не ощутили эффекта спасительной брошюры. Только однажды бабульки на рынке столкнулись с неприятностью: она свалилась на их головы в виде худощавого молодого человека в опрятной выглаженной голубой рубашке и интеллигентных очечках.

Он пришел в полдень, когда у бабок шла бойкая торговля, и попросил прекратить продавать тыквы молодым людям. Таким тоном, словно это был героин.

- Да, ты чего, сынок? – поинтересовалась бойкая старушенция, маленькая и вертлявая. Половину ее выручки делали тыквы.

- Ты чего это вздумал нам указывать? – взревела тетка, похожая на бегемота. Тыквы составляли почти всю ее выручку.

- Ты че, ваще? – поинтересовался небритый мужик с внушительным перегаром и мрачно сплюнул на растрескавшийся рыночный асфальт. Это был Виктор Евсееич. Он поставлял тыквы в Школу Святого Иосаафа в промышленных масштабах и успел сколотить на этом состояние. Оно состояло из небольшого, но крепкого кирпичного домика в пригороде и ладно работающей Нивы-Шевроле, в багажник которой каждый октябрь с нежностью и любовью загружались круглые оранжевые ягоды с собственного поля Виктора Евсеича.

- Запрещено, - немного струхнув, пролепетал парень.

- Кто мне запретит? – зарычал Евсееич, - ты, что ли?

Торговки глумливо засмеялись.

В этот момент к прилавку бойкой старушенции подошла робкая восьмиклассница в трогательном худи с ушками на капюшоне.

- Ты, дочка, бери тыковку, не стесняйся. Я еще когда девчонкой-то была, то мы морды вырезали да на забор вешали, чтобы взрослых, что из клуба шли, перепужать! А они ишь! Воспрещать вздумали! Бери, дочка.

- Спасибо, - пискнула девчонка, схватила маленькую, но идеально круглую тыковку, отдала старушенции смятую бумажку и убежала, дабы не оказаться в центре скандала.

Бойкая старушенция победно уставилась на парня.

- Так ведь сатанизм, бабушка! – попробовал парень зайти с другой стороны,- от лукавого праздник!

- Тьфу на тебя, - старуха замахнулась на него грязной тряпкой, которой вытирала прилавок, - какой такой сатанизьм? Забавы это все, да и только! Малые мы были! Какой Сатана тебе?

В подтверждение своих слов она топнула тощей ножкой, обутой в теплый ботинок, словно ставя точку в дискуссии.

- Торговали, и будем торговать! – сурово буркнула тетка, похожая на бегемота. Она любила, чтобы ее слово оставалось последним.

Парню не оставалось ничего, кроме как убраться восвояси.

В это же время точно такой же парень – в рубашке и очках – поднимался по ступеням рок-клуба «On the cock». Клуб недавно анонсировал, что на Хэллоуин в его кулуарах пройдет забойное мероприятие с какими-то крутыми пауэр-металлистами, морем пива и обнаженными женщинами на подтанцовке.

Существенным отличием «клубного» засланца от «рыночного», было то, что «клубный» обливался холодным потом. Он отдавал себе отчет, куда его послали насаждать нравственность и что с ним там могут сделать. Тем не менее, он глубоко вздохнул и мужественно поднялся по ступеням.

Скрип онзекоковской двери потревожил его владельца, Игоря Заскокова, который вчера изрядно перебрал и решил переночевать на кухне своего заведения. Парень-засланец, увидев вышедшую ему навстречу личность – опухшую и помятую, но с брутально подведенными глазами и в футболке с жутким рисунком – подумал, не дать ли ему деру.

- Что? - мрачно спросил Игорь.

- Я пришел к вам по поводу грядущего мероприятия, - пролепетал парень, расстегнул свой портфель и достал оттуда какие-то бумаги.

Игорь, который в миру был человеком культурным и любопытным, про Духовную Безопасность был наслышан. Он от души посмеялся, читая сообщения информационных агентств. Особенно его повеселили выдержки из «рекомендаций», в которых сложными словами объяснялось, что праздновать «чужие» праздники нехорошо. Не то, чтобы совсем плохо, а нехорошо. Не то, чтобы совсем запрещено, а рекомендуется не праздновать.

Теперь же после отличной вечеринки, Игорь меньше всего хотел слушать всю эту ересь. Он хотел пить, спать и в туалет. Поэтому, как только парень застегнул свой портфель, Игорь взял его за шкирку, подвел к двери и рывком открыл тяжелую железную дверь. Он выволок вяло сопротивляющегося противника наружу и ловко спустил его с пяти ступенек, что вели к крыльцу. Парень упал в отцветшую и раскисшую клумбу, закиданную бычками и другим подозрительным содержимым.

- Еще раз придешь, я из тебя чучело набью.

Высказав это мрачное обещание, Игорь вернулся в клуб и запер за собой дверь на два оборота ключа.

Акция по внедрению духовной безопасности стремительно проваливалась. Спасение пришло с неожиданной стороны. Губернатор Федор Гаврилович Кравченко – мужчина видный и усатый, патриархальных взглядов (по нынешним меркам, это означало «содержащий не больше одной любовницы») –  поставил на рекомендациях свою подпись. Чем именно он руководствовался, для жителей города осталось загадкой. Может, его пиар-служба тогда решила, что духовная безопасность – это чудесная возможность подчеркнуть свою заботу о населении.

Местная пресса кинулась муссировать термин «Духовная безопасность», но так как обсуждать было особо нечего, то выкрики свелись к словосочетанию «подпись губернатора Кравченко». Большинство из них и вовсе ограничилось короткими информационными заметками. Кто-то высказался одобрительно, а Заваркина, напротив, выступила с резкой критикой, на которую никто не обратил внимания.

- Надо было не выступать по пустякам, - притворно огорчилась она, - приобрела себе славу вечно лающей дворняжки.

Дабы придать духовной безопасности наглядный характер, было решено привлечь творческих людей. Планы ударной группы по борьбе со злом и наступлением на город Б пожирающего душу капитализма чудесным образом совпали с амбициями молодого и богатого на художественные образы режиссера Яичкина. Он развернул масштабный, но довольно расплывчатый проект для детей и юношества, назвав его «Под землей».

Подпись губернатора, хоть и неофициально, но обязывала бюджетные учреждения к исполнению рекомендаций по духовной безопасности. Режиссер Яичкин с удовольствием взял на себя обязанности приглядывать за школами и средними профессиональными учебными заведениями.

Школа Святого Иосаафа, хоть и была практически автономным предприятием на самофинансировании, тоже попала под раздачу. В попечительском совете было много мужей, лояльных губернатору.

Ангелина Фемистоклюсовна пребывала в смятении. Она стояла на сцене перед микрофоном и смущенно потирала вспотевшие ладони. Она объявляла старшеклассникам, что грандиозного, роскошного, веселого и чудесного события школы Святого Иосаафа – Бала на Хэллоуин – больше никогда не будет.

- Совсем без праздников вас не оставят. Вероятно, бал будет проведен в другое время и по другим канонам, не имеющими ничего общего с бесовским праздником, - сказала Анафема в микрофон. Ответом ей было возмущенное жужжанье.

На педсовете в начале сентября обсуждался вопрос замены Хэллоуинского Бала другим, не нарушающим воли губернатора.

- Летом можно будет сделать праздник в честь Петра и Хавроньи, - внес кто-то предложение, - это русский аналог дня святого Валентина.

- Летом эти дети будут на Мальдивах, - буркнул учитель черчения Селиванов Леонид Иванович, в прошлом профессор Томского архитектурно-строительного университета.

Директриса, улучив момент, наотрез отказалась выступать перед учениками.

- Ангелина Фемистоклюсовна, вы с учениками на короткой ноге. Вам и карты в руки, - поспешно сказала она и, не дожидаясь ответа Анафемы, заговорила о новой партии аутентичных учебников английского, которые были только что доставлены в школу. Часть из них оказалась бракованной.

Селиванов Леонид Иванович, бывший профессор, гаденько захихикал, глядя на смятение Ангелины Фемистоклюсовны.

- Последняя пятница октября будет обычным учебным днем, - буркнула Анафема и убежала со сцены в предупредительно открытые двустворчатые дубовые двери, захлопнув их за собой.

Зал за дверью взорвался возмущенным ревом и тут же рассыпался на множество негодующих голосов.

Егор победно посмотрел на Дженни и Соню. Они вчетвером снова сидели на заднем ряду.

- Все равно твоя Заваркина противная, - упрямо сказала Дженни, вставая и закидывая сумку на плечо.

- Она не его, - съехидничала Соня.

- Моя, - просто ответил Егор и закинул длинные ноги на спинку впереди стоящего кресла.

- Мечтай, - сказал Соня, и они с Дженни удалились, отмахиваясь от однокашников.

«Надо что-то делать!!!»

«Мы это так не оставим!!!»

«Как можно было отменить БАЛ???»

Со всех сторон неслись призывы к свержению школьной администрации, обещания позвонить отцу, матери или дяде, который или которая «всё уладит». Несколько девушек плакали. Никто не мог поверить, что Бал действительно отменили.

- Ты как хочешь, а я с Заваркиной, - задумчиво заявил Кирилл, наблюдая, как девчонки выходят сквозь высокие дубовые двери.

- Хочу или не хочу – это уже не имеет значения, - непонятно сказал Егор и швырнул бумажный самолетик в толпу.

Такая уж была традиция у четверки – в актовом зале причудливо сложенной бумагой разбрасываться.

Глава восьмая. Долги надо отдавать.

Долг первый.

- Почему я должна это делать? - на высоких нотах верещала Нина Смоленская, прославленный режиссер города Б, обласканный критиками и воспетый в СМИ.

- Потому что, - буркнул ее муж Павел и уставился на яичницу.

Он ел яичницу на ужин уже второй год, с тех пор как женился на Нине. Его бывшая жена славно готовила: к ужину Павла всегда ждал хорошо прожаренный кусок мяса и какие-нибудь ватрушки. Нина же готовить не то, чтобы не умела, а скорее отказывалась в категоричной форме. «Я – не домохозяйка!» - говорила она и томно смотрела вдаль. Завтракал и обедал Павел в кофейнях и ресторанах, а по вечерам ныл и требовал еды. Нина бесилась, швыряла в него вещами, а потом непременно сдавалась и шла готовить ненавистную яичницу.

- Почему? - допытывалась Нина, - почему я должна делать для Заваркиной представление? Кто она такая? Кто она мне? Подружка? Сестра? Мать? Еще один бесполезный человек.

Павел фыркнул.

- Что? – спросила Нина и раздраженно рубанула ножом по помидору. Несчастный овощ выскочил из ее рук и укатился под раковину. Павел проводил его взглядом.

- Вспомни, чем мы обязаны Заваркиной, - тихо сказал он и вернулся к тоскливому созерцанию яичницы.

Нина скривилась. Два года назад Заваркина прижучила первую жену Павла: она хотела ее, Нину, довести до самоубийства. «Извести», - как говорила Нинина бабушка.

Если бы не Заваркина, Павел до сих пор был бы женат, а Нина, возможно, мертва. Или сидела бы взаперти в сумасшедшем доме.

- И сколько это будет продолжаться? – спросила Нина. Раздражения в ее голосе поубавилось. - Сейчас она требует представление, а потом что? Захочет нашего ребенка забрать? Она же профессиональная шантажистка и падальщица!

- Она сказала, что речь идет об одном представлении, - сказал Павел и решился ковырнуть остывающую яичницу вилкой. Из нее потел желток. – Она обещала оставить нас в покое. Навсегда. Предложила даже перестать здороваться.

Павел вспомнил, как встретил Заваркину на коктейле. Он рассматривал девчонок и прикидывал, какую бы прокатить сегодня на своей новой тачке (бизнес-класс, сиденья с подогревом), он наткнулся на знакомое лицо и на секунду опешил. Ему показалось, что это Алиса Заваркина, его давняя подруга, в которую он всегда был немножечко влюблен. Он хотел было кинуться с объятиями и поцелуями, но его затуманенное бурбоном сознание выхватило коротко стриженые волосы и навечно прилипшее агрессивное выражение лица. У Алиски никогда не было ни того, ни другого.

- Здравствуй, Анфиса, - Павел упал на стул рядом с Заваркиной-старшей, мазнув ее щеку бесцеремонным поцелуем.

- И тебе не хворать, - с хитрой улыбкой ответила та, - я здесь, кстати, по твою душу сижу.

- Повезло мне, - улыбнулся тот, но нутро его похолодело. Весь город знал, что если Заваркина тобой интересуется, то жди либо скандала, либо расставания. Расставание, в свою очередь, могло быть либо с огромной суммой денег, либо с женой или подругой, либо с высокой должностью. Последнее тянуло за собой расставания с двумя предыдущими.

Подруга Заваркиной, сидевшая теперь напротив Павла, разглядывала его, не скрывая интереса. Она от любопытства так подалась вперед, что ее большая грудь оказалась полностью лежащей на столе. Павел на секунду засмотрелся в вырез ее блузки.

- Как Алиса?

- Процветает. Сын подрос. Болтает по-норвежски.

- У нас тоже все чудесно. У меня чудесная высокооплачиваемая работа и любимая жена, - Павел самодовольно усмехнулся и откинулся на спинку стула. Она была слишком затейливо изогнута, поэтому Павел принялся смешно ерзать располневшим телом, пытаясь устроиться, что несколько снизило градус его самодовольства.

У Заваркиной дернулся уголок рта. Подруга выжидательно посмотрела на нее, а Павел снова посмотрел на лежащую на столе грудь.

- Как хорошо, что я тебя избавила от жены, правда? – сказала, наконец, Анфиса.

Удар был одиночным, но точным. Павел вспомнил, как неприятно и предательски дернулось его лицо тогда.

- Да и детей у нас пока нет, - Нина вернула Павла в реальность.

Иногда разговор с женой поворачивался так, что дети становились камнем преткновения. Нина то не хотела детей, потому что она «не домохозяйка», то, потискав свою недавно родившуюся племянницу, настойчиво требовала немедленно ее оплодотворить. У Павла уже был ребенок от первого брака, и он осторожничал с непостоянной супругой.

- В общем, Заваркина хочет тебя видеть. Не возражай! – крикнул Павел, видя, что жена открыла рот, - сказала, что найдет тебя сама.

Эту ночь Нина спала плохо. Она воображала ужасы, которые ее могла заставить сделать Анфиса. Ей грезились инсценировки ритуальных убийств, разнузданных оргий, политической подставы или какой-нибудь провокации, которая, несомненно, пойдет на пользу театру, но навредит лично ей, Нине.

К четырем часа утра Нинины страшные мысли перешли в более прозаическую область. Где репетировать? После ее увольнения из Института Искусств, где Нина преподавала, ей пришлось покинуть все более или менее приличные репетиционные площадки: ректор, старая грымза, выписала ей «волчий билет». Нина с остатками своей труппы пристроилась в гнилом доме культуры в пригороде. В ДК был только один зал и одна комната для репетиций с пасторальным видом из окна: речушкой, деревушкой, церквушкой. Все эти недвижимые сокровища театру новой драмы «Гнилая сцена» пришлось делить с литературным клубом для пенсионеров и группой восточных танцев для домохозяек. Часто им приходилось не только репетировать, но и давать спектакли в коридоре. Нина изо всех сил старалась придать таким выступлениям декадентский дух, но выходило слабо и неубедительно. «Гнилой сцене» пришлось перестать брать деньги за свои спектакли.

Павел устроил ее в фирму, торгующую электроникой. Поначалу Нине претили корпоративное лизоблюдство и подъем по часам, но со временем она вошла во вкус. Она съездила на два семинара в столицу, пожила в хороших гостиницах, отведала дорогого алкоголя и хорошей еды на корпоративных фуршетах и сдалась.

- Бесполезно сопротивляться, если на тебя напал медведь, - говорила она всем, кто хотел ее слушать, - надо расслабиться и пусть он тебя мотает. Увидев, что ты не сопротивляешься, он решит, что ты мертвая и бросит тебя. Ты выползешь к людям и проживешь еще один день. И поставишь еще один спектакль. И поднимешь еще один театр.

Нина намеренно назначила встречу именно здесь, в отремонтированном и сверкающем офисе. Так как своего кабинета у Нины пока не было, она встретила Заваркину в фойе внизу, в уголке для клиентов, властно велев секретарше принести кофе.

- О чем пойдет речь? – высокомерно спросила Нина Анфису, пытаясь унять бешено колотящееся сердце.

Заваркина была одета в роскошное кашемировое пальто. У пальто был большой воротник, очень сложный крой и идеальная посадка, что выдавало в нем дорогую вещь. Войдя в помещение, она положила в карман ключи от машины. Весь антураж, придуманный Ниной для защиты своего эго, не произвел на Заваркину никакого впечатления.

- О Хэллоуинском Бале Святого Иосаафа, - сказала Заваркина и внимательно посмотрела на Нину.

Нина на секунду опешила. Она ожидала чего угодно, но никак не праздника для детей.

- Нелегального.

«Это уже похоже на Заваркину», - подумала Нина, и взгляд ее упал на ее правую кисть, лежащую на стол. Два пальца – указательный и средний – были покрыты экземой. Нининому удивлению не было предела.

Заваркина, заметив, что Нина уставилась на ее руки, спрятали их в длинные рукава своего идеального пальто.

- Я хочу, чтобы ты разработала единую концепцию…

- У меня тоже такое было, - тихо прервала ее Нина.

Она почувствовала то, что в учебниках по психологии зовется эмпатией – сочувствие, стремление разделить переживания другого, «примерить его ботинки». Только Нине не надо было представлять, что происходит с Заваркиной: она сама прошла через это. Были и такие же следы на руках, и зубы, испорченные желудочным соком, и разъедающее душу недовольство собой, которое унималось только после трех «бигмаков». Нина Смоленская несколько лет назад уже познала все «радости» булимии.

Нину захлестнула такая волна жалости к несчастной Заваркиной, которую никто не любит и которая вынуждена привлекать к себе внимание скандалами, дрязгами и третированием окружающих.

«У нее, наверно, и друзей-то нет», - подумала Нина и чуть было не всхлипнула. Тут же в ее голове промелькнула мысль о том, какой она, Нина – чудесный человек. Даже будучи загнанной в угол, она находит в себе силы сочувствовать своему врагу.

Заваркина, лицо которой поначалу хранило упрямое выражение, растерялась и принялась покусывать нижнюю губу. Будто в такт мыслям Нины.

- Я сделаю всё, что ты захочешь, - ласково сказала Нина и пожала Анфисино предплечье.

Заваркина втянула в себя воздух, словно загоняя внутрь выступившие на глазах слезы.

- Бал должен быть качественным, но слегка попсовым. Стильным, претенциозным, но легким. Он должен выглядеть как дорогая фарфоровая кукла ручной работы. Нестрашная, но стильная и странно привлекательная.

Заваркина задумалась, подбирая слова.

- Я знаю, что это не твой стиль, но никто в этом городе, кроме тебя, не способен сделать ничего масштабного.

Нина кивнула. Образ был ей понятен.

- Я не ограничиваю тебя в средствах. Ни в материальных, ни в средствах самовыражения. У тебя будет все что нужно.

Нинино нутро всколыхнулось: в висках застучала кровь, а сердце сделало кульбит. Она никогда не слышала таких слов о своем спектакле. Ей всегда приходилось выкручиваться, выпрашивать, обходиться подручными средствами. «У тебя будет все что нужно». Надо же!

- О, Заваркина, я сегодня же примусь за дело!

- Я покажу тебе помещение – оно, кстати, огромное, так что твоему таланту есть, где развернуться – после того, как его осмотрят строители и скажут, как и чем можно будет нагрузить конструкцию. Если хочешь, я принесу тебе схему здания.

- Конечно, хочу!

- С тебя эскиз и та штука, которую ты зовешь выгородкой, - улыбнулась Заваркина, - и серьезно: ни в чем себе не отказывай! Можешь потребовать даже тигра и воздушных гимнастов.

Нина улыбалась во весь рот. Даже на тех спектаклях, что спонсировал Павел, ей постоянно надо было ужиматься и выкраивать, чтобы не пустить по миру свою семью. А тут такая удача! Такая тема! Смоленской хотелось расцеловать Анфису.

Они обговорили еще кучу мелких вопросов и, наконец, разошлись, Нина воодушевленно порхала по офису оставшуюся половину рабочего дня. Она едва терпела, чтобы не сорваться и не побежать в театр прямо сейчас. Вместо работы она сидела в интернете, ползая по разным сайтам о Хэллоуине и подробно записывая в блокнотик всё, что хотела бы использовать.

Заваркина, выйдя из офиса, посмотрела на свою правую кисть и улыбнулась. Из огромной сумки-мешка – подарка Алиски – она извлекла французскую пудру. Открыв ее, Заваркина не удержалась, сунула нос в коробочку и понюхала спонж, после чего сделала два ловких мазка по своей кисти. Экзема исчезла.

Долг второй

Георгий Медведь обнаружился на стройке жилого комплекса в центре города. Он ходил в каске, резиновых сапогах и костюме-тройке, нелепо сидящем на его огромной нескладной фигуре. Он всегда старался как можно чаще выезжать из офиса и контролировать все инженерные работы, которые вела его компания. Говорил, что гораздо приятнее мешать строительную грязь, чем самому пылиться в кабинете.

Паренек, варивший какие-то трубы, прекратил свои занятия и снял маску. Под маской оказалась широченная улыбка, адресованная Заваркиной. Анфиса вежливо кивнула.

- Привет! – сказала она, подойдя вплотную к Медведю. Тот обернулся.

- Заваркина, матьтвою! Какого хрена ты тут делаешь, - он обхватил Заваркину своими огромными ручищами, приподнял и потряс.

- Ты нужен мне.

- Как мужчина, надеюсь? Я – женатый человек, между прочим.

- Ты мне нужен как умный мужчина и профессионал в своей области.

- Это пожалуйста, - зарычал он, - это хоть сейчас. Для тебя все, что угодно. Ты мой бизнес спасла!

- Чудесно. Пойдем, - Заваркина обняла его за талию, - мне нужно знать, насколько надежно одно недостроенное здание: можно ли его нагружать театральным реквизитом.

- Окэй, - сказал он через «э», - я готов! Поедем на моей?

- Пойдем, а не поедем, это недалеко. Еще одно: я знаю, что у тебя был паренек – спец по пиротехнике и всяким художественным взрывам.

- Есть такой, - подтвердил Медведь, - что взрывать будешь?

- Сцену оформлять.

- Ой, Заваркина, - Медведь снова вцепился в туловище Заваркиной, - люблю тебя, не могу! Молодец ты! Хорошая баба, деятельная. Ребенка растишь, деньги зарабатываешь! Женился б на тебе, ей-богу!

- Пошли, - улыбнулась Заваркина, - время – деньги!

- Твоя правда, Заваркина, твоя правда…

На место они прибыли на удивление быстро: вышли со стройки, пересекли проспект по переходу, обогнули здание семинарии и вошли бесконечный парк Святого Иосаафа с той стороны, с которой школу не было видно.

- Хорошо, что ты в своих диэлектрических ботах, - сказала Заваркина.

- Куда ты меня тянешь? - проворчал Медведь, - что это за лес? Сколько раз мимо ходил-ездил, а не подозревал, что здесь такая чаща.

- А можешь на Хэллоуин включить на своей стройке что-то громкое? Какой-нибудь отбойный молоток?

- Попробую, - хитро сказал Медведь.

Оставшуюся часть пути проделали молча. Заваркина думала о гимнастах, а Медведь поглядывал на Заваркину и думал, зачем она так коротко стрижет волосы.

- Ну что? - едва войдя в манеж, Медведь потер руки и принялся деловито осматриваться, - конструкция непобитая и еще довольно прочная. Деталями не буду тебя перегружать, не надо это тебе, - он снова притиснул к себе Заваркину, как плюшевого слона. Та тихонько крякнула. - Знаешь что? Я тебе своих парней пришлю! Приплачу им чутка за переработку, зато сделают они всё по совести. Прицепят-смонтируют твое барахло любо-дорого.

- Спасибо, - улыбнулась Заваркина.

- Да какое спасибо! – отмахнулся Георгий, - я тебе по гроб обязан!

- Только знаешь, Гош, - вкрадчиво повела Заваркина речь, - это у меня секретное мероприятие.

- Понял, не болтун, - хохотнул Медведь, - всё твои интриги! Веселая ты баба, Заваркина, женился б!

Он звонко чмокнул Анфису в щеку и еще раз как следует встряхнул.

- Признавайся, что у тебя тут будет? Подпольное казино со стриптизом? – спросил Медведь лукаво.

- Балерины, Георгий, балерины, - Заваркина улыбнулась, - ничего криминального, просто помещения для представления найти не можем. Надо тут лишь декорации установить да пару прожекторов повесить.

- Ишь ты! Искусством увлеклась, - пророкотал Медведь и принял серьезный вид, - давай посмотрим, что у нас тут есть.

Медведь вернулся к осмотру, а Анфиса присела на краешек строительной ванны, в которой когда-то мешали цемент, и закурила. Она любила наблюдать за работой профессионалов.

- Я помню этот объект, Заваркина, - рокотал Медведь, приглядываясь к конструкции, - знаю, кто его возводил. Каркас с антикоррозийным покрытием, крыша – ПВХ высокой прочности. Может простоять двадцать пять лет и не пошатнуться. Так что крыша достаточно прочная. И смотри, какой свет.

Медведь поднял голову вверх и залюбовался.

- А воздушных гимнастов сюда можно запустить? – поинтересовалась Заваркина, склонив голову на бок.

- Нет, - твердо и серьезно сказал Медведь, - людей покалечишь. Это же не цирк, скорее, коровник. Конструкция достаточно прочная, чтобы просто стоять, но трапеции она не выдержит. Можешь, факиров заказать. ПВХ не горит.

- Совсем? – удивилась Заваркина.

- Плавиться может начать, - улыбнулся Медведь, - при трехстах градусах по Цельсию. У вас тут будут жаркие танцы?

Долг третий

Случилось чудо: к Соне подошли старшеклассницы, которые до этого момента, завидев ее, только фыркали и отворачивались. Соня сидела на полу и с отвращением смотрела на пуанты, в которые ей предстояло вставить свои разбитые, опухшие, замотанные пластырем ступни.

- Что ты знаешь о тайном бале Святого Иосаафа?

Соня уставилась на них в недоумении.

- Его Заваркина организовывает. Мы должны будем там танцевать, - нетерпеливо отозвалась девушка в классных леопардовых сапожках. Такие одевались на пуанты или джазовки и замечательно грели ноги. Соня давно себе хотела купить такие, потому как в коридоре школы, где она просиживала большую часть времени, гуляли жуткие сквозняки. Кроме меховых сапожек на девчонке был чертовски стильный черный комбинезон для разогрева. Соня не отказалась бы пойти в таком на собственную свадьбу.

- Откуда вы знаете Заваркину? – спросила Соня у Леопардовой.

- Мы ей должны, - загадочно ответила та.

- Она избавила нас от Рейнхолмихи, - ляпнула круглощекая деваха, едва-едва державшаяся в «балетном» весе. На ней была укороченная розовая кофта, такие же колготки, гетры длиной во всю ногу и элегантный шоколадный купальник. Соня про себя окрестила ее Розовой. Когда она встала с пола, оказалось, что Розовая даже выше ее ростом.

- Тссс, - зашипели на нее подружки.

Вера Рейнхолм – старая немка, похожая на высохшую цаплю, была самым суровым репетитором в балетной школе: она гоняла старшеклассников до тридцать второго пота и до крови из пуантов. К ее чести надо сказать, что из ее учеников действительно выходило что-то путное.

Однако, никто из присутствующих не был заинтересован в балетной карьере: похоже, этих барышень, как и Соню, запихали сюда насильно. Они были детьми из приличных семей, мечтали удобно и уютно выйти замуж и, видимо, поэтому столько времени уделяли внешнему виду. Третья старшеклассница, например, серьезно увлеклась игрой «я - балерина». На ней был джемпер, нарукавники, гетры – всё ослепительно белого цвета. Ансамбль дополняли черные леггинсы, безумно дорогие высокотехнологичные пуанты, которые протирались в два раза медленнее обычных. На голове у нее был наверчен идеальный пучок из сверкающих русых волос. Выглядела она умопомрачительно.

Соня тоже пострадала от «ласк» Рейнхолмихи. Ей, как лучшему репетитору, настойчиво пихали Соню, но та, как лучший репетитор, так же настойчиво отказывалась. Соне, несмотря на ненависть к балету, было неприятно слушать из раза в раз что она – негодный материал, туша, жирная корова, которой никогда не стать балериной. В отличие от старшеклассниц, она даже перестала заботиться о красивой балетной одежде, сочтя эти траты лишними.

- Значит, ты ничего не знаешь, - разочарованно протянула Черно-белая.

- Меня в технические детали не посвящали, - надменно ответила Соня. Ей не хотелось признаваться, что она действительно не в курсе.

- Значит, точно не знаешь, - резюмировала Черно-белая, повернувшись к Соне спиной, - пошли готовить танец.

- Она сказала, что съемка будет, - воодушевленно Леопардовая, тоже потеряв к Соне всякий интерес, - потом можно будет выложить в блог.

- Еще сказала, что у нее будут фаер-шоу и живой тигр! – по секрету поведала Розовая, помахав Соне рукой.

Старшеклассницы, продолжая болтать, удалились. Соня в раздражении подняла свою сумку с пола и достала оттуда спасенный Заваркиной «блэкберри».

- Я тебе покажу живого тигра, - прошипела она и принялась раздраженно тыкать в кнопки.

Долг четвертый

Сей Сеич работал в школе Святого Иосаафа вот уже двадцать два года. В штатном расписании он звался учителем физкультуры, но на самом деле… На самом деле Сей Сеич был директором цирка.

Так его прозвали ученики еще в то время, когда театр «Aragosta» еще считался цирковым кружком, который Сей Сеич организовал десять лет назад на добровольной основе. В самом начале он учил детей простым цирковым трюкам: жонглированию и несложной акробатике.

Когда цирковой кружок привлек к себе внимание и пополнился несколькими очень артистичными ребятами из старшеклассников Святого Иосаафа, Анфиса Заваркина, от безделья вертевшаяся рядом, придумала пятнадцать вариантов названий на разных языках. Сей Сеич остановился на слове «Aragosta», что в переводе с итальянского означает «лангуст».

Сей Сеич где-то слышал, что продолжительность жизни лангуста учеными не установлена, и он углядел в этом знак: в любой момент Ангелина Фемистоклюсовна могла решить, что он отвлекает детей от учебы или развращает их «неподобающим образом жизни»: ведь не к цирковой карьере готовит Святой Иоасааф своих выпускников. Она легко могла перекрыть им кислород, убив на корню столь многообещающее начинание.

Сей Сеич предпочитал об этом не думать. Единственное, что он видел в этих детях – это их настоящее. Заброшенные, позабытые, очень одинокие подростки, у которых были новые гаджеты и одежда с иголочки, но не было ни капли внимания старших. Никто не спешил защитить их или показать, как справиться с испытаниями, что подкидывает им жизнь. Сей Сеич объединил их, дал им общее дело, а главное – он дал им жизненные ориентиры. Ребята работали с полной отдачей и знали цену благодарности: каждого хлопка аплодисментов, каждой улыбки ребенка и каждого «спасибо» от взрослого.

Ему, опытному и мудрому преподавателю, попадались и совершенно дикие «питомцы». Вроде Заваркиных. Сей Сеич не смог их приучить: Вася и Ася отличались какими-то несвойственными их возрасту взглядами на окружающее – цинизмом и нетерпимостью к чужим слабостям – которые отпугивали даже ребятишек из Муравейника, не говоря уж о «домашних». Иногда Сей Сеич недоумевал: каким чудом эти зверята попали в Иосааф? И как, ради всего святого, они умудряются здесь удерживаться.

Сей Сеич помнил их совершенно отчетливо. У Анфисы были густые каштановые волосы, и она носила огромные ботинки, в которых не могла пройти и полметра, не запутавшись в собственных ногах. Однажды Сей Сеич дал ей очень красивые пои – будто сделанные из лепестков роз – и показал одно несложное движение. Сначала неуклюжая Анфиса стукнула себя в глаз, потом Сей Сеича по затылку, после чего наотрез отказалась продолжать учиться.

Василий Заваркин в то время увлекался видеосъемкой. Он снял для цирка промо-видео, в котором факиры дышали огнем, а акробаты делали кульбиты. Видео было грамотно смонтировано и получилось очень стильным. Как тот странный Цирк Солнца, что теперь так любили все вокруг.

- У тебя талант, - сказал Сей Сеич тогда, похлопав Васю по плечу. Тот только улыбнулся.

Сей Сеич очень горевал, когда Вася погиб. Он всегда выглядел старше своих лет: еще в школе начал лысеть и приобрел глубокую морщину между бровями. Как-то забывалось, что этот парнишка еще молод, очень молод для того, чтобы решать взрослые проблемы. Сей спрашивал себя, мог ли он чем-нибудь помочь. И тут же отвечал себе, что нет, не мог. Никто не знал, что у Васи такие масштабные долги, кроме его друга Ивана и, наверно, самой Анфисы, которая была слишком горда, чтобы просить о помощи. После школы они почти утратили связь: Заваркины только иногда приходили на представления «Арагосты», чтобы поздравить Сея Сеича с началом лета.

Цирк-театр «Aragosta» был единственным школьным объединением, которое не расставалось на лето. Эти три месяца – насыщенное фестивалями время, и театр проводил его в разъездах.

Артисты мотались по всей стране. Им приходилось давать представления на невообразимых площадках: на песке, на щебне, на траве, на крытой площадке для танцев и на сцене заброшенного театра. Но юбимыми площадками «лангустов» оставались парки. В парке можно было вовлечь зрителя в представление, дать ему самому почувствовать себя актером, раскрыться и настроиться на нужный лад. Именно тогда от зрителя шла нужная энергия: чистая, живая, благотворная. Особенно любили питомцы Сей Сеича веселить детвору: оказалось, что дети – самая благодарная публика.

В спортивном зале было холодно и дуло изо всех щелей. Он был самым старым в школе, но зато свободным весь день. Когда на улице становилось слишком промозгло для репитиций, питомцы Сей Сеича перебирались в этот зал. Здесь он отрабатывал с ними элементы поинга, жонглирование контактным мячом, учил работе с флауэрстиками и девилстиками – приспособлениями для кручения в виде длинных тонких палок с украшенными концами. Сей Сеич забирал их с физкультуры и нещадно муштровал и питомцев-акробатов, и питомцев-факиров – ребят постарше, которые уже укротили огонь.

- Каким бы не было ваше мастерство, вы должны повторять самое элементарное каждый день! – говорил он розовощекому нескладному парнишке, заставляя повторять «бабочку» в сто сорок пятый раз, - если хотите оставаться лучшими, работайте, как работают балерины или переводчики. Изо дня в день.

Их фаершоу действительно было лучшим. За все время работы у «Арагосты» не было ни одного происшествия, чем они несказанно гордились. Когда по всей стране из-за непрофессионализма артистов стали сгорать заведения, народная любовь к вертящемуся огню поубавила свой пыл. Однако в Б все знали, что Aragosta не поведет!

Сей Сеич пристально следил за каждым поворотом мячей на цепочке в руках розовощекого паренька. Он поймал ритм и попытался уйти в себя: взгляд его стал стеклянным, а движения механическими.

- Не отключайся, - тихо сказал Сей, - не успеешь поймать, если вывалится.

Он не заметил, как сзади подкрался самый старший и самый умелый из питомцев-«факиров».

- Звонила Заваркина.

- И? – Сей Сеич обернулся.

- Ей нужен Валлиец.

- Дай ей Валлийца. И скажи, что если будет съемка, я хочу получить копию.

Паренек кивнул и убежал.

Долг пятый

В старом здании на углу, том самом, что образует главная улица города Б с вокзальной площадью, расположился салон «Cara mia». В витринах салона красовалась искусно сделанная мебель, дорогие светильники и напольные вазы невообразимых форм. Чуть поодаль стоял обеденный стол, покрытый белой хрусткой скатертью. На нем – элегантный сервиз из тонкого фарфора на двенадцать персон, демонстрирующий один из вариантов изысканной обеденной сервировки.

Витрина притягивала зевак, которые разглядывали выставленное, а насытившись, принимались всматриваться в глубину салона, пытаясь разглядеть людей, которым довелось прикоснуться или даже посидеть на этом чудесном диванчике, стилизованным под кушетку девятнадцатого века или отхлебнуть из тех воздушных бокалов. Но сегодня ни одна живая душа не показывалась перед окном.

Но как назло, именно сегодня прохожим было бы на что поглазеть. Посреди салона стоял длинноволосый манерный юноша в узких слаксах и коротко стриженая девушка в короткой юбке, высоких «мартенсах», и алой, словно огнетушитель, кожаной куртке. Они о чем-то горячо спорили.

- Ты – охреневшая морда, - раздраженно сказала Анфиса.

- Ты просишь невозможного! Ты знаешь, во что мне встанет украшение зала почти в тысячу квадратных метров?

- Восемьсот метров, - поправила его Заваркина, -  и «невозможно» – это если бы я просила у тебя тигра! А прошу у тебя твои… цветуи!

- Цветуи?! – завопил Яшка.

- Кстати, надо в зоопарк наведаться. Может, тигра добуду, - Заваркина задумчиво смотрела на потолок, - а твой папа видел твои накрашенные реснички?

- Ты просишь невозможного! - еще раз повторил Яшка.

- Яша! Ты – лучший декоратор в городе! Да, что в городе! В стране!

- А может в мире? - улыбнулся Яша, пытаясь не поменять сурового и «невозможного» выражения лица.

- Я заплачу тебе за каждый потраченный цветуй!

- Не называй их так! - снова вспылил он, - правда, заплатишь?

- Твой бывший и мой нынешний за всё заплатит, - хищно оскалилась Заваркина.

Яша помрачнел лицом.

- Ой, ну ладно! Все-таки я перед тобой немножко виноват, - сказал он понуро.

- Не рыдай, - Анфиса хлопнула его по плечу, - там будет Валлиец.

Тонкое красивое лицо Яши вдруг прояснилась. Он поднял украшенный перстнем указательный палец вверх, призывая Заваркину помедлить с Валлийцем во имя идеи.

- Я декорировал позапрошлый Бал на Хэллоуин и эта главная по воспитанию – противная такая тетка – велела мне все забрать. Дети, говорит, все растаскивают, а потом по школе разбрасывают.

- Угу, - кивнула Заваркина, - мы с Васькой однажды на бутафорских мечах рубились. Зрелищно так вышло.

- Смотри, - Яша не давал себя сбить с толку, - ты забираешь весь этот хлам, а я, в качестве бонуса, декорирую твой ангар.

- Манеж, - поправила его Заваркина, - ну парочку-то цветуев от себя добавишь?

Анфиса, хихикая, ловко увернулась от запущенной в нее тряпки.

- Добавлю, иди уж!

- Спасибо, - с чувством сказала Заваркина, - обещаю: это в последний раз.

- Так я тебе и поверил, - проворчал Яша ей вслед.

- Ах да! Мебеля какие-нибудь для лаундж-зоны прихвати.

- Цветуи, мебеля… Ты, Заваркина, деревня!

- Ага, - радостно согласила «деревня» и скрылась за дверью.

Долг шестой

- Я не хочу тебя видеть.

- Это еще почему? - непритворно удивилась Анфиса.

Кухня была просторная и очень чистая. На ней сверкало все: кастрюли, ковшики, половники, какие-то ложки. Повара сновали туда-сюда. На них были белые накрахмаленные одежды.

Официанты то и дело засовывали свои носы в дверь: уносили одно, приносили другое. Кипела работа.

Это была кухня лучшего ресторана в Б. Он располагался в десяти минутах езды от городской черты, на берегу озера, рядом с песчаным пляжем, и из окна посетителям открывался романтический вид. Ресторан не носил никакой вывески: только большую каллиграфическую букву «Б», пристроенную над входом. Та же буква красовалась на салфетках, полотенцах и на форме обслуги.

Он тоже был в форме с буквой «Б», а в руке держал острый нож.

- Ты еще спрашиваешь? – яростно прошипел он, - я из-за тебя сексуальный преступник!

- А ты и есть сексуальный преступник, - спокойно парировала Анфиса. Она огляделась по сторонам, выискивая точку, к которой можно было бы припарковать свой усталый зад. Перед тем, как начать этот разговор, она не удержалась и прогулялась вдоль воды. Было чудесное туманное утро.

- Я жизнь посвятил воспитанию молодежи этого мерзкого городишки! – пафосно заявил Анфисин собеседник.

- Теперь посвяти себя работе над угощением для моего Бала, - взгляд Заваркиной упал на соблазнительно ровную гладкую поверхность, на которую можно было бы присесть, но что-то ей подсказало, что это плита.

- Еще и работать со Смоленской? Дамочки, из-за вас я здесь! - он поджал губы и с презрением огляделся по сторонам.

- Во-первых, ты неплохо устроился, благодаря мне, кстати, - Заваркина скривилась, - во-вторых, ты действительно не будешь работать со Смоленской. Со Смоленской буду работать я, а ты будешь работать со мной.

- Я не буду работать ни с тобой, ни со Смоленской, - поправился он.

- Ну, ты сам напросился.

Заваркина вышла на середину кухни.

- Господа, - крикнула она и хлопнула в ладоши, -  этот человек – сексуальный преступник. Он снимал и распространял порнографические материалы с участием несовершеннолетних. Никто не доказал его вину, но это не утешило родителей покалеченных им детей.

Повара, их помощники, официанты, посудомойки и метродотель, которые поначалу не обратили никакого внимания на нахалку, после слова «несовершеннолетних» побросали свои дела и уставились на Заваркину.

- Сука, - взревел он, и кинулся на нее с ножом.

Заваркина, будто ожидая нападения, протянула руку к ближайшей плите, вытащила из кипящего ароматного бульона огромный половник и плеснула жирное содержимое в лицо своего преследователя. И как будто этого было мало, с размаху треснула его половником по ребрам. Тот согнулся пополам.

На кухне поднялся переполох. Посудомойка кричала, что нужно куда-то звонить, чтобы Есенина связали и кастрировали. Метродотель вызывал управляющего по внутреннему телефону. Повара, побросав орудия труда, сгрудились вокруг поверженного Анфисиного врага.

- Похоже, жизнь тебя не научила не вступать с Заваркиными в открытые противостояния, - задумчиво констатировала Анфиса и, на всякий случай не выпуская половника, пятью маленькими шажочками просочилась в приоткрытую дверь за своей спиной. Никто и не думал ее задерживать.

Дверь вела в темный коридор, заваленный какими-то тюками и вышедшими из строя промышленными кухонными приборами.

- Псс, - услышала она тихий шепот, - Анфиса Павловна.

Она обернулась. Из приоткрытой двери на нее упала полоска света, в которой материализовалось простоватое девичье лицо: нос картошкой, жидкие волосенки, два торчащих заячьих зуба. Однако, несмотря на непритязательность, лицо было доброжелательным.

- Чего? – таким же таинственным шепотом спросила Анфиса.

Девушка поманила ее пальцем.

За дверью оказалось просторное помещение, выглядящее точь-в-точь как соседнее. Только здесь не было ни поваров, ни официантов, ни сурового метродотеля – только три девушки приблизительно одинаковой наружности. Заваркина надела на лицо вопросительное выражение.

Девушка, что позвала ее, заметно робея, указала на поднос, стоящий на столе.

- Какая красота! – изумилась Заваркина.

На подносе были капкейки – американская версия классических английских кексов. Два из них были облиты глазурью – оранжевой и сиреневой – сверху твердой и опытной рукой была нарисована белая паутина. Три других были посыпаны шоколадными гранулами. Из одного торчали три пары шоколадных ног и мильные глазки, из другого, как из земли, выбирались два мармеладных червячка. Третий обзавелся кошачьей мордой с тонкими оранжевыми усами, выпученными глазками и ухмылкой.

Это был perfect catch для Хэллоуинского Бала.

- Они великолепны! – восхитилась Заваркина, подцепила тот, что был с кошачьей мордой и сожрала его в два укуса.

- Мы слышали о Бале Святого Иосаафа. Мы хотим готовить для него. Наша кондитерская называется «Уткинс». Меня зовут Тамара.

- А почему «Уткинс»? – Заваркина взяла сиреневый и сгрызла с него всю глазурь, - очень вкусно. Что это?

Тамара хитро улыбнулась. Улыбка была лукавой и будто говорила: «Хоть режь меня на кусочки, я все равно не выдам, что эта глазурь сделана из засахаренных фиалок».

- Это первые буквы наших имен фамилий: Усачева Тамара, Кудорова Инна и Носова Светлана.

- Очаровательно, - улыбнулась Заваркина, - можно еще один капкейк?

- Забирате всё!

- А можно будет продавать наши изделия в вашем кафе? – ляпнула та, что была представлена Светланой, и тут же получила тычок в бок.

- Если только я договорюсь с тем суровым мужчиной, который ею управляет, - сказала Заваркина сквозь капкейк, - и это не изделия! Это чудо! Они будто сделаны из облачков!

- Вы и не договоритесь? Быть не может! – сказала Инна, до сих пор молчавшая.

- Не льсти, - скривилась Заваркина, - имей уважение к себе как к художнику.

Поднос подходил к концу.

- А еще есть? – поинтересовалась Анфиса, оглядевшись по сторонам.

- Вы такая голодная? – спросила Тамара.

- С работы, - соврала Заваркина.

- Вы такая худенькая, - не унималась Инна.

- Обмен веществ хороший.

Тамара вынула из стоящей на соседнем столе корзинки еще четыре своих шедевра, явно припасенных для того, чтобы уговорить Заваркину, если той вдруг вздумалось бы отказываться от сотрудничества.

Один капкейк был покрыл оранжевой глазурью с зеленым хвостиком. Поверх глазури был так аккуратно нанесен темный шоколад, что рисунок сложился в лицо Джека-фонаря. На второй были беспорядочно нанесены мазки какого-то плотного крема, причем часть посередине осталась неохваченной и через нее проглядывало шоколадное тесто. В эту прорезь были помещены два красных «глаза» - это был капкейк-мумия. Третий был причудливо покрыт пастилой, которая сложилась в миниатюрный человеческий мозг с извилинами и полушариями. Четвертый же был подлинным шедевром: у него были зубы и фиолетовый мех.

- Не беспокойтесь насчет официантов: у нас есть девчонки, которые согласились помочь бесплатно, ради нашего продвижения, - сообщила Тамара.

Похоже, у «Уткинса» тоже были свои должники.

- Я посмотрю, что я могу для вас сделать, - пообещала Заваркина, - где у вас туалет?

Долг седьмой, неоплатный

Арт-директор клуба «Орхидеус» Ирма Страуме была человеком дела. Она не разводила сантиментов и всегда была готова помочь ровно в тех пределах, в которых была или будет оказана помощь ей. Еще Ирма каким-то чудом была в курсе всего, что творится в городе.

Поэтому Анфиса ограничилась телефонным звонком.

- Я тебя ждала, - раздался в трубке грудной голос Ирмы, - я знаю, кто тебе нужен. Те, кого ждали твои школьники.

- Спасибо, - сказала Заваркина.

- Всего хорошего и удачи.

Заваркина толкнула темную обшарпанную дверь, перед которой стояла. Сейчас она была одета во все черное: черные высокие сапоги, черные брюки, невнятный черный свитер. На ее лице не было косметики. Вид у нее был сонный и траурный.

Она шла к человеку, из-за которого убили ее брата.

Иван с дивной фамилией Спотыкайло считался гением. Он делал потрясающие, по-настоящему высокохудожественные фотоснимки. Причем не важно, что он снимал. В его объективе мир выглядел привлекательным или непривлекательным в зависимости от контекста, но непременно свежим, сочным и реальным. Его свадьбы выглядели стильными и наполненными любовью. Его кучи мусора смотрели с укором из двухмерного мира фотографии. Его брошенные дети были душераздирающим зрелищем. Его клоуны были смешнее, чем в жизни. Он снимал и артистов на сцене, и облака в небе. И глядящий на его любую фотографию обязательно восклицал: «Он гений!».

Спотыкайло, как и положено гению, обитал в жутком подвале с крысами. Василий Заваркин, старый друг Ивана, обладающий невероятным умением устраиваться и пульсирующей коммерческой жилкой, однажды брезгливо прошелся по его обиталищу.

- Слушай, Спотыкач, - он хлопнул его по плечу, - а давай откроем свою фотостудию?

Всю следующую ночь они просидели в подвале, и уже не обращая внимания на крыс, подбирали оборудование и рисовали планы комнат. Василий знал, у кого занять денег и знал, как ими распорядиться. Он продумал мелочи, набросал бизнес-план на подвернувшемся листке и двинул в поисках инвесторов.

Он не учел одного: Спотыкайло был конченым наркоманом. В приступе творческого безумия после провалившейся фотосессии с одной шебутной кошкой, он разбил камеру, взял деньги, что занял Вася, купил развлекательных веществ и пропал на неделю. В маленьком городе Б весть о том, что гений ушел в загул, разнеслась быстро. Заваркин, вознамерившись спасти деньги, отправился к цыганам, что в городе Б барыжили «хмурым» и исчез на три месяца.

Его изуродованное тело нашли на заброшенной свалке. И пока гений Спотыкайло пребывал в наркотической коме, Анфиса, будучи уже беременной, опознавала брата по его любимой кожаной куртке и серьге в ухе. Зульфия ждала ее снаружи: ее мутило от запаха формальдегида. Когда Заваркина вышла из морга, у нее было точь-в-точь такое же лицо, как и сейчас: сонное, траурное, ничего не выражающее. Все слова утешения, что тщетно тараторила Зульфия, пролетали мимо брони, которой она с того дня окружила себя и своего сына.

Был февраль, такой же жуткий и мертвый, как ее глаза.

Она ни с кем не разговаривала ровно неделю. Она быстро и молча организовала похороны, на которые слетелось полгорода. Люди почти не смотрели на закрытый гроб, а лишь пристально наблюдали за Заваркиной, не зная, чего ожидать. Но Анфиса смотрела в небо. И иногда на Сей Сеича таким же, ничего не выражающим взглядом. Сей Сеич, не стесняясь, плакал, и ветер трепал остатки его седых волос.

Иван обнаружился в добром расположении духа. Поговаривали, что он давно завязал с веществами и стал зарабатывать деньги. Кое-кто шутил, что еще чуть-чуть и гений бросит фотографировать и займется спортом.

Но когда Иван увидел Анфису на пороге своей мастерской, всю в черном и с тем же равнодушным страшным лицом, фотограф сначала побелел, потом посерел, потом побурел – и за доли секунды вернул себе прежнюю наркоманскую наружность и сутулую спину.

- Мне нужна твоя помощь, - тихо сказала она.

- Всё, что угодно, - так же тихо ответил он.

- Ничего особенного: просто сфотографируй Хэллоуинский Бал Святого Иосаафа.

- Всё, что угодно, - повторил тот, зачарованно смотря в это мертвое лицо.

Итого

Жилище Анфисы Заваркиной воображали каким угодно. Одни говорили, что такая может спать только на потолке жуткой холодной пещеры, укрывшись кожистыми крыльями. Другие воображали ее в пентхаусе из стекла и пластика. Третьи говорили, что она ночует в машине, а ребенка подбрасывает отцу в кофейню. Последнее было в корне неверно: Заваркина никогда не ночевала в машине, а Игорь Кныш не был Васиным отцом.

Никто не мог себе представить, что Заваркина укрывается от мира на третьем этаже старинного домика в центре города – бывшего особняка генеральской вдовы – и окна ее мансарды выходят на чудесный тихий сквер. На ее балконе летом цвела герань и обязательно дремала какая-нибудь приблудившаяся кошка. Такое жилище больше бы подошло пожилой театральной актрисе: старушке в седых буклях и жемчужной ниткой на морщинистой шее.

За эту неделю Заваркина, словно вихрь или ведьма в ступе, облетела весь город. Закипела неслышная, тайная, но яростная работа. Теперь же она наслаждалась заслуженным отдыхом, сидя на кухонном столе и втыкая нож в ярко-оранжевую идеально круглую тыкву.

Васька-младший, культурный и серьезный молодой человек, сидевший, в отличие от своей невоспитанной мамаши, на кухонном диванчике, переносил рисунок с шаблона на другую тыкву. Тыква была большевата для Васиных ручонок и норовила вырваться и упасть, но Вася подпер ее коленями и старательно колол оранжевый бок коротенькой иголкой сквозь лист бумаги. На листе бумаге было напечатано ехидно ухмыляющееся тыквенное лицо, которое Вася планировал потом аккуратно обвести ножиком и вырезать.

Этим вечером они задержались в редакции допоздна. Васька, уже умевший читать, писать и немного фотографировать, старательно выписывал крючочки в прописи и поскуливал от бесполезности своего занятия. Анфиса сидела на редакционном подоконнике и рисовала на стекле маркером варианты фонарей-Джеков: там были и злобные физиономии, и саркастичные, и развеселые. Зульфия отчаянно работала над каким-то запаздывающим материалом. Она то и дело запускала руку в шевелюру, отчего минут через пятнадцать ее волосы стояли дыбом. С левой стороны.

Когда Анфиса и Вася вернулись в свою уютную мансарду, то застали у себя гостя. Гость был одет в домашние тапочки, сидел в кресле и пил чай из своей любимой белой кружки с японскими котятами. Он говорил, что чашка идеально подходит ему по объему, а котята – лишь приятное дополнение. Анфиса ему не очень верила.

- Привет, дядя Федя! – завопил Васька и залез на руки Федору Гавриловичу, - мы тыквы купили!

- И вам продали? Ну, надо же, - ухмыльнулся тот.

- Вот расскажи нам, зачем ты подписался под этой ерундой? - строго вопросила Заваркина, целуя губернатора в макушку.

- Это не ерунда, это духовность, - улыбнулся тот и обнял ее за талию, - показывайте ваши овощи.

Изготовление фонарей решили не откладывать, и Васька так увлекся резьбой, что прикусил кончик языка, как уснувший котенок.

- Ты тихая, - заметил Федор Гаврилович, заваривая кофе в турке. Его кофе был черным как смоль и настолько крепким, что в нем можно было топить чертей.

- Я делом занята, - ответила Заваркина и с размаху воткнула нож тыкве в нарисованный глаз.

- Ничего не хочешь мне сказать?

- Очень хочу. Прекрати мучить ребенка балетом.

- Какого ребенка? - не понял Федор Гаврилович.

- Соньку. Танцевать-то она может и может, но очень не любит.

- Значит, ты поболтала с Сонькой, - губернатор расправил пальцем усы, - опять. И как она тебе?

- Породистая лошадь, - пропела Заваркина.

- Когда ты только успела? – ухмыльнулся Кравченко.

- Я же все время трусь в Иосаафе, - просто ответила Заваркина, - не удержалась, чтоб не поглазеть.

- И какие там настроения?

- Революционные, - соврала Заваркина, - все собираются на несанкционированный Бал.

- И моя дочь тоже?

- В первых рядах.

- Присмотри там за ней, ладно? - улыбнулся в усы Федор Гаврилович.

- С чего ты взял, что я туда иду? - Заваркина оставила тыкву.

- Ой, да брось, - губернатор рассмеялся и полез в холодильник, - все знают, что ты его организуешь.

- Организую, а не иду, - Заваркина тоже улыбнулась и вернулась к тыкве, - и потом, если бы не ты, никаких нелегальных балов не было бы. Зачем ты подписал этот уродский документ? Мало ли какие больные фантазии лелеют эти маленькие люди?

Федор Гаврилович не ответил. Он с отвращением смотрел на банку, которую только что достал из холодильника. В ней булькало что-то желтое, похожее на прогорклое масло. Сверху плавала зеленая плесень, пушистая и легкомысленная.

- Это что?

- А я почем знаю? - отозвалась Заваркина.

- Это анализы, - ляпнул Вася, не отрываясь от тыквы.

- Анализы чего? Желчи? – губернатор с отвращением швырнул банку в мусорное ведро и с укором уставился на Анфису.

- Я – отвратительная хозяйка, - развела руками та, - для этого ты мне тут и нужен.

- Эй, я, между прочим, народный избранник, - губернатор улыбнулся в усы.

- Вот и приглядывай за своим народом, - улыбнулась Заваркина.

Глава девятая. Кошка, которая жила в холодильнике.

Концепция сети продуктовых супермаркетов «Свежесть» выражалась тремя словами: на первом месте выступала, собственно, сама свежесть, а за ней подтягивались экологичность и доступность.

Насчет свежести реклама не врала: продукты действительно поступали прямо с ферм, коих вокруг города Б было немало. Шли на прилавки «Свежести» безупречные овощи: зеленые, очаровательно пахнущие пупырчатые огурчики, красные и ароматные помидоры, хрустящая капустка и прочие блага черной плодородной земли. В холодильники магазинов текло безупречное молоко и падало образцовое мясо.

Но козырем магазинов «Свежесть» была рыба: холодильники на колесах привозили ее ежедневно с большой рыбной фермы – и живую, и мертвую.

О, сколько страстей кипела вокруг этих питательных существ! За рыбой из «Свежести» выстраивались очереди, из-за нее даже происходили драки. В городе поговаривали, что однажды мужчина, лезший без очереди за последним налимом, получил этим же налимом по шее, крепко и страшно. Впечатлительные горожане утверждали, что продавцам пришлось звонить в скорую, полицию и уборщикам мест преступления, чтобы те собрали с пола кровь. Более внимательные горожане спорили с ними, заявляя, что кровь была рыбьей и никаких спецнарядов не потребовалось: дерущихся разняли своими силами, а налима поделили. В общем, ситуация была спорная и со всех сторон вызывала сомнения, но как ни странно, на репутации магазина она не сказалась ни коим образом: за жирненькими рыбешками по-прежнему шла охота и по-прежнему выстраивались волнующиеся очереди из плотоядных фанатиков.

Однажды утром, когда почти-самый-важный менеджер центрального офиса сети заварил свою первую чашку кофе, в его электронный почтовый ящик упало полное печали письмо. Писал управляющий одного из крупнейших супермаркетов.

Добрый день!

У нас в магазине нестандартная ситуация: в торговом зале завелась кошка. Кошка дикая, сами поймать мы её не сумели. Прогрызла дыру в ловушке. Проблема усугубляется с каждым днём, так как кошка уже освоилась и теперь бродит по торговому залу не только ночью, но и днем. Не стесняясь покупателей, она залезает на рыбные и колбасные витрины и ест продукты. Покупатели в шоке отказываются покупать что-либо, даже хлеб.

Рабочий день персонал начинает с того, что тщательно осматривает продукты на предмет порчи и списывает надкусанное. Кошка не поедает, а именно надкусывает каждую единицу товара, будто пробует. Особенно страдает рыба.

Прошу вас в срочном порядке что- то предпринять и избавить нас от кошки. Судя по всему, в торговом зале есть отверстие, через которое она проникает в зал.

Давно почти-самый-важный менеджер так не хохотал. Его раскатистый бас разнесся по этажу. Его кофе выплеснулся на стол, чуть не залив клавиатуру. Отхохотав положенные три минуты, он вытер выступившие слезы костяшками пальцев, поднял телефонную трубку и позвонил в ветконтроль.

К обеду от того же управляющего пришло второе слезное письмо, состоящее всего из двух строчек.

Ветконтроль ушел расцарапанный. Не знаем, что делать. Помогите.

Эта кошка – исчадие ада.

В то время как почти-самый-важный менеджер открывал второе «кошачье письмо», в школе Святого Иосаафа, у одиннадцатого класса «Б» шел урок истории. Его вел Пантелеймон Елисеевич, седовласый пожилой джентльмен, как говорится, старой закалки, одетый сегодня в горчичный кардиган с растянутыми петлями. Непримиримый вояка со всем, что на пути попадется, на уроках он часто срывался на нравоучительные речи. Ученики любили эту его черту: пока учитель, размахивая руками и брызгая слюной, грозил узловатым пальцем очередному воображаемому врагу, ученики могли неслышно походить на ушах.

Но в то утро класс молчал. Пантелеймон Елисеич со всей страстью одобрял отмену Бала.

- Всё самое пошлое и вульгарное пришло к нам из заграницы, - вещал он, - не только с Запада, как принято считать, но и с Востока. Вместо того, чтобы прислушаться к их мудрецам, коих не мало, наша молодежь смотрит их отупляющие мультики.

Таня и Ваня, брат и сестра, любители аниме, трогательные, худенькие, стриженные как эльфы, подняли на учители возмущенный взгляд. Но так как учитель пребывал в ажитации, они не решились ему возражать.

- Кельты, тем временем - продолжал он, - чей праздник Самайн был прародителем вашего нынешнего Хэллоуина, давно забыты. Кельты праздновали конец лета, окончание сбора урожая, и в то время Самайн не был связан ни с чем сверхестественным. Даже кельтская традиция вырезать из овощей фонари, чтобы подсветить мертвым путь в частилище, не имела к нему никакого отношения!

Ирландцы и шотландцы, эмигрировавшие в США развивали Хэллоуин в отрыве от родной земли и от духа Британии. Эмигранты не смогли сохранить свою культуру! Получился пустой праздник: алкоголь, вызывающие костюмы, раскрашенные лица, хождение попрошаек по домам, не имеющее ничего общего с английскими «духовными пирожками», когда бедняки, которым совсем нечего было есть, выпрашивали праздничную еду в обмен на обещание молиться за души умерших. И сейчас этот праздник, извращенный до неузнаваемости, снова возвращен в Европу. В худшем состоянии, чем уезжал.

Так вот в чем вопрос: какой из этих праздников мы должны перенять? Пустой американский? Сельскохозяйственный кельтский? Или католический День всех святых? Мы ведь не земледельцы и не католики. Зачем нам вообще что-то перенимать?!

Класс молчал. Чьи-то лица при слове «пирожок» приобрели мечтательное выражение. Кое-кто был хмур. Пантелеймону Елисеичу было все равно: он не смотрел на учеников.

- К тому же, чтобы заимствовать, нужно иметь хоть какое-нибудь представление о том, что заимствуешь, - продолжал он, - а мы культурно безграмотны! Посмотрите, что мы едим! Например, круассаны. Разве во Франции существуют круассаны с начинками? Нет, там отродясь не было круассанов с начинками: ни с джемом, ни с шоколадом, ни с кремом – если угодно, они подаются отдельно. Мы даже в пошлый американский бутерброд умудрились уложить докторскую колбасу!

Класс хихикнул, вообразив себе колбасный бургер.

- Значит, надо больше уделять внимание изучению других культур? – с улыбкой спросил Кирилл. Он обожал подзуживать старого учителя.

- Нет, молодой человек! – взвился Пантелеймон Елисеич, - я вам объясняю, что пока мы устраиваем балы с нечистью, русская культура приходит в упадок. Мы забываем наши традиции, не приемлем ничего своего, родного: самовара, русских пряников и калачей, чистого русского языка, исконно славянских праздников, опрятных девушек!

Женщины стыдятся платка, стыдятся косы, стыдятся сарафана. Нынешние барышни стремятся подражать тамошним моделям. Ходят на высоченных каблуках: некрасиво, не разгибая колен, да еще и в рабочий полдень. Женщины будто не хотят думать, а хотят слепо подражать. Есть такое понятие «дневной каблук»…

- Елисеич в свободное время «Вог» почитывает, - шепнула Соня Дженни. Та кивнула с улыбкой.

- Милые барышни, - Пантелеймон Елисееич, к несчастью, заметил их перешептывания, - выходите, пожалуйста, к доске. Обе.

Соня и Дженни нехотя встали, предчувствуя нечто унизительное.

-  Ваша юбка слишком коротка, - учитель ткнул пальцем в Соню. Соня, чья юбка действительно была на ладонь короче стандартной форменной юбки, кокетливо повертелась, чем вызвала хихиканье.

- А ваши носки? – он перешел к Дженни, - что значат ваши носки? Во что вы играете? Вам разве пять лет?

На Дженни были те самые гольфы, что Соня подарила ей на первое сентября.

- Хотя по вашему лицу можно понять, что это у вас врожденное, - резюмировал учитель и жестом попросил девушек присесть.

Класс тихо ахнул. Дженни удивленно уставилась на учителя, который раздухарился еще больше и принялся нарезать круги по классу. Соня, садясь, провожала его взглядом, словно хотела убить.

- Откуда с такой психологией возьмется высокая культура?

- Это точно! – громко сказала Соня, - никакой культуры нам не иметь, пока мы судим о людях по цвету кожи!

Но Пантелеймон Елисеевич не слышал возмущенного ропота.

- Мы одеваемся на иностранный манер в китайский ширпотреб, который пришел к нам еще в девяностых, - говорил он отрывисто, - в России из-за отсутствия культуры процветают фирмы, в сторону которых на Западе и не плюнули бы!

- Мы одеваем и едим ширпотреб потому, что как раз не знаем, что это дешево и некачественно, - на этот раз Кирилл был серьезен, - и пошло это из девяностых, от людей, которые выросли без доступа к другим культурам, за железным занавесом.

Мила Косолапова, которая понятия не имела, что такое «железный занавес», уткнулась в свой «айфон». Для нее все интересное на сегодняшнем уроке уже закончилось.

- Что ты знаешь о железном занавесе? – досадливо поморщился старый учитель и продолжил развивать свою мысль, - на время, молодой человек, на время. Пока русское не возродится и не подымется. А потом, когда умы прояснятся, когда не стыдно будет себя показать, то можно будет и на других посмотреть.

- Всё снова произойдет как в девяностые, - убежденно заявил Кирилл, – возникнет такая же сложная экономическая ситуация и в страну снова хлынут такие же негодные товары. Мы словно на качелях будем качаться. Не проще ли просто пообтесать чужие культуры под себя?  А то снова будем голодными и будем хавать, что дают. Люди должны иметь выбор.

- Мы вернулись к тому, с чего начали: с Самайна. С невозможности адаптации чужеродного для России. Вы предлагаете не отремонтировать культуру, а просто прикрыть дыры европанелями! – крикнул Елисееич, - народ не знает ни своей истории и культуры, ни чужой. И знать не хочет. Презирает свою страну, а над другими смеется. Любовь надо испытывать к своей стране. Любовь!

Прозвенел звонок.

- Параграф шестнадцатый, на следующем уроке буду спрашивать, - сказал Елисеич своим обычным тоном и отвернулся от учеников, словно потеряв к ним интерес. Те повскакали с мест и принялись громыхать портфелями и громко переговариваться.

- В кои-то веки Елисееич сказал что-то умное, - задумчиво сказал Кирилл, когда четверка вышла из класса и угрюмо добрела к ближайшему подоконнику.

- Что ты там умного углядел? – раздраженно спросила Соня.

- Ты не напрягайся, - посоветовал Кирилл, - ты, похоже, кроме описания своей юбки и не слышала ничего. Ну, может еще капельку расовой нетерпимости.

У Дженни покраснели уши. Несмотря на отсутствие слов, ее лицо хранило упрямое выражение.

- А мне кажется, ему стоит извиниться, - сказал Егор, - перед девчонками.

- Передо мной не надо, - Соня улыбнулась, - я вешу шестьдесят килограмм и учусь в балетной школе. У меня иммунитет к унижениям.

- Слыхала, вас Елисеич потрепал? – раздался сзади очень высокий девичий голос.

- О, господи, - простонала Дженни.

Это была Алина Медведь, маленькая невесомая девушка, в джинсах и кедах. Ее волосы были ярко-черными: как если бы безумный парикмахер поймал настоящего тауэрского ворона, от души натер бы его гуталином и нахлобучил девушке на голову. Алина всегда была в окружении своей свиты: гренадерского роста и веса девицы по прозвищу Сапог, с маленькими глазками и курчавыми волосами, и кукольной блондинки в вырви-глаз-розовом худи с ушками. Соня никак не могла запомнить, как ее зовут. То ли Аня, то ли Маня.

Соня и Алина недолюбливали друг друга. Алина считала Соню выскочкой и позершей, а Соня Алину – недалекой дурой.

- Ну, может это вас одеваться научит, - радостно заявила Алина, обсмотрев Соню и Дженни с ног до головы. Сапог угодливо хихикнула.

- У тебя дел никаких нет? – сурово спросил Егор.

- Удаляюсь, - пропела Алина.

Соня проводила троицу взглядом.

- Не буду ходить на встречи выпускников, - мрачно пообещала она, когда ребята вышли во двор и побрели к выходу.

- Я домой, - сказала Дженни.

- Я тоже, - Кирилл зевнул, - дела-дела.

- А ты? – Соня толкнула Егора в бок.

- Я остаюсь, - сказал Егор и в подтверждение своего намерения остановился, как вкопанный, у центральных ворот.

- Анфису Палну поджидает, - расплылся в ехидной улыбке Кирилл.

- Дурак, - сказала Соня пренебрежительно.

- Не лезь не в свое дело, - огрызнулся Егор.

Дженни молчала. Молчала, когда они с Соней покидали территорию школы. Молчала, когда они переходили дорогу: девчонки, не сговариваясь, направились к моллу. Первые слова были произнесены только у киоска с замороженным йогуртом.

- Средний с карамелью.

- Большой с инжиром, пожалуйста.

Девушки остановились напротив огромного гипермаркета «Свежесть» и принялись за лакомство, погрузившись в глубокую задумчивость. Соня думала о том, что ее балетная репетиторша непременно «углядит» большой стаканчик йогурта в тяжелых прыжках. Дженни размышляла над тем, чем Заваркина так увлекла Егора.

«Свежесть» ни о чем не задумывалась: в ее обязанности входило приветливо моргать вывеской, напоминая покупателям, что они еще не все купили к ужину.

- Мне надо купить рыбы Колесику, - очнулась Дженни. «Свежесть» поддержала ее бегущей строкой, сообщившей, что чудесная и восхитительная рыба – свежая, соленая, вяленая или чуть подкопченная по специальному рецепту – словом, самая невероятнейшая рыба в городе Б ждет ее, Дженни. Ей просто нужно переступить порог.

Кот Дженни, Колесик, был поперек сам себя шире и питался только рыбой из «Свежести». Если ему предлагали рыбу, купленную, например, на рынке или, упаси боже, сухой корм, то он воротил морду, раздраженно фыркал и брезгливо закапывал свою тарелку передней лапой. Соня часто предлагала подержать этого капризулю на голодном пайке недели три, уверяю подругу, что эта скотина вполне сможет безбедно прожить на своем подкожном жире. И заодно смягчится нравом. Дженни пока так и не решилась посадить Колесика на диету и исправно таскала ему мойву из «Свежести».

Девушки, прикончив йогурт и аккуратно поместив стаканчик в урну для бумаги (согласно городским правилам), прошли сквозь ряды с овощами и плюшевыми игрушками к рыбному.

В рыбном они застали драму.

Огромный детина в грязных джинсах и с большим сачком наперевес, сосредоточенно шарил какой-то метелкой, привязанной к палке, в холодильнике с копченой семгой. Подойдя поближе, девчонки рассмотрели, что метелкой он удерживал загнанную в угол черную кошку, изящную, тонкую и звонкую: к генам ее дворовых родителей явно была примешана толика благородных дрожжей.

Кошка озиралась в поисках путей отхода и шипела на зверолова. Тот, не проникшись кошачьим отчаянием, взял сачок на изготовку.

Весь рыбный отдел – продавцы, покупатели, подсобные рабочие – наблюдали за разворачивающимися событиями.

- Куда вы ее потом денете? – спросила самая полная из продавшиц в чистом фартуке с надписью «Свежесть».

- На живодерню, - спокойно пробасил детина.

Соня наблюдала за поимкой волосатой бандитки, сжав кулаки и сглатывая слезу. С детства обладавшая обостренным чувством справедливости, она терпеть не могла, когда обижали маленьких, слабых и голодных. Дженни знала эту черту своей подруги, и заранее схватила ее поперек туловища, чтобы та не кинулась драться с мужиком.

Дженни повертела головой в поисках чего-нибудь, что помогло бы ей отвлечь Соню.  Справа не было ничего интересного, кроме печенья с начинкой. Но слева… Слева стояла Заваркина в своем красном кардигане. Она держала за руку Васю, который с любопытством наблюдал за поединком.

- Смотри! Заваркина! - прошептала Дженни Соне.

- Где??? – завопила подруга и кинулась на красное, - Анфиса, помоги!

- Чем я тебе могу помочь? – спросила Заваркина, отшатнувшись от такого неожиданного наскока, - могу дать платок.

- Не мне помоги, кошке! – пропищала Соня и бурно разрыдалась. Дженни кинулась утешать подругу.

- Легко, - Заваркина помедлила секунду, словно прикидывая варианты, - Вася. Реви!

- Чего делать? – не понял Вася и доверчиво посмотрел на мать.

- Реви, будто тебе жалко кошку. Будем ее спасать.

Вася, не медля ни секунды, заревел белугой. По его розовым щекам потекли красивые, крупные капли. Указательным пальчиком он тыкал кошку и издавал душераздирающие всхлипы, в которых явно слышались слова «мама» и «кошка».

- Прекратите сейчас же!

Заваркина выбралась на авансцену «представления», заставив «зрителей» вздрогнуть.

- Прекратите сейчас же! Кругом дети! Прекратите мучить животное! – она вперила повелевающий перст в мужика с сачком.

- Она все продукты понадкусывала, - пожаловалась самая полная из продавщиц, - семгу испортила, целую рыбину.

- То, что это кошка продукты надкусывает, еще доказать надо, - развязно сказала Заваркина «ответчице» и строго глянула на нее и еще на нескольких упитанных продавщиц, - вы, поди, рыбину-то не в мусорку выбросили, а домой утащили?

Продавщица стушевалась. Зато к Васином реву присоединилась еще одна девочка в розовой шапочке. Ее родители, до сих пор стоявшие молча в стороне, зароптали.

- Нехорошо…

- Не при детях же…

- Закрылись бы на санитарный день и поймали бы…

- Я не позволю издеваться над животным в присутствии моего ребенка! – от Заваркиной перла такая мощная энергия, перед натиском которой не устоял бы и целый полк звероловов.

- Это Заваркина, - раздался откуда-то шепот.

Заваркина обошла мужика, сунула руку в холодильник, ухватила кошку за шкирку и вынула ее из ее ледяной могилы. Кошка, чья благородная морда стянулась к затылку, попыталась отбиться от бесцеремонной хватки и лягнула задней лапой. Промахнулась.

- Не маши ногами, - сказала Заваркина кошке и довольно ощутимо встряхнула ее. Та замерла.

- Мне все равно, - примирительно пробасил зверолов, - я делаю, что говорят.

С этими словами он сгреб свое оборудование и внимательно посмотрел на Заваркину, словно чего-то ожидая. Та также внимательно посмотрела на него.

- Спасибо, что помогли поймать мою сбежавшую кису, - сказала Заваркина с улыбкой и протянула зверолову руку. Тот ее пожал. Дженни заметила банкноту, перекочевавшую через рукопожатие из руки Заваркиной в карман джинсов зверолова.

Дети и Соня перестали рыдать и захлопали в ладоши. Заваркина раскланялась и еще раз встряхнула кошку, которая снова принялась размахивать лапами.

- Спасибо чудесному магазину «Свежесть» за то, что они – добрые друзья животных и заботятся о психическом здоровье своих маленьких посетителей, - Заваркина не удержалась от ехидства, - благодаря вам мой сын вырастет добрым и честным.

Краем глаза Дженни заметила, что Вася, который уже давно вытер слезы, стащил с полки коробку итальянского печенья и уже успел половину умять.

- Всего хорошего, - сказала Анфиса публике.

- Валим отсюда, - сказала она девчонкам, - Васька, брось печенье. Хотя нет, не брось, а поделись.

Кошка оказалась не полностью черной: на ее левой задней лапе было достаточно заметное белое пятно в форме амебы. Бандитку решено было назвать Кляксой. Когда ее принесли на чердак школы Святого Иосаафа, она, наконец, вырвалась и спряталась за стопкой старых пластинок, под грудой какого-то тряпья. Прошло минуты три и природное любопытство взяло верх: Клякса принялась зыркать из своего укрытия то одним, то другим зеленым глазом.

- Красивая, - сказала счастливая и расцарапанная до крови Соня.

- Породистая, наверно, - предположила Дженни.

- Может, и не породистая, но вкус у нее отменный, - усмехнулась Заваркина, усаживаясь на свое кресло и закуривая, - в том холодильнике отличная семга.

- Вряд ли ей теперь понравятся наши продукты, - вздохнула Соня.

- Перебьет и вискасом. Главное, регулярно его поставляйте.

Соня и Дженни переглянулись. Когда они пробирались в школу мимо учеников, идущих на занятия во вторую смену, мимо охранника, Никитича и Анафемы, кошка брыкалась, кусалась, царапалась, вертелась и норовила выскочить из под Сониной курточки. Но та не сдавалась и только крепче прижимала ее к своему левому боку. Когда они поднимались по винтовой лестнице, Дженни, улучила момент и прошептала Соне на ухо, что неплохо было бы перекинуться с Заваркиной парой слов о Бале. Соня кивнула, скорчив гримасу. Клякса больно укусила ее за бок.

- А все слухи, которые про тебя ходят… - аккуратно начала Дженни.

- Если верить слухам обо мне, то я байкерша-лесбиянка, причем мертвая. Одно могу сказать – мотоцикла у меня нет. За все остальное не ручаюсь, - Заваркина улыбнулась, - вы все поймете про «слухообразование», когда завтра утром услышите, что Заваркина отжала дрессированную кошку у администрации города и их штатного зверолова и теперь обучает ее искусству шпионажа.

Девчонки рассмеялись. Дружеские отношения налаживались.

Глава десятая. Валлийский огонь.

- Вась, как будет по-английски «Я хочу белого кота»?

- Я не хочу белого кота. Я хочу крысу.

Егор услышал ее голос и поднял голову.

Заваркина сама забирала своего сына из школы. Егор встречал ее у ворот и с каждым днем чувствовал себя всё глупее и глупее. К концу второй недели он вообразил себя влюбленной Катенькой, поджидающей семинариста.

Он улыбался ей, она кивала ему и проходила мимо, не сказав ни слова. Иногда Васька оглядывался на Егора, а однажды и вовсе показал ему язык.

Когда они возвращались по подвальному туннелю после прогулки по манежу, Кирилл болтал без умолку. Он засыпал Заваркину вопросами: интересовался, когда и кем был обнаружен проход и что именно Анфиса собирается сконструировать в манеже. Та отвечала невпопад. Егор плелся сзади и лихорадочно раздумывал, чтобы такого отчебучить, чтобы привлечь ее внимание. Однако, когда они поднимались по винтовой лестнице, и Кирилл перешел на зловещий свистящий шепот, Анфиса и его попросила замолкнуть. Она была сосредоточена на своих мыслях.

- ААААА!!! Стой! Я тебе еще песенку не допела! – завопила вдруг сестра Егора, маленькая Вика.

Когда Егор возвращался домой после школы, размечтавшийся и расслабленный, он заставал одну и ту же картину: пятилетняя гиперактивная Вика, бегающая из комнаты в комнату, и ее няня, Валентина Матвеевна, пятидесятилетняя строгая женщина с высшим педагогическим образованием, невозмутимо поедающая свой обед. У нее в этот час был законный перерыв, и ничто не могло отвлечь ее от еды. Только однажды, когда Вика скатилась с лестницы и расшибла лоб, она отложила ложку, обработала раненую голову питомицы и вернулась к обеду, посадив присмиревшего ребенка рядом с собой. Доев, она вызвала такси и отвезла Вику в частную клинику, где той наложили два шва.

- Твоя сестра себе еще сорок раз лоб расшибет, а у меня больной желудок, - заявила она Егору, - к тому же лучше меня вы няньки не найдете.

Это была правда. Они вообще не могли найти никакой няньки: ни лучше, ни хуже. Те, кто был старше Валентины Матвеевны, были мудрее и невозмутимее, но не успевали за шебутным ребенком. Те, кто был помоложе, срывались, кричали, и не воспринимались Викой как взрослые люди.

Однажды они попробовали нанять няню-мужчину, но на второй день неугомонная девчонка провела ему «man check»: разбежавшись хорошенько, боднула «няня» головой в пах. Мужчину увезли на «скорой» и естественно, что на работу он больше не вернулся, буркнув что-то про «исчадие ада».

За пять лет жизни с сестрой, которая уже в пеленках производила слишком много шума, Егор научился абстрагироваться от нее. В качестве основного средства защиты, он использовал наушники «Sennheiser», а в качестве основного аргумента – подзатыльник. Когда Вика, разозлившись на безразличие брата, говорила, что расскажет родителям обо всех подзатыльниках, что тот ей раздал в течение обеда, Егор прибегал к третьему средству – шантажу. Он перечислял громко и с выражением все Викины пакости: залитая чернилами родительская кровать, балясина, оторванная от новой лестницы красного дерева, и щенок, Викиными стараниями погибший под колесами соседского «мерседеса». Ребенок утихал на блаженные пятнадцать минут.

Сегодня Вика была увлечена своей первой влюбленностью – Трубадуром из «Бременских музыкантов». Целый день она готовилась к встрече с воображаемым возлюбленным: тщательно причесывалась, аккуратно красила губки детской помадой и примеряла платья, показывая каждое брату. Егор страдал и прикидывал, как бы заставить няньку отобедать быстрее, чтобы спокойно помечтать о Заваркиной: о том, как она входит в дверь его комнаты, одним движением снимает с себя платье, залезает к нему на колени и принимается его целовать. Ммм… Настырная младшая сестра в такие моменты была очень некстати.

Наконец, Вика остановилась на розовой балетной пачке, прихваченной матерью в «Мэйсиз» по случаю распродаж. Платье одевалось всего один раз – на выпускной из детского сада – и теперь отвергалось по понятным любой женщине причинам. Но, видимо, утомившись, Вика справедливо решила, что Трубадур в этом платье ее не видел, а значит, оно вполне подходит для того, чтобы сразить его наповал.

Когда платье было выбрано, Вика перешла к репетиции развлекательной программы. Она стояла перед большим зеркалом на втором этаже и громко пела песню «Ах, ты бедная моя трубадурочка…», кокетливо отставляя то одну ножку, то другую, поворачиваясь то так, то эдак.

Егор надел наушники. Как только Вика увидела, что ее никто не слушает, она принялась визжать.

- Я тебе еще песенку не допела!!! – Вика легко взяла очень высокую и от того очень противную ноту и, подбежав к Егору, ловко схватила его за наушник. Тот привычным движением отпихнулся. Вика упала на пол и сморщила лицо, чтобы зареветь. На Егора это не произвело никакого впечатления: он невозмутимо просматривал свою ленту в «Фейсбуке».

Вика встала, расправила пышную юбку, и хорошенько насупившись, что-то пробормотала. Егор не услышал ее за переливами ирландской флейты.

Он не услышал, как приехал Кирилл. Дверь ему открыла Валентина Матвеевна, и он, не тушуясь, прошел знакомым маршрутом: пересек огромный холл, поднялся вверх по деревянной лестнице с отломанной балясиной и на втором этаже свернул направо в одну из комнат Егора. Кирилл часто бывал в этом доме.

Он подкрался к Егору и легонько ткнул его в затылок. Тот привычным движением отмахнулся.

- Отвали.

Кирилл хихикнул и сдернул с него наушники.

- Отвали, сказал! – Егор резко развернулся, приготовившись отвесить дежурный подзатыльник, но увидел Кирилла, - а это ты…

- Ты чего такой мрачный? Заваркина не дает? – поинтересовался Кирилл, сбрасывая на пол кучу одежды с кресла-мешка и усаживаясь, - у тебя домработницы нету, что ли? Почему такой срач?

- Кончилась, - ответил Егор, - Вика ей волосы подожгла.

- Ха! Наш человек! И где она сейчас? В больнице?

- Нет, она только кончики подпалила. Предки дали ей денег, чтоб не звенела, и отправили с рекомендациями.

Внизу раздался мелодичный звонок домофона, за которым тут же последовал пиратский вопль Вики, которая, позабыв про манеры и пачку, неслась вниз. За ней шла невозмутимая Валентина Матвеевна и деликатно напоминала своей воспитаннице про разбитый лоб.

- Кто пришел? – лениво поинтересовался Кирилл.

- Трубадур, наверно, - улыбнулся Егор.

- Кто?

- Долгая история.

- Егор! – раздался властный голос Валентины Матвеевны, - спустись, пожалуйста.

Ребята переглянулись и поспешили вниз. Вика подпрыгивала у входной двери с разочарованным видом.

- Это не Трубадур, - первым делом уведомила она Егора и тут же с любопытством уставилась на вошедшего.

На пороге дома стоял маленький и белобрысый Вася Заваркин.

- Привет, ты один? – удивился Егор.

- Нет, конечно, - важно заявил Вася и прошел в вестибюль, - с мамой и девчонками.

- Где мама? – быстро спросил Егор и высунулся на улицу. Его обдало холодным ветром.

Действительно, как в одной из его фантазий, от ворот к крыльцу шла Заваркина. В руках она несла картонную коробку с промасленным донышком: в такие обычно упаковывают пирожные. На ее шее развевался причудливый сиреневый шарф, придавая ей богемный вид. Сердце Егора екнуло.

- Мне нужен твой стул, - сказала она. Не снижая скорости, она зашла в дом и передала коробку Егору.

- Образец? – растерялся Егор, заворожено глядя, как она стягивает шарф и расстегивает пуговицы на пальто. Он подумал, что если она и платье снимет прямо здесь, то это точно сон.

- Не тот стул. Твой трон Святого Патрика.

Под пальто оказалось не платье, а умилительный свитерок в звездочках и светлые джинсы. Она выглядела такой свежей, что Егору захотелось прижать ее к себе и провести рукой по бритому затылку. Хотя бы по затылку.

- Мы не вовремя? – спросила она, всмотревшись в напряженное лицо Егора.

- Вовремя, - Кирилл спрыгнул с лестницы и кивнул Заваркиной. Он видел те усилия, которые прилагает его друг, и ему стало любопытно: пытается ли он скрыть свое увлечение от Анфисы Палны или просто пытается удержать себя в руках. С какой стороны не посмотри, и то, и другое ему плохо удавалось.

- Вы кто? – громко завопила Вика, не любившая, когда на нее долго не обращают внимания.

- Какие децибелы! – воскликнула Заваркина и уставилась на Вику.

Вика была созданием прехорошеньким: рыжеволосая, изящная, в «принцессиной» пачке и тиаре, покосившейся от бега по лестнице. Ее круглое личико и надменно вздернутый нос было обсыпано задорными веснушками. Вася не сводил с нее глаз.

Вика от взгляда Заваркиной попятилась: она отступала, пока не ткнулась затылком в Валентину Матвеевну. Обнаружив молчаливого союзника, она спряталась за нее.

- Вы чего тут столпились? – спросила Сонька. Она с трудом протиснулась в дверь: в руках у нее был раздутый чем-то невнятным чехол для одежды.

- Что это ты притащила? – поинтересовался Кирилл, снова забравшись на лестницу, как кот, испугавшийся веника, - парашют?

- Почти, - улыбнулась та, - бальное платье.

- Никогда не была у тебя дома, - смущенно сказала Дженни, робко переступив порог. – Здравствуйте, - сказала она Валентине Матвеевне. Та сдержанно кивнула.

- Эй, - Заваркина помахала ладонью перед лицом Егора, который завороженно разглядывал ромбики на ее свитере, - проводи прелестных дам в гардеробную, где они могут сменить туалеты, а меня туда, где готовят напитки.

- Я провожу, - Кирилл подмигнул Егору и махнул девчонкам. Те послушно двинулись за ним вверх по лестнице.

- У тебя чудесный дом, - заметила Заваркина, заходя на кухню. Кухня была огромной, разделенной на зоны мраморной стойкой, на которой сиротливо притулился электрический чайник. Заваркина щелкнула кнопкой на чайнике, залезла на стойку и уселась там, как ни в чем не бывало.

- Не у меня, а у родителей, - скромно ответил он.

- Любимая присказка всех богатеев, - ухмыльнулась Заваркина, - здесь можно курить?

- Здесь можно, - Егор сделал упор на слово «здесь» и открыл форточку. Он помог Заваркиной прикурить и подвинул пепельницу.

- Ты не куришь? – поинтересовалась та.

- Голос, - коротко пояснил Егор, не сводя с нее глаз. Он понял, что сейчас надо сказать что-то важное и нужное, что-то объясняющее, почему он толчется у входа каждый учебный день и не сводит с нее глаз.

- Анфиса, - начал он.

Та выжидательно подняла брови и выдохнула клубочек дыма. Егору стало жарко.

- Меня выгнали из твоей комнаты, - из-за косяка медленно и плавно появилась Кириллова голова, - сказали вернуться минут через пятнадцать.

- Иди, поиграй с Викой, - улыбнулся Егор. Он был рад, что Кирилл своим появлением избавил его от необходимости действовать немедленно.

Заваркина, которая чувствовала себя очень непринужденно, растерла сигарету в пепельнице, подтянула ноги и села по-турецки. На ней были полосатые носочки.

Эти носочки вдруг что-то перемкнули в голове у Егора. Он подошел вплотную к Анфисе и притиснул к себе, уткнувшись носом ей в шею. Он слышал, как где-то в грудном отделе хрустнул ее позвоночник.

Кирилл сдавленно хрюкнул и ретировался.

У Егора закружилась голова, вспотела спина и заныло в паху. У Анфисы была узкая спина, большая грудь и пахло от нее чем-то сладким. Короткий ежик волос на затылке приятно пощекотал ладонь – так, как он и представлял. Она была такая реальная и доступная, что Егору стало страшно. Еще страшнее, чем первого сентября, когда она, подняв стакан, что-то прокричала ему из зрительного зала.

- Ты ломаешь мне ребра, - сдавленно прошептала она. Прошла всего секунда, но Егору казалось, что минула вечность.

- Прости, - так же тихо произнес он и нехотя отпустил ее. Будучи не в силах отстраниться далеко, он уперся ладонями в мраморную стойку и осторожно поднял голову. Он боялся увидеть в ее глазах равнодушие или услышать обидную шутку с намеком на возраст и неопытность.

Ее зеленые глаза смотрели с любопытством. Егор тихонько выдохнул с облегчением. Она тихо засмеялась.

- Сколько тебе лет? – спросила она также тихо. Егор только сейчас вспомнил, что в доме они были не одни.

«Вот оно! Началось!», - подумал он, борясь с подступающей горечью.

- Восемнадцать. Исполнилось две недели назад, - обреченно ответил он.

- Мне тридцать три, - спокойно ответила она и выбила из пачки вторую сигарету, - исполнилось 8 сентября. Не такая уж и большая разница, правда? Всего пятнадцать лет.

Егор просиял. То есть он сначала мужественно боролся с желанием просиять, но потом сдался, и широкая улыбка расползлась по его веснушчатой физиономии. Стесняясь этой улыбки, он опустил голову на плечо Анфиса. Та аккуратно погладила его по затылку, отчего по спине Егора пробежало стадо мурашек. Он медленно поднял голову, и его губы оказались на уровне ее губ.

Внезапно раздался душераздирающий рев. Анфиса вздрогнула и вопросительно посмотрела на Егора.

- Моя сестра, - с улыбкой объяснил он.

- А похабные ирландские песни она знает? Могла бы тебе подпевать. Без микрофона, - Анфиса бросила неподкуренную сигарету и стекла со стойки, - пойдем, посмотрим, что сделал мой сын с твоей сестрой. Надеюсь, не то, что ты со мной.

Она демонстративно повела плечами и поморщилась. Егор засмеялся.

Они нашли Вику на площадке второго этажа. Она лежала на животе и молотила кулаками по полу и из ее крохотного тельца вырывались нечеловеческой силы рыдания. Над ней стоял Вася, который был наполовину сердит, наполовину смущен.

- Я бы на тебе не женился, - важно произнес маленький Заваркин, очень смышленый мальчик семи лет.

- Почему? – Вика прекратила на секунду рыдать и подняла голову.

- Ты капризная.

- Ты мне и не нужен! – завопила Вика, - у меня есть Трубадур!

- Трубадур твой к Дженни уйдет, - ехидно сказал Вася и расплылся в ехидной заваркинской улыбке.

- Аааааа! – снова зарыдала Вика и принялась стягивать с себя платье.

- Валентина Матвеевна! – властно крикнул Егор. Заваркина вздрогнула.

Невозмутимая Валентина Матвеевна появилась на лестнице.

- Вика стягивает с себя платье, - объяснил ей Егор, - объясните ей, пожалуйста, что дама не стоит стягивать с себя платье на людях. И на первом свидании, - добавил он тихо.

- Я учту, - прошептала Заваркина.

- Я пошутил, - тоже прошептал Егор.

- Василий! – Заваркина обратилась к сыну, - что произошло?

- Я тут не причем, - заявил Вася и ткнул пальцем на комнату Егора, - сейчас сами все увидите. От ее вида любая бы принцесса сдохла бы.

Заинтригованные, они прошли в логово Егора. Заваркина огляделась по сторонам и улыбнулась, а Егор смущенно кинулся поднимать с пола кучу одежды, сброшенную Кириллом. Заваркина не обратила внимания ни на кучу, ни на краску, которая предательски залила его белую кожу от носа до затылка. Анфиса по-прежнему чувствовала себя очень непринужденно, передвигалась по большому дому без заминок, которые обычно случаются у людей, впервые попавших в чужой жилище.

Дженни вертелась перед зеркалом. На ней было черное бархатное платье с пышной юбкой, отделанное легким кружевом, которое красиво оттеняло темную кожу.

- Вух! – восхищенно произнес Егор.

- Красота,– восхитилась Заваркина, подошла поближе и уставилась на крючки, - кто шнуровал?

- Что? Балетная сноровка чуется? – оскалилась Сонька.

- Я буду с тобой танцевать, - заявил Кирилл.

Соня с яростью глянула на него.

- Если меня кто-нибудь не уведет, - кокетливо сказала Дженни и крутанулась на пятках. Бархатная юбка сделала мягкое движение и снова улеглась красивыми складками. При этом Дженни бросила короткий взгляд на Егора.

Заваркина отметила эти переглядвания и снова уставилась на крючки.

- Ты обещала рассказать, кто такой Валлиец, - напомнила Соня.

- Да, - спохватилась Дженни и покачала бедрами. Ее наряд, деликатно шурша, качнулся в такт.

- А ты обещала показать туфли и перчатки, гимназистка.

Дженни с энтузиазмом повернулась к сумкам и коробкам, сваленным в кучу в углу, придержав свой шлейф.

Заваркина высунулась в коридор и проорала:

- Васька, заваривай! И «уткинсов» тащи!

- Что за «уткинсы»? – спросил Кирилл, вздрогнув.

Егор, внезапно вспомнив о своих обязанностях хозяина дома, подскочил было, но Заваркина остановила его жестом.

- Вася взрослый, он сам со всем справится.

- Он не найдет…

- Он все найдет.

Не прошло и пяти минут, как дверь отъехала в сторону, и в комнату вошел важный Вася. На вытянутых руках он торжественно внес большую коробку с пирожными. За ним шла Вика, прихватившая откуда-то изящные чашки. За Викой поспешала Валентина Матвеевна с чайником в руках, опасаясь, как бы ее неугомонная воспитанница не перебила родительский фарфор.

Ребята расселись на пуфиках и креслах-мешках вокруг низкого столика, заваленного журналами, носками, конфетными фантиками и презервативами. Поверх всего это безобразия лежала коробка дорогих нардов. Кирилл привычным движением смахнул журналы и нарды на пол, а все остальное эвакуировал в угол комнаты, где уже пылилась старая гитара, и валялось потрепанное сомбреро.

Валентина Матвеевна утащила упирающуюся Вику. Вася вышел следом и, хитро улыбнувшись матери, закрыл за собой дверь.

- Ух ты! – восхитилась Сонька, открыв коробку с «уткинсами», - а это вкусно?

- Вкусно, - уверил ее Кирилл, который уже успел выхватить кекс-«мумию» и откусить от него половину.

- Очень подходит по стиля к твоему платью, - заметила Заваркина, кивнув на фарфор и обращаясь к Дженни. Та вежливо улыбнулась и принялась разливать чай.

- Так кто такой Валлиец? – прохрюкал Кирилл сквозь кекс-«тыкву».

- Валлиец – это легенда, - просто сказала Заваркина, присаживаясь рядом с Егором. Тот оторвался от кекса-«кота» и уставился на нее. В соседнем помещении тихонько мурлыкала ирландская флейта: видимо, кто-то в ажиотаже примерки выдернул  из гнезда разъем наушников.

- Еще шесть-семь лет назад Валлиец был обычным, ничем не примечательным парнем, - Заваркина забралась с ногами на кресло, – сразу после университета он создал свое маленькое, но доходное предприятьице, что-то связанное с программными разработками и прочей черной магией. Вскоре он купил квартиру и хороший автомобиль и зажил припеваючи. Гулял по клубам и барам, слонялся со случайными девицами и дружками. Скоро ему это надоело и, как это водится у молодых людей, к двадцати пяти годам он страстно возжелал жениться.

Перебирал он кандидаток внимательно и вдумчиво. «Клубных» и «барных» отмел сразу, как бесперспективных. Будучи человеком практичным, умным и дотошным, он составил план обхода всех городских библиотек, музеев, галерей и других мест, где можно встретить достойную барышню, и методично обошел все обозначенные места. В библиотеке он встретил отчаявшихся девиц, у которых при виде его двухметрового туловища и светлых волос отвисала челюсть и загорался нездоровый огонь в глазах. В музеях дремали на бархатных стульях смотрительницы, а по галереям бродили нечесаные личности с татуировками хной. Валлиец тогда засомневался, женщины ли это вообще.

Потерпев поражение, он обратил свой требовательный взор на студенток. Вуз выбрал гуманитарный, опасаясь, что в техническом его ждет повторение истории с библиотекой. Но студентки, все как одна, оказались личностями незрелыми: то ли наше образование действительно прогнило, то ли у Валлийца была ошибка в алгоритме отбора.

- Дуры, - жаловался он своей университетской подруге Алисе, - все хотят денег.

- А ты своей тачке «морду» помни, - легкомысленно посоветовала та, - а когда спросят, чего не чинишь, ответь, что денег нет.

Наивный Валлиец так и сделал: поклонниц у него значительно поубавилось. Количество свиданий снизилось с пяти до одного в неделю. Когда он поинтересовался, зачем Алиса дала такой дурацкий совет, та ответила:

- Из ревности, - и захохотала как буйно помешанная.

С теми, кто выбирает себе спутника жизни умом, а не сердцем, обязательно происходит какой-нибудь курьез. Валлиец собирался было рассердиться на Алиску, но передумал. Та была чертовски привлекательна, в меру сообразительна и довольно самостоятельна. Конечно, она была слишком легкомысленна, чересчур много шутила, курила и употребляла алкоголь. Еще у Алиски была неблагополучная семья: родителей не было, брата только что убили, а сестра вышла замуж за гея и родила ребенка неизвестно от кого. Но Валлиец прикинул, что если вытащить девушку из такого окружения, очистить, как говориться, от очистков, то из нее может получиться вполне приличная жена.

Он собрался с духом, купил красивое кольцо (оно было бесподобно, своими глазами видела) и решил делать предложение, как только Алиса вернется из отпуска.

Но Алиса из отпуска не вернулась. Она закрутила роман с аборигеном, забеременела, вышла замуж и осталась жить в холодной северной стране.

Нельзя сказать, что Валлиец покорно воспринял это известие. Нет, он сопротивлялся. Летал к ней и произносил подготовленные в самолете душеспасительные монологи о любви к Отечеству и недопустимости легкомысленного отношения к жизни, чем доводил Алису до бешенства. Он был упорен, даже упрям, как настоящий валлиец. Но это не помогло. Алисе пришлось разорвать все связи с родными и скрыться от его приставаний где-то в горах. Адреса она никому не оставила.

Валлиец еще долго сокрушался по поводу краха своих надежд. Ему казалось, что его план был гениален. Старая подруга, проверенный человек, самое главное – не крокодил. То, что характер подкачал, так это исправить недолго.

Впрочем, рана его самолюбию была нанесена неглубокая: чувства задеты не были. Однако, идея о старой подруге, перевоспитываемой в жену, глубоко проросла ему в мозг. И он, недолго думая, подставил мужественное плечо своей давней любви, скромной домохозяйке, которая была на грани развода, имела ребенка и проблемы с законом. Была у нее кое-какая темная история, не страшная, но очень резонансная. По всем СМИ звон тогда стоял страшный.

Мечта Валлийца о спасении принцессы исполнялась. Он помог ей выпутаться, снял с нее обвинения – ничего серьезного ей и так не грозило, только легкое общественное порицание – и предложил руку и сердце. Барышня к тому времени уже развелась с мужем, Павлом Проценко, вы наверняка слышали это имя. Барышня осталась без средств и света в конце туннеля, поэтому на предложение Валлийца ответила согласием, с охотой и радостью. Однако, прошло два года и барышня поняла, что ее жених почти ничем не отличается от бывшего мужа: самолюбивый зануда, хоть и менее подлый. И барышня, собравшись с духом, заявила Валлийцу: «извини, Марио, твоя принцесса в другом замке», собрала вещи, забрала сына и ушла. Сейчас преподает в Школе Святого Иосаафа.

- Да ладно, - ожил завороженный Егор, - кто это?

Остальные тоже встрепенулись. Плавно льющийся рассказ Заваркиной загипнотизировал их.

- Не скажу, - хитро улыбнулась Заваркина, -  если узнаете сами, посвящу вас в рыцари Пера и Скандала.

- Что же дальше было? – нетерпеливо спросила Соня и заерзала на кресле. Карьера журналиста ее не интересовала.

- Все бы ничего, но уходя, эта будущая училка в пылу ссоры обронила что-то вроде «Ты скучный, как могильный камень». Нечто подобное он слышал не раз, в основном, от легкомысленной дуры Алиски, поэтому не воспринимал эти слова всерьез. Мало ли что там плетет девка, которая залетела от первого встречного. Не ей советы по улучшению качества жизни давать.

Но когда в удушении скукой тебя обвиняет степенная домохозяйка, поневоле задумаешься. Валлиец задумался. Задумался крепко, как это случается с чересчур серьезными людьми. Мрачная меланхолия окутала все его естество, в этот раз на достаточно длительное время.

А потом у него случился нервный срыв. Очень методичный и продуманный нервный срыв. Он продал бизнес, подарил свою кошку, поменял роскошную студию в новом районе на крохотную однушку в центре и заперся там в надежде обрести новый смысл жизни. Иногда он выходил за выпивкой и подышать воздухом в соседний сквер. Там он и встретился с «Арагостой».

- О, это наши! – воскликнула Дженни, уплетая кекс-«паутинку». Она надела к платью черные кружевные перчатки и теперь, сама того не осознавая, держала чашку, оттопырив мизинец.

- Ага, всем знакомый цирк «Арагоста», - подтвердила Заваркина, - в тот судьбоносный день «лангусты» давали представление для детей. Дети, как обычно, были в восторге: их всегда до визга радует огненный поинг. Валлиец, глядя на циркачей, впервые ощутил то, что мистики называют «шелестом утренних звезд». Он ощутил, как что-то в его груди, что-то нежное и до сих пор дремавшее, аккуратно расправляет свои лепестки и потягивается. Это было настолько новое и необычное для него ощущение, что он не откладывая в долгий ящик нашел Сей Сеича и спросил, сколько будут стоить уроки поинга. Сей Сеич, бескорыстная душа, засмеялся и поведал что «Арагоста» живет на деньги Святого Иосаафа, которые позволяют им не только содержать небольшую труппу – оплачивать их поездки, костюмы и нехитрое оборудование – но и давать бесплатные уроки детям и немногочисленным взрослым. Валлиец прослезился и отдал все оставшиеся деньги цирковому кружку.

А дальше стали происходить несусветные чудеса. Обрюзгший и изрядно поправившийся  за время депрессии Валлиец стал тренироваться наравне с артистами, и уже через полгода восстановил форму. Еще через полгода, освоив достаточно трюков, стал принимать участие в представлениях, чем привел в восторг окрестных мамаш. Сей Сеич стал всячески «поощрять» неопытную «звезду»: то количество тренировок ему увеличит,  то новыми трюками озадачит. Валлиец принимался за все с охотой и без возражений. Особенно ему удавались все трюки с огнем: начиная с простого кручения подожженных шаров на цепочке и заканчивая его проглатыванием.

Его деньги несказанно расширили возможности «Арагосты». Через два года, проведенных в разъездах по странам СНГ и  постоянного участия в фестивалях самой разной направленности – от клоунады для детей до участия в запрещенных спектаклях модных режиссеров -  цирковой кружок вышел на профессиональный уровень. Нашлись спонсоры, у артистов появились роскошные костюмы и зарплаты – «Арагоста» пришел к тому состоянию, в котором вы видите его сейчас. Валлиец стал настоящей звездой, и чтобы уберечь свою личность теперь всегда выступает в маске. У меня такое чувство, что только я знаю, кто он такой.

- В маске и с голым животом, - мечтательно произнесла Сонька.

- Почему так иногда хочется дать тебе подзатыльник? – ехидно спросил Кирилл.

- Это из зависти и от ревности, - по-прежнему мечтательно ответила Сонька.

Заваркина ухмыльнулась.

- Дурак этот ваш Валлиец, - сказал Кирилл, достав планшет.

- Почему дурак? – возмутилась Дженни.

- Сейчас бы он, может быть, целой корпорацией владел бы…

- Корпораций много, а Валлиец один, - заспорила Сонька.

- Откуда ты знаешь эту историю в таких подробностях? – спросил Егор чрезвычайно заинтересованно.

- Изучаю историю родного края в лицах, - уклонилась та, - но если честно, то от Алиски. Это сейчас она Элис Йоргесон, а раньше была Алисой Заваркиной.

- У тебя муж – гей! – догадался Кирилл.

- А брата убили, - закончила Заваркина напряженно.

Помолчали.

- А почему его называют Валлийцем? – не унималась Сонька.

- Когда «Арагоста» встала на ноги, то он появился на первой же афише. Высокий блондин, обросший цирковыми мускулами, стоял над котлом с огнем, с угрюмым и решительным выражением лица под кожаной маской. На афише было выведено «Валлийский огонь». Этот номер был не для детей: он ритуально и чересчур театрально сжигал двух ведьм, блондинку и брюнетку. Он исполнял этот номер с такой страстью, что долгое время его помнили только по его «Валлийскому огню». Коллеги дали ему кличку Валлиец, и чуть позже она стала сценическим именем. Вы его увидите. Он будет на Балу.

- Правда, что в него весь театр влюблен? – спросила Сонька.

- Скорее всего, правда, - улыбнулась Заваркина, - только вряд ли он ответил кому-нибудь из них взаимностью. Раненый орел, что вы хотите…

Девчонки заулыбались, а Кирилл нетерпеливо кашлянул.

- Расскажи про Бал, - попросил Егор и украдкой потрогал ее запястье.

- Ну да, к делу! – Заваркина хлопнула в ладоши и встала с кресла, - рассказываю про Бал. Прежде всего, манеж. Мой друг – строительный магнат – проверил манеж на прочность и возможность его нагружать. И отпустил свою дочь на Бал, она с вами в параллельном классе учится. Алина Медведь.

Сонино лицо перекосилось.

- Дальше: госпожа Смоленская собственной персоной подготовила сценарий. Мой друг-дизайнер интерьеров уже взялся за украшение. Музыканты полируют гитары, танцоры – пуанты, добрая сотня домовых эльфов уже вырезают тыквы, а кондитерская «Уткинс» вовсю печет капкейки.

Дженни странно посмотрела на нее, потом на коробку с пирожными и вдруг спросила:

- Зачем тебе нужны мы?

Егор, Соня и Кирилл уставились на нее.

- Как организаторы, я имею  виду, - принялась оправдываться Дженни, - все же готово уже! Только людей пригласить и все.

- Мы и нужны ей как раз, чтобы привести людей, - ответил ей Кирилл снисходительно.

- Спасибо, - сказала Заваркина и жестом предложила ему продолжать.

- Никто не пойдет на Бал, устраиваемый неизвестно кем, - пояснил он нахмурившейся Дженни, - мы должны будем объявить Бал нашей вечеринкой. Под нашими именами. И, видимо, только мы можем рассказать людям, как пройти к манежу.

- Только не через чердак! – велела Заваркина, - и особо не болтая!

- Скорее всего, с другой стороны парка, - задумался Кирилл. Он схватил со стола планшет, отложенный на время рассказа, открыл онлайн-карту города Б, нашел школу Святого Иосаафа и пригляделся к парку, где притаился манеж. Пальцем он прочертил предполагаемый путь. Кирилл подходил к Балу как к собственном проекту: решительно, серьезно и с заразительным энтузиазмом. Он относился ко всем возражениям от друзей как начальник, который слышит «не умею» от своих подчиненных.

- Я не согласна, - заявила Дженни.

- Тогда никакого бала не будет, и твое платье сожрет моль! - вспылил Егор, - мы останемся без Хэллоуина навсегда.

Егору же Бал на Хэллоуин был со всех сторон приятен. Он любил вечеринки, любил Заваркину и «акты гражданского неповиновения». Так он называл те оппозиционные митинги, флэшмобы и следующие за ними попойки, на которых ему приходилось бывать.

- Если кто-то из вас боится наказания, то ваших имен произнесено не будет, - уверила их Заваркина с ухмылкой.

- Как ты себе это представляешь? – спросила Соня. Она, протестуя против балетной диеты, слизывала крем с капкейка-«мозга», заставляя Кирилла периодически морщиться.

Для Сони, организовавшей не меньше дюжины митингов и членовредительских акций в защиту животных, нелегальная вечеринка даже не выглядела чем-то грандиозным. Небольшая акция в защиту свобод «культуроисповедания». Заваркина ей уже давно перестала казаться противной, после того, как спасла для нее Кляксу, которая, как и следовало ожидать, оказалась чрезвычайно разборчивой в еде. Каждый раз, пробираясь через кабинет Анафемы, рискуя быть пойманной, или спрыгивая из парка в подвал, рискуя переломать себе ноги, она несла с собой огромный пованивающий рыбий хвост и скрежетала зубами от злости. Но глядя на то, как кошка с азартом терзает рыбу и, улыбаясь, чавкает оторванными кусками, Соня умилялась и забывала свое раздражение.

- Я скрою вас за кличками, - пообещала Заваркина, усаживаясь на место, - все, включая, к сожалению, Анафему, будут знать, что это вы, но юридически вам ничего предъявить не смогут.

Дженни сомневалась. С одной стороны, у нее было чудесное платье, в котором она понравилась Егору (она видела, он оценил!) и самой себе (что не менее важно!). С другой, ее репутация могла не перенести наказания за организацию нелегального Бала на Хэллоуин, а значит, накрывались ее зимние каникулы в Нью-Йорке, на которые она возлагала столько надежд. К аккуратной стопочке сомнений прибавлялось еще недоверие к Заваркиной и тот факт, что Егор, похоже, в нее влюбился. Хотя последнее могло считаться лишь за половинку сомнения, потому что Дженни была уверена: Заваркина не заинтересуется школьником.

Дженни вздохнула и бросила на себя взгляд в зеркало. Платье невероятно ее красило. Новое для Дженни чувство, удивительное и волшебное - любовь к своему отражению в зеркале - медленно, но верно побеждало здравый смысл.

Глава одиннадцатая. Колледж Святого Джозефа.

Пасмурным утром последнего четверга октября учителю информатики Савве Ивановичу, крохотному очкарику, вечно торчащему у ноутбука, пришел e-mail. Он на секунду оторвался от букв в командной строке, мельком глянул на письма: спам, спам, спам, приглашение на конференцию, спам, «Trick or treat» отправителя «Аграфена Чайник», спам…

- Аграфена Чайник? –  заинтересовался Савва Иванович и кликнул на письмо. Оно было исполнено вежливого ехидства и уведомляло его, что если он не распространит следующую ссылку среди старшеклассников Святого Иосаафа, то неведомая Аграфена Чайник расскажет его руководству, что его диплом факультета автоматизации производств – профессионально исполненная фальшивка.

Савва Иванович похолодел.

В школу Святого Иосаафа, естественно, не принимали на работу учителей без образования. Даже будь ты трижды гением – в области педагогики, дипломатии и своей предметной – без диплома двери с вырезанным львом с факелом в лапе навсегда для тебя закрыты. Документально подтвержденную гениальность могло заменить только личное знакомство с кем-то из попечительского совета.

Савва Иванович покрылся холодным потом. Диплома у него действительно не было. Если об этом узнают в школе, то его выгонят! Он не может потерять эту работу!

С содроганием он кликнул на ссылку: http://saintjosephcollege.blogspot.ru/

Он сразу понял, что это блог.

На первый беглый взгляд ничего необычного в этом блоге не было: шаблонный дизайн, стандартные виджеты, невнятный аватар и имя автора «Аграфена Чайник».

- Так вот ты кто, Чайник. Блоггер ты.

Савва Иванович не любил местных блоггеров: он считал их самоуверенными, нахальными шишками на ровном месте. Например, один из них, абсолютнейший IT-профан, собрал людей на тренинг и заверил их, что платформа Живого Журнала устарела исключительно из-за отсутствия одной единственной технологии, которая – Савва готов был дать руку на отсечение – была туда внедрена давным-давно. Савву на это мероприятие привела его тогдашняя подружка, тоже блоггерша.

Они встречались совсем недолго. Прошло уже полгода, но Савва так и не понял, что послужило причиной для разрыва. Одним теплым весенним днем они прогуливались по скверику, и барышня обмолвилась, что ее страничка «ВКонтакте», кажется, взломана. Савва не удержался и прыснул. «Да кому ты нужна?», - сказал тогда он. Ответом ему было недоумение и обида. Он поспешил объяснить, что имеет смысл взламывать видных политических деятелей или, на худой конец, каких-нибудь артистов. Девушка обиделась еще больше, потому что среди своих друзей считалась влиятельной персоной: в ее блог заходила тысяча человек ежемесячно.

В том блоге, что рассматривал сейчас Савва Иванович, было всего две не очень длинные записи. Первая была под заголовком «Добро пожаловать в Колледж Святого Джозефа».

«Колледж Святого Джозефа - это тайная организация, которая противостоит тухлоглазости правления Школы Святого Иосаафа и попыткам оградить учеников от информации, которая, по их мнению, плохо на них влияет. Колледж Святого Джозефа существует уже десять лет только потому, что каждый год Школа Святого Иосаафа с достойным уважения упорством принимает один дурацкий проект за другим и исполняет его добросовестно, не считаясь с желаниями и потребностями учеников.

Если вы хорошо помните историю Школы Святого Иосаафа, то вы наверняка слышали о наших делах.

Колледж святого Джозефа появился в 2001 году в ответ на сокращение уроков иностранного языка. Администрация посчитала, что ученики слишком увлеклись «иностранщиной» и заменила половину уроков немецкого и английского основами православия. Тогда мы организовали языковой кружок с приглашенным преподавателем, который помог нам сдать выпускные экзамены.

В 2002 году Попечительский совет в рамках проекта «Солнечное детство» ввел три дополнительных урока физкультуры, урезав математику. Мы ответили забастовкой «усердия»: тренировались что есть сил, принимали душ с мылом и мочалкой, вели дневники спортивных достижений и прочее. Результат не заставил себя ждать: учителя, чьи уроки были сорваны из-за наших «тренировок» подали коллективную жалобу и уже через неделю  школьная жизнь вернулась в свое русло.

В 2005 году мы отреагировали на введение сменки приходом в школу в домашних тапочках в виде плюшевых зверей. В ответ администрация школы разрешила нам оставаться в уличной обуви до середины ноября.

В 2008 году директор единолично принял решение сократить финансирование цирка «Aragosta», как якобы разлагающего школьный моральный дух. Колледж Святого Джозефа организовал благотворительную акцию, собрав около 20000 рублей в помощь цирку. Эти деньги (и другие вливания от заинтересовавшихся спонсоров) помогли цирку остаться на плаву.

Вы помните все эти события? Тогда читайте дальше.

В 2012 году в Школе Святого Иосаафа начал действовать проект «Под землей», который, как и десять лет назад, призван сократить контакты учащихся с иностранными культурами, лишить учеников права выбора, отупить их до состоянии послушной овцы. Первым шагом в исполнении  проекта стала отмена Бала на Хэллоуин – грандиозного события для Школы Святого Иосаафа, являющегося не только увеселительным, но и образовательным мероприятием. Колледж Святого Джозефа выступает против культурной изоляции учащихся и их зомбирования! Мы за изучение других культур и развития учеников Школы Святого Иосаафа как личностей. Мы – не зомби! Мы – люди!».

Савва подивился слогу. Эта Аграфена Чайник – абсолютная дура! Она пишет для школьников так, будто у них хватит мозгов понять слова «увеселительный» и «моральный дух».

Вторая запись, которая висела сверху первой, была озаглавлена «Бал Святого Джозефа».

«Колледж Святого Джозефа выступает решительно против отмены Бала на Хэллоуин. Поэтому в знак протеста мы организуем свой праздник – Бал Святого Джозефа. Гарантируем, он ни в чем не уступит Балу Святого Иосаафа, а в чем-то даже превзойдет.

Как это будет?

Время проведения: с 20.00 до упаду.

Церемония проведения: традиционная.

Что требуется: нарядиться до неузнаваемости.

Место проведения: уточнится дополнительно.

Что примечательного: неожиданный музыкальный сюрприз!

Кто нуждается в приглашениях, отписывайтесь в комментариях. Приглашение доставят вам в течение суток. Сохранение тайны – гарантируется. Ждем от вас того же!

На Бал Святого Джозефа допускаются только ученики 10-11 классов школы Святого Иосаафа. Это закон!

Подробности выспрашивайте у Тыквоголового Джека, Курилки, Балерины и Шоколадки».

Савва Иванович так и не решив, что делать, включил проектор, стоящий тут же и вывел на экран вкладку браузера. На его первый урок должен был прийти 11 «Б».

Его предмет назывался затейливо и непонятно «Технология компьютерной техники». На нем положено было изучать офисные программы и работать с браузерами – все то, что современные старшеклассники и так знали и умели. Поэтому энтузиастам и тем, кто «готовил себя в IT», Савва Иванович давал несложные задачки по программированию, а всех остальных заставлял делать доклад на каждый урок. Тему доклада Савва Иванович в шутку называл «Удиви меня».

Прозвенел звонок на урок, и школьники, не спеша, принялись рассаживаться по своим местам. Обычно он радовался этому классу, полному интересных молодых людей, но сейчас… Сейчас его пугало такое количество детей влиятельных чиновников, которые в порошок могли стереть несчастного учителя информатики за противодействие губернаторской воле. Даже не за само противодействие, а за содействие противодействию. За склонение к содействию противодействию. Словно стараясь его добить, в компьютерный класс, пританцовывая, вошла губернаторская дочка, которая информатику обычно прогуливала.

Савва решился. Показав детям блог, он, возможно, ничего не потеряет, а не показав, точно потеряет всё. Он почему-то поверил этой неведомой Аграфене Чайник – невидимой, непроходимой, отчаянной дуре.

- Рассаживайтесь и замолкайте, - велел Савва Иванович тихо.

- Сегодня мне самому есть, чем вас удивить, - произнес Савва и показал на экран, но многие уже и так разглядывали нахально светящийся заголовок «Бал Святого Джозефа».

- Мы с вами несколько раз делали обзор блогов, - продолжал учитель, холодея внутри, - скажите, каковы отличительные особенности этого блога?

Заинтригованные ученики спешно вбивали латинские буквы в адресные строки браузеров на своих компьютерах, смартфонах и планшетах.

- Броский заголовок, - отметила Соня громко. Она открыла блог не только на компьютере, но и на «блэкберри».

- Запоминающееся имя автора, - со смехом сказал Егор. Он не желал видеть ничего, кроме обожаемой Заваркиной, временно замаскировавшейся под Аграфену Чайник.

- Бесплатная блог-платформа, - Кирилл умел видеть главное, - сделан по стандартному шаблону и с нехитрым дизайном. Значит, главный акцент делается на содержимое. Я прав?

- Ой, праааав, - пропела Сонька, улыбаясь.

- Действительно, самое удивительное здесь – это содержание, - с изумлением произнесла Мила Косолапова, - неужели Бал все-таки будет?

- Мила правильно отметила удачное попадание этого блога в поле зрения целевой аудитории, - выкрутился Савва Иванович, но его голос утонул в писке смартфонов и планшетов. Ученики 11 «Б», с энтузиазмом переговариваясь, пересылали ссылку на блог другим старшеклассникам Святого Иосаафа.

В блог уже начали сыпаться анонимные комментарии.

«Я пропал», - подумал Савва.

Еще до звонка с урока о блоге и планируемом Бале знали все старшеклассники. Через два урока и одну перемену о нем гудела вся школа. Еще через урок Савва Иванович был вызван в кабинет Ангелина Фемистоклюсовны.

- Как это понимать? – с порога спросила Анафема у молоденького учителя информатики и развернула ему свой монитор. Там Савва снова увидел ненавистный блог, открытый на записи под заголовком «ВуншПунш!», появившейся две минуты назад.

«На Хэллоуинском Бале вас ждет ВуншПунш – магический катастрофанархисториязвандалкогольный напиток, рецепт (секретный ингредиент в особенности) которого Святой Джозеф хранил годами и тщательно оберегал от завучей по воспитательной работе (которых на Бал не приглашали!).

Все ингредиенты ВуншПунша благотворно влияют на здоровье и одобрены комитетом безопасности жизнедеятельности Колледжа Святого Джозефа. Ученикам с аллергией на цитрусовые буду предоставлены другие напитки.

Дисклеймер! На Бале Святого Джозефа вы сами несете ответственность за свою жизнь и здоровье. У нас в штате не предусмотрены ни няньки, ни уборщицы, поэтому если вам захочется вдруг напиться до тихого хрюканья и печального поблевывания себе в рукав – ради Бога! Но сделайте это, пожалуйста, в другом месте и не портьте удовольствие другим. Мы не будем возиться с вашим хладным телом, мы просто выставим вас вон!».

- Я уверен, что это фикция, - бодро начал Савва Ивановия, но тут же сник под сверлящим взглядом крохотных бесцветных глазок Анафемы.

- Ты знаешь, кто такая Аграфена Чайник? – холодно спросила она.

Савва Иванович отрицательно покачал головой.

- А я знаю, - мрачно сообщила Ангелина Фемистоклюсовна.

Савва молчал. Его свитер с оленями промок насквозь от пота.

- Я узнаю, чем она тебя прижала, - пообещала Анафема с мрачным энтузиазмом и закончила официальным тоном, - вы свободны, Савва Иванович. Я должна предотвратить эту катастрофу. Мало того, что этот Бал - вопиющая бестактность,  нарушение воли администрации Школы и города, так они еще и алкоголь собираются пить!!!

Савва поспешил развернуться и выйти, плотно затворив за собой дверь. Голос Анафемы утих.

Савва побрел к своему кабинету, понурив плечи и глядя себе под ноги. До его ушей то и дело долетали обрывки разговоров о готовящемся Бале.

- Я знал, что его не могли совсем запретить…

- Слава Богу, мое платье не придется возвращать в магазин!

- Я пойду!

- Я точно пойду, пусть даже меня поймают и заставят драить спортзал.

- Что за секретный ингредиент в пунше? Ставлю на ром!

- Я уверен, что этот бал одобрен директрисой. Просто они хотели нам сделать сюрприз!

- Я должна немедленно бежать домой и готовиться к Балу!!!

Этот истеричный девичий вопль был последним, что слышал Савва. Он закрыл за собой дверь, не желая ничего больше иметь общего с этим дурацким Балом.

Шестой урок у старшеклассников отменили. Вместо этого по громкой связи Анафема дрожащим голосом крокаркала: «Всем одиннадцатым и десятым классам незамедлительно собраться в актовом зале!» и бросила микрофон на стол, отчего динамики громкоговорителя противно завыли. 11 «Б», сидящий на физике, дружно заткнул уши.

- Началось, - буднично констатировал Кирилл.

Зал, в котором они заседали первого сентября, промерз до потолка: эту часть здания не топили до самых морозов из соображений экономии.

- Здесь от силы +3, - поежилась Сонька. Она была без жилетки, в тонкой форменной блузке, туго обтягивающей грудь и расстегнутой немного больше, чем предполагал школьный дресскод. Кирилл, Егор и проходящие мимо парни из параллельных классов невольно поглядывали на нее.

- Я переживаю, - вырвалось у Дженни. У нее было растерянное лицо.

- Не стоит, - весь день Егор говорил с каким-то мстительным удовольствием. Пятый урок они провели с Кириллом в мужском туалете напротив кабинета Анафемы, наблюдая, как его посещают разные люди: от вахтера до директора.

Туалет был старым и большим: с высокими потолками, в которых отлично терялся сигаретный дым, с широким подоконником и огромным окном. В нем даже был просторный чулан для швабр, в котором любила прятаться малышня.

- Они думают, что Заваркина ворвется в школу? – Кирилл увидел, как весь штат охранников школы Святого Иосаафа проследовал на инструктаж, - на метле и в маскарадном костюме?

- Я бы не удивился, - ответил Егор, - она может.

- Смотри, наш чердак видно, - Кирилл ткнул пальцем в окно. Действительно, отсюда отлично просматривался тот кусочек здания, где под самой крышей было крохотное слуховое окно чердака.

Они вошли в зал последними и поспешили усесться подальше от разъяренной Анафемы, стоящей на сцене. Она нетерпеливо притоптывала и теребила микрофон.

- Отключить мобильные телефоны! – рявкнула Анафема в микрофон, не успели ученики еще и места занять, - рассаживайтесь быстрее! У нас чрезвычайная ситуация. Наверняка вы все уже видели этот возмутительный сайт, на котором вас призывают предаться разврату. Мы собрали вас здесь, чтобы напомнить вам, по какому пути движется школа.

- Школа идет в жопу! – заявил Егор негромко, но чтобы ученики его слышали, - а мы идем на Бал.

Робкая Катя Избушкина, сидевшая на ряд впереди, довольно громко хихикнула.

- Кто мы-то? – громко спросил Кирилл и демонстративно огляделся по сторонам, надеясь увидеть еще кого-нибудь из администрации Школы.

Его взгляд выхватил из промерзшего зала неожиданного персонажа. Им оказался заметно робеющий Владимир Яичкин, режиссер и глава проекта «Под землей». Он медленно продвигался к сцене по проходу.

- Ха! – громко сказал Егор ему в спину. Спина напряглась. Егор достал телефон и сфотографировал Яичкина, поднимающимся на сцену.

- Ты кому фото шлешь? – поинтересовалась Дженни, заглядывая ему через плечо и слегка опираясь подбородком на его руку.

- Отгадай с одного раза, - усмехнулся тот и нажал отправить.

- Здравствуйте, - произнес Яичкин в микрофон, прокашлялся и снова повторил, - здравствуйте.

Мила Косолапова с отвращением посмотрела на Яичкина и обернулась к Егору.

- Я хочу приглашение, - свистящим шепотом заявила она.

Яичкин навесил на лицо самую благостную мину, а Анафема спустилась со сцены и уставилась в зал, скрестив руки на груди. Ученики хранили мрачное молчание. Никто и никогда не видел завуча по воспитательной работе в такой ярости. Казалось, еще чуть-чуть и она начнет душить своих подопечных. Неизвестно, что бы ждало Аграфену Чайник, если бы она сейчас вошла в зал. Самыми яростными, значительными и долгими взглядами награждалась неразлучная четверка. Анафема так долго бурила своими глазками лоб Егора, что казалось, будто она хочется забраться в его голову и прогуляться по извилинам сканером, считывающим мысли и намерения.

- Если она тебя поймает на месте, то лишит стипендии, - мрачно пообещала Дженни Кириллу.

Соня и Кирилл сказали одновременно:

Соня: не лишит!

Кирилл: не поймает!

- Алкоголизм среди молодежи стал в наше время серьезной проблемой, - заговорил Яичкин в микрофон. Его голос, многократно усиленный, разнесся по залу. - В старших классах и колледжах вошли в моду вечеринки с легкими алкогольными напитками. В триста девятнадцатой школе имел место трагический случай: молодой человек и девушка украли у дедушки алкоголь – бутылку без наклейки – и выпили его. А это оказалась смесь для протирки спины, состоящая из плохо очищенного спирта и трав, не предназначенных для употребления внутрь. Девушку увезли в реанимацию.

Кирилл подавился смехом. Ученики возмущенно зароптали. «Святоши» не терпели никаких сравнений с «муравьями».

- Нас не касается то, что происходит в триста девятнадцатой! – заявила Соня во весь голос. Ученики поддержали ее одобрительным гулом.

- Тихо! – рявкнула Анафема.

- Продающиеся тут и там алкогольные газированные напитки, - продолжал Яичкин, - по сути яд для юношеской печени, замаскированный фруктовыми ароматизаторами…

- Для кого он готовил эту речь? – скривилась Дженни, - для двадцать шестого ПТУ?

Соня вскинула руку.

- Опусти, - прошипела Анафема.

- У меня вопрос к лектору, - спокойно ответила Соня и продолжила держать руку поднятой.

- Слушаю вас, - сказал Яичкин, обратившись к Соне. Та встала.

- Как вы думаете, сколько учеников в этом зале пробовало этот ваш «Ягуар»?

По залу пронеслись смешки. Анафема нахмурилась. Ей было непонятно, куда клонит Соня.

- Я пробовал, - прошептал Кирилл.

- Дело не в виде алкоголя, а в самом факте его распития, - вывернулся Яичкин.

- Неправда, - заявила Алина Медведь, тоже вставая, - есть разница между розовым бордо и розовым дерьмом из банки!

Соня благодарно улыбнулась ей. Впервые в жизни они были заодно.

- Это точно, - тихо сказал Кирилл, - это говорю вам я!

Дженни и Егор хихикнули.

- Эй, - Кирилл дернул Соню за юбку, - кончай выступать. Интересно, к чему он клонит.

Соня послушалась и села. Алина, глядя на нее, тоже уселась. Яичкин открыл было рот, чтобы продолжить свою лекцию, но вдруг вокруг запиликали смартфоны.

- Я велела всем отключить телефоны! – взревела Анафема в отчаянии.

- Охохо! – заржал Кирилл в голос, глядя на экран своего планшета.

Колледж Святого Джозефа ответил записью под заголовком «Разрешение администрации».

«Администрация школы прекрасно осведомлена о нашей деятельности, хоть и не спешит афишировать ее.

Проведение Бала Святого Джозефа согласовано с администрацией школы Святого Иосаафа.

Несмотря на разрешение Попечительского совета и директора школы на проведение альтернативного бала, Ангелина Фемистоклюсовна не оставляет надежд образумить вас. Она попытается  уговорить вас, предложив взамен провести летний бала Хавроньи и Февроньи, ради которого вы должны будете провести в Б весь июль. Не поддавайтесь! Держитесь! Колледж Святого Джозефа с вами! Если что, у нас есть шапочки из фольги!».

- Агрессивная баба! – восхитился Кирилл, - прет, как Т-80!

Яичкин снова принялся нудеть. Пока он говорил, и говорил, и говорил - о благе народа и безнравственности алкоголя - блог Святого Джозефа бомбордировал интересным. Появились завлекательные фотографии места проведения Бала и открылось голосование за Заглавную Песню. Многие поставили смартфоны на виброзвонки, чтобы ловить уведомления о новых записях тайком от Анафемы.

Когда в блоге появились «уткинсы» робкая Катя Избушкина, обернулась к неразлучной четверке и тихо-тихо попросила приглашение.

- Ты будешь со мной, - сказала ей Соня, - жду тебя завтра без двадцати восемь у семинарии. Не опаздывай.

Катя кивнула и отвернулась.

Финальным крещендо, сыгранным маэстро Чайник на устройствах старшеклассников Святого Иосаафа, явилось сообщение об ангажементе на Бал Святого Джозефа группы «Диско эт зе Криско».

«Ликуйте, фанаты! Хэдлайнерами Бала согласилась стать группа «Диско эт зе Криско».

- Для нас большая честь принять это приглашение, - заверил нашего корреспондента Аграфену Чайник фронтмен группы Крис Криско, - мы любим Россию и каждый раз с удовольствием сюда возвращаемся. К тому же, очень приятно наблюдать, что ученики школы Святого Иосаафа интересуются культурой других стран.

Ура! Ура! Подпрыгивая и переминаясь с ноги на ногу ждем, когда Крис зажжет! А с особенным нетерпением – песню «Это Хэллоуин», которая нам всем так нравится!!!».

- Даже если меня распнут после Бала, я все равно на него пойду! – заявила решительно на весь коридор Алина Медведь, едва они вышли из заточения в актовом зале. Она была большой фанаткой группы и даже умудрилась выпросить у отца поездку в Лас-Вегас на их концерт.

- Завтра без пятнадцати восемь напротив семинарии, - шепнул ей Кирилл, проходивший мимо, - эээээй!

Анафема, притаившаяся в закутке у чулана со швабрами и занавесками, схватила его за рукав.

- Говори! – прошипела она совершенно безумно, - где будет бал? Кто на него пойдет??? Списки!!!

Не дожидаясь ответа, она принялась засовывать руки ему в карманы.

- Что вы ищете? – насмешливо спросил Кирилл. Он даже не пытался сопротивляться и летал в руках Анафемы, словно бантик.

Анафема выудила пачку сигарет из кармана его рюкзака и бросила ему под ноги.

- Где они? – проорала она ему в ухо, - где приглашения???

- Эй, не лезьте мне в штаны, - захихикал Кирилл, когда понял, что Ангелина примеривается к карманам его брюк.

- Какие списки? – лениво спросила Соня, фотографируя процесс обыска на «блэкберри», - здесь же не тубдиспансер…

Вокруг собралась довольно большая толпа. В ней остались почти все старшеклассники из актового зала, примешалась мелюзга из соседних кабинетов и их молоденькие учительницы, выглянувшие на шум.

- Я лишу тебя стипендии! – Анафема была в отчаянии.

- Не лишите! – сказала Сонька. Она сделала шаг вперед и оказалась в центре толпы.

- Как ты смеешь мне дерзить! – закричала Анафема, схватила ее за руку и дернула на себя. Блузка Сони, которая и так была мала ей на размер, не выдержала натиска завуча. От нее отлетели три или четыре пуговицы, обнажив грудь, упакованную в кружевной бюстгалтер.

Анафема задохнулась негодованием.

- Вау, - ляпнул Кирилл. Он, не стесняясь, разглядывал Соню, склонив голову на бок, как пес, увидевший что-то интересное.

- Зачем вы меня раздели? – спокойно спросила Соня, глядя на свое тело. Ей, как танцовщице, приходилось переодеваться несколько раз на дню и частенько в коридоре. Обнажением на людях ее было не смутить.

- Так оденься! - скомандовала Анафема и отпустила обоих, - и не смей больше ходить по школе без жилетки.

Она повернулась к толпе и та в секунду разделилась пополам, освобождая ей проход. Уходя, она раздавила Кириллову пачку сигарет своей туфлей.

- Твои сиськи спасли мою стипендию, - улыбнулся Кирилл, отшвыривая раздавленную пачку в угол носком кеда, - объявляю им благодарность.

- Чуть что – обращайся, - буркнула Соня и покраснела до корней волос, - пуговицы оторвала.

- На, возьми булавку, - сказала Дженни.

- И надень жилетку, - посоветовал Егор, улыбаясь телефону, - я всё снял.

- Негодяй, - саркастично пропела Сонька.

Тем временем в здании напротив школы Святого Иосаафа, на последнем этаже торгового центра, в тесной и душной редакции газеты «Благая весть» кипела работа.

- Заваркина! – вопила радостная Зуля, - я никогда не делала ничего веселее!!!

- Чуть что - обращайся, - улыбнулась Аграфена Чайник и крутанулась в кресле. Кресло зацепило подлокотником стопку книг и обрушило ее на пол. Девушки лишь проводили ее взглядом: не пытаясь ее остановить и не кидаясь поднимать.

- А колледж этот и правда десять лет существует?

- Я его только что придумала.

- Как тебе не стыдно обманывать учеников? – притворно вздохнула Зуля.

- Я и не обманываю, - Заваркина скорчила хитрую рожицу, - давно надо было заявить о себе.

Зуля третий час перелистывала комментарии в блоге Святого Джозефа. Они сыпались весь день – исключительно анонимные – и за последний час активность возросла в разы. Самым распространенным был комментарий «Где и когда?». В ответ на него Зуля вставляла заготовленный ответ: «Обращайтесь к Тыквоголовому Джеку, Балерине, Курилке или Шоколадке».

- А эти четверо знают, что им делать?

- Они разбили всех предполагаемых участников на четыре группы, - ответила Заваркина, не отрываясь от монитора, - они встречаются в разных местах и пробираются в парк Святого Иосаафа. Последнюю группу заводит Шоколадка: ей достались десятиклассники. Их мало, у них ограничение по возрасту – не младше шестнадцати. Они заходят ровно в восемь. Яшка соорудил в манеже что-то вроде лаундж-зоны, прямо перед входом. Там уже будут сервирован пунш и «уткинсы».

- Ишь как все налажено! – тихо сказала Зуля и скорчила уморительную рожу, - я тоже хочу!

- Приходи. У меня остался один костюм Дьяволицы. Очень подойдет по стилю к твоему декольте.

Зуля смущенно улыбнулась, сняла грудь с клавиатуры и закурила.

- А ты с кем из них контакт наладила?

- С самым рыжим и длинным.

- Ой, Заваркина, собьешь с пути мальца.

- Ну а как же! Я несу людям хаос и разрушение.

- Везет тебе. Я несу людям чушь.

- И стараешься не расплескать, - произнесла Заваркина давно приевшуюся фразу и задумчиво уставилась в окно.

- Потому что хороша только полная чушь, - Зуля наставительно подняла в воздух указательный палец, - ты чего?

Заваркина встала, переступила через обрушившуюся стопку книг и выглянула в окно. Через дорогу ученики Святого Иосаафа высыпали из школы: закончились уроки у первой смены.

- Я думаю, твой сын вполне в состоянии пересечь улицу в сопровождении охранника, - заметила Зульфия.

- Я знаю, - ответила Заваркина. У кованых ворот маячила высокая фигура в темной куртке с капюшоном.

Анфиса достала телефон из кармана широких брюк а-ля Марлен Дитрих и набрала номер. Высокая фигура у ворот Святого Иосаафа скинула капюшон, обнаружив под ним рыжие волосы, собранные в хвост, и поднесла телефон к уху.

- Да, - сказал приятный голос в трубке.

- Я не приду, - тихо ответила Анфиса, - увидимся завтра. Я буду с рогами и хвостом.

- Идет, - было слышно, что он улыбается.

Заваркина метнулась к своему столу. Она достала из ящика мощный цейсовский бинокль и жестом позвала Зулю, изнывавшую от любопытства, к окну. Они оперлись локтями на подоконник и поделили бинокль: Зульфие досталось левый «глаз», Анфисе - правый.

Егор зачем-то повернулся к калитке – единственном выходе с территории Святого Иосаафа с этой стороны -  и оперся плечом на противоположный каменный столб. Получилось, что его долговязая фигура перегородила выход по диагонали.

Слева к нему подошел Кирилл: маленький, коренастый, в тугой черной шапочке, в каких ходили полицейские оперативники и «четкие пацанчики» из Муравейника. Он остановился у калитки и закурил.

- На территории школы можно курить? – прошептала Зульфия.

- Ему можно. Он из любой ситуации вывернется.

- А это ваша Анастаклюсовка, она на бал не заявится?

- Еще как заявится, - заверила ее Заваркина, - это ее работа, и она хорошо ее делает.

От входа в школу брела фигура с портфелем. Приближаясь к калитке, человек все больше замедлял шаг. На территории школы никого не было. Первая смена быстро разбежалась, а вторая уже начала учиться.

Из школы вышли две девичьи фигурки и быстрым шагом двинулись к воротам. Одна была высокая и стройная, в коротеньком пальтишке, другая низенькая и полненькая, в черном большом пальто и шарфе в разноцветную полоску. Они догнали бредущую фигуру, но обгонять не спешили. Человек при их приближении принялся затравленно озираться.

- Это Яичкин, - догадалась Зульфия. Заваркина весело хрюкнула.

- Что они хотят с ним делать? - спросила Зуля с удивлением и страхом. Заваркина пожала плечами и не сказала ни слова.

- Привет, - добродушно сказал Егор подошедшему Яичкину. От этого добродушия тот еще больше втянул голову в плечи.

Неизвестно, что произошло бы дальше, если бы от школьного крыльца, спотыкаясь и поспешая, к ним не двинулась Анафема в распахнутом пальто. Четверка и Яичкин ждали ее, храня наэлектризованное молчание.

- Зрасти, Ангелина Фемистоклюсовна. Вам пройти? – поинтересовался Егор противным елейным голосом.

- Отойди, Боряз, - Анафема грубо отпихнула его. Егор, не сопротивляясь, вывалился из калитки.

Яичкин, молча и быстро, просочился с территории школы на волю и сел в свой «фольксваген».

- Вы у меня попляшете, - Анафема повернулась к каждому и погрозила перед лицом узловатым пальцем.

- Да бросьте, никто на этот бал не пойдет, - зевнул Егор, - и мы не пойдем. Правда, ребят?

- Да, - невозмутимо сказала Сонька, глядя Анафеме в лицо.

- Ага, - усмехнулся Кирилл.

Дженни ограничилась кивком. Анафема, ни на секунду им не поверив, пошла прочь от ворот.

Егор, глядя ей вслед исподлобья, набрал номер.

- Анафема пообещала нас проклясть, - сообщил он.

- Это она может, - отозвалась Заваркина из трубки, - она будет начеку. Не облажайтесь.

- Все будет сделано в лучшем виде, - разулыбался Егор, развернулся и «отдал честь» верхним этажам универмага. После чего нажал «отбой».

- Ты смотри, как разговор с Анфисой Палной возбуждает нашего героя-любовника, - ехидно пропел Кирилл.

- Ты что не видишь, что она тебя просто использует! – крикнула Дженни в сердцах.

Егор, Кирилл и Соня ошеломленно уставился на нее.

- А тебе-то что? – зло спросил Егор, - какое тебе дело до того использует она меня или нет?

Дженни поперхнулась словами. Она хотела выразить свои чувства прямо здесь и сейчас, но ей не хватало словарного запаса и смелости.

- Она твой друг и беспокоится за тебя, - пришла на помощь Соня. Она положила руку на плечо Дженни, которая обмякла, опустила плечи и уставилась на носки своих ботинок, пытаясь сдержать слезы.

- Очень дипломатичная речь, - сказал Кирилл, пытаясь казаться сочувствующим.

- Ты-то хоть помолчи, - резко оборвала его Соня.

- Не ругайтесь, - тихо сказала Дженни. Она подняла на Егора извиняющиеся влажные глаза.

Егор скривился, будто его ударили в бок, развернулся и быстрым шагом пошел прочь.

Глава двенадцатая. Бал!

Последняя группа, которую вела Дженни, продиралась сквозь парковые кусты.

- Здесь очень темно! – возмутилась девчонка-десятиклассница. На ней был замысловатый костюм: длинное платье с кринолином и ветвистые рога. Рога цеплялись за ветки деревьев, что затрудняло передвижение затейницы по парку.

- Сейчас будет светло! – пообещала Дженни в предвкушении. Она уже видела, каким красивым стал манеж.

И действительно, как только они выбрались из кустов, их взору предстала дорожка. Она была освещена инсталляциями из плетеных комочков с лампочкой внутри и обычных светильников, на которые были накинуты разрисованные под привидение простыни. Такие же светильники были натыканы то тут, то там по близлежащим парковым площадям. Но самые внушительные изменения претерпел сам манеж. Он уже не напоминал полуразвалившуюся пластиковую коробку, поросшую травой. Скорее, он был похож на старый замок: замшелый снаружи, но приветливо светящийся праздничными огнями изнутри. Вход, убранный черно-оранжевой тканью, застенчиво шелестел, словно предлагая присоединиться к таинственному и неизведанному. По периметру были расставлены вырезанные тыквы, светящиеся мягким электрическим светом. Каких тут только не было! Были рожи и зловещие, и веселые, и ехидные, и устрашающие. Одной тыкве и вовсе стало плохо: ее «стошнило» семечками.

- А все уже там? – восхищенно поинтересовался парень во фраке, очечках и со вставными клыками во рту.

- Все уже там, - сказала Дженни с улыбкой. Она с достоинством шагнула на освещенную дорожку, ведущую к манежу.

Десятиклассники заулыбались. Им понравилось увиденное так же, как и четырем группам учеников до них. Первую, самую многочисленную привел Егор, вторую – девушка в костюме дьяволицы, какая-то заваркинская подружка. Третью и четвертую привели Соня и Кирилл, успевшие трижды поссориться в процессе. Дженни досталась самая малочисленная, всего десять человек. Это были все ученики десятого класса, достигшие шестнадцатилетнего возраста.

- Ты потанцуешь со мной? – шепотом спросил «клыкастый» десятиклассник у Дженни.

Та кивнула, не сдерживая улыбку. Егору будет полезно увидеть, что она нравится другим парням.

Из высокой двери манежа, отогнув черный шелковый краешек, вышли две дьяволицы: одна в сиреневом парике с рожками, другая – в красном. У них были одинаковые черные декольтированные платья и плавные движения. Они синхронно открыли дверь и так же синхронно приложили указательные пальцы к губам. Десятиклашки вошли внутрь.

Внутри была толпа. Она гудела и переливалась разными цветами. Между учениками Школы Святого Иосаафа, то есть теперь Колледжа Святого Джозефа, которые без труда узнавались в своим навороченных костюмах, шныряли дьяволицы-официантки и разносили капкейки. Они тоже были в разноцветных париках, но поплотнее телосложением.

- Вкусно, - сказал «зубастик», проглотив «кота».

- Красиво! – восхитилась крошечная десятиклассница в костюме эльфа, откусив от капкейка-паучка.

- Наслаждайтесь, - сказала Дженни и покинула группу, чтобы найти своих.

Долго ей блуждать не пришлось. Обогнув группу «семинаристов» и «Катенек», она увидела своих друзей. Соня решила воспользоваться моментом и нарядиться максимально откровенно. На ней была черная маска, черные кошачьи ушки, черный корсет и высокие трусики с пришитым кошачьим хвостом. На ее руках были пушистые варежки. Кирилл не стал изобретать велосипед и закутался в вампирский плащ с высоким стоячим воротником. Он, хихикая, дергал Соньку за хвост, а та отмахивалась от него, как от надоедливой мухи. Егора было невозможно не заметить: он был  во всем зеленом, в блестках и пайетках, и больше походил на елочную игрушку, чем на святого Патрика. Всем своим видом, он будто говорил: «Кого не сожгли на костре – танцуйте диско!»

- Привет, - сказала Дженни и повернулась к Егору, - выглядишь отпадно!

- Спасибо, ты тоже, - сказал он и нетерпеливо оглядел зал.

В правом дальнем угла наблюдалось оживление. Когда разряженная группа студентов в ужасе расступилась, друзья увидели, что прямо на них надвигается Анафема. Ученики, к которым она приближалась, сначала в испуге вскрикивали, отшатывались и даже порывались бежать. Но через несколько секунд, приглядевшись, понимали, что высокая прическа – парик, нарисованные брови были выведены слишком густо и карикатурно, а под темным костюмом с глухой голубой блузкой –  молодое, высокое и полногрудое тело.

- Ученики! – лже-Анафема остановилась и заговорила карикатурно-визгливо-властным голосом, - построились по парам и буквой «овал».

«Буква «овал» - это фирменная фраза Анафемы, вошедшая в анналы истории школы Святого Иосаафа. Когда-то кому-то она велела поставить стулья именно таким затейливым буквенно-форменным образом.

- Вы пойдете первыми, - сказала она неразлучной четверке и похлопала Кирилла по плечу так, как всегда хлопала Анафема.

Ученики покатывались со смеху, и только Дженни тихонько фыркнула, узнав в лже-Анафеме Заваркину.

- Вы Чайник? – немного подобострастно спросил «зубастый» десятиклашка, пристроившийся рядом с Дженни. Он хотел войти в зал именно с ней. По неписаным канонам Школы Святого Иосаафа войти в зал одним из первых считалось большой честью.

- Сам ты чайник, - засмеялась Заваркина, - я – Заваркина.

- Ты кто? – спросил подошедший Илья Дворников у десятиклассника. Даже ради бала он не снял шапку: просто поменял ее на растаманскую с искусственными дредами, - это моя женщина!

Десятиклашка замялся. Ему очень хотелось войти в зал на свой первый Бал во главе колонны, но очень не хотелось спорить с тем, кто сильнее и старше.

- Эй, ты же мне обещала! – возмутился Кирилл.

- Я на прошлом Балу с ней танцевал! – заявил Илья.

- А я договорился на этот, - робко ляпнул десятиклашка.

- А вы киньте монетку, - посоветовал Егор. Он с интересом наблюдал за накаляющейся ситуацией.

- Ребят, времени у нас нет, поэтому вместо монетки буду я, - нахмурилась Заваркина и обратилась к десятикласснику, - это твой первый Бал? Вали в конец. Растаман, марш в конец, у тебя вид неинтеллигентный. Курилка, пойдешь с Кошкой, чтобы она на дерево по пути не залезла.

Соня захихикала и тут же получила шлепок от Кирилла по хвосту.

- Не деритесь, - Заваркина повернулась к Дженни и Егору, - ты, ДискоПатрик, пойдешь первым. Ты тоже с ним, у тебя платье слишком красивое, чтобы затирать его в толпе. Кошка с Курилкой за вами.

- А че я теперь не Балерина, да? – надулась Сонька.

Сердце Дженни забилось. Она не спеша встала рядом с Егором. Он взял ее за руку, но взгляд его был по-прежнему прикован к Заваркиной. Анфиса осмотрела строй, довольно кивнула и скрылась.

- Ну, скорее же! – Соня нетерпеливо притоптывала ногами в меховых сапожках, - мне холодно…

- И пунша выпить охота, - поддержал ее Кирилл, не сводя глаз с темных плотных штор, закрывающие проход в Бальный Зал. Возле них стояли две Дьяволицы, чья задача была не допустить учеников в зал раньше времени. С задачей они справлялись с блеском: ни один ученик еще не имел представления о том, что его ждет.

Но как только ударили первые аккорды Заглавной песни, Дьяволицы с улыбкой распахнули шторы перед строем учеников. Одиннадцатиклассники двигались вперед привычным рисунком: три шага, точка, еще три шага, еще точка… Десятиклашки сначала спотыкались, но к третьему шагу кое-как вошли в ритм. Мелодия тягучая, словно смола, со средневековыми переливами, обволакивала каждую исчезавшую за шторами пару.

Как только очередная пара входила в зал, обязательно раздавалось восторженное восклицание, отчего «хвост» изнывал от нетерпения и подталкивал впереди идущих. Стоящие на входе Дьяволицы, вышколенные и молчаливые, разделяли учеников на равные расстояния, достаточные, чтобы предыдущие вошедшие успели сделать положенные бальные па.

И действительно, в манеже не осталось ни намека на то, что по этому залу должны были ходить лошади. Пол под ногами был покрыт светящимися оранжевыми плитами, стены затейливо украшены паутиной, игрушечными пауками, оранжевыми огнями и черным шелком, а с потолка свисала бутафорская хрустальная люстра.

Пары проходили по периметру зала: через каждые три шага партнер должен был прокручивать свою даму под рукой. Одиннадцатиклассники, которые уже имели возможность отработать движения на прошлом балу, двигались синхронно и смотрелись великолепно. Хвост процессии, состоявший из десятиклассников, едва войдя в зал, принялся сбиваться с шага: кто-то зазевался и теперь никак не мог уловить ритм, кто-то постоянно забывал проворачивать партнершу под рукой. Заваркина наблюдала за церемонией из-за шелковых кулис и то и дело морщилась.

Посреди зала танцевали две Дьяволицы. На них были красные рогатые парики, короткие черные платья, плотные колготки и черные пуанты, почему-то с красными подошвами. Между ними носился маленький белобрысый дьяволенок.

- Стервы, - прошипела Соня почти по-кошачьи.

- Ты их знаешь? – поинтересовался Кирилл с блестящими глазами, - познакомь!

Сонька ткнула его в бок.

Мелодия стукнула последним барабаном и оборвалась. Ученики зааплодировали. Дьяволицы сделали балетный поклон и легко убежали за кулисы.

- Мемеме, - Соня спародировала упорхнувших Дьяволиц. Она отклячила зад и широко расставила ноги.

- Чего ты сама отказалась танцевать? – спросила Дженни с улыбкой. Настроение у нее было прекрасным.

- Не знаю, - буркнула та в ответ и обернулась к пуншу.

Ученики рассыпались по залу. Многие уже отхватили себе по большому бокалу черного Иосаафовского пунша и теперь бродили, разглядывая убранство.

- Этот манеж казался таким большим, - заметил Кирилл.

- Это из-за сцены, - пробормотала Соня сквозь пирожное в форме надгробия, - вкусно, блин. Им бы этим на жизнь зарабатывать.

Ребята дружно посмотрели на сцену. Она была воздвигнута из пластика и обильно украшена противопожарными тыквами: в каждой из них светилась электрическая лампочка. На сцене стояли инструменты.

- Вы не знаете, когда выйдут «Диско эт зе Криско»? - нетерпеливо спросила подошедшая Алина Медведь, - вы же общаетесь с этой... как ее? Чайник?

- Надеюсь, они успеют отыграть до того, как придет Анафема и разгонит нас всех, - беззаботно заметила Соня. Она ела уже третье пироженое и приглядывалась ко второму бокалу пунша.

- Привет, дети, - прохрипел кто-то сзади.

Дети обернулись и увидели горбуна - в коричневой хламиде с капюшоном, накладным горбом и скрюченными пальцами - он шел, приволакивая ногу и гримасничая.

- Здравствуйте, Алексей Владимирович, - пролепетала Алина, опешив, - вас тоже пригласили?

- А то, - подмигнул физрук, - какой праздник без меня?

- У вас отличное чувство юмора, - сообщил ему Егор. Девчонки одобрительно закивали.

- Этого не отнять, - согласился тот, - я - за пуншем.

И он отошел от них, своей кошмарной походкой, держа покалеченные руки на весу перед собой, ни на секунду не выходя из образа.

- Молодец мужик, - восхитился Егор.

Дженни открыла было рот, но Алина Медведь завизжала, как психопатка. На сцену высыпали музыканты. Они были одеты в вампирские плащи и солнечные очки. На барабанщике была резиновая маска зеленого монстра. Студенты ломанулись к сцене. Свет в зале погас, но ярко-ярко засветились тыквы. Откуда-то раздался зловещий вой. Яркими всполохами занервничал стробоскоп, к которому присоединились фотовспышки.

- Привет, - сказал в микрофон Крис, солист, на рычащем, немного тягучем английском, который используют в южных штатах Америки, - мы рады снова приехать в ваш чудесный город и на ваш чудесный бал.

Зал заревел. Аудитория в сто двадцать учеников Святого Иосаафа произвела такой чудовищный шум, что Заваркина, все еще стоящая за кулисами, забеспокоилась, как бы Анафема, этим вечером несущая вахту в школе, не прибежала в парк раньше времени.

- Поехали! - сказал Крис и ударил по гитарным струнам, - It's almost Halloween!

- Крис, ай лав ю! - вопила Алина Медведь.

- Восемь тридцать, полет нормальный, - сообщил физрук Заваркиной, заглянув за кулису. Та кивнула и, обернувшись, велела балеринам убираться из манежа. Те поспешили выполнить приказ.

Зал вопил и подпрыгивал. Группа выливала им в уши свои лучшие песни, не давая ни продохнуть, ни подумать.

За кулисы заглянул Кирилл.

- Можно к тебе? - спросил он и, не дожидаясь ответа, просочился в маленький темный закуток, завешенный тканью и заставленный чем-то непонятным. Например, сразу за шторой стояла больничная каталка, на которой лежало что-то напоминающее человеческое тело.

- Ты чего не в зале? - спросила Заваркина.

- Я люблю музычку потяжелее, - ответил Кирилл, выхватывая цепким взглядом элементы театрального реквизита, - как думаешь, когда Анафема явится?

- По моим подсчетам она уже здесь, - Заваркина глянула на часы, - прошло сорок минут от начала концерта, осталось двадцать. Наверняка, она уже услышала грохот и прискакала. Я стою здесь, потому что это единственный путь на сцену. Она не сможет прервать концерт.

- А что будет дальше, когда концерт кончится? - спросил Кирилл, аккуратно приподнимая простыню на каталке.

- Увидишь, - лукаво пообещала Заваркина и шлепнула его по руке, - еще пунша хочешь?

Кирилл кивнул.

- Найди своих и скажи, чтоб после концерта шли сюда, - велела Заваркина, наливая черный пунш из бутыли в пластиковые стаканы. Он был значительно крепче того, что был налит в общую чашу.

- Boys and girls of every age wouldn't you like to see something strange? - запел Крис. Эти строки принадлежали песне «Halloween», которая закрывала концерт.

Студенты завизжали, захлопали и принялись подпевать. Слова знали почти все.

- Some with us and you will see this, our town of Halloween!

- Ангелина Фемистоклюсовна пришла, - сообщил Алексей Владимирович, появляясь за кулисами. Он снял свой горб, шел ровно и держал спину прямо.

- Тогда вам лучше уйти, - сказала Заваркина и посторонилась. Кирилл увидел за ее спиной запасной выход.

- С ней кое-кто из Попечительского совета, - сказал физрук.

- Тогда поспешим, - Анфиса подала ему подарочный пакет с надпись «Бал Святого Джозефа», - не мешкайте.

Физрук помедлил минуту, словно решая, достойно ли вот так сбежать.

- Торопитесь, - сказала ему Заваркина уверенно. Алексей Владимирович взял пакет и скрылся в темноте.

«Диско эт зе Криско» прощались с залом под крики, аплодисменты и разочарованное мычание: ученики жаждали еще музыки.

- Анафема тут, - простонала запыхавшаяся Соня. Она потеряла хвост и уши где-то на танцполе.

- Какой план? - спросил Егор. Пиджак от своего наряда он держал в руках, а рубашку расстегнул, обнажив сливочную кожу и кубики пресса.

- Что делать-то? - запаниковала Дженни. Она не обронила в толпе ни единой блестки, даже маска была при ней.

- На очереди театральные, - ответила Заваркина спокойно, - вы оставайтесь здесь, смотрите, что будет и приглядывайте за этим выходом. Мне нужно вывести музыкантов. После того, как насмотритесь, выходите и тихо отправляйтесь на чердак.

Она достала из-за пояса своей ужасной юбки мобильный, ткнула пальцем в дисплей, сказала «Нина, твой выход» и нажала отбой. Как только она скрылась в темноте, из зала выбежал белобрысый дьяволенок, с хохотом шлепнул Соню по попе (та вскрикнула «Ой!») и, прилагая усилия, выкатил в зал каталку с лежащим на нем телом. Сам он при этом в зал не ушел, а убежал в темноту вслед за Заваркиной.

- Это ведь был Вася? - спросила Соня, потирая шлепнутое место.

- Это был Вася, - убежденно сказал Кирилл, осторожно выглядывая в зал.

В зале раздавались огорченные стенания. Никто не видел, где скрылась группа, потому как во время последнего аккорда «Halloween» на сцене погас свет и заработал стробоскоп. Исполнители скрылись мгновенно, техники сработали быстро - не прошло и трех минут как  группа «Диско эт зе Криско» попала в заботливые руки Ирмы Страуме и уехала дальше по своим делам. Была ли у них в тот вечер разгульная «афтепати» или они, усталые, тихо заняли номера в уютнейшей гостинице города - этого никому из присутствующих на Бале Святого Джозефа не довелось узнать.

- История, леденящая кровь, - вдруг завопил кто-то. Страбоскоп выключился и и круг красноватого света упал в центр зала, на жуткую каталку. Стенания по поводу ухода группы утихли. Даже Алина Медведь, которая чуть не плакала, упустив Криса, затихла.

- Что здесь происходит? - строго спросила Анафема, выходя из темноты в круг света.

- Живому человеку сделали аутопсию, - снова завопил кто-то, а тело с каталки поднялось и схватило Анафему поперек туловища. Она завопила и принялась отбиваться. В толпе раздались смешки, которые тут же сменялись воплями: от стены отделились люди-тени - в черных балахонах с капюшонами - и люди-скелеты - в облегающих костюмах с нарисованными косточками - и принялись теснить толпу к выходу. Они щипали девушек, отчего те вскрикивали, и касались холодными руками парней, но заинтригованные студенты не сопротивлялись и покорно шли на улицу.

- Прекратите немедленно, - Ангелине Фемистоклюсовне удалось, наконец, вырваться из объятий «живого трупа» и даже замахнуться на него. Загримированный актер в белом балахоне с подтеками бутафорской крови зловеще захохотал и, ловко соскочив с каталки, ускакал на улицу. Анафема, потрясая кулаком, погналась за ним.

- Слишком бодро убежал, - разочарованно протянул Кирилл. В зале никого не осталось и можно было разговаривать в полный голос.

- Все равно зыко, - улыбался Егор.

- Пойдемте посмотрим, что на улице, - нетерпеливо подпрыгивала Дженни.

Они выбежали через запасной выход. Парк с этой стороны манежа уже растерял всю свою листву: отсюда хорошо проглядывалась улица с оживленным движением. Но друзья не обратили никакого внимания на возможность удрать подальше и спастись от грозного рыка завуча по воспитательной работе. Вместо этого они пробежали немного через парк и спрятались за деревьями.

В парке продолжался спектакль. Представление разворачивалось у векового дуба, который рос рядом с манежем и «возглавлял сопротивление» парка во времена стройки: именно его корни не пропускали на территорию строительную технику. Сейчас он был увешан светящимися скелетами в натуральный человеческий рост, а к его стволу были прижаты не успевшие разбежаться студенты Святого Джозефа и изрыгающая проклятия Анафема. Вокруг дуба водили хоровод те личности в балахонах и костюмах-скелетах, что теснили толпу из манежа. Из толпы раздавались восторженно-испуганные вопли и хохот. Вокруг бегала совершенно счастливая Ивушка, тоже что-то крича и размахивая руками.

- Чем это пахнет? - спросил Кирилл у Егора. Они прятались совсем рядом друг с другом, за соседними стволами.

- Это тыквенный пирог, - тихо сказала Заварикина, появляясь из темноты. Она уже успела переодеться в темные джинсы и куртку и несла в руке коробку, донышко которой слегка промаслилось. Егор расплылся в улыбке.

- Пошли на чердак, - улыбнулась та в ответ, - для нас праздник продолжается.

Они побрели через парк, то и дело оступаясь и спотыкаясь о корни деревьев. Особенно туго приходилось Дженни, чье платье будто не хотело уходить с бала и цеплялось еще и за ветки кустов.

Дверь подвала легко подалась вперед, и парни спрыгнули первыми. Егор поймал Васю, Кирилл схватил Соню. Дженни аккуратно спустилась по подставленной лесенке.

- Ты откуда взялся? - возмутилась Заваркина в темноту.

- Я за вами наблюдал, - ответил Илья Дворников, и, не смущаясь, спустился по алюминиевой лесенке в подвал, зачем-то подсвечивая путь своим смартфоном.

- А ты понимаешь, что нам теперь придется тебя убить? - спросила Соня. Кирилл все еще держал ее на руках.

- Я надеялся, что вы меня пощадите, - с улыбкой ответил он.

- Он не болтает, - сказала Дженни, обратившись к Заваркиной.

- Очень на это надеюсь, - хмуро ответила она, закрывая за собой дверь и легко спрыгивая со ступеней.

В полутьме было заметно, как Дженни улыбнулась Илье. Анфиса расковыряла в углу под трубами свой антуражный фонарь и велела сыну держаться рядом.

- Можно я пойду своим ходом? - спросила Соня у Кирилла.

- Я надеялся тебя головой об косяк приложить, но раз так... иди сама, - сказал Кирилл и довольно небрежно опустил ее ноги на землю. Будь Соня чуть менее ловкой, то у нее подогнулись бы колени.

Они поднялись по лестнице - Илья вертел головой и периодически восклицал что-то нечленораздельное - и вошли на чердак.

Чердак был темен и пуст, но что-то в нем неуловимо изменилось. Заваркина, перешагнув через что-то шуршащее на полу, чиркнула зажигалкой и повозилась с тыквой. Та вспыхнула добрым и теплым оранжевым светом. Тонко запахло корицей.

- Бал продолжается, - заметил Кирилл с улыбкой и тоже достал зажигалку. В свете одного единственного хэллоуинского фонаря стало заметно, что вся чердачная комната утыкана вырезанными тыковками.

- И украшать долго не пришлось: паутина и пауки здесь свои, - улыбнулась Дженни.

- Бал Святого Джозефа, - прочитала Соня, подняв с пола черный глянцевый подарочный пакет. Похожими пакетами был уставлен весь пол.

- Берите себе по одному, а остальные завтра раздадите в школе, - велела Заваркина, - я утром фотографии принесу.

- Ты во сколько завтра придешь? – поинтересовался Егор. Он снова надел свой диско-пиджак, но рубашку застегивать не спешил.

- Как фотограф снесется, - усмехнулась Заваркина, - а что? Я тебе нужна?

- Да, - ляпнул Егор. Соня и Кирилл тихо хихикнули.

- Хорошо бы успеть положить фотографии в пакеты, - пришла ему на помощь Дженни.

- Васька, ползи ко мне переодеваться, - скомандовала Анфиса.

Васька, который еще был облачен в наряд дьяволенка, отлип от окна и подошел к матери.

- Руки! – Васька поднял руки верх и Анфиса ловко стянула с него маскарадный костюм, в мгновение ока заменив его чистой футболкой, свитером и курткой. На чердаке было очень холодно, и если бы мальчик переодевался сам, то завтра слег бы с простудой.

- Ноги! – Вася послушно сел и вытянул конечности. Егор наблюдал за ними с тем удовольствием, с каким обычно хозяин наблюдает за своей кошкой, облизывающей новорожденного котенка.

Илья, на чьи вопросы никто не потрудился ответить, скрылся за углом. Дженни, немного помешкав и бросив взгляд на Егора, отправилась за ним. Никто не обратил на это внимания: Соня рылась в пакетах, Кирилл принялся разливать пунш из большой плетеной бутыли, найденной тут же, в разномастные бокалы.

- Мы успели как раз к Валлийцу, - сказала Заваркина, с удовольствием оглядев одетого сына. Кирилл подал ей бокал и, сделав два шага к окну, рванул старую ручку. Окно распахнулось, и в комнату ворвался холодный воздух, какой бывает в городе Б в конце октября: чуть влажный, кристально-чистый, пахнущий прелыми листьями и медленно, но верно подступающей зимой.

Прильнув к окну (Егор устроился сразу за спиной у Заваркиной), они увидели ту же картину, что наблюдали из парка: вековой дуб, люди в карнавальных костюмах, праздничный декор. Но кое-что изменилось. Толпу больше не окружали актеры и вокруг не прыгала беснующаяся Ивушка. Ученики стояла смирно и не шевелясь, загипнотизированные огнем, который подкидывал, вертел и проворачивал высокий и статный мужчина в маске. Если бы гости Бала Святого Джозефа отвернулись на секундочку от Валлийца и всмотрелись в темноту у себя за спиной, то увидели бы, что в парке за деревьями прячутся люди. Много людей. Гораздо больше, чем та горстка студентов, которой удалось улизнуть после явления Анафемы. В парке пряталась добрая половина школы. Дьяволицы-официантки, обнеся «легальных» зрителей едой и напитками, отправились в «тень», чтобы угостить тех, кто проник на Бал без приглашения.

- Он крутой! – восхитился Вася, припав к окну.

- Ага, - с такой же интонацией согласилась Соня. Она придерживала любопытного Васю за плечи, чтобы тот не вывалился в окно. Их тоже словно объединил огонь.

- Посмотрите на Анафему!

Ангелина Фемистоклюсовна стояла чуть поодаль, оставив бесплодные попытки увести учеников из парка. В ее руках был стакан пунша и пирожное, и только ее нервное притопывание выдавало нетерпение и несогласие со сложившейся ситуацией.

- Ни у кого бинокля нет? – спросила Анфиса с надеждой. Ей хотелось насладиться выражением лица Анафемы.

- Можно с тобой поговорить? – спросил Егор прямо в ухо Заваркиной. Та вздрогнула, но, оглянувшись, кивнула.

Егор оттащил Анфису подальше от чужих ушей.

- О чем будет разговор? – заинтригованным шепотом поинтересовалась она, хотя знала наверняка, что последует за удерживанием в объятиях в темном углу чердака.

Егор ощутил ее мягкие губы, не тронутые помадой, а его руки, которые оказались под тонким кашемиром, не встретили дополнительных препятствий. Окрыленный алкоголем, он не чувствовал прежней робости, и даже не заметил, что Анфиса не отвечала на поцелуй.

- У меня дежавю, - пробормотала она, освободив лицо из его ладоней и оглянувшись по сторонам. Егор немедленно впился губами ей в шею.

- Я еще не придумала, как относиться к твоим ухаживаниям, - Анфиса похлопала его по плечу, - мне нужно время подумать.

- Тебе и правда необходимо время или ты просто не хочешь меня обидеть? – прошептал он ей в ухо с прежней страстностью. Но руки из-под свитера убрал.

Анфиса посмотрела на него снисходительно, притворно вздохнула и чмокнула в уголок губ.

- Тебе и правда нужно время, - улыбнулся Егор, - я тоже тут постою и подумаю.

Заваркина усмехнулась и выбралась из темного угла.

- Вы все пропустили, - сказала Соня Анфисе.

- Не пропустили, мы все видели через другое окно, - ответила Дженни с улыбкой, которая тут же угасла, когда она поняла, что Сонины слова относились не к ним с Ильей.

- Она его отшила? – спросила Соня у Кирилла, кивая на Егора. Тот, отвернувшись от друзей, сосредоточенно вытряхивал последние капли из плетеной бутылки с пуншем в бокал с нарисованными красными сердечками.

Кирилл пожал плечами.

Вечер катился к завершению. Через открытое окно доносились веселые разговоры расходившихся учеников: кое-кто пел «do the trick or treat», кто-то кого-то окликал. Раздавался смех и невнятная ругань: скорее всего, Ангелина Фемистоклюсовна поймала кого-нибудь из восьмого класса в парке. На чердаке плавились и догорали свечи, и переполошенные пауки возвращались к своим паутинам. Пунш был допит и сигаретный дым уплывал в приоткрытое слуховое окно.

- Холодно, - пожаловалась Соня. Она, немного захмелев, прильнула к Анфисиному правому боку.

- Вам не во что переодеться? – Заваркина сидела с ногами в своем кресле, и, обнимая Соню, задумчиво курила. Вася спал, положив голову на патефон, а Кирилл с Егором таскали на крышу тыквы через большое окно и составляли из них короткое матерное слово.

- Не во что, - вздохнула Дженни и толкнула в бок прикорнувшего Илью, - а как мы отсюда выберемся?

- Как хочешь, - беззаботно ответила Заваркина, - только мне кажется, что по кабинету Анафемы сейчас гулять безопаснее, чем по парку.

- Отсюда можно попасть в кабинет Анафемы? – удивился Илья, но ему снова никто не ответил.

Глава тринадцатая. Ангелина Фемистоклюсовна приходит в ярость.

- Ангелина Фемистоклюсовна! – директриса призвала распалившуюся Анафему к порядку. Только у нее получалось выговаривать сложное греческое отчество без запинки.

Анафема плюхнулась в кресло, схватила стакан воды, который подала ей директриса, и принялась жадно пить, стуча зубами о край стакана.

- Я поймала их! – снова торжествующе повторила она.

- Учеников придется отпустить без наказания, - сказала директриса, - у нас действительно есть разрешение Попечительского совета. Оно пришло сегодня утром по факсу.

Директриса подала Ангелине документ: он был подписан главой Попечительского совета и датирован позавчерашним днем.

- На Балу никто не пострадал, - директриса встала и выдала круг по кабинету, - впервые. Впервые, Ангелина Фемистоклюсовна, за все время существования Бала на Хэллоуин мы обошлись без материального ущерба, а число учеников, явившихся пьяными домой, не превысило обычного количества.

- Этот из цирка чуть весь парк не спалил, - заупрямилась Ангелина.

- Этот из цирка – профессионал, - возразила директриса, - совершеннолетний и ответственный человек, который работал там по приглашению организаторов Бала.

- Но…

- Я прошу вас не предъявлять никаких претензий цирку. «Арагоста» - наша гордость. Для них в этом году выделена отдельная статья бюджета.

Анафема, умолкнув, раздраженно засопела.

- Видите ли, уважаемая Ангелина Фемистоклюсовна, - директриса снова прошлась по кабинету, - мы же не триста девятнадцатой школой управляем. У нас есть традиции, которые мы должны блюсти. К сожалению, времена меняются, и мы должны отвечать на эти изменения. К тому же, боюсь, наши ученики, если мы откажемся от бала навсегда, сживут нас со свету. Непростых детей мы с вами воспитываем, Ангелина Фемистоклюсовна, ох, не простых. Поэтому, скорее всего, нам придется сохранить эту традицию, немного ее переработав.

Директриса бросила взгляд на Анафему, которая еще хранила на лице упрямое выражение.

- Ангелина Фемистоклюсовна, я представляю, что вы вчера пережили, - смягчилась директриса, - вы хорошо выполняете свою работу, и на ваши плечи легла огромная ответственность. К тому же, к сожалению, наши добровольцы из Совета Школы повели себя не лучшим образом, между нами, если честно, поступили по-свински: расхватали своих детей и разъехались. Вы получите премию…

- Спасибо, - прервала ее Ангелина Фемистоклюсовна и  поднялась с кресла, - мне пора идти. Как вы знаете, по школе сейчас распространяются пакеты…

-  Оставьте это, убедительно вас прошу, - твердо сказала директриса.

Анафема хотела сказать что-то еще, но передумала и вышла за дверь. Здесь она вдохнула и выдохнула три раза: этот нехитрый прием часто помогал ей не срываться на крик при общении с учениками.

И тут, когда Анафема уже готова была поверить, что все самое неприятное позади, она увидела нечто убийственное, нечто, намного хуже, чем легализация Бала Святого Джозефа. У мужского туалета, напротив директорского кабинета, Анфиса Заваркина передавала большой непрозрачный конверт дочери губернатора Софье Кравченко. Конверт тут же был спрятан в сумку, а трое учеников присутствовавшие при передаче улыбались этой негодяйке.

- Что здесь происходит? Что в конверте? – Анафема подскочила к группке одним мощным прыжком. Дженни вздрогнула.

- Здесь ничегошеньки не происходит, - насмешливо отозвалась Заваркина, - как провели вчерашний вечер?

- Я знаю, что это ты сделала, - тихо сказала Анафема, больно хватая ту за руку. Она поморщилась, а Егор непроизвольно дернулся вперед. Кирилл положил руку ему на плечо.

- Ты меня унизила, - прошипела Анафема в лицо Заваркиной.

- Значит, мы квиты? – насмешливо спросила она.

- Откуда в тебе столько злобы? – Анафема была вне себя.

- Учителя воспитали, - Анфиса перестала улыбаться и вплотную подошла к Анафеме. Та помедлила ровно три секунды, открывая и закрывая рот, и обратилась в бегство.

- Фух, слава богу, - выдохнул Кирилл, нырнул за дверь мужского туалета и вытащил оставшиеся пакеты Бала Святого Джозефа. Им оставалось раздать примерно десяток.

Соня вытащила из сумки конверт с фотографиями, и они с Дженни принялись разглядывать снимки.

- Ты вернешься? - спросил Егор, придержав ее за руку.

- После шестого урока, - пообещала Заваркина, с видимым трудом переменив выражение лица на чуть более благожелательное.

- Я думаю, стоит продолжить вчерашний разговор.

Заваркина кивнула и, подхватив свой портфель, процокала каблуками по мраморному полу старой гимназии по направлению к выходу. Егор улыбнулся ей вслед и скрылся за дверью туалета.

- Отговори его, - велела Соня, отвлекшись от фотографий.

- Еще чего! – возмутился Кирилл, - чего это я буду его отговаривать?

- Она ему откажет!

- Во-первых, это не твое дело, - с расстановкой произнес Кирилл, - во-вторых, он ей нравится.

Дженни оторвалась от фотографий и уставилась на Кирилла. Внутри у нее все похолодело. Так бывало с ней во сне: она видела себя, поднимающуюся высоко-высоко, а потом вдруг опора исчезала из-под ее ног. Она оставалась висеть в воздухе и понимала, что дальше будет только стремительное падение, отчего ей становилось все страшнее и страшнее.

- Нравится? – скривилась Соня.

- А ты сама не видишь? – притворно удивился Кирилл.

- Чего не видишь? – спросил вернувшийся Егор.

- Ничего, - поспешно ответила за него Дженни.

Анафема, притаившаяся за углом и слышавшая весь разговор, похолодела. Что будет, когда родители Егора узнают, что их сын увлекся престарелой потаскухой?

«Можно будет сказать, что они познакомились на этом ужасном празднике», - пронеслась под благообразным перманентом лихая мыслишка, - «и его не оставят в школьном расписании в следующем году. И ни в каком другом!». Ангелина Фемистоклюсовна тут же отогнала прочь эти размышления. Ее обязанность уберечь ученика от опасности, и она это сделает! И ей нужно привлечь к этой святой миссии все дружественные силы.

Анафема отлипла от стены и посеменила на второй этаж, где у девятого класса вела литературу Раиса Петровна.

- Вы должны быть начеку, - жарко шептала Анафема, вытащив в коридор классного руководителя одиннадцатого «Б», - четверо ваших учеников, вы знаете, о ком я говорю, связались с очень опасной женщиной…

На втором этаже было очень мало света. Он сочился в хитро спроектированные узкие окна под самым потолком. Плохое освещение придавало коридору зловещий вид, и в очень правильном свете оттенял слова Анафемы.

Раиса Петровна смиренно кивала. Она видела неразлучную четверку, раздающую пакеты, и школьные сплетники уже донесли до ее ушей, что именно эти четверо потворствовали проведению нелегального бала. Раиса Петровна уже успела лихорадочно прикинуть, каковы будут последствия для нее, как для классного руководителя, и теперь вжимала голову в плечи, старательно соглашаясь с завучем и пытаясь скрыть панику.

- Вы должны присматривать за ними, - Анафема увлеченно ткнула себя пальцем в глаз, - обещайте мне.

Раиса Петровна в очередной раз покорно кивнула.

В это время этажом выше Соня и Дженни стояли у окна. Соня терла ребром ладони о поверхность стены, слегка красящуюся белым, сжимала кулак и ставила отпечаток на стекло. Потом она пачкала в мелу указательный палец и дорисовывала отпечатку кулака три или четыре точки. Получалось очень похоже на след маленькой босой ноги. Они прогуливали историю, и Соня уже успела изрисовать в подобной манере два окна. Егора и Кирилла тоже нигде не было: ни в классе, где Пантелеймон Елисееич снова завел свою шарманку про русскую культуру, ни в пустом коридоре. Девчонки предположили, что если те не прячутся в туалете, то виснут на чердаке.

- Может, и мы пойдем на чердак? - прервала Соня затянувшееся молчание, - того и гляди, Анафема нас тут засечет.

- Что он в ней нашел? – спросила Дженни с горечью.

- Сама знаешь, - ответила Соня.

- Что? – не догадалась Дженни.

Соня посмотрела на нее, приподняв брови в притворном изумлении.

- Что? – снова спросила Дженни.

- Секс, - ответила Соня и вернулась к своему занятию, - с ней можно заниматься сексом.

- Со мной тоже можно, - прошептала Дженни.

- А ты готова? – Соня посмотрела на нее с любопытством.

- Да, вполне, - соврала Дженни и уставилась в окно.

- Видали дурака? – спросил подошедший запыхавшийся Кирилл и ткнул пальцем в окно, - он ее с работы вызвонил и хочет ей печенье подарить.

Возле калитки в привычной позе замер Егор. Приглядевшись, можно было понять, что в руках он держит крохотную коробочку, перевязанную бантиком.

- Это мило, - просто сказала Соня, - мне никто никогда не дарил печенья.

- Что происходит? – не поняла Дженни с тревогой, видя, как со стороны улице к калитке подходит Заваркина. В руках она несла только телефон, а накинутое наспех пальто выдавало человека, выскочившего с работы за сигаретами.

- Он ее на свидание приглашает? – не веря своим словам, сказала Соня и прилипла к окну, - в самом деле?

- Заваркина продастся за печеньки, - сыронизировал Кирилл.

- А если это любовь? – спросила Соня с улыбкой. Она не видела лица Дженни и не знала, что по ее карамельным щекам стекают две предательские слезинки.

Кирилл посмотрел на Соню, залез рукой в карман и достал бисквитное пирожное, упакованное в яркую обертку с пингвином. Он толкнул Соньку в бок и протянул ей его.

- Че? – не поняла она, - спасибо. Я как раз есть хочу.

Она взяла бисквит, развернула его и откусила здоровенный кусок.

- Ты такая дура, - с улыбкой произнес Кирилл. Он резко отвернулся от девчонок и быстро удрал вниз по лестнице.

- Чего это я дура? – возмутилась Соня ему в спину. Он махнул рукой, мол, «отстань».

- Почему я дура? – спросила она у Дженни.

- Потому что не замечаешь, что он в тебя влюблен? – предположила та, наспех вытерев слезы.

- Давно? – с недоверием переспросила Соня.

- Давно не замечаешь или давно влюблен?

- Давно влюблен? - нетерпеливо уточнила Соня.

- Столько же, сколько и ты в него, - ответила Дженни.

- То есть года два?

Дженни с улыбкой взглянула на подругу. Та хмурилась и кусала губу, сосредоточенно о чем-то размышляя. Обсуждать с ней эту шокирующую новость было бесполезно, и Дженни снова повернулась к окну.

Анфиса и Егор уходили от школьных ворот. Вместе.

- Это конец, - прошептала Дженни.

- Это начало, - сказал Кирилл, сидя на подоконнике мужского туалета и пуская сигаретный дым в приоткрытое окно, - бооооольших неприятностей.

- Это надо прекратить, - прошипела Анафема вслед удаляющейся парочке, стоя на крыльце школы Святого Иосаафа и кутаясь в кашемировый палантин.

Я часто плакала у окна. Я не просила утешения, я не хотела внимания. Я не помню, как я оказалась в Доме. Я помню только огромное и тяжелое чувство одиночества. Оно было какое-то отчаянное, безысходное, невосполнимое, в два раза хуже обычного. Словно выдернули на один счастливый миг, показали краешек счастья,  а потом снова низвергли в самую середину тьмы и удушья. Мне дали хлебнуть тепла и спокойствия, а потом снова сдали в ад.

Меня теребили воспитатели, иногда ко мне приглядывались дети. Я вырывала руки и отворачивалась. И только ты молча подарил мне печенье. Одно сахарное печенье, которое приберег с полдника. Я тогда ничего не ела, потому что не могла повернуться лицом к людям и проявить слабость - открыть голодный рот. Твое печенье спасло мне жизнь. Спасибо тебе.

Часть вторая.

Глава четырнадцатая. По любви.

Зима пришла в город Б. Она завалила улицы сугробами, заставив крошечные экскаваторы городских служб трудиться без остановки день и ночь.

На Главной площади развернулось веселье. С конной базы резво прискакали тонконогие молодые жеребцы и приплелись кобылки постарше, запряженные в кареты. Кареты были  круглые, как из сказки про Золушку, и столь щедро украшенные мигающими огнями, что способны были вызвать эпилептический приступ у фланирующей толпы. Они катали детишек и взрослых, пьяных и трезвых, по площади и до заданного клиентом пунктом назначения. Последнее, конечно, за отдельную плату. Толпа поедала шашлык, готовящийся тут же, покупала воздушные шары и мигающие рожки, каталась на скрипучих каруселях и с горки. Горка была вовсе не горкой, а огромной заледеневшей кучей снега, приводившей в восторг малышей.

Соня стояла у фонтана, укутанного на зиму в полиэтилен, запрокинув голову назад и открыв рот. Она старалась поймать языком снежинку.

- Помни про цементный завод, - заметил ей Кирилл, затянувшись сигаретой.

- От тебя больше вреда, чем от завода, - демонстративно закашлялась она и разогнала дым пушистой варежкой, - я замерзла.

- Эй, влюбленные, - крикнул Кирилл, - или расходитесь или пошли с нами!

- Сейчас иду, - откликнулась Дженни и чмокнула Илью в щечку. Илья махнул ребятам и ушел в сторону стоянки такси.

Они вчетвером пили глинтвейн и лепили из только что выпавшего мокрого снега великое творение - гигантского снеговика. Он был в два человеческих роста, его идеально круглая голова была увенчана пластмассовым ведерком, а нос был сделан из совочка, забытым на детской площадке каким-то ребенком. Вместо глаз вставили две мандаринки. Дженни, отметив его «желтоглазость», тут же провозгласила снежного монстра Эдвардом Калленом, за что была осыпана снегом с ближайшей елки. Чудище стояло, прислонившись к детской горке: иного способа взгромоздить огромные комки снега друг на друга ребята не нашли – только поднять их по наклонной и скользкой поверхности. Они изрядно устали, но были веселы и довольны и теперь спешили на рождественское представление «Арагосты», чтобы вблизи взглянуть на Валлийца.

Соня не носила шапок, а повязывала на голову длинный шарф. Курилка обожал дергать за один его конец и наблюдать, как она, ворча, поправляет съехавшую набок конструкцию.

- Мы опаздываем, - напомнил Кирилл. Дженни, не торопясь, отряхивала снег со своей хорошенькой шубки.

- Побежали, - Соня схватила ее за руку и потащила в парк, как упирающуюся корову на веревочке. Она так ускорила шаг, что Дженни пришлось перейти на бег. Кирилл уже ушел далеко вперед.

- Куда ты так торопишься? – заныла Дженни.

- Валлиец же, - коротко ответила Соня.

- Что Валлиец? – захныкала запыхавшаяся Дженни, - ты его на Балу видела.

- Я еще хочу, - отрезала Соня.

Они добежали до восточного края парка. Здесь, на крытой сцене летними вечерами играл оркестр, а по выходным проводились танцевальные вечера для пенсионеров. Зиму сцена пережидала в одиночестве и пустоте, а площадка перед ней, когда не была залита как каток, оставалась безлюдной до самой весны.

Рождественский снегопад превратил окрестности в живописное и романтичное место: парковые деревья обзавелись снежными шубами, летняя сцена, освещенная желтыми круглыми фонарями, выглядела пушистым устрицеобразным сугробом. Посреди площадки, прямо на снегу, в железной чашке ярко горел огонь и полукругом стояла толпа любопытствующих.

Соня поднялась на цыпочки, чтобы высмотреть Егора и Заваркину.

Они почти не общались с Хэллоуина. Весь ноябрь и декабрь Егор проходил с таинственным видом, шептался с Кириллом на переменах и пропадал вечерами. Под Новый год они столкнулись в «Медной голове»: Егор драл глотку со сцены, а Заваркина потягивала стаут в закутке для музыкантов и выглядела довольной. На ней были джинсы, «мартенсы» и зеленая футболка с надписью «Kiss me I’m Irish». Она тогда помахала Соньке и приветливо улыбнулась.

Соня видела только спины, а привстав – только шапки. Шапки были меховые и вязаные, припорошенные снегом и уже отряхнутые. Друзья нашлись в противоположном конце площадки. Кирилл в шапочке, натянутой по брови, вертелся рядом.

Они стали протискиваться сквозь толпу, то и дело оскальзываясь и извиняясь.

Заваркина без макияжа, в кедах, по-прежнему очень коротко стриженая, выглядела не старше Егора. Сам Егор, посвежевший на морозе, в китчевом свитере со злобным снеговиком и распущенными волосами, не сводил с нее глаз.

Оказалось, что ребята расположились прямо возле артистов и уже были обеспечены стаканчиками с чем-то дымящимся. Заваркина болтала с каким-то маленьким мужичком в шапке. При ближайшем рассмотрении мужичок оказался Сей Сеичем, который приветливо им помахал. До девчонок долетели обрывки разговора.

- Не могу я брать за это деньги, - с улыбкой, но настойчиво возражал Сей Сеич, - считай это рекламой, представлением для привлечения внимания.

- Я должна вам за Бал, - сказала Заваркина. Осмотревшись, она стянула шляпу со стоящего рядом пацана и, прежде чем тот успел сказать «Эй!», спряталась по толпе.

- Анфиса! – крикнул Сей Сеич, но напрасно.

Отойдя не несколько шагов, Анфиса сделала странную вещь: достала из кармана куртки ключ и бросила его в шапку.

На середину площадки вышел первый повелитель огня с поями, и представление завертелось. Анфиса пошла по толпе, и шапка наполнялась купюрами и медяками.

- Не скупитесь, а делитесь, - весело выкрикивала она, - спасибо, спасибо, спасибо.

Она притормозила возле невысокой девушки в черной шапочке.

- Помогите артистам на новые пои, - громко и крикнула Анфиса и тут же тихо спросила, - ты одна?

- Без Бьорна, - тихо ответила девушка и поправила выбившуюся из-под шапочки светлую прядь, - но не одна.

Девушка достала из шапки ключ, заменив его мятым полтинником и, развернувшись,  скрылась в толпе.

Сзади будто кашлянул дракон, и Анфиса, вздрогнув, обернулась. На площадку решительно вышли две высокие девицы – блондинка и брюнетка. Их роскошные фигуры были упакованы в коричневую замшу, на веревках они тащили высокого блондина в таком же костюме и кожаной маске. Огонь вспыхнул по всему периметру площадки, толпа зашепталась, раздались нетерпеливые аплодисменты.

Анфиса обернулась и всмотрелась в темноту. На парковке возле огромного наглухо затонированного внедорожника, стояла тонкая фигурка в дурацкой черной шапочке и пристально смотрела на Валлийца. Заваркина, не задумываясь, отдала бы мешок пряников за то, чтобы поближе увидеть выражение лица своей сестры.

Валлиец церемониально и торжественно сжег своих ведьм и под бурные аплодисменты вернулся в глинтвейный уголок. Заметив Анфису, вертевшуюся рядом, он вздрогнул.

- Привет, - сказал Валлиец. У него был бархатный баритон, - как Алиса?

- Скрывается на своем фьорде, растит сына, - ответила Заваркина, всмотревшись в его маску, - мы мало общаемся.

- Врунья, - шепнул Егор еле слышно. Заваркина ущипнула его за запястье.

Валлиец кивнул и отвернулся к своему оборудованию. Анфиса насмешливо посмотрела ему в спину и снова обернулась к парковке. Внедорожника не было.

- Ты слишком пристально за мной следишь, - шутливо обвинила Заваркина Егора. Тот непонимающе изогнул бровь.

- Выпьем чего-нибудь горячего, - предложила Соня, наблюдая, как тушат огонь.

- Пошли ко мне, - сказал Заваркина. Толпа неспешно разбредалась.

Кирилл повеселел: «заваркинская» кофейня была единственной, где в кружку с кофе могли плеснуть кое-чего покрепче. Они побрели по пушистым сугробам, уворачиваясь от лошадей и дивясь запаху карамельного попкорна, которого уже сто лет не продавали в кинотеатрах. Егор и Анфиса плелись в обнимку чуть поодаль и, едва войдя в кофейню, скрылись за занавеской, отделяющей зал от подсобных помещений.

- Мне восемнадцать, - доверительно заявил Кирилл чернобровому баристе, стягивая шапку. Бариста посмотрел на Соню и Дженни.

- Им не надо.

Соня хмыкнула и направилась в дальний угол, где стояли бежевые диваны буквой «Г». Угол был сумрачный и очень уютный, отгороженный от остальной части зала стеллажами, заставленными фигурками кошек, свечками и рамками с фотографиями города. Лица тех, кто сидел в углу, различить было невозможно: остальным посетителям они виднелись лишь смутными фигурами. Зато тем, кто сидел в углу, открывался чудесный обзор. Соня любила оттуда наблюдать за воркующими парочками и собиравшейся тут богемной братией: копеечными журналистами, опальными блоггерами, фотографами с претензией на уникальное видение, но снимающими свадьбы из-за безденежья. Претензия плохо продавалась.

Но больше всего Соне нравилась Заваркина, которая изредка появлялась из-за занавески, проходила по залу, надменно здоровалась со знакомыми и как-то лениво улыбалась.

Кирилл вернулся с маленьким подносом, на котором стояли три сосуда: толстостенная дымящаяся кружка (кофе с коньяком для Кирилла), бокал с ручкой и шариком мороженого (глясе для Дженни) и такой же бокал, но с шапкой взбитых сливок (кофе-ириска для Сони).

- Спасибо, - сказала Дженни. Она промерзла до костей и поэтому тут же судорожно присосалась к питью.

- Притормози, подруга, - сказала ей Соня, - а то выпьешь быстро, придется заказывать еще, а потом снова будут руки трястись.

У Дженни и правда была очень острая реакция на кофеин. Передозировка наступала быстро, после первого глотка второй чашки.

- Может, тебе тоже коньяку? – сочувственно спросил Кирилл.

Дженни кивнула.

- И мне! – разохотилась Соня и протянула свою чашку.

- А тебе зачем? – поинтересовался Кирилл и, не дожидаясь ответа, взял чашку только у Дженни и направился к стойке.

- Мне кажется или он ведет себя, как мудак? – спросила Соня, ставя чашку на стол.

- Кажется, - сказала Дженни уверенно, - он о тебе заботится.

- Он точно в меня влюблен? – скривилась Сонька, - он только и делает, что меня шпыняет.

Дженни посмотрела на подругу как на слабоумную. Сонька только однажды видела у нее этот взгляд: когда написала слово «чтобы» раздельно в начале предложения. Он был полон сожаления и превосходства, приправленных капелькой отвращения.

- У тебя ботинки грязные, - сообщила Соня вернувшемуся Кириллу, - господи, это что? Навоз?

- Ты сама к нему цепляешься, - заметила Дженни.

- Софья – ты негодяйка – сказал Кирилл. Недопитый глясе Дженни он оставил на стойке, а вместо него принес такую же кружку, как у него.

Собственное имя, которое слетело с уст Кирилла, произвело на Соню неизгладимое впечатление.

- Какие у вас планы на день Валентина? – спросила Заваркина, появляясь из-за стеллажа. Физиономия Егора тоже маячила между полками.

- Лишиться невинности, - спокойно ответила Соня.

Заваркина в недоумении уставилась на нее, забыв присесть. Егор коротко хохотнул, но притворился, будто закашлялся.

- Что? – переспросила Соня, - я шучу.

- Лучше грибов поешь, - посоветовал Кирилл, - больше толку будет.

- Я даже знаю, где достать, - улыбнулся Егор, глядя на Дженни.

- Не ко мне, - замахала руками та, - к Илье. Напрямую!

- На ДСВ я в подвале устраиваю покер, - объявила Заваркина, - виски, сигары и прочие прелести. Вы приглашены.

- Ойойошеньки, - в ужасе пропел Кирилл, глядя сквозь стеллаж на входную дверь.

Дверь открылась, чтобы впустить шикарную пару.

Мужчина был высок, рыжеволос и коротко стрижен, в итальянском костюме и распахнутом кашемировом пальто. Его длинный нос украшался очками в тонкой металлической оправе. Женщина была аккуратно причесана, в шубе в пол и бриллиантовых серьгах. На ее лице уже не было ни юности, ни свежести, ни какой-нибудь интересной черточки: все стерло время и косметологи.

- %?&#, - выругался Егор, и двинулся было навстречу вошедшим, но его опередил вертлявый молодой человек в модном пальто и узких джинсах.

- Господин и госпожа Боряз, добро пожаловать, - сказал он медовым голосом, - спасибо, что посетили наше заведение. Присядете?

Заваркина фыркнула. Вошедшая пара кивнула Игорю и обернулась к Егору.

-  Ты три ночи не ночевал дома, - обвинила его мать.

- Две, - спокойно ответил тот, - спасибо, что заметила.

- Не груби, - тихо и властно сказал его отец, - что с твоим телефоном?

- Батарейка села, - ответил тот.

- Игорь, а где ваша чудесная жена? – спросила мать Егора с ехидцей, не глядя на Заваркину, которая стояла в двух шагах.

Заваркина зажмурилась.

- Анфиса, - Игорь обернулся.

- Да? - спросила Анфиса, будто не понимая, что от нее хотят. Соня хихикнула, а Игорь состроил страшную рожу: выпучил глаза и раздул ноздри.

- Ася, не веди себя как школьница!

- Ох, и чего это мной все помыкают? – манерно вздохнула Заваркина и сделала два шага вперед. Было заметно, что она едва удержалась, чтобы не сделать издевательский книксен.

Светлана Боряз осмотрела Заваркину с головы до ног, вложив во взгляд максимум презрения. Ее неопределенный рот скривился в усмешке. Заваркина тоже смотрела на нее, доброжелательно улыбаясь. Непостижимым образом эта показная вежливость делала ее похожей на школьную задаваку, чьи приспешники готовились расправиться с тем, кто посмел бросить ей вызов. Рокерская футболка с рисунком полуразложившегося трупа, доедаемого вороном, надетая на голое тело, кеды и дурацкая стрижка удачно дополняли этот образ. Заваркина перевела взгляд на господина Боряза, который кивнул и тут же предательски покраснел. Егор стоял рядом и улыбался, глядя на Анфису.

- Может, мы присядем? - предложил Игорь Кныш, обнимая жену за талию.

- Нет, - отрезала Светлана Боряз, - мы нашли своего сына и уезжаем.

- Куда мы уезжаем? – скривился Егор, глядя не на мать, а на руку, лежащую на заваркинской талии, - вы меня нашли, я жив-здоров, гуляю с друзьями. Я не поеду домой!

Он махнул рукой на Соню, Кирилла и Дженни, чьи любопытные физиономии можно было разглядеть между стеллажными полками.

- А телефон? – спросил господин Боряз.

- Телефон найду, где зарядить.

С этими словами он к великому удивлению собравшихся обнял Заваркину за плечи.

- Ох! – Кирилл еле слышно втянул в себя воздух.

Заваркина смешно подергала кончиком носа и одним плавным движением высвободилась из объятий обоих мужчин.

- Приятно было повидаться, - Заваркина улыбнулась чете Боряз, - меня ждут на кухне.

- Где вам и место, - надменно заявила Светлана Боряз. Ее муж незаметно положил руку на ее локоть.

- Я прошу прощения… - запел было Игорь.

- Не утруждайтесь, - заявила госпожа Боряз, - в этом городе все знают, что от вашей жены не приходиться ждать достойного поведения. Всем известно, где она воспитывалась.

С этими словами чета Боряз вышла, оставив растерянного Егора и закипающего Игоря.

- Ты знаешь, где она воспитывалась? – тихо спросила Сонька в самое ухо Кирилла.

- Ты мне ухо обслюнявила, - сообщил Кирилл, отпихивая локтем Соньку. Та, вопреки привычке, не ответила, чем привела Кирилла в изумление. Он даже бросил наблюдать за скандалом и повернулся лицом к Софье. Та растеряно улыбалась.

- Так ты знаешь? – спросила Дженни настойчивым шепотом и дернула Кирилла за свитер.

- Как ни странно, знаю, - задумчиво произнес Кирилл, наблюдая, как и муж, и бойфренд Анфисы Заваркиной, обменялись свирепыми взглядами и скрылись за занавеской на кухне, столкнувшись в проходе.

Кирилл и Соня, не сговариваясь, сорвались за ними. Едва протиснувшись на сверкающую кухню, они застали драматичную сцену.

- Скажи своему любовнику, - высказывал Заваркиной Игорь Кныш, слегка манерничая, - что я не одобряю такой открытой демонстрации чувств.

- Открытая демонстрация чувств была бы, если бы я на ней футболку задрал, - запальчиво возразил Егор.

Игорь уставился на жену, ища поддержки. Заваркина сидела на сверкающем разделочном столе, оперевшись на запасную кофе-машину и покусывала губы. Казалось, она сдерживается, чтобы не расхохотаться.

- Ты еще школьник и не в состоянии оценить последствия своих поступков, - наставительным тоном произнес Игорь Кныш. На такие неповторимые интонации способны лишь те мужчины, что научились сочетать истинно женское ехидство с природной мужской способностью наносить глубокие раны самолюбию.

- А ты сам-то дееспособен? - ответил Егор с несвойственной ему властностью, обнимая Заваркину за плечи.

- Я за курткой, - ответила она и скрылась в подсобке.

- Домой пойдем?

- Домой он пойдет, - проворчал Игорь.

- Ты че творишь? – поинтересовался Кирилл, когда Егор вышел из кухни в зал.

- Ты ставишь ее в неудобную ситуацию, - сказала Соня, два раза запнувшись.

- В безвыходное положение, - поправил ее Кирилл.

- Я все улажу, - самоуверенно заявил Егор.

- С удовольствием посмотрю, как твой отец приколотит тебя к забору, - заявила Сонька.

- Скорее, его мать приколотит Заваркину, - сказал Кирилл.

- А вот это будет обидно, - сказала Сонька, таким тоном, будто Заваркина уже в муках умерла на распятье.

Кирилл внимательно посмотрел на нее.

- Ты тоже?

- Что тоже, - не поняла она.

- Влюбилась в Заваркину?

Сонька улыбнулась и показала ему язык, что опять повергло его в недоумение.

- Так, Софья, объясни мне, что изменилось между нами? – спросил он, дернув ее за шарф.

- Не знаю, - легкомысленно пропела она, - а почему ты называешь меня по имени?

- Я всегда тебя по имени называл… - задумался Кирилл. Соня на это отрицательно покачала головой и снова улыбнулась.

- Пошли, - нетерпеливо сказала Дженни. Она уже надела свою очаровательную шубку и притоптывала на месте.

- Кофеин? – насмешливо спросил Кирилл и незаметно прикоснулся к Сониной руке. Она одернула ее, будто ее легонько стукнуло током.

- Да ну вас, - сказала Дженни и выскочила на улицу. Ей было жарко.

- Эй-эй-эй, меня подожди! – крикнула Соня и, покрыв шарфом голову, выбежала из кофейни.

- Что все это значит? – спросил Кирилл сам себя с улыбкой.

- Это значит, у тебя будет чудесная весна, - тихо сказала Заваркина. Она все это время стояла позади них.

Кирилл тут же мысленно отругал себя за глупую улыбку, которая расцвела на его лице.

- Вы домой? – спросил он, тщетно пытаясь нахмуриться.

- Домой, - сказал Егор.

«Дома» у входной двери своей мансарды Анфиса присела и приподняла коврик. Под ним лежал ключ.

- А деньги ты где хранишь? – удивленно спросил Егор, - в вазочке с конфетами?

Анфиса улыбнулась и не сочла нужным ничего объяснять. На звук открывшейся двери в темную прихожую пришлепал Вася. Он был в пижамке с медвежатами, но не выглядел сонным.

- Мама, ты не поверишь! – начал он, сияя.

Анфиса едва заметно покачала головой. Вася хитро улыбнулся и удрал в свою комнату.

- Он был дома один? – удивился Егор.

- Он взрослый и самостоятельный молодой человек, - сказала Анфиса, - между прочим, самостоятельнее тебя. Уроки я у него не проверяю.

- У меня тоже не проверяешь, - улыбнулся Егор.

- Второй месяц борюсь с этим желанием.

Егор легонько шлепнул ее по мягкому месту и, сняв ботинки, скрылся в спальне.

- Так ты знал? – Заваркина вернулась к разговору начатому у двери.

- Ну да, - ответил Егор с улыбкой, - Анафема еще в ноябре отцу позвонила.

В маленькой комнатке со скошенным потолком горел камин. Было душно и приторно пахло ванилью. Здесь поместилась только большая кровать, накрытая старомодным гобеленовым покрывалом, крохотная тумбочка с лампой и стопкой книжек, и роскошное трюмо, на котором не стояло ничего, что намекнуло бы, что в доме живет женщина. Егор стянул с себя свитер и теперь сидел на кровати в расстегнутых джинсах, босиком и с голым торсом. Рыжие волосы падали на молочно-белые плечи. Анфиса невольно залюбовалась четко прорисованными бицепсами и кубиками пресса, которыми он самодовольно поигрывал. В темноте его кожа казалась полупрозрачной: было видно, как под ней пульсируют голубоватые вены.

- Странно, что он только теперь отреагировал, - Анфиса встала, подошла к Егору и погладила его по лохматой голове. Потом ловко, как кошка, забралась ему на колени и прижалась всем телом.

- Он сказал, что не одобряет и все такое, но ему вполне понятно мое увлечение, - рассмеялся Егор, - и что он не скажет матери, если я не начну делать глупости.

- А ты начал? – Анфиса потянула его за волосы на затылке, подозрительно вглядевшись в лицо.

- Я неделю дома не ночевал.

- То есть этой неприятной сцены можно было бы избежать, если бы я вовремя отправила тебя домой? – Анфиса приложила палец к губам, - хмм… Подскажи мне, как пожестче тебя наказать.

- Сама знаешь…

Она прижала свои губы к его губам и запустила руку в его расстегнутые джинсы, но тут ее взгляд упал на прикроватную тумбочку. На ней лежал конверт: большой, белый и таинственный.

- Вась-Вась-Вась, - Анфиса слезла с Егоровых колен, схватила конверт и в мгновение ока оказалась в соседней комнате. Егор выглянул в коридорчик. Анфиса шушукалась с сыном.

- Дядя Федя принес, - сказал Вася, приподнявшись на локте.

- Они ведь не встретились?

Вася отрицательно покачал головой и был награжден быстрым поцелуем в белобрысую макушку, после чего уютно свернулся калачиком под одеялом. Анфиса приглушила лампу и вышла, плотно притворив за собой дверь.

- Что теперь с нами будет? – спросила Анфиса, бросив конверт на пол и задвинув его ногой в угол.

- Не заточат же они меня в башню, в самом деле, - прошептал Егор, притянув ее к себе, опрокинув на кровать и жарко целуя, - мне восемнадцать, деньги у меня свои…

- У тебя свои деньги? – удивилась Анфиса, слегка отстраняя его.

- Бабка оставила мне небольшое наследство. Напрямую отдала, минуя мать. Ух, как она ее ненавидела! Я вступил в права в день своего восемнадцатилетия.

- Тогда нам стоит вернуться к разговору о свадьбе, который ты начал на втором свидании, - Заваркина скорчила хитрую рожу.

Егор засмеялся и стянул с нее футболку.

Позже, когда на город опустилась плотная чернильная ночь, украв и сугробы, и фонари,  Заваркина склонилась над своим спящим любовником, дабы убедиться, что тот не откроет глаза до утра. Егор действительно был утомлен и спал, как младенец, тихо посапывая. Заваркина отошла к трюмо, тихонько выдвинула верхний ящик и достала легкий и плоский лэптоп и, пододвинув пепельницу поближе, включила его.  Не признававшая никаких почтовых программ, она открыла известный поисковик и из него вошла в почту. Она подкурила сигарету, кликнула «Написать» и, немного подумав, застрочила в теле письма.

Помнишь наш Дом? Он стоял на окраине Муравейника, а дальше начинался лес. Жуткий и страшный. Не такой весело-страшный, как Темный лес возле Хогвартса и не такой карикатурно и романтично страшный, как например, в Сонной лощине. Он был жуткий.

Помнишь его? Даже  старшие решались ходить туда только в последний год, в основном, чтобы пить и нюхать.

Однажды я стояла у окна на первом этаже и видела, как из леса вышла старшая девчонка. Была поздняя осень, она шла босиком и без колготок, ступала голыми ногами прямо по мерзлой земле. По лицу она размазывала косметику, слезы и сопли. По бедрам, по внутренней стороне, струйками стекала кровь. Золушка 90-х, которая ушла на бал с Курским пивом и клеем, полная надежд, а вернулась растерзанная, растоптанная и без туфель. Я наблюдала в щелочку, как она, рыдая, аккуратно моет промежность в детской ванной (там, где обычно купали засранцев из яслей). Вода смывала бурые разводы уже запекшейся крови, а под ними оказывались синяки, очень характерные: следы от пальцев. Такие остаются, когда двое держат за ноги. Сдерживая тошноту и вытирая слезы рукавом своей драной кофты, я поклялась, что никогда не позволю сделать ничего подобного со своим телом. Лучше умереть.

В то, что «это» бывает по любви, никто из нас не верил.

Закончив писать, Анфиса сделала странную вещь: вбила в поле адресата свой e-mail и нажала «Отправить». Подождав минуту, она убедилась, что письмо упало во «Входящие», вышла из почты и захлопнула ноутбук.

Глава пятнадцатая. Делаем ставки.

- Не хочу ничего делать, - шепнула Заваркина Зуле на ухо, - я даже не желаю слушать ту чушь, что он несет.

- Тогда мне не мешай! – огрызнулась Зульфия, бешено строчившая что-то в блокноте.

Заваркина пожала плечами и скорчила рожу. Она была одета в красный свитер с огромной снежинкой, но сидела в кресле ниже всех остальных журналистов на этой пресс-конференции. В ее руках не было ни блокнота, ни диктофона, внимание ее не было сосредоточено на говорившем.

- Каток – это мое детище…

- Зачем этому городу еще один каток? Да еще с каким-то говном вместо льда… – простонала Заваркина. Зульфия шикнула на нее, а сидящая впереди молоденькая фифочка из муниципальной газеты обернулась. Лицо ее выражало возмущение.

- Что? – спросила ее Заваркина.

Фифочка, скривившись, отвернулась.

- Заваркина, что с тобой такое? – поинтересовалась Зульфия, - раньше бы ты его вопросами закидала, не дав договорить, и его бы уже на скорой увозили с сердечным приступом. А ты ведешь себя как в школе…

- А разве здесь не школа? – Заваркина притворно удивилась и огляделась по сторонам.

Она ткнула пальцем в представительного мужчину в костюме, главного редактора газеты для пенсионеров. Несмотря на благообразный вид, он без зазрения совести воровал тексты, подставлял своих собственных журналистов и спал с чужими женами. Соратники по перу дали ему длинное прозвище – Тот-Что-Спит-В-Гробу.

- Вот он – староста. Сдает классухе прогульщиков, стучит по мелочи. Пренеприятная личность. Вот она, например, - Анфиса перевела указующий перст на фифочку из муниципальной газеты, сидящую впереди, - старательная хорошистка. Выполняет все задания, но не отдает себе отчет, что эти задания бесполезны: они не помогут ее развитию, а результат выполнения не интересен окружающим. А я - хулиганка и двоечница, срываю уроки, создаю проблемы, и все от меня без ума.

- А я? – заинтересовалась Зульфия.

- А ты либо гениальная троечница и тусуешься со мной по идейным соображениям, либо пустоголовая отличница, которую приставили ко мне для исправления. Выбирай.

Заваркина состроила хитрую рожу и выжидающе уставилась на Зулю.

- Это очень интересно, но все равно заткнись, - попросила Зульфия, - у меня на первую полосу ставить нечего.

- Я в отпуск хочу, - протянула Заваркина и еще ниже сползла в велюровом кресле, - знаешь, когда я в отпуске последний раз была? Никогда! Декрет не считается, это, скорее, было похоже на рабство на каменоломнях. Только вместо камня – младенец.

- На бабушкину картошку, - поправила ее Зульфия.

- Угу. Которая принимается орать, если ее не полить и не окучить.

Они захихикали, тут же поймав парочку сердитых взглядов.

- Ох, чего все так напрягаются? – простонала Заваркина и закинула ногу на ногу. Она медленно достала из сумки сигарету и огляделась в поисках выхода. Выход был один. Достичь его можно было, только пройдя мимо стола, оперевшись на который вещал промышленник.

- Блин, - сказала Заваркина и покрутила головой.

Вокруг промышленника, как мухи, вертелись фотографы, и звук щелкающих затворов и заряжающихся вспышек дополнял сравнение с мушиным роем. Женщина преклонных лет с перманентом старательно записывала что-то в блокнот. Коля, их молоденький стажер, зачесав волосы вверх на старомодный манер, стоял позади всех с таким важным видом, будто он лично созвал эту пресс-конференцию и теперь любуется результатом.

- У меня есть для тебя первая полоса, - сообщила Заваркина, - только я не хочу ей заниматься, честное слово.

- Дай Коле посмотреть, - отмахнулась Зуля, и попыталась сосредоточиться на ньюсмейкере, заканчивающем выступление.

- Кстати, сам Коля у нас интересная личность: у него в нашей воображаемой школе тройки по математике и пятерки по литературе и обществознанию. Ему не хватает стройности мышления, которую он компенсирует увлеченностью. Его увлеченность красит даже «Благую весть».

- А моя не красит? – поинтересовалась Зульфия настороженно.

- Твоя – только портит, - засмеялась Заваркина.

Промышленник закончил, наконец, вещать, и журналистская братия зашевелилась. Заваркина достала из сумки конверт и сунула в руки проходящему мимо Коле, больно стукнув его по животу.

- Первая полоса, - объяснила она, отвечая на его вопросительный взгляд. Коля скривился, но взял конверт.

- Цаца, - прокомментировала Заваркина, насмешливо глядя ему вслед.

- Что в пакете?

- Что-то про этот каток, я не вчитывалась, - отмахнулась Заваркина.

Когда они вышли на улицу, Анфиса, наконец, с удовольствием закурила. Зуля, глядя на наслаждение, написанное на ее лице, тоже выбила из пачки сигарету.

- Тогда кто у нас классный руководитель? Он? – спросила Зуля, кивнув на промышленника, усаживающегося в черный сверкающий автомобиль.

- Нет. Он – приглашенный лектор. Классный руководитель сама знаешь кто.

Зульфия вздохнула. Она поняла, что Анфиса имела в виду вице-губернатора Барашкина, заведующего информационной политикой в регионе.

- Хотя он, скорее, не классный руководитель, а завуч по воспитательной работе. Наша карманная Анафема.

- Это мы его карманные, - скривилась Зуля.

- Я не его, - усмехнулась Анфиса, - я его соседа по кабинету.

- Заваркина, с кем ты спишь? – привычно поинтересовалась Зуля.

- Со школьником, - со смехом ответила Заваркина.

- Новый ответ, который тоже ничего не проясняет, - притворно обиделась Зуля. Она устала от недостатка информации и была близка к тому, чтобы начать обижаться всерьез.

- Знаешь, - сказала вдруг Анфиса, когда они медленно двинулись по улице, - я недавно встретила своего сокурсника. Он работает на каком-то городском портале, знаешь, на таком, где грошовая реклама, куча баннеров и некачественный контент.

- Меня от словосочетания «некачественный контент» мутит, - буркнула Зуля.

- Он сказал, что, по его мнению, журналистики в городе Б нет, - продолжила Заваркина,  - он так и сказал «Журналистики в Б нет!». Как отрезал. Очень мне сочувствовал, что я в «Благой вести» работаю. По его мнению, мы, как и он, штаны протираем, а не гнем спину во имя просвещения неблагодарной серости.

Зульфия оскорблено фыркнула. Она воображала Заваркину кем-то вроде Зорро, у которого вместо рапиры – клавиатура. На киношного мстителя намекала и пижонская подпись под ее хлесткими статьями – одна единственная заглавная буква «Z». Но теперь ее доморощенный Зорро увлекся посторонними делами и спрятал оружие в прикроватную тумбочку, а недруги тем временем разгулялись, пленили ее, Зульфию (в этой фантазии она воображала себя флегматичным губернатором Нуэво Арагоны), и вот-вот начнут поджаривать ей пятки.

- Ты забила на работу, когда начала встречаться с этим школьником, - Зульфия неодобрительно поджала губы.

- Его зовут Егор.

Зульфия хмыкнула и скрестила руки на груди: выразить неодобрение у нее получилось бы, если бы в этот момент она не поскользнулась, нелепо взмахнув сумкой. Однако, этот раз ничего бы не решил: Зульфия «не одобряла» этот роман при каждом удобном случае вот уже четвертый месяц.

- Оставь это бесполезное фырканье, - беззаботно отозвалась Заваркина, ловя языком снежинку, как молодой лабрадор, - первых трех лет своей жизни я не помню, а от последних тридцати меня мутит. За исключением тех моментов, когда меня трахает восемнадцатилетний жеребец, извини за вульгарность.

- Ты скучаешь по Васе? – спросила Зульфия вкрадчиво. Она знала, что это удар ниже пояса, но не смогла удержаться.

Заваркина притихла, посмотрела на Зулю и закурила вторую.

- Каждый день, - тихо ответила она и снова посмотрела в небо. Небо не вернуло ей взгляд, заслонившись серыми тучами, - я ему письма пишу. Электронные. Я знаю, что он никогда их не прочитает, но все равно пишу. Психотерапия такая.

Помолчали, думая каждая о своем.

- Нужно ли мне зайти домой? - сказала Заваркина, глядя на красное кирпичное здание старой гимназии. За разговором они не заметили, как проделали весь путь до офиса по шумным улицам города Б.

- Васю проверить? – рассеянно спросила Зульфия.

- Ага, - ответила Заваркина, - ты разбередила мои раны.

Зульфия неловко улыбнулась. Как бы то ни было, ей не нравилось расстраивать людей.

- Придешь вечером в кофейню? – Заваркина вернула прежний беззаботный тон.

- Что у тебя там сегодня? – поинтересовалась Зульфия.

- День Святого Валентина. Наверху сердечки и плюшевые мишки, внизу виски, сигары и покер.

- У нас сегодня романтический вечер с Зузичем, - немного рисуясь, сообщила Зульфия, - я готовлю баранину в помидорах, с тмином и белым вином.

- Буржуйка, ананасоедка и рябчикожуйка, - пошутила Заваркина.

- Твой школьник будет? – ворчливо спросила Зуля, - хоть бы посмотреть на него…

- Он в Дублине, деда с днем рождения поздравляет, - Заваркина кинула взгляд на школу Святого Иосаафа и решительно обернулась к универмагу, - нельзя быть такой истеричкой и проверять ребенка каждые два часа. Пойдем взработнём немного.

Зуля кивнула, и они скрылись от начинавшегося снегопада за стеклянными дверьми.

Февраль в городе Б – преотвратительное время. Первая его половина – теплая, с весенним ветром и настолько свежим воздухом, что уличные коты принимались строить планы на следующий месяц – растапливала метровые слои снега, превращала в водные потоки льдышки на клумбах. Вторая – с лютыми морозами и колючим снегом – замораживала все, что растаяло, в причудливые формы, об которые спотыкались прохожие и в которых застревали автомобили. Вторая половина начиналась всегда в день Святого Валентина.

На парковке школы Святого Иосаафа дворник Никитич старательно раскидывал подтаявший снег, сетуя на то, что к вечеру от его усилий не останется и следа. Он уже расчистил дорожку к крыльцу, раскидал огромный снежный пенис, слепленный какими-то шутниками в парке, и велел Ивушке потушить костер, который та развела «для сугрева».

- Дурак, - обиделась она и ушла греться в подвал.

Тремя этажами выше Ивушкиного зимнего ложа жалась к стене стайка девчонок. Им сообщили, что сегодня состоится  первый в этом семестре урок ОБЖ. Также Раиса Петровна упомянула, что этот урок будет посвящен половому воспитанию и часть девчонок, предчувствуя унижение, удрала из школы: их не остановил даже колючий февральский ветер. Остались только самые любопытные.

- Зачем нам половое воспитание? – проворчала Мила Косолапова.

- Пригодится, - ответила Дженни, - не прикидывайся, будто все знаешь.

Они вели подобные нетерпеливые диалоги уже десять минут, гадая, кто возьмет на себя благородную просветительскую миссию. Пробегавшие мимо Егор с Кириллом пошутили про Анафему, а Егор даже талантливо изобразил, как та, краснея и бледнея, рассказывает молодой поросли, откуда берутся дети.

- Валите отсюда, - велела Сонька раздраженно. Она видела знак свыше в том, что этот урок назначили именно на этот день, и готовилась выжать из него все, что возможно.

- Вы пойдете на свой урок? – спросила Дженни.

- Я - да, а Егорку уже ничем не удивишь, - Кирилл хлопнул Егора по плечу, на что тот быстро улыбнулся, - везучий говнюк. Пошли.

Соня с отвращением посмотрела им вслед.

- Вот черт, - прошипела Дженни и выдала туловищем непонятный вираж, цель которого, по-видимому, было желание спрятаться за Сонькиной спиной.

- Ты чего? – удивилась Соня, но тут же увидела Илью, поднимавшегося по лестнице.

- Не веди себя, как дурочка, - велела Соня удивленно, - он тебя уже увидел.

Илья в своей неизменной шапочке вразвалку подошел к стайке девчонок.

- Сегодня все в силе? – спросил он медленно и с расстановкой. Дженни кивнула. Илья принял эту информацию без эмоций и так же флегматично отошел.

- Он там под шапочкой симпатичный? – спросила Соня с иронией.

- Он там под шапочкой в хлам укуренный, - разозлилась Дженни, - всегда. В хлам! Как ты с ним вообще общалась все это время?

- Я даже с крокодилом могу найти общий язык, - похвасталась Соня.

- Знаешь, о чем мы разговариваем? – Дженни продолжала злопыхательствовать, - ни о чем! Вообще! Он сидит и пырится в пространство, разве что слюни не пускает. Брр!

- Прошу в класс, – из-за угла вывернула Марина Станиславовна, учительница русского и литературы. У нее было мученическое выражение лица.

Мила Косолапова, скривилась, достала из кошелечка в форме кошачьей морды пятьсот рублей и отдала их Дженни. Мила ставила на то, что урок будет вести Поликарповна – пожилая грозная физручка. Дженни же со смехом уверила ее, что ее больше никогда не допустят к ОБЖ после того, как она прошлой весной провела урок под лозунгом «Надо быть злой!». Дженни считала, что на этот урок отправят молодую, но уже имеющую детей учительницу приятной наружности – словом, такого человека, фразе которого «Беспорядочные половые связи вредны для здоровья» школьницы поверят.

- Признавайтесь, у кого был секс? – спросила Сонька, едва зайдя в класс, - у меня не было.

- Я думаю, что время для этого вопроса еще не настало, – улыбнулась Марина.

- Тогда у меня другой вопрос: правда, что вы встречались с Валлийцем?

Девчонки ошеломленно уставились на Марину.

- Кто тебе сказал? - спросила она хрипло.

- Сама выяснила, - гордо сказала Сонька и плюхнулась за первую парту, - это ведь правда, правда?

- Моя личная жизнь не имеет никакого отношения к делу, - отрезала Марина, - и вообще, это не тема нашего урока. Тема нашего урока – менструации. Кто знает, от чего они бывают?

- Скука, – протянула Соня, - мы хотим про секс.

Девчонки согласно закивали.

- Ну, или расскажите нам, что у Валлийца под маской, - предложила Соня хитро.

-  Про секс, так про секс, - быстро согласилась Марина.

- У меня не было, - повторила Соня и уставилась на девчонок своим особым взглядом «Я от вас не отстану».

- У меня тоже, - поспешила откреститься Дженни.

- У меня был, - сказала Таня. Этому никто не удивился: она встречалась с парнем намного старше себя уже три года. Они вместе участвовали в  косплеях – одевались в костюмы персонажей аниме – причем Таня одевалась мальчиком, а ее бойфренд – девушкой.

- У меня не было, - призналась Мила, - но однажды я зашла совсем далеко.

- Расскажи, - потребовала Соня, обернувшись к ней.

- У меня был секс, - раздался тихий голосок.

Девчонки обернулись. Робкая Катя Избушкина, с ее невинным личиком и пушистыми светлыми волосами, стянутыми на затылке небрежным пучком, худенькая и трогательная, только что декларировала свою сексуальность. Марина притаилась.

Девчонки молчали, не сводя с нее глаз. Соня с Дженни переглянулись. Мила долго моргнула, будто надеялась, что Катя исчезнет, а на ее месте появится Саша Грей.

- А с кем ты? – поинтересовалась Таня. Тон ее был полон разнообразных оттенков, но так или иначе, она говорила с Катей на равных.

- Кое с кем из класса, - ответила та, запнувшись и бросив беглый взгляд на Соньку.

- С кем в нашем классе можно крутить? – недоумевала Мила Косолапова, - кроме Боряза, конечно.

- Он и правда встречается с этой крутой бабой, которая нам бал делала? – спросила Таня.

- Да, - хором ответили Дженни и Соня, не сводя нетерпеливых взглядов с Кати.

- Это ведь был он? – поинтересовалась Мила.

- И он тоже, - ответила Катя. Ее робость куда-то испарилась.

- Тоже? – удивилась Соня, - скажи, что это был не Курилка.

- А кто еще? – скривилась Дженни, - не Илья же.

- Кстати, вы с Ильей этого не делали? – поинтересовалась Таня.

- Бе, - скривилась Дженни, как от рвотного спазма.

«Может и хорошо, что так вышло», - подумала Марина, - «создадим доверительную атмосферу, дальше будет легче».

- Я даже забыла, что хотела спросить, - Соня обратилась к молчащей Марине, но не удержалась и снова повернулась к Кате, - когда это было?

- Кончай, - строго сказала Дженни. Она знала, что если подруга продолжит себя накручивать, дело кончится плохо.

- В тихом омуте черти водятся, - пропела Соня угрожающе, - что он в тебе нашел?

- Я не виновата, что ты его не привлекаешь, - Катя распрямила спину и вздернула подбородок.

- Они про Егора или про Кирилла? – не поняла Таня.

- Да кого сейчас интересует Боряз! – воскликнула Мила, предвкушая драму, - он с Заваркиной встречается, он для нормальных людей потерян!

Марина вздрогнула, услышав знакомую фамилию.

- Откуда ты знаешь, что я его не привлекаю? – по голосу было слышно, что Соня уязвлена.

- Потому что он встречается со мной, - сказала Катя.

- Ну, вот и все, - сказала Соня буднично и, прыгнув через парту, вцепилась Кате в волосы.

Девчонки завизжали, повскакали со стульев, которые попадали с ужасным грохотом. Дженни кинулась оттаскивать Соню, а Марина Станиславовна Катю, которая, не растерявшись, принялась пинать Соню по голеням. Мила нервничала рядом, а Таня залезла на парту и принялась снимать сцену побоища на телефон.

- Девочки, прекратите! – тщетно молила Марина.

- Делаем ставки! – поддала жару Таня.

Дженни не справлялась с Соней. Девушка, способная поднять ногу в высокий батман, по определению не может быть слабой, а так как вес у нее был не балетный, то победить ее в этой схватке не представлялось возможным. Катя получила от Сони мощный удар в живот и стала сдавать позиции.

Марина оставила дерущихся и отбежала к умывальнику. Дернув дверцу полированной тумбочки, она вытащила оттуда обрезок поливального шланга, с ловкостью взрослой женщины надела шланг на кран, направила его на девчонок и включила воду. Отрезвленные порцией холодной воды, девчонки, взвизгнув, разбежались по углам. У Сони была разбита губа и порваны колготки, а Катина прическа превратилась в воронье гнездо. Ее лицо было заплаканным, в то время как Соня все еще пылала гневом.

Катя, кинув на нее взгляд, схватила свою сумку и вылетела из класса. Марина Станиславовна кинулась за ней. Соня вышла в коридор и хотела было догнать ее, но уткнулась в грудь Егору.

- Что у вас тут происходит? – спросил насмешливо Кирилл, - грохот слышен по всей школе.

- Ты спал с Избушкиной?! – зарычала Соня.

- Ты из-за этого ее отметелила? – спросил Егор, легонько приподняв ее и встряхнув, пытаясь привести в чувство.

- Катя ей гадостей наговорила, - пояснила верная Дженни. Мила, проходившая мимо, громко хмыкнула.

- Вообще-то, она сказала, что у вас отношения, - сказал Таня Кириллу. Тот скривился.

- Это правда? – спросила Соня, отпихиваясь от Егора.

- Я не обсуждаю свою личную жизнь, - ответил тот.

- Ты тоже ее трахал? – Соня стукнула Егора в грудь.

- А чего не брать, если дают? - насмешливо спросил Егор.

- Ты и с Заваркиной также? – спросила Дженни.

- Ты, похоже, дура, - Егор посмотрел на нее, как на слабоумную.

- Она хоть знает, что ты в городе? – спросила Соня уже спокойнее.

- Сюрприз будет, - улыбнулся Егор и отпустил ее. Она бросила злобный взгляд на Кирилла и скрылась в туалете. Дженни поспешила за ней.

- Попал? – насмешливо спросил Егор. Кирилл отмахнулся.

- Раиса идет…

Парни поспешили скрыться.

Раиса Петровна подошла к открытому настежь кабинету. Она рассчитывала подойти незадолго до звонка, чтобы поймать Марину Станиславовну.

- Что-то случилось?

- Ваши девочки подрались, - наябедничала Марина.

- Кто?

- Соня и Катя.

- А в чем причина?

Марина запнулась. Ей не хотелось рассказывать подслушанные интимные тайны.

- Мальчика не поделили.

Раиса Петровна в ужасе прижала руку ко рту.

- Не переживайте так, - успокоила ее Марина, - им семнадцать лет, обычное дело. Вспомните себя…

Марина снова запнулась. Раиса Петровна была неаккуратно причесана, в старушечьей юбке и с желтой кожей, и Марина с ужасом подумала, что сказала бестактность. Мало ли, чем занималась эта женщина в семнадцать лет. Может, Байрона вслух декламировала.

- Я хотела задать вам скользкий вопрос, - Раиса замялась и глубоко вздохнула, - скажите, сколько девочек из этого класса живут половой жизнью?

- Нисколько, - твердо сказала Марина.

- Меня особенно интересует Соня Кравченко. Еще Дженни, но Кравченко особо. Вы же понимаете, эта ужасная женщина, с которой они дружат… Она плохо повлияет на детей.

Марина решила стоять на своем до конца: отрицательно помотала головой и уставилась в окно. За окном пара кружащихся снежинок превратилась в метель, из-за чего пасмурный день превратился в сумерки и вот-вот должен был мутировать в вечер.

Вечер дня святого Валентина становился кошмаром для двух третей вовлеченного населения города Б: в основном, для одиноких женщин и всех мужчин вне зависимости от гражданского статуса. К оставшейся, счастливой трети относились девушки определенного психотипа. Они в этот вечер получали конфетки, цветочки и колечки, чтобы завтра совершенно бессовестно хвастаться ими перед своими коллегами и соучениками. Именно для них, для этих чаровниц, этим вечером работали все заведения общественного питания, надеявшиеся сорвать куш на пирожных в глазури.

В кофейне у Заваркиной с потолка свисали розовые сердечки. На прилавках лежали печенья в форме сердца, на стене висела доска, на которой посетители писали признания друг другу.

- Меня от всего этого тошнит, - мрачно буркнула Соня.

- Это мой драгоценный муж придумал, - усмехнулась Заваркина, – в его стиле. Мимими и няняня.

- Бе-бе-бе, - Соня содрогнулась и шмыгнула носом.

Они сидели на кухне, на большом стальном столе и ели взбитые сливки прямо из баллона. Время подходило к закрытию, но в кофейне не было свободных мест: зал был заполнен парочками, среди которых затерялись Дженни и Илья, и стайками девушек, которые делали вид, что день Святого Валентина их не касается.

- Что у тебя с губой?

- Подралась с Курилкиной девушкой.

- У него девушка есть? - изумилась Заваркина, - я думала, что ты его девушка. Об зеркало стукнулась?

Соня вдруг скривила губы и по ее лицу потекли слезы.

- Эй-эй-эй! – Заваркина спрыгнула со стола, схватила салфетку и принялась вытирать ее лицо, - чего ты ревешь?

- Все вокруг занимаются сексом, - пробулькала Сонька.

- Я сливки тебе по лицу размазала, - заметила Заваркина, - рассказывай!

- Был урок ОБЖ, - начала Сонька, снова хлюпнув носом.

Заваркина слушала, склонив голову набок и не выражая эмоций.

- После следующего урока подошла Алина Медведь и Сапог, и оказалось, что даже на Сапог кто-то польстился. А уж страшнее нее  в целом мире не отыскать. Ты ее видела, она на балу была бабой-рыцарем.

- Я до двадцати лет девственницей жила. Хотя была вполне ничего себе.

Соня безмерно удивилась.

- Да и потом, - продолжала Заваркина, - ты сначала посмотри на того, кто на Сапог польстился. Я пожала бы ему его холодную липкую лапу.

- С тобой что было не так? – спросила Соня.

- Мне было страшно.

- Почему? – снова спросила Соня, хотя по ее лицу видела, что лезет туда, куда не следует.

- Воспитание, - вздохнула Анфиса, подумав, - я была уверена, что нет для женщины большего унижения, чем секс. Потом я поняла, что жизнь приготовила мне еще несколько тысяч унижений, в сравнении с которыми секс отсасывает в сторонке. Круто скаламбурила, да?

- А как у тебя это было?

- Меня изнасиловал кактусовый монстр. Хочешь «уткинс»?

- Если он в форме сердечка, то очень не хочу! Ну, серьезно? Что тебя подтолкнуло?

Заваркина посмотрела на нее раздраженно.

- Для меня это важно, - взмолилась Соня, - а поговорить больше не с кем.

- Очень близкий и любимый человек.

- Где он сейчас?

- Он умер.

- Твой брат?

Заваркина замолчала и отвернулась. Соня поняла, что на этот вопрос она ответа не получит и к этой теме они больше не вернутся. Это только подстегнуло Сонино любопытство, и она решила узнать во что бы то ни стало, что произошло с Заваркиным.

- Что нужно делать? В первый раз? – снова спросила Соня.

- Расслабиться и импровизировать. Отвечать на прикосновения. Делать то, что вздумается. Расслабить вагину, и не будет ни крови, ни травм.

Из-за занавески, закрывающей вход в зал, высунулась голова Дженни.

- А у тебя с лицом? – поинтересовалась Заваркина.

- Мы расстались, - сказала Дженни.

- Ну и аминь, - сказала Заваркина, - заходи. Сливки будешь?

- Не хочу. О чем болтаете?

- О сексе, - ответила Заваркина.

- Ты сказала ей? Про Избушкину и Егора?

Заваркина оставила баллон со сливками и повернулась к Дженни.

- Что там между ними случилось? – подозрительно спросила она.

- Он тоже с ней спал, - сказала Соня.

- И ты не упомянула об этом, щадя мою психику? - насмешливо спросила Заваркина у Сони. Та сконфузилась. - Мне тридцать три и мне плевать. Хотя... Вот сучка, а?

Соня строго посмотрела на нее.

– Да, прости, это не повод для шуток, – Анфиса попыталась нахмуриться, – но если серьезно, то заметно, что я у него не первая. И если уж совсем честно, то и не вторая, и не третья. И, скорее всего, даже не четвертая. Мне не хочется бередить ваши раны, но вряд ли я вошла в первую двадцатку. Ну, или он самородок.

- А правда, что вы… - переглянувшись с Дженни, начала Соня.

- Правда, – поспешила подтвердить Заваркина с улыбкой.

Соня задумалась. На кухню вплыла еще одна голова. Голова была лохмата и блестела покрасневшими глазами сквозь очки.

- Зузич сказал, что я не умею готовить баранину, - сказала голова.

- Заноси сюда свое туловище, - усмехнулась Заваркина, - у нас тут клуб разбитых сердец, ты впишешься.

Заваркина вытащила из большого стального холодильника «уткинс», щедро полила его сливками из баллона, протянула Зульфие. Та посмотрела на пирожное, будто не понимая, что это, залезла в сумку, что висела у нее через плечо, достала пластиковый контейнер и отдала Заваркиной.

- Это ритуал какой-то? – спросила Соня, - обмен едой?

- У-у, мясо, - Заваркина открыла контейнер и понюхала, - фу, баранина.

Она отдала контейнер Соне.

- Нет, ты попробуй, - велела Зульфия.

- Ну, уж нет, - открестилась Заваркина, - ты мне слабительного подлила в чай, когда я твою стрижку раскритиковала. Если мне не понравится твоя стряпня, а врожденная честность не позволит сожрать ее без гримас отвращения, то не избежать мне битого стекла в сапогах.

- А где твой бойфренд? Его мама наказала? – съехидничала Зульфия и огляделась по сторонам.

- Смешно. Но есть я все равно не буду. Можешь сколько угодно упражняться в остроумии.

- Только юмор спасет ваш одинокий ДСВ.

Заваркина обернулась и просияла. В дверном проеме стоял Егор, удерживая на лице выражение, как у Тони Старка во время презентации нового оружия. Анфиса с индейским криком вприпрыжку кинулась к нему, подпрыгнула и обвила его шею руками, а туловище - ногами.

- Привет, зайчик, - ласково сказал он, подхватывая ее под попу и целуя.

Зульфия с любопытством наблюдала за ними.

- Давай выйдем, не будем смущать девственниц, - Егор ехидно посмотрел на собравшихся из-за заваркинского уха.

- Не веди себя, как школьник, - сказала Заваркина, погладив его по щеке.

- Я и есть школьник, - пропел Егор, и они, как были – многоруким, многоногим и двухголовым чудовищем – скрылись в подсобке.

- Ты был на ОБЖ? – спросила Заваркина, выбираясь из объятий.

- Ну, на ОБЖ я не был, но последствия драки видел, - тихо рассмеялся Егор, - Сонька вылетела из кабинета с безумной рожей и была готова дальше преследовать свою жертву.

- Я драку на ЮТюбе посмотрела, - хихикнула Заваркина.

- Соскучилась? – спросил Егор, нежно тронув ее за подбородок. Анфиса кивнула. – У меня для тебя кое-что есть.

Он достал из кармана джинсов бархатную коробочку и подал Анфисе. Она улыбнулась и открыла ее.

- Кладдахское кольцо! – воскликнула она, но тут же подозрительно изогнула бровь, - надеюсь, не в качестве обручального?

- Нет, - ответил Егор и отрицательно помотал головой, - в знак дружбы, верности, любви, чего хочешь…

- Всегда мечтала о таком, - мягко улыбнулась она, глядя, как он одевает кольцо на ее палец.

- Ну, суховата она, - раздался Сонькин голос, - но есть можно.

- Он грек, - немного хвастливо поведала Зульфия, - у него фетиш по поводу баранины.

- А ты Дагестан! – завопила Заваркина, - ты в баранине лучше шаришь!

- Почему у тебя рот не занят? – ехидно спросила Зуля с кухни.

- Сама дура, - ответила Заваркина тихо.

Егор улыбнулся и одарил ее отупляюще нежным и безумно возбуждающим поцелуем.

- Я знаю, как выбирать мясо! – продолжала вещать Зуля на кухне, - я взяла молодого барана, вернее, молодую овечку, два часа мариновала в тмине и белом вине…

- Мы закрываемся, - раздался голос Кныша, - попрошу на выход.

- Они остаются на покер, - крикнула Заваркина. Руки Егора уже ласкали ее грудь под блузкой.

- А ты где? – поинтересовался Кныш и рванул дверь подсобки. – Ты опять здесь?

- Я всегда здесь буду, - Егор оторвался от Анфисы, и, проходя мимо Игоря, панибратски хлопнул его по плечу, - привыкай.

Игорь скривился.

- Они же школьники, - шепнул он Заваркиной, придержав ее за локоть в проходе. Анфиса насмешливо посмотрела на него и быстро чмокнула в щеку. Тот раздраженно потер лицо.

- Спускайтесь в подвал, - велела Анфиса, заглянув на кухню.

Прибыл Кирилл, и атмосфера на кухне была напряженной. Соня сидела с ногами на столе, отвернувшись от него, а Кирилл делал вид, что происходящее его не касается.

- Она сидит с ногами на кухонном столе, - драматично прошипел Кныш на ухо жене.

- Она – губернаторская дочка, - прошипела Анфиса, удачно спародировав его драматизм, - потом протрешь за ней стол. Как за кошкой.

Неотремонтированный, но теплый и сухой подвал кофейни использовали разные клубы очень умелых ручек. Здесь валяли шерсть, делали елочные шарики и учились начинающие ди-джеи – кофейня, стремясь заработать побольше денег, сдавала в аренду помещения всем, кто интересовался. Но сегодня здесь стояли столы, накрытые зеленым сукном. На столах лежали колоды карт и наборы фишек, а между столами стояли сервировочные тележки с напитками.

- Детишки, я вас обдеру! – объявила Заваркина, усаживаясь во главе одного из столов. Заполняя остальные, сверху спускались приглашенные посетители кофейни. Вход для посторонних был уже закрыт.

- Как Дублин? – спросила Зульфия у Егора.

- Стоит.

- Ирландия – вечнозеленый изумрудный остров с древними памятниками культуры, где многовековые традиции мирно сосуществуют с новейшими технологиями, - пропела Заваркина.

- Ты цитируешь рекламный буклет? – спросила Дженни.

- Ага, - ответила Заваркина, - не имея возможности путешествовать, разглядываю картинки в интернете. Минимальная ставка?

- Пятьдесят, - заявил Кирилл, - забирайте фишки.

- Хочешь, поедем на все лето? – спросил Егор, кидая стопку фишек, - втроем: ты, я и Вася.

- Делайте ваши ставки, господа, - пафосно заявил Кирилл и мастерски разложил карты.

Никто не удивился предложению Егора, кроме Зульфии. Она настолько поразилась, что полминуты беспомощно открывала и закрывала рот и даже случайно показала свои карты Соне, сидящей напротив.

- Летом ты будешь поступать в вуз, - сказала Заваркина и уставилась в лицо Кириллу, пытаясь понять блефует он или нет. Кирилл улыбнулся и докинул фишек в общую кучу.

- Я буду учиться в Лондоне, - сказал Егор, - я пас.

- Ты уже знаешь, где будешь учиться? – спросил Кирилл.

- Мне еще в восьмом классе сказали, - ответил Егор и потянулся за бутылкой виски, стоящей на ближайшей тележке.

- Трусы ты хоть сам себе выбираешь? – насмешливо спросил Кирилл. Заваркина, по-прежнему не сводившая с него глаз, усмехнулась краешком рта, - или это теперь обязанность Анфисы Палны?

Анфиса Пална, серьезная и взрослая женщина, показала ему язык. Егор плеснул виски себе и Анфисе, щедро сдобрив выпивку льдом, и достал сигары. Увидев, что Зульфия, скинув карты, его разглядывает, он жестом предложил ей сигару. Та от неожиданности согласилась. Кирилл открыл следующую карту.

- Я пас, - сказала Сонька и скинула карты, - я уезжаю в Москву. Родители тоже что-то пищали про Лондон, но я ответила, что если так, то я побреюсь налысо и уйду в журналистику.

Зульфия хрюкнула и посмотрела на Заваркину. Та усмехнулась и спросила:

- А на самом деле что ты сказала?

- Что уйду в Гринпис, - призналась Сонька, шкодливо глядя в карты, - но матери хватило обещания побриться налысо.

Компания засмеялась.

- Тебе пойдет, – спросил Кирилл, открыв последнюю карту.

- Пас, - сказала Дженни, - можно мне тоже сигару?

- Так поедем в Дублин? Я о тебе деду рассказал, - тихо поведал Егор.

- И он тоже сказал, что ты одержим Сатаной? – Заваркина осторожно заглянула в свои карты, лежащие на столе, и снова уставилась на Кирилла. Тот безмятежно улыбался.

- Как ни странно, он отреагировал также, как и отец.

Заваркина не смогла скрыть изумления.

- Только тебе придется одеваться, как женщине, - усмехнулся Егор и погладил ее по затылку, - и хорошо бы волосы чуточку отрастить...

Зульфия наблюдала за ними во все глаза. Они выглядели как обычная пара, строящая планы на лето, а не как престарелая совратительница и ее покорная жертва: он властвовал над ней, она с удовольствием подчинялась.

- Когда вы закончите? – спросил проходящий мимо Кныш.

- Еще три-четыре партии, - ответила Заваркина, - иди домой, я все закрою.

- Ты в прошлый раз кофеварку не выключила, - манерно пожаловался Кныш.

- А в этот выключу, - пообещала Заваркина.

- У нее тройка, - ехидно сообщил Кныш.

- Эй! – возмутилась Заваркина.

- Пас, - сказал Кирилл.

- Зачем ты за него вообще замуж вышла? – брезгливо поинтересовался Егор, скидывая карты, - разводись и выходи замуж за меня.

Зуля подавилась сладким вином, которое с удовольствием лакала из высокого винного бокала. Вино попало ей в нос, и она, отбросив хорошие манеры, принялась надсадно кашлять. Заваркина насмешливо смотрела на нее и на Дженни, которая принялась интенсивно лупить ее между лопаток: Зуля пыталась отмахнуться, но Дженни была настойчива. Когда Зуля, наконец, откашлялась, то тут же потребовала себе еще вина. Егор ухмыльнулся и опрокинул ей в бокал добрую порцию.

- Он все время ее об этом спрашивает, - тихонько пояснила Соня Зульфие.

- У меня сегодня вечер откровений какой-то, - тихо сказала Зульфия, - баранину я готовить не умею, Заваркина всерьез влюбилась. Не знаю, что хуже.

- Тусуйся с нами почаще, - засмеялась Соня.

Зульфия хотела сказать что-нибудь обидное, что-то вроде «вот еще со школьниками время проводить», но посмотрела на Заваркину. Она, оперевшись на плечо Егора, украдкой показала ему вновь розданные карты. Тот улыбнулся, что-то нашептал ей и поцеловал в макушку.

- Обязательно, - в конце концов ответила Зульфия.

- Раз уж сегодня вечер откровений, - громко сказал Кирилл, который всегда все слышал, - Софья, я люблю только тебя.

- Уууу, - протянула Дженни.

Заваркина зааплодировала. Ее хлопки подхватили остальные, сидевшие за этим столом и за соседними. Соня, которая в этот момент откусывала от сэндвича, застыла с куском за щекой.

- Иди в жопу, - хрипло сказала она, сделав могучее глотательное движение. Кусок сэндвича явно поцарапал ей пищевод, но это не остановило расцветающую на ее лице улыбку.

- Запей, - Зульфия подала ей свой бокал.

- Мир? – спросил Кирилл с улыбкой, когда Соня пришла в чувство. Та кивнула.

- Мне единственной не везет в любви, - заключила Дженни, - значит, это я вас обдеру.

Зуля снова украдкой взглянула на Заваркину. Та уставилась прямо перед собой, на зеленое сукно и задумчиво улыбалась краешком рта. Зульфия вдруг подумала, что очень давно, примерно несколько месяцев, не видела фирменного заваркинского оскала: злобной гримасы, означающей, что сейчас кого-то будут топтать.

Эта перемена пугала Зулю. Никогда не знаешь, чего ждать, когда опасный хищник вдруг сворачивается клубочком и наблюдает за тобой из-под кожистого крыла, загадочно улыбаясь.

Хотя, скорее всего, она просто что-то сочиняла.

Мне было двадцать два. Дальше тянуть было уже глупо, и я позволила себя уговорить. Ты не трогал меня все эти годы, удовлетворяя свою похоть со случайными девицами, гуляющими вечерами по Муравейнику. Ты сказал, что любишь только меня и больше не хочешь никого другого.

Я расплакалась. Ты утешал меня, гладил по голове, ласкал, а потом поцеловал. Ты целовал меня сначала нежно и аккуратно, но уже через минуту забыл обо всем и принялся срывать с меня одежду. Я снова испугалась, сжалась, притаилась и перестала отвечать на поцелуй.

Ты помнишь? Ты помнишь, как ты тогда отстранился, а потом и вовсе встал и отошел в другой угол комнаты, тяжело дыша. Я приподнялась на локтях и, вглядевшись в твое лицо, прочла на нем то, что нужно знать женщине, чтобы решиться на свой первый раз.

Я увидела свою власть. В моем случае это была не просто власть девчонки над мальчишкой. Это было полное владение разумом самого опасного существа, встретившимся мне на жизненном пути.

Тебе, конечно, плевать, но я скучаю по тебе каждый день.

- Эй, очнись, - Егор легонько погладил ее по руке, - делаем ставки.

- Раздали долги, делаем ставки, - ответила Заваркина.

Глава шестнадцатая. Искренне ваш, синтетический лед.

Девица с бейджиком, на котором было написано «Менеджер», принесла рубашку для Васи Заваркина.

- Вот рубашка для вашего малыша, - пропела она, протягивая рубашку Анфисе, - очень красивый лососевый цвет. И размер должен подойти.

Но Анфиса не слышала ее. Она уставилась в свежий выпуск газеты «Благая весть».

- Тетенька, обманывать нехорошо, - важно заявил Вася, - какой же это лосевый, когда это розовый? Его только девочки носят. Для мальчиков есть только три цвета: черный, серый и как у спецназа. И я не малыш, я мальчик!

Продавщица опешила. Заваркина по-прежнему не обращала внимания на разговор, уставившись в газету и покусывая губы.

- Маааа, - заныл Вася, - че там у тебя?

- Ничего, - сказала Анфиса, - пойдем наверх.

- Я будто попала в жуткую параллельную реальность, - сказала она Зульфие, едва зайдя в кабинет.

Оставшийся без обновок Вася Заваркин забрался на свой подоконник и сделал вид, что дела взрослых его не касаются. Он болтал ногой, жевал бутерброд, который нашел в холодильнике и разглядывал что-то за окном. Его мать осталась стоять посреди редакции «Благой вести», держа в одной руке газету, а в другой – какой-то глянцевый плакатик. В ее голосе было столько негодования пополам с недоумением, что Зульфие невольно захотелось оправдаться, хотя виноватой она себя не чувствовала.

- Мне совершенно было нечего ставить на первую полосу, - начала она, - ты, естественно, работу теперь игнорируешь, и поэтому, когда Коля дал мне материал… Он сказал, что это ты дала ему инфу…

- А ты его читала, материал этот? – грозно перебила ее Заваркина, швыряя газету Зульфие на стол.

Газета приземлилась злосчастной первой полосой вверх, так, что можно было прочесть заголовок: «Надуй на миллион».

В статье живо и выпукло был описан промышленник-филантроп, на чьей пресс-конференции Анфиса и Зуля недавно заседали: он построил для любимых горожан каток и прикупил для него синтетического льда марки «Пупырышка» на миллион евро. На пресс-конференции им и его помощниками неустанно подчеркивалось, что деяние это абсолютно бескорыстно: присутствующим  даже было предложено  пройтись по городу Б и поискать того, кто в состоянии просто так отдать миллион евро «на людей». Далее повествование было сосредоточено вокруг «Пупырышки» – уникального синтетического льда – который не таял в жару, не требовал покупки «замбони» - в общем, был чудом чудесным.

Однако, Коля, поговорив почти со всеми работниками катка, в своей статье возмущался от их имени: хоккеисты не могли на поддельном синтетическом льду догнать шайбу, фигуристки падали, цепляясь коньками за стыки, и на их одежде появлялись черные разводы от грязи. Недовольны были все: от тренера до уборщика. Абзац с возмущениями завершался выводом, что кататься на этом катке не просто неприятно, а опасно для жизни.

В следующем абзаце Коля принялся срывать покровы, как страстный султан со славянской девственницы. Он процитировал нежданно-негаданно объявившегося главу фирмы-дистрибьютора, единственного поставщика «Пупырышки» в Россию.

- Этот каток - подделка, -  твердо сказал главный «пупырышковед». Далее он пояснил, что промышленника-филантропа среди его клиентов нет, а значит получить настоящую «Пупырышку» тот не мог.

Упрямого Колю уже было не остановить: он связался с американцами, производителями «Пупырышки».

- Никакого льда мы в Б не отправляли, - поспешил откреститься главный «пупырышкодел».

Произведя нехитрые расчеты и прикинув, где и по какой цене в России можно раздобыть «пупырышкоаналоги», Коля вывел, что лед обошелся промышленнику в пять раз дешевле упомянутой суммы, а значит, промышленник крепко сэкономил на покупке звания мецената. Ирония была в том, что на эти деньги вполне можно было выстроить обыкновенный каток, с обычным льдом и хот-догами.

В статье была названа фамилия промышленника, перечислены фирмы-производители, как настоящего, так и поддельного покрытия, и главное – была прямая речь. В процессе сбора информации Коля успел переговорить лично с промышленником-филантропом, который, как рыночная хабалка, упер «руки в боки» и высказался в духе «мы дали бабла, а все остальное вас не касается». Это была отличная статья с гладкими, хорошо сформулированными мыслями, написанная хорошим русским языком, умело причесанная Зульфией. Это был скандал.

Этот скандал был настолько не в духе «Благой вести», что Заваркина, прочитав ее один раз (а потом еще и еще), заподозрила у своего редактора опухоль мозга.

- Зачем ты ее поставила? – спросила Заваркина.

- Во-первых, больше было нечего, во-вторых, она классная. Ты согласна?

- Она великолепна, Коля – талант. Но что с тобой сделает начальство?

- Оно уже звонило, - почему-то радостно сообщила Зульфия, - и велело мне не поддаваться твоему пагубному влиянию, иначе я буду уволена.

- Это все из-за того, что я тебе вчера сказала? Про «журналистики в Б нет»?

Зульфия замялась, и Анфиса поняла, что попала в точку. Ее редактор, слава богу, не страдала неизлечимым заболеванием, а просто была уязвлена словами офисного клерка о несуществующей журналистике. Только открыто проявленное неуважение могло зацепить благоразумную дагестанскую женщину и подвигнуть ее на столь неразумные поступки.

- Я вдруг подумала, что и правда выгляжу идиоткой и бездельницей, запиливая в газету всю эту чушь, - призналась Зульфия.

- Газета идиотская, инфоповоды идиотские, ньюсмейкеры идиоты и мы тоже идиотки, - проворчала Заваркина. Теперь она смотрела на глянцевый плакатик, который все еще держала в другой руке. - Замкнутый круг идиотизма.

- Ты как-то необычно взвинчена, – осторожно заметила Зуля.

- У меня будут неприятности, - призналась Заваркина кисло, - эта статья должна была быть опубликована в другом месте, и под ней должно было стоять мое имя.  И дело вовсе не в моем всепоглощающем тщеславии…

- А в чем? – не утерпела Зуля.

Заваркина выразительно посмотрела на нее. Зуля открыла рот, чтобы по привычке спросить «с кем ты спишь?», но вдруг поняла, что никогда этого не узнает. Заваркина села за свой стол и с силой потерла ненакрашенное лицо.

- Все так плохо? – спросила Зульфия, холодея.

- Вот на это еще посмотри, - усмехнулась Заваркина и швырнула глянцевый плакатик в сторону Зульфии.

Бумажка и не подумала полететь туда, куда ее направили, и спланировала на пол. Заваркина же, не особо заинтересованная результатом, снова устало уткнула лицо в ладони. Зуля, скривившись, но не в силах сдержать любопытства, встала из-за стола и перевернула бумажку. Это был анонс выставки фотохудожника Спотыкайло под названием «Василий Заваркин» и украшался стильной черно-белой фотографией Васи Заваркина-старшего. Вася-младший оторвался от своих дел и взглянул на плакатик.

- Я видела, - сказала Зуля, - ими весь город обклеен.

- Я утром вышла из дома, а повсюду его лицо, - сказала Заваркина. Ее голос был полон недоумения и страдания. Эта смесь звучала зловеще.

- Ты можешь что-нибудь сделать? – спросила она.

- Что? – горько усмехнулась Анфиса, - фотографии его руками сделаны, и являть их люду он может, когда захочет. Он может выставку хоть собственному дерьму посвятить, никто не в праве ему помешать…

Заваркина замолчала и взялась прикидывать, что ее ждет вечером в собственном доме. Добрая Зульфия, неправильно истолковав страдание на ее лице, твердо решила сорвать все плакаты между редакцией и домом Заваркиной.

- Мне нельзя домой, там мышей травят, - сказала вдруг  Анфиса, - сама-то я найду, где перекантоваться, а куда Васю пристроить – не знаю.

- Хочешь остаться у меня? – спросила Зуля у Васи.

- Хочу, - согласился он, - я баранину люблю.

Зуля укоризненно уставилась на Заваркину.

- Я ему все рассказываю, - улыбнулась та, - у тебя уроки с собой?

Вася важно кивнул, Зуля улыбнулась.

- К ребенку охрана прилагается? – полюбопытствовала Зульфия.

- Мы решили отказаться от охраны, - сказала Заваркина, озираясь в поисках забытого, - я вас бросаю. Попытаюсь не смотреть по сторонам, когда выйду на улицу.

- Удачи.

Вася наблюдал через окно, как его мать поймала такси. Он выдохнул на стекло, и легкое облачко пара заслонило собой машину. Он уже скучал.

Такси вмиг домчало Анфису до пригорода и высадило возле большого серого дома с ненатурально зеленой и аккуратно подстриженной лужайкой. У дома было три этажа, резные рамы и небольшой парк. На гравиевой дорожке были припаркованы две машины. Анфису увиденное раздосадовало: это означало, что придется общаться с кем-то «из взрослых».

- Привет, - сказала она Вике, открывшей дверь, - здравствуйте, Валентина Матвеевна.

- Распорядиться насчет чая? – равнодушно поинтересовалась няня. Ей было наплевать на внутрисемейные дела, она встречала гостя.

- Не утруждайтесь, ей-богу, - пропела Заваркина уже с лестницы.

- А Вася не придет? – Вика увязалась за ней.

- Нет, зайчик, у него контрольная по английскому, - ответила Анфиса.

- Я тоже в школу хочу, - сообщила Вика. При Заваркиной она не скандалила и не капризничала.

- Что вы здесь делаете?

На верхней площадке стояла Светлана Боряз. На ней был брючный костюм в тонкую полоску и незаметный макияж, что вселило в Заваркину надежду на ее скорый отъезд.

- Я встречаюсь с вашим сыном, - ответила Заваркина, - помните его? Он такой высокий и рыжий.

Светлана Боряз задохнулась негодованием и приложила недюжинные усилия, чтобы не сорваться на оскорбления, или, может быть, силясь придумать что-то остроумное в ответ. Все потуги отразились на ее неопределенном лице.

-  Обещаю не воровать серебряные ложечки, - уверила ее Заваркина.

- Мама, уйди, - устало сказал Егор, появляясь на пороге своей комнаты. На нем были черные вытертые джинсы и резинка для волос. Заваркина нежно улыбнулась и склонила голову набок. Светлана Боряз наблюдала за ней с отвращением.

- Можно мне с вами? – тихо спросила Вика и тронула Заваркину за мизинец. Та открыла было рот, но Светлана приказала «Вика, ко мне!» и дернула дочь за руку. Вика заревела, как обиженный тюлень, и на вопль вышел господин Боряз.

- Здравствуйте, - вежливо сказала Заваркина. Тот кивнул.

Валентина Матвеевна уводила ревущую Вику. Егор поцеловал подошедшую Анфису в щеку и завел в комнату.

- Оставлю дверь приоткрытой, - велел он, - иначе мать будет каждые три минуты заходить и проверять, чем мы заняты.

Он выглядел усталым: под глазами темнели круги, отчетливо заметные на бледном лице. Он вернулся к компьютеру. На мониторе висело окно какой-то программы для сведения музыки.

- Я двое суток не спал, - сообщил Егор.

- И как успехи? – поинтересовалась Заваркина, сев рядом на заботливо поставленный им стул.

- От флейты тянет блевать, - сказал Егор и протянул ей наушники, - реально, перегрузка в шесть «жэ».

Анфиса улыбнулась и надела наушники.

- А мне нравится, - заорала она, когда Егор включил музыку. Он засмеялся и убавил звук.

- Я пойду и выставлю ее вон, - решительно заявила Светлана Боряз, вышагивая по соседней комнате.

- Не трогай ее, - велел господин Боряз, не отрываясь от англоязычной газеты, - у меня тоже в юношестве был роман со взрослой женщиной. И, как видишь, на мою психику это никак не повлияло.

- Она тебе нравится, потому что разорила твоего конкурента, - обвинила мужа Светлана, - но ты ведь не знаешь, что у нее на уме и почему она встречается с нашим сыном! Вдруг она забеременеет и пролезет в семью, как змея…

- Хм, - усмехнулся господин Боряз.

Светлана, осерчав, повернулась к мужу. Бриллианты в ее ушах возмущенно покачнулись. Уж она-то знала, что стоит за этим коротким «хм».

Они познакомились, когда господин Боряз был уже достаточно состоятелен, чтобы стать заметным для молоденьких и очень деятельных журналисток, коей в ту пору была Светлана. Она брала у него интервью для делового журнала и отчаянно флиртовала. Рыжий и длинноносый, длинный и нескладный господин Боряз не питал никаких иллюзий: он решил, что девчонка с миловидным личиком и гладкими коленками просто зарабатывает себе на дорогие туфельки. Он не оказал ей сопротивления, и когда она принесла ему текст на утверждение, пригласил ее в ресторан и постель, планируя больше никогда не встретить.

Однако, через месяц Светлана снова появилась на пороге его офиса и объявила, что беременна, заодно декларировав, что аборт делать не будет и колоть беременный живот для установления отцовства не позволит.  Господин Боряз поклялся, что сделает анализ ДНК сразу после появления ребенка на свет. Позже необходимость в анализе отпала: младенец появился с ярко-рыжим пушком на затылке и ушах. Он унаследовал рост и волосы отца и черты лица матери: их было недостаточно, чтобы сделать Светлану красавицей, но вполне хватило, чтобы наградить юношу очень и очень выразительной внешностью.

Словом, в этом «хм» Светлана углядела словосочетание «не суди по себе», намек на свою профнепригодность в сравнении с Заваркиной и твердо решила устроить мужу скандал, как только Анфиса скроется из поля их зрения.

- Я пойду посмотрю, что они делают, - решила Светлана Боряз.

- Сядь и замолчи, - рявкнул господин Боряз. Он указал жене на диван.

Светлана подчинилась, но упрямого выражения с лица не сняла.

Господин Боряз вышел в поисках сигарет. Дверь в комнату сына была приоткрыта: Анфиса и Егор лежали на полу, в наушниках, и пытались греться на холодном мартовском солнце.

- Нормальная флейта, - сказала Анфиса, стягивая наушники и щурясь на солнце.

- Здравствуйте, - раздался голос за спиной господина Боряза.

- Привет, - сказал он Кириллу, обернувшись, - как у тебя получается так тихо ходить?

- Само как-то получается, - усмехнулся тот, - Егор дома?

- Да, с Анфисой, - господин Боряз кивнул на приоткрытую дверь, - о, вон мои сигареты.

Кирилл кивнул и скрылся за дверью.

- Подъем-переворот, - скомандовал он, - пришел я, кидайтесь меня веселить.

- Не трепыхай меня, я старая, - отозвалась Анфиса со смехом.

Эти двое – Кирилл и Анфиса – нравились господину Борязу. И дело было даже не в их личных качествах: умении устраиваться, вести беседу и не терять лица в неоднозначной ситуации. Господин Боряз не хотел, чтобы круг друзей Егора был сужен до таких же, как он: детей-мажоров, которых после инкубатора святого Иосаафа раздадут по лондонским колледжам. Он хотел, чтобы его сын знал, как живут люди в Муравейнике, как зарабатывают себе на хлеб. Временами он даже жалел, что поддался влиянию жены и отдал  Егора в эту школу.

- Мы уезжаем, - сообщил господин Боряз собравшимся, сунув свой длинный нос в дверной проем.

- Пока, - откликнулся Егор. Он, скрывшись в соседней комнате, искал чистую футболку.

По лестнице загрохотал чемодан.

- Осторожно! - воскликнула Светлана Боряз и зацокала каблучками. Она нарочно громко отдавала распоряжения, будто подчеркивая, кто в доме хозяйка.

- Надолго? – спросил Кирилл одними губами.

- Два дня, - также ответил Егор, улыбаясь.

- Егор, выйди нас проводить, - потребовала она, распахнув дверь. Она подозрительно оглядела мизансцену. Заваркина стояла у окна, разглядывала неестественно зеленую траву на газоне под окном и даже не обернулась на грозный стук каблуков. Кирилл играл во что-то на планшете, а Егор захлопнул ноутбук, накинул легкую куртку с капюшоном и, протиснувшись мимо матери, вышел в коридор. Светлана Боряз кинула в спину Заваркиной презрительный взгляд, который, впрочем, не произвел никакого эффекта.

Анфиса видела, как Егор вышел на лужайку перед домом, кивнул отцу и помахал Вике. Его мать попыталась погладить его по голове, но он увернулся, как непослушный подросший щенок. Из этого окна был виден очень ухоженный сад с елками, посаженными под линеечку, с ручьем, мостиком и альпийской горкой. Наверно весной в саду расцветают цветы: Анфиса представляла их фиолетовыми. Все это – и ландшафт, и дизайн – вызывало у нее тошноту. Она скривилась и отвернулась от окна.

- Чем займемся? – спросил Егор, возвращаясь в комнату.

Кирилл, не отрываясь от планшета, тряхнул пластиковым пакетом.

- Я в таком состоянии от травы засну, - сообщил Егор, - давление упадет и аминь.

- Заодно и поспишь, ты двое суток не спал, - с улыбкой сказала Заваркина.

- Тоже вариант, - согласился Егор.

Он достал бонг из ящика стола и кинул его Кириллу. Тот сыпанул травы в сетку и чиркнул зажигалкой. Пластиковая труба наполнилась ароматным дымом.

- Леди из фёст, - пропел Кирилл и протянул бонг Заваркиной. Та втянула дым в легкие одним вдохом и плюхнулась на диван рядом с Кириллом.

Вечерело. Разговор не клеился. Егор уже клевал носом.

- Ты останешься на ночь? – спросил он у Анфисы.

- Да, только мне нужно будет часов в девять домой съездить.

Егор кивнул и скрылся в спальне. Было слышно, как он рухнул на кровать, не раздеваясь. Кирилл достал двумя пальцами из пакета еще жменьку.

- Ты чего молчишь весь вечер? – спросил он, передавая бонг Анфисе.

- Неприятности на работе, - отмахнулась та, но вдруг повернулась и внимательно посмотрела на Кирилла, - как ты приучил их не относиться к тебе, как к мусору?

Кирилл поперхнулся дымом. Пока он кашлял, Анфиса не сводила с него глаз.

- Ты про кого?

- Ну, допустим, про твоих одноклассников…

- Я не приучал, - наконец ответил он, - я просто не обращаю на это внимания.

- Поделись секретом.

- Аутотренинг, - рассмеялся Кирилл, - я знаю, что они окончат школу, разъедутся по Лондонам курить траву и трепаться о бабах, потом унаследуют готовый бизнес и наймут менеджера, который будет им управлять. На этом продуктивный период их жизни закончится.

- Хочешь я расскажу, что будет на самом деле? – спросила Заваркина, затягиваясь, - они будут владельцами и наследниками, потому что это их право по рождению. Тем великолепным и успешным менеджером, который будет управлять их бизнесом, будешь ты. Потому что у тебя нет права по рождению, а есть только мозги, амбиции и работоспособность. Эти качества вознесут тебя на вершину, но даже распоследний наркоман Илья все равно будет выше тебя по статусу. Его отец будет прислушиваться к тебе, доверять тебе, но помирая, передаст бизнес Илье. А у тебя, умницы и трудоголика, будет невменяемый начальник, язва и эректильная дисфункция. Из-за постоянного отсутствия тебя возненавидит твоя жена и перестанут узнавать твои дети. Ты будешь проводить вечера в компании блядей, делая вид, что тебе весело. В пятьдесят после трех инфарктов тебя заменят новеньким Кириллом.

- Тебе нашли замену? – спросил Кирилл.

- Далеко пойдешь, - Заваркина внимательно посмотрел на него, - еще не нашли, но это дело времени.

- Выходи замуж за Егорку и у твоих детей будет это твое право по рождению, - сказал Кирилл, растягивая слова.

Анфиса рассмеялась. Ее смех был дольше и тягучей, чем обычно.

- Чего ты ржешь? – поинтересовался Кирилл, - считай, что он – твоя шахта по добыче права по рождению.

- Из меня никудышный шахтер, - призналась Анфиса, - и потом, когда моя шахта достигнет… эм… возраста, в котором ее уже не порицаемо будет разрабатывать, мне стукнет сорок. Для шахтера это глубокая старость.

- Тебя даже в сорок сложно будет заменить, - нальстил Кирилл.

- Ооо, ты очень добр, - пропела Заваркина, - забивай еще.

Помолчали, думая каждый о своем.

- У меня тоже есть шахта, - признался Кирилл.

- Моя шахта лучше твоей, она не привязана к территории, - схохмила Заваркина.

- Мне нравится эта территория, - ляпнул Кирилл, - она… хм… плодородная.

- Тебе нравится сама шахта, а не территория, - сказала Анфиса, - она такая уютненькая, на длинных ногах и с красивыми волосами.

- Эк, как тебя растащило-то, - хихикнул Кирилл, - у тебя шахта с волосами.

- У меня тоже шахта с волосами, - Заваркина засмеялась, повалилась на бок и так и осталась лежать.

- А правда, что вы… — начал Кирилл.

- Правда, – поспешила подтвердить Заваркина с улыбкой.

- Ты его любишь! – сказал Кирилл, снова затягиваясь.

- Кого? – спросила Заваркина с пола.

- Егорку.

Заваркина приподнялась на локте и сфокусировалась на Кирилле.

- Тебе гораздо безопаснее притворяться циничной и прожженной стервой, чтобы никто не увидел тебя настоящую.

- Ты знаешь меня настоящую? – усмехнулась Заваркина.

- Мой дядька двадцать лет назад работал в детском доме в Муравейнике. И он из тех, кто может сложить два и два.

Где-то в доме распахнулась и хлопнула форточка. Мартовский ветер ворвался из темноты: он был бодр, свеж, колюч и весел.

- Прошу тебя помалкивать о результатах сложения, - сказала Заваркина, вставая, - мне нужно уехать, но я вернусь.

- Куда ты отчаливаешь, накуренная в хлам? – возмутился Кирилл. Он чувствовал ответственность за даму и, к тому же, понял, что ляпнул лишнее.

- Это обезболивающее, - ухмыльнулась Заваркина, - так надо.

- Если ты не вернешься через час, я поеду тебя искать.

- Я вернусь через два, - пообещала Заваркина, накидывая свою красную куртку.

Едва она вышла за порог, Кирилл уснул, не меняя позы.

Федор Гаврилович уже ждал ее. Он не переоделся в халат, как это делал обычно, и стоял посреди ее неопрятной кухни в своем дорогом безупречном костюме. На столе лежала «Благая весть». Заваркина, не разуваясь, прошла на кухню и оперлась о косяк. Конопляный кайф выветрился в такси, оставив после себя только апатию.

- Ты нарушила условия договора, - сказал губернатор, сделав три шага ей навстречу.

Заваркина стояла и глазела на него.

- Почему ты молчишь? – спросил Федор Гаврилович.

- Я должна что-то говорить? - пропела Заваркина, отрываясь от косяка и поворачиваясь к мойке. Она сняла с сушилки стакан и налила него воды из-под крана. Деликатно отпив глоточек, она сделала два шажочка к окну, обогнул губернатора по широкой дуге, как гадюку.

- Ты пьяна? – грозно спросил Кравченко и легонько толкнул ее в плечо.

Анфиса, не ожидавшая нападения, потеряла равновесие: ее правая нога нелепо подвернулась, и она стала заваливаться вперед. Взмахнув руками, Заваркина выпустила стакан из рук и сильно и страшно ударилась лицом о край подоконника. Все произошло за доли секунды: Федор Гаврилович и глазом не успел моргнуть, как Анфиса сидела у батареи, в луже и окруженная осколками, и из ее рассеченной брови спускалась струйка крови.

Кравченко вздохнул, вынул из-за пазухи тонкий белый конверт и, немного поколебавшись, кинул его Заваркиной. После чего развернулся и вышел, тихонько прикрыв за собой дверь мансарды.

Заваркина с усилием встала. Не взглянув ни на конверт, ни на себя в зеркало, она отправилась в спальню, достала из ящика свой лэптоп и принялась строчить новое письмо.

Сколько в нашей жизни было благодетелей? Точное количество посчитать не возьмусь, но думаю, собралась бы небольшая толпа. И почти всем хотелось получить от нас больше, чем нам от них. И только те, кому не хотелось, те получили.

Я помню Бориса. Худенький паренек в очках, который пришел искать хоть сколько-нибудь вменяемых детей для школы Святого Иосаафа: им тогда давали то ли дотацию, то ли поблажки, то ли просто выделялись какие-то блага за неблагополучных, взятых на стипендию.

Мы были в седьмом классе, и даже триста девятнадцатая школа в Муравейнике была для нас большим достижением. Попасть в настоящую школу, к домашним детям, и удержаться там, уже значило, что ты – не дебил. В седьмой класс мы шли впятером: больше из Дома не брали, боялись.

Когда пришел Борис, только мы с тобой не собирались идти торговать в ларек. Мы вытерпели «допрос» по математике, химии, физике, русскому языку и литературе, не двигаясь и не сводя с него глаз. Потом я прочитала, что такое поведение – симптом маниакально-депрессивного состояния.

Он нас боялся и избегал.

Когда мы стали прятаться и даже ночевать на нашем чердаке, именно он заступился за нас, сам того не понимая. Он сказал тогда Верховной Твари, что если дети приходят на уроки каждый день, сытые-умытые-причесанные и прилежно занимаются, то ему совершенно все равно, что они не возвращаются ночевать в Дом. Что Дом - не его забота. Наш чердак сильно выстывал зимой, но все же это было лучше, чем пытаться уберечь свои книжки и время от невменяемых дикарей, среди которых мы росли.

Мы стали медалистами, а Борис – директором.

Вторая персона, отпечатавшаяся  в моей памяти, осталась безымянной.

Профессиональные благотворители – страшные люди. Они сюсюкались с нами, пускали слезу, а потом уходили и чувствовали себя хорошими людьми. «Помогальщикам» казалось, что нам не хватает какой-то пресловутой любви, выраженной в плюшевых медведях, добрых улыбках и еще черт знает в чем!

На самом деле нам не хватало колготок и трусов. Наши благодетели почему-то стыдливо обходили этот вопрос, ведь плюшевые медведи смотрятся приличнее и на бумаге, и в руках. То, что мы морозили себе задницы, никого на самом деле не волновало.

Однажды, когда очередные благотворители приехали в Дом покрасоваться перед камерами, а нас выстроили в рядок, меня углядела одна студентка. Видимо, лицо у меня было очень выразительное, потому что, уходя, она сняла с себя толстовку и подарила мне. Я носила ее следующие четыре года, что училась в Иосаафе, помнишь? И до сих пор ее храню.

Я запомнила эту девчонку на всю жизнь.

Их было только две. Две ситуации, в которых я посчитала за счастье быть облагодетельствованной. Больше никогда со мной ничего похожего не случалось.

И то, что происходит со мной сейчас, не вызывает у меня ничего, кроме слепой ярости.

Глава семнадцатая. ПиН и МиМ.

Катя Избушкина подняла голову и расправила плечи. Теперь вся школа имела честь созерцать, какая она хорошенькая и женственная. Она шла по коридору, и впервые на нее смотрели, ее видели. Впервые за десять лет она бросила вызов Софье Кравченко.

- «Мастер и Маргарита» великолепная и образно написанная книга! – восклицала Софья, - там любовь, там магия, там политика…

- Там Сатана, там леший бродит… - подсказал Кирилл.

- «Преступление и наказание» - это путешествие вглубь! – возражала ей Катя.

- «Преступление и наказание» - это пятьсот унылых страниц об отношениях убийцы и проститутки! – воскликнула Софья.

- Тогда «Мастер и Маргарита» - это просто полная чушь и сказка! – запальчиво произнесла Катя, сдувая пушистую челку со лба.

Весь класс следил за спором, затаив дыхание. Они только что закончили изучать оба произведения, и Раиса Петровна неожиданно подкинула им идею сравнить их на уровне «нравится-не нравится».

- У кого-нибудь есть еще мнения? – спросила Раиса Петровна.

К всеобщему удивлению Егор поднял руку.

- Эти произведения нельзя сравнивать. Они написаны в разные эпохи, разными авторами и повествуют о совершенно разных вещах. Достоевский открыто демонстрирует внутренний мир убийцы, смотрит на мир глазами педофила и проститутки – отбросов петербургского общества, тогда как Булгаков завуалировал основную сюжетную линию, превратив ее в фантастическую. Эти произведения можно сравнить только с точки зрения построения сюжета. И всё.

- О, Заваркина, ты какая-то рыжая и долговязая, - тихо съехидничал Кирилл.

Егор, не оборачиваясь, показал ему средний палец.

- Высший балл, - с восхищением сказала Раиса Петровна.

- Читер, - усмехнулся Кирилл.

- Мог бы и нам сказать, - обиженно сказала Соня, когда они вышли из класса, - я бы сейчас не чувствовала себя такой дурой.

- Не мог, - улыбнулся Егор, - существует только один ответ, и этот ответ «их нельзя сравнивать».

- Откуда ты вообще узнал? – спросила Дженни.

- Аська сказала, что многие учителя в нашей школе используют этот трюк. Он называется «ПиН и МиМ». Ученики сами разбиваются на две команды и грызутся. - Егор нахмурился. - Надо, кстати, ей позвонить. Она вчера лицо разбила.

- А что вы вчера делали? – ревниво спросила Соня.

- На сёрфе катались, - серьезно ответил Кирилл.

- Знаю я эти сёрфы, - проворчала Дженни, - у Ильи по «рублю» за штуку.

- Наркоманы, - резюмировала Сонька.

- Не отвечает, - Егор нажал «отбой», - разоблачает, наверно, кого-нибудь…

Заваркина посмотрела на экран и решила не отвечать: Егор немного перегибал палку в своих волнениях за ее голову. Анфиса была так искренне тронута тем, как он обрабатывал ее рану перекисью и заклеивал пластырем, ворча о ее неаккуратности и своем невнимании, что решила не обозначать вслух количество сотрясений, которые эта голова перенесла.

- Может, мохито выпьем? – спросила Зуля, выпустив дым колечками, - прикинемся приличными тетками?

- Мохито – это ром с мятой, а не водка со щавелем, как здесь, - сказала Заваркина.

- Как ты можешь столько жрать и не толстеть? – поинтересовалась Зуля, глядя на Анфисину тарелку.

На тарелке лежали две мясных порции – жирное копченое мясо и чудесный телячий медальон – заботливо укутанные картошкой-фри. Зульфия, которая считала каждый грамм съеденного и никак не могла сбросить больше полутора килограмм, отчаянно завидовала.

- Я много двигаюсь, - ответила Заваркина, проглатывая восьмую тарталетку с сыром и семгой, - и занимаюсь сексом.

- Мой муж не любит тощих, - высокомерно сказала Зульфия и поправила лямку от лифчика. Ее большая красивая грудь колыхнулась и сбила с толку мужчину за соседним столиком, который вел серьезный и неспешный разговор с тремя такими же, как он.

Зуля сделала выразительную паузу, которая в их разговорах означала переход непосредственно к делу.

- Да, нам есть, что друг другу рассказать, - усмехнулась Заваркина. Рассеченная бровь была заклеена пластырем.

- Что у тебя с лицом?

- Почему у тебя заплаканные глаза?

- Сначала ты!

- Нет, сначала ты!

- Заваркина!

- Ударилась о синтетический лед, - сдалась Заваркина.

- На коньках каталась?

- Мой работодатель разозлился, что я перепоручаю генерирование скандалов стажерам, и двинул мне в глаз.

Зульфия ошеломленно замолчала.

- Цена высококлассной журналистики, - горько усмехнулась Анфиса, - Егорке, правда, пришлось сказать, что ударилась об батарею. А то был бы скандал…

Зульфия хотела ехидно заметить, что Егор еще из подгузников не выполз, чтобы разбираться с работодателями, но почему-то не смогла. С самого Дня Святого Валентина она не могла отогнать от себя мысль, что этот школьник ведет себя более взросло, чем ее собственный Зузич, который второй месяц не мог забыть ей пригоревшую баранину.

- Твоя очередь, - сказала Заваркина, принимая у официантки алкоголь, - тебе опять кто-то соврал из высокопоставленных?

Зульфия до слез расстраивалась, когда кто-то врал ей в глаза. Когда ей говорили «мы соберем референдум», а она точно знала, что вопрос уже не только решен, но и закрыт, она злилась, ругалась, проклинала, а иногда даже плакала от бессилия. Честной дагестанской женщине было дико созерцать нагромождение столь безыскусного вранья. Под ее проклятия чаще всех попадал вице-губернатор Барашкин, заведующий информационной политикой в регионе – профессиональный врун и манипулятор.

- Он всем всегда врет, - повторяла ей Заваркина раз за разом, - у него работа такая. Его для производства вранья на эту должность и назначили.

Но никакие слова не облегчали Зулиного горя.

- Барашкин не только соврал в очередной раз, но и пригрозил увольнением отовсюду, - немного хвастливо поведала Зульфия, - обещал выписать волчий билет, если я не прекращу корчить из себя психопатку, как моя подружка.

- У тебя есть подружка-психопатка? – притворно удивилась Заваркина, но тут же рассмеялась, - я не психопатка, я – активный социопат. У меня даже справка есть.

- Правда? – удивилась Зуля.

Заваркина кивнула и вгрызлась в телячий медальон. Мясо она никогда не ела по-человечески: либо вгрызалась, либо ела его руками, как печенье, выглядев при этом по-людоедски.

- Но я ему ответила, что он может уволить меня из этой жалкой газетенки, - торжествовала Зульфия, - потому что меня позвала на работу «Последняя правда».

- Правда? – настала очередь Заваркиной удивляться.

- Мне вчера позвонил их главредша и сказала, что поражена моим управлением кадрами, - весело рассмеялась Зульфия, - я это перевела как «боже мой, вы единственная можете справиться с Заваркиной!».

- И правда! – воскликнула Анфиса, и подняла глаза к потолку, что-то припоминая, - я их последнему региональному нос сломала.

Зульфия выпучила глаза.

- У меня справка, - поспешила откреститься Анфиса, - а он мой текст изуродовал.

- Но и это еще не все, - продолжила Зульфия, махнув на нее рукой, - при нашем разговоре присутствовал угадай кто...

Заваркина, не думая угадывать, макнула картошку в кетчуп.

- Режиссер Яичкин, - не выдержала Зульфия, - и он велел расспросить тебя про пожар в детдоме.

- Про что? – удивилась Заваркина.

- Про пожар в детдоме, - терпеливо повторила Зуля и уставилась на Анфису, - еще он сказал, что нам его не победить.

- У него, похоже, крыша едет, - сказала Заваркина и, пережевывая картошку, принялась рассуждать, - детдом в городе Б только один и, насколько я знаю, пожар в нем был тоже один. Двадцать лет назад.

- Откуда ты знаешь? – поинтересовалась Зуля, подавшись вперед и положив левую грудь в соус.

- Все в Муравейнике об этом знают, - Заваркина вытащила Зулину грудь из тарелки и протянула ей салфетку, - это городская легенда.

- Расскажи, - потребовала Зуля, сконфуженно вытирая блузку.

Анфиса стала припоминать.

- Это было больше двадцати лет назад, самое начало девяностых. Случился пожар в спальне и трое воспитанников погибли. Расследовали без энтузиазма: пара допросов да один осмотр. И все бы так и закончилось (начало девяностых, милиция в раздрае, журналистов нет, губернатор Кравченко вступил в должность и теперь делит с друзьями заводы и ГОКи), если бы на допросе старая нянька не разрыдалась и, поминая Господа через слово, не рассказала причудливую историю. Историю о том, как она,  воспитательница и сторож перетаскали уже мертвых детей из леса и сами подожгли спальню.

- Ничего себе! – вырвалось у Зульфии.

- Милиция отправилась осматривать лес, - продолжила Анфиса, нахмурившись, - и действительно нашла пепелище, пустую канистру и остатки веревки, которой, вероятно, связали воспитанников перед сожжением.

- Ужас какой, - тихо сказала впечатлительная дагестанская женщина. По ее коже пробежали мурашки.

- Первым делом под подозрение попали воспитатели. Но эта версия быстро заглохла, не знаю, почему. И тогда переключились на воспитанников. А теперь самое интересное: режиссеру Яичкину в то время было примерно тринадцать и он… тадам… был воспитанником этого детского дома.

Зульфия поперхнулась.

- Похоже, Яичкин тебе угрожал, - резюмировала Заваркина с каким-то мстительным удовольствием.

Зуля нервно закурила: огонек, от которого она прикуривала, плясал в ее руках.

- Не переживай, - Заваркина снова принялась за еду, - он дурак и хвастун. Он не в состоянии никого поджечь. На это способен настоящий псих.

- А ты уверена, что Яичкин не псих? – спросила Зульфия.

Вопрос так и остался висеть в воздухе.

- А что если я тебе скажу, что могу сильно огорчить вице-губернатора Барашкина? - вдруг спросила Анфиса.

- А ты можешь? - Зуля подозрительно посмотрела на нее.

- Его единоутробного брата знаешь?

- Вице-губернатор Колдырев, заведующий здравоохранением, - отрапортовала Зульфия, - у них жены -  подруги, загородные дома на соседних участках, дети ходят в один класс в Иосаафе.

- Как думаешь, Барашкин расстроится, если кто-то из его журналисткой конницы растопчет его братишку в кровавую кашу? - коварно улыбаясь, спросила Заваркина.

- Надо полагать, - отозвалась Зульфия с долькой кровожадности в голосе.

-  У меня есть кое-что настолько вкусное, что я не могу не поделиться,  - призналась Заваркина, - кое-что соблазнительнее первой клубники…

- Не томи, - заныла Зуля.

- Но прежде, чем я расскажу, ты должна мне кое-что пообещать…

- Никому… - начала было Зуля.

- Наоборот, - оборвала ее Заваркина, - всем. Посредством «Благой вести».

- Ни за что, - немедленно отреагировала Зуля.

- Я продам ее другому изданию, и никто никогда не узнает, что ты – гениальный редактор, - вкрадчиво набрасывала Заваркина картину будущего, -  ты будешь продолжать выставлять себя идиоткой в никчемной газетенке. И, что хуже всего, Барашкин, никогда не узнает, что то, что делишки его братика выползли на свет  – его вина. Потому что он, не сумев обуздать гордыню и желание высокомерно порисоваться, оскорбил единственного человека, который смог бы удержать за поводья Анфису Заваркину.

Зуля застыла как кролик, загипнотизированный удавом.

- Подумай, - сказала Заваркина, откинулась в кресле, закурила и сделала вид, что ей все происходящее неинтересно.

- Коварная Заваркина, - прохрипела Зульфия, - давай историю. Я согласна топтать в кровавую кашу.

- Давай еще выпивки закажем?

- ЗАВАРКИНА! – взревела Зульфия, как взбесившийся слон.

- Не ори, - спокойно откликнулась та и жестами показала официантке, что и сколько раз нужно повторить.

- В этом году городу Б из федерального бюджета было выделено триста миллионов. На поправку дел в здравоохранении, то бишь на покупку кое-какого медицинского оборудования для трех центральных больниц.

- Какого оборудования? – уточнила Зуля, черкая что-то в блокноте.

- Томографов, - Заваркина приняла у подошедшей официантки запотевшие бокалы, наполненные прозрачной жидкостью и листьями мяты.

- Деньги поступили на специальный счет министерства здравоохранения и должны были быть освоены в оговоренный срок. Как водится, был объявлен тендер, который выиграло предприятие, предложившее по пятьдесят миллионов за томограф. Значит, денег хватало аж на шесть штук.  И тут выясняется, что томографы на самом деле стоят по тридцать миллионов за штуку.

- Кем выясняется? – спросила Зульфия. Приготовившись вникать, она даже нацепила на нос очки.

- Даже не знаю, кого тут назначить главным действующим лицом, - улыбнулась Заваркина, - похоже, проигравшая тендер контора стукнула в УФАС, и завертелось.

Зульфия кивнула.

- Далее заводится дело о нарушении антимонопольного законодательства, ФСБ берется просматривать электронную переписку про тендер и выясняет, что томографы действительно были куплены государством по завышенной цене. И чиновник от здравоохранения Колдырев, единоутробный брат вице-губернатора Барашкина, курировавший все предприятие, повинен в растрате. Потерял, сердешный, больше сотни миллионов.

- Ух! – только и произнесла Зульфия.

- Вернее, дело должно было быть о растрате, и этот тип определенно должен был понести уголовное наказание, но в дело вмешались высшие силы, - Заваркина ткнула указательным пальцем в потолок, - и дело о растрате закрыли за недостатком улик.

Зульфия задохнулась от возмущения.

- Завели дельце о халатности: время идет, срок давности, который у халатности имеется, проходит. Колдырева ждет штраф в сорок тысяч рублей, если его признают виновным. Но дело в том, что и его он может избежать при помощи одной крохотной аппеляции.

И все было бы хорошо, но мелкие людишки вознегодовали. Мелкие людишки, как ты знаешь, всегда негодуют. Не могут простить простому российскому чиновнику присвоение миллионов. Им-то что? Какая им разница шесть у них будет томографов или десять? А у чиновника жена-истеричка да дочка пони требует.

- А без сарказма если? Кто тебе-то рассказал? – поинтересовалась Зуля.

- Не могу сказать, - серьезно откликнулась Заваркина, - даже намекнуть не могу.

- Почему ничего не было в СМИ?

- Было, - Заваркина усмехнулась, - на сайте УВД появилась заметка о предпринимателе, который что-то намахинировал с томографами. Про чиновника Колдырева не упоминалось.

Зуля фыркнула.

- Суд через три недели, - сказала Заваркина, - у тебя есть время передумать, но знай: я не дам им спустить все на тормозах. По большей части из-за этого.

Она показала на свою рассеченную бровь.

- Тебе можно будет книгу написать, - мечтательно вздохнула Зульфия, - у тебя наверняка столько информации есть…

- Отличный ход, - засмеялась Анфиса, - но я тебе все равно ничего не расскажу.

- Попытаться стоило, - улыбнулась Зуля.

- Про них - никогда и ничего, - твердо сказала Заваркина, - про себя однажды расскажу тебе все.

Помолчали, придавая моменту значимость.

- Да и потом, разве это отличный сюжет для книги? - брызнула сарказмом Заваркина, - чиновники в России воруют! Как свежо! Как оригинально! Нет, я бы написала книгу о зомби-апокалипсисе. Представь, уцелел только один маленький городок на юге России, который предусмотрительный мэр окружил каменной стеной. Его жители даже не узнали, что вся страна вымерла, что за стеной больше никого нет, кроме кровожадных мозгоедов. И тут четверо учеников частной школы впускают зомби в город, решив, что зомби снаружи ничуть не хуже, чем те, что внутри. Книга бы заканчивалась сценой, в которой эти четверо стоят на крыше своей школы, наблюдают закат и то, как монстры пожирают их семьи и друзей.

Зульфия засмеялась, но тут же снова нахмурила бровь.

- А с тобой все в порядке будет?

Заваркина промолчала и выбила сигарету из пачки.

- Ответь мне, - потребовала Зульфия. В ее голосе плескалось беспокойство.

- Они так увлеклись собой, своим величьем, своими играми, что забыли, что «у века каждого… на зверя страшного… найдется свой однажды волкодав», - пропела Заваркина, - и что они тоже люди. И могут, например, умереть.

- Ты что несешь-то? – испугалась Зульфия.

- Я захмелела, - Анфиса отодвинула от себя стакан, в котором осталась только мята.

О, моя счастливая Зульфия! У нее драма, если чиновник обманул или муж ужин раскритиковал. Знала бы она о моей разновидности конфликта: когда оголтелое зверье - отбросы рабочего района - лупит тебя ножками от стульев только за то, что ты дышишь их воздухом.

Я тогда попала в больницу, помнишь?

Чтобы скрыть уголовщину и не лишиться дотации Верховная Тварь положила меня в глазное отделение, якобы с ячменем. К ее счастью, вся физиономия у меня была фиолетово-коричневая и разобрать, есть ли там ячмень или нет, не представлялось возможным.

Девочки-восьмилетки меня боялись. Когда у меня открылся один глаз, я посмотрела на них взглядом пойманного в капкан зверя, причем не крупного, а так… зайца или суслика, которому стальные жвала перебили хребет. Они, небесные создания – с косичками, куклами и умытыми лицами – казались мне существами с другой планеты. У одной из них было две пары гольфиков: одни выше колена, бирюзового цвета, а другие – чуть ниже колена, цвета незабудок или барвинка. Я не знала тогда, что на свете существует такой цветок – барвинок.

Когда ты сбежал с уроков и навестил меня, то засмотрелся на нее, на трогательный хрупкий барвинок в гольфиках, помнишь? Тебе было уже десять. Ты был взрослым мужчиной.

Меня побрили налысо. Детдомовских вшей испугались. У меня еще не сошел отек, и ты удивился тогда, как мы с тобой похожи. Как брат и сестра. Хотя, если честно, я была больше похожа на лысого хомяка, чем на тебя.

С тех пор я только один раз дала своим волосам вырасти длиннее, чем на полтора сантиметра. И никогда больше не плакала. А эти три ублюдка, что били меня той ночью в пустой классной комнате… Они все сгорели.

Глава восемнадцатая. Я нахожу это ироничным.

- Ты все уладил? – спросил Барашкин, отодвинув от себя пепельницу с дымящейся сигаретой. Бросив курить почти двадцать лет назад, он не выносил табачного дыма.

- Да, сегодня первое заседание, - подтвердил его брат. Он сидел в кресле с прямой спиной, положив руки прямо перед собой на полированный стол, - никакой прессы не предвидится.

- Ты разговаривал с… - Барашкин выразительно посмотрел наверх. Его брат кивнул.

Барашкин посмотрел на него в нерешительности. Он не хотел нагнетать напряженность, но предупрежден – значит вооружен.

- Я знаю, о чем ты думаешь, - усмехнулся Колдырев и глубоко вздохнул, - ты думаешь, что если на заседание явится его дежурная сучка, значит…

- Она не явится, - Барашкин попытался придать своему тону максимум убедительности.

Колдырев кивнул и встал. Братья пожали друг другу руки, и, выйдя из кабинета, разошлись в разные стороны: Барашкин спрятался у себя и плеснул в стакан коньяка, Колдырев же спустился к машине, чтобы проехать пару кварталов до здания суда.

Он вошел в зал суда вальяжной походкой и с легкой улыбочкой, немного отстав от своего адвоката. Но тут он увидел то, что заставило его сбиться с шага и перестать ухмыляться: Заваркина в красном кардигане.

Она стояла, облокотившись на деревянные перила, что отделяли главных действующих лиц от зрительного зала. Колдырев, растеряв свою напускную важность, ринулся к ней.

- Как вы узнали? – спросил он, серея лицом.

- Я прошу вас воздержаться от разговоров с прессой, - прошептал догнавший его адвокат.

- На сайте суда висит информация об этом заседании, - спокойно ответила Заваркина и уточнила, - об этом открытом для прессы заседании.

- Ты врешь! – Колдырев вскипел, - там нет фамилии!

- А зачем мне ваша фамилия? – притворно озадачилась Заваркина.

Колдырев растерялся. Он беспомощно посмотрел на своего адвоката и рванул воротничок. Его лицо снова сменило окраску и стало похоже на пломбир, плохо перемешанный с вареньем.

- Это он тебя прислал? – отчаянным шепотом спросил он, тяжело дыша, - не подходи ко мне!

Заваркина широко улыбнулась и, ничего не ответив, заняла место в зрительном зале. Колдырев, которого адвокат придерживал за локоть, прошел на место обвиняемого. Там он сел, сгорбившись и оперевшись руками на стул.

Суд пошел своим чередом. Во время чтения обвинителем судебного заключения, которое составляло сорок семь листов, в зале не раздавалось ни звука: только дура-муха, залетевшая в форточку, тихо жужжала, и хрипло дышал обвиняемый.

Колдырев не находил в себе сил обернуться и посмотреть на эту тварь в красной кофте. Ему казалось, что она по-прежнему улыбается ему в спину свой жуткой мертвой улыбкой: растянув рот до ушей, Заваркина не меняла выражения глаз, от чего становилась похожей на злодея из комиксов.

«Все кончено», - подумал Колдырев и внезапно страшно закашлялся. На его губах выступил кровавая пена.

- О, Господи, - воскликнул адвокат и успел поймать заваливающегося набок клиента. Обвинитель замолчал, а пожилая скучающая судья приподнялась со стула.

- Это инфаркт, - сказала Заваркина, выключая диктофон, - пошарьте по карманам, у него должен быть нитроглицерин.

Адвокат посмотрел на нее и нерешительно залез Колдыреву в пиджак.

- Давайте ему по таблетке каждые десять минут до приезда скорой, - Анфиса встала и подошла к деревянному барьеру, - и не забудьте ее вызвать…

Охранник уже набрал номер и проорал в трубку что-то про сердечный приступ. Заваркина закинула на плечо сумку, перегнулась через перила и, дотянувшись до уха Колдырева, едва слышно прошептала:

- Надеюсь, вам не понадобится томограмма.

Внезапно освободившиеся полчаса Заваркина провела в холле здания суда, набрасывая статью. Она сидела на мягких креслах, пила дрянной кофе и даже успела пронаблюдать, как Колдырева грузят в «скорую», которая приехала в течение шести минут – наверно, охранник обмолвился, что беда случилась с вице-губернатором. Когда за ним захлопнулась дверь и карета, отчаянно мигая и воя, понеслась по проспекту, адвокат Колдырева обратился к Заваркиной.

- Я прошу вас не публиковать пока никаких материалов, - внушительно сказал он.

- А я ничего не делаю, - пропела Заваркина, - я письмо брату пишу. Не верите? Сами посмотрите.

Анфиса повернула к нему лэптоп. На мониторе действительно висело окно браузера с открытой почтой. Адвокат кивнул и отошел, Заваркина улыбнулась, сохранила написанное и встала. Ей предстоял нелегкий разговор с Зульфией.

- О чем ты думала? – и правда воскликнула та, услышав отчет о заседании, - ты знала, что у него ишемическая болезнь?

- Нет, откуда? – для пущей убедительности Заваркина помотала головой, - на журфаке диагностике не учат.

- Я не опубликую материал, - отрезала Зуля.

- Я продам его другому изданию, - пожала плечами Заваркина.

- Тебе это не кажется неправильным? - Зуля уставилась на нее возмущенным взглядом, - он же в больнице!

- Исходя из того, что он украл больше ста миллионов из бюджета на здравоохранение, мне кажется это ироничным, - усмехнулась Заваркина.

Зульфия едва сдержала улыбку.

- Я не опубликую этого, - повторила она.

- Я поняла, - сказала Заваркина, - если ты сегодня не ставишь в номер эту чудную статью, в которой каждое слово истина – и даже, ей-богу, выражены соболезнования семье воришки – то я отправляю ее в «Последнюю правду». Стану региональным редактором вместо тебя. Будешь знать…

Заваркина коварно улыбнулась.

- Это шантаж! – объявила Зуля и для пущей убедительности ткнула в Анфису пальцем, - я не позволю тебе себя шантажировать!

Заваркина пожала плечами с напускным равнодушием, открыла ноутбук и принялась дописывать сегодняшнее письмо для Васи. Зульфия смотрела в окно, напряженно размышляя.

Тишину разрезала телефонная трель. Зуля отвернулась от окна и ошалело оглянулась по сторонам. Заваркина тоже оторвалась от ноутбука, нахмурилась и вытянула шею. В век, когда все разговоры ведут по мобильным или по электронной почте, звонок стационарного телефона воспринимается как большое событие. Зульфия взяла трубку, сказала вежливое «Алло» и принялась слушать. За тридцать секунд, что она молчала в трубку, выражение ее лица сменило несколько гамм чувств и оттенков: начиная с серьезного и сосредоточенного выражения «деловой колбасы» и заканчивая усмешкой а-ля Анфиса Заваркина. Наконец, она не вытерпела и включила громкую связь.

- Важные люди могут пострадать, - раздался из спикера голос Игоря Кныша, - ты должна повлиять на мою жену…

Заваркина усмехнулась.

- Я тебе ничего не должна, - отрезала Зульфия, - я у тебя ничего не занимала, насколько я помню…

- Я дам тебе развод, - вдруг громко сообщила Заваркина, - без претензий на кофейню и другое твое жалкое имущество, если ты больше никогда не заговоришь о Колдыреве и этой публикации.

Кныш замолчал. Из спикера раздавалось его напряженное сопение: предложение было соблазнительное.

- И возвращайся к Яшке, он тебя ждет, - подзадорила его Анфиса.

- Идет, - сказал он, - а ты… подумай о ребенке.

- Тебе-то что за дело? – насмешливо отозвалась Заваркина, но Кныш уже бросил трубку.

Зуля двумя пальчиками положила трубку на место и нажала на кнопку громкой связи так быстро, будто боялась, что та ее укусит.

- Почему вы поженились? – спросила она удивленно.

- Я вышла из роддома, без работы и без гроша, - ответила Заваркина, возвращаясь к письму, - мы с ним однажды разговорились под коньячок и принялись жаловаться друг другу на жизнь. Я – на безденежье и беспросветность, а он на то, что ему отец-гомофоб не хочет ссужать деньги на открытие кофейни, пока тот не женится. Вот мы и помогли друг другу. Без него я бы так и висела на твоей натруженной шее.

Зуля улыбнулась и неосознанно потерла загривок, как будто Заваркина там и сидела все эти семь лет. Едва она успела закурить, как телефон снова зазвонил. Не желая даже напрягаться, Зуля сразу ткнула на кнопку спикера.

- Здравствуйте, - сказал приятный голос.

Зуля замахала руками и выпучила глаза, Анфиса выпрямилась в кресле. Посреди их обшарпанной редакции как будто вдруг возник какой-нибудь раджа, пахнущий сандаловым одеколоном: звонил сам вице-губернатор Барашкин, заведующий информационной политикой в регионе, который никогда не разговаривал с журналистами и редакторами непосредственно.

- Вы, наверно, догадались, зачем я звоню? – проблеял Барашкин, - Анфиса Павловна, вы там?

Заваркина бешено замотала головой.

- Нет, я здесь одна, - ответила Зульфия осторожно.

- Хорошо, тогда к делу, - было слышно, как Барашкин хлопнул в ладоши, - вы не могли бы этого не писать?

Зуля едва удержалась, чтобы не спросить «чего этого?», но вместо этого глубоко вздохнула.

- Вы отдаете себе отчет, что то, что вы мне это говорите, уже есть нарушение журналистской этики? – спросила она твердо. Заваркина одобрительно качнула головой.

Барашкин молчал.

- Материал выйдет так или иначе, - нанесла новый удар Зульфия.

- Можно его будет прочитать? – вкрадчиво спросил вице-губернатор, заведующий информационной политикой в регионе.

- Нет, - не колеблясь, ответила ему храбрая дагестанская женщина.

Барашкин снова помолчал.

- Приговор все равно будет оправдательным, - вдруг злобно высказался он, - а вашей журналистке я хотел бы посоветовать подумать. Прежде всего, о своем сыне.

Заваркина скорчила кислую рожу и показала средний палец телефону.

- Что они делают? - взвилась Зуля, когда Барашкин бросил трубку, - они не понимают, что усугубляют ситуацию своими наездами? «Подумайте о муже», «подумайте о сыне»… Сами-то они о ком думали, когда сто миллионов из бюджета крысили?

- Во-во, - Заваркина кивнула, - наваляй им.

- Все равно не опубликую, - улыбнулась Зульфия. Уверенности в ее голосе поубавилось.

Телефон зазвонил опять.

- Подними трубку, не включай громкую связь, - попросила Заваркина, - в общих чертах я их реакцию себе обрисовала, а пустые угрозы мне неинтересны.

- Дай бог, если пустые, - сказала Зуля тихо и взяла трубку.

Заваркина снова вернулась к прерванному занятию. Она дописала последние строки и перечитала свое новое письмо.

Когда я поняла, что у нас будет ребенок, моим первым желанием было разорвать себе живот и вынуть его оттуда, пока у него не появились глаза. Врачиха и медсестра долго не могли поднять меня с пола, куда я упала, рыдая. Они прекратили прием. Они не могли понять, отчего у взрослой и  хорошо одетой женщины такая реакция на известие о беременности.

Я выла от страха. Я боялась не за себя, а за своего нерожденного ребенка. Что если меня собьет машина? Ему будет всего два года, у него будут крохотные ручки, беззащитная шейка и трогательный затылок со светлыми волосиками, как у тебя. И что если он со своей шейкой, волосиками и носом кнопкой попадет туда, откуда мы вырвались? Что если у него будут отбирать его любимые вещи, говоря воспитателям наглое «Я просто посмотреть»? Что если его однажды изобьют ножками от стульев? Не говоря уже о тех выборах, которые ему нужно будет сделать: клей, «спиды», конопля, водка, «купить презервативы или пообедать?».

Я не сомневалась, что у нас будет мальчик.

Я видела, все эти же эмоции и на твоем лице, когда пришла домой.

Я хочу к тебе. Наверняка, там, где ты сейчас, тепло и спокойно. Заберешь меня в течение трех дней?

Анфиса нажала кнопку «Отправить» и вернулась в реальность. Зуля уже положила трубку и теперь держалась за голову в смятении.

- Идиотизм, - безадресно ругнулась она.

- Кто звонил? – поинтересовалась Заваркина равнодушно.

- Тот-кто-спит-в-гробу! Почему он вообще звонит? По каком праву разговаривает в таком тоне? – взбесилась Зульфия,  - кто он такой? Он думает, если его ставят во главе Объединенной компании, то он уже имеет право распоряжаться тут, у меня?

- Куда его ставят? – Заваркина выпучила глаза.

Зуля торжествующе улыбнулась. Удивить чем-то Заваркину на протяжении стольких лет дружбы и совместной работы ей удавалось два или три раза.

- Во главе Объединенной компании, - повторила Зульфия, - там должен был быть кто-то другой, но в последний момент передумали.

Созданная в этом году Объединенная компания должна была пригреть под своим крылом несколько маленьких газеток с небольшой аудиторией и реформировать их в нечто стоящее. «В ощип» попадала и «Благая весть».

- Зачем они ставят его? Что он в состоянии изменить? Он же замшелый валун, на котором уже в советское время жабы не квакали! – Заваркина была вне себя, - сколько ему лет? Семьдесят восемь?

- Шестьдесят два, - поправила ее Зульфия, удивленная столь бурной реакцией.

- Ад! – заключила Заваркина, подхватила куртку и лэптоп, - я пойду детеныша проверю. Разбередили, говнюки, мои неврозы.

- К Егорке, поди, поскакала? – спросила Зуля с улыбкой.

- Ты меня знаешь, - Заваркина кокетливо подмигнула ей, - мне нужны положительные эмоции.

- Анфиса, - вдруг позвала ее Зуля. Заваркина удивленно оглянулась: она никогда не называла ее по имени.

- Почему все говорят, что приговор будет оправдательным?

- Потому что приговор будет оправдательным, - сказала Заваркина равнодушно, - это его право по рождению.

Зуля скривилась и на лице ее было написано столько несчастья и вселенской скорби, что Заваркина подошла и обняла ее: прижала на секунду ее голову к груди и поцеловала в макушку. У Зули запершило в горле.

- Прощай, - с этими словами Анфиса вышла.

- Я все равно не опубликую, - стараясь казаться беззаботной, крикнула ей вслед Зуля. Но комок из ее горла никуда не делся.

Слова о праве по рождению больно зацепили не только Зульфию, но и Кирилла. Не то, чтобы он не спал ночью или перестал есть, но каждый раз, пока он мониторил биржевые сводки или болтал по скайпу с Сонькой, слова «право по рождению» всплывали в его голове. Что если она права, и все его усилия не стоят ломаного гроша? Вернее, ломаный грош он как раз получит, но этим все и ограничится.

Он заменит покосившуюся  избенку, которую выстроил его дядька на своем садовом участке на деньги, сэкономленные с копеечной пенсии. Он отправит мать в Париж, который та всегда мечтала увидеть. Но что если это гадкое чувство второсортности, которое так живо расписала ему Заваркина, никуда не исчезнет?

- Найди себе, племяш, девку богатую. Ты же пацан видный, – говаривал его дядька.

- Нравится мне там одна, - отмахивался Кирилл.

- Богатая? – смеялся дядька, - мы ее на огороде заставим работать.

Кирилл представил себе губернаторскую дочку в нитяных перчатках на грядке, выдирающую сорняки, и улыбнулся.

Его сердце застучало чаще, а низ живота сладко заныл: она звонила ему по скайпу с Мальдив, куда укатила со своей семьей.

- Я ненавижу свою жизнь, - она сидела на пляже в ярко-красном купальнике.

Про себя Кирилл поразился  тому, что можно ненавидеть свою жизнь, сидя на таком белом-белом песке под теплым ветром и ласковым солнцем. Он снова было подумал о праве по рождению, но его отвлек Сонин купальник.

- Покажи животик, - попросил он. Сонька самодовольно вытянулась перед камерой.

- Что случилась в Б? – спросила Сонька обеспокоенно, - мобильник у отца трезвонит беспрерывно. Но я его на беззвучный режим поставила и кинула в карман своей пляжной сумки.

- Выброси его в океан, - велел Кирилл, - Анфиса Пална тут кое-что натворила.

- Вот только оставь ее без присмотра, - рассмеялась Сонька, достала пластмассовый прямоугольник из сумки и швырнула его в воду. Накатившая бирюзовая волна проглотила его.

- Заинька, я пошутил вообще-то, - ласково сказал Кирилл.

Соня улыбнулась и пожала плечами.

- Когда ты вернешься? – заныл Кирилл и сам удивился своему тону.

- Через неделю, - скривилась Соня, - здесь тоска смертная. Мать не дает мне есть и почему-то предлагает поступать в Академию русского балета. Отец над ней смеется.

- И как ты справляешься?

- Я говорю «я спрошу у Заваркиной» и меня выгоняют из бунгало, - рассмеялась Соня, - вчера ночевала в гамаке на пляже. Было холодно и змеи…

- Я соскучился, - сказал Кирилл.

- Я тоже, - нежно пропела Соня, - с радостью бы променяла эти мерзкие пальмы на елки из нашего парка.

- И бунгало на чердак? – улыбнулся Кирилл, и погладил Кляксу, сидящую у него на коленях.

У Кирилла язык не повернулся сказать ей, что на чердак им больше нельзя.

Сегодня днем он и Дженни кормили Кляксу, когда услышали, что на лестнице что-то происходит.

- Я не полезу в шкаф! – раздался гневный вопль. Это была Анафема.

Дженни в ужасе глянула на Кирилла. Тот, не задумываясь, схватил Кляксу поперек живота и жестом велел Дженни прятаться. Но она не поняла и стояла посередине чердачной комнаты, словно статуя.

Клякса, хоть и попривыкла к людям, но никогда не позволяла обращаться с собой чересчур фамильярно. Она не поняла, почему ее оторвали от еды, и принялась лягаться. Кирилл не обращал на нее никакого внимания.

Разговор стих.

- Нам надо выбираться, - тихо сказал Кирилл.

Они вышли с чердака и принялись очень аккуратно спускаться по лестнице. Мимо кабинета Анафемы они пробирались не дыша, и даже стук собственных сердец казался им слишком громким. Клякса, чувствуя, что происходит что-то особенное, тоже притаилась на руках у Кирилла.

Аккуратно пройдя железные ступени, они ломанулись по каменному полу, не помня себя. Дженни даже не заметила, как протиснулась между трубами и стеной, на самом тяжелом для нее участке пути в подвале.

Выбежав на улицу, они наткнулись на Егора и Анфису, целовавшихся возле выхода в парк. Когда они рванули дверь, Анфиса охнула и подпрыгнула.

- Я этот день не переживу, - сказала она, - я хочу присесть.

- Что с вами? – поинтересовался Егор у Дженни и Кирилла. Те только тяжело дышали. Кирилл отпустил Кляксу, когда та лягнула его особенно ощутимо, и она тут же залезла на ближайшую елку, зыркнув оттуда неодобрительно.

- Они запыхались, - ответила вместо них Заваркина, - дай им отдышаться, и они все расскажут.

Они прошли по влажной траве к краю парка. Там, у восточной стены школы, был уютный маленький скверик с покрытым мхом фонтаном и двумя маленькими, не очень чистыми лавочками. Сама восточная стена была увита плющом. Школьники здесь бывали редко: неподалеку было логово бесноватой Ивушки.

Друзья плюхнулись на лавочки.

- Кто-то рассказал Анафеме про наш чердак, - злобно сказала Дженни.

- Тоже мне головоломка, - усмехнулась Заваркина. Она смотрела на вход в подвал, когда откуда вылезла невысокая фигура в шапочке, натянутой по брови.

- Я пойду и убью его, - решительно произнесла Дженни, узнав в предателе Илью.

- Сядь, - велела Анфиса, - пусть сам подойдет.

Илья огляделся вокруг и направился к ним. Когда он подошел ближе, стало заметно, что из-под шапочки сияет победная улыбка.

- Я рассказал Анафеме про чердак, - заявил он, едва дойдя до лавочек.

Никто не отреагировал. Кирилл смотрел на реакцию Анфисы, Егор тоже исподтишка поглядывал на нее. Дженни кипятилась и не понимала, почему все молчат. Наконец, Заваркина оторвалась от созерцания носков своих ботинок.

- Ты медаль хочешь? – холодно поинтересовалась она.

Илья открыл было рот, но Дженни вдруг подскочила к нему и своим маленьким острым кулачком со всей силы двинула ему в челюсть. Илья пошатнулся и схватился за лицо. Кирилл подорвался с места на случай, если придется предотвращать драку, а Егор засмеялся так громко, что Анфиса снова испугалась и легонько двинула локтем ему под ребра.

- Рухнул последний оплот интеллигентности города Б, - констатировала Заваркина с усмешкой.

- Иди, покуда цел, - лениво посоветовал Кирилл.

Илья посмотрел с ненавистью на друзей и поспешил удалиться. Дженни в гневе развернулась к Анфисе.

- Ты что? Ничего не сделаешь?

- Сядь, - улыбнулась та, - расскажу еще одну сказку.

Дженни покорно села.

- Но прежде, чем начать, - Анфиса достала телефон из своей сумищи и выбрала номер из списка контактов, - здравствуйте. Я могу поговорить с Геннадием Павловичем? Скажите, что звонит Анфиса Заваркина.

Она отвела трубку от уха.

- Наконец-то, я заставила сильных мира сего трепетать при упоминании моего имени, - с горькой иронией сказала она, со значением посмотрев на Кирилла, и вернулась к телефону, – здравствуйте, Геннадий Павлович. Вы в курсе, что ваш сын торгует наркотиками?

Заваркина сделала паузу. Ребята со значением переглянулись.

- Он хранит вещества в подвале вашего дома, в большом чемодане под старой собачьей подстилкой, - сказала Заваркина, - позволите мне опубликовать эту информацию?

Отец Ильи бросил трубку.

- Ты лишила нас поставщика, - шутливо укорил ее Егор.

- Перетопчитесь месяц, - откликнулась Заваркина.

- У нас ЭГЕ, нам нужно позарез, - рассмеялся Кирилл.

- Будто вам не наплевать, - Заваркина зевнула.

- Нам наплевать, - откликнулась Дженни, - для Стэнфорда наш ЭГЕ – пустой звук. Рассказывай историю.

- История моя – продолжение сказки про Катеньку и гимназиста, - сказала Заваркина, - и умещается она в одно предложение: одной из гимназисток, заседавших на чердаке была прабабка Анафемы. Чердак – это не школьная тайна, а семейная. Она ничего с ним не сделает, хоть и не может подниматься на него вот уже двадцать лет из-за артрита. А Илье, как вы понимаете, будет теперь не до болтовни.

- Ну и хорошо, - сказал Кирилл, - я пошел кошку с елки снимать, а то Софья расстроится.

- Мимими, - издевательски пропел Егор ему вслед. Тот показал ему средний палец.

- А откуда ты узнала? – поинтересовалась Дженни, - ну, о чердаке…

- Подслушала. Подсмотрела. Кое-что украла. Не расспрашивай.

- Отстань, - посоветовал Егор, - я сегодня не смогу остаться. Пробный ЕГЭ. Мать сказал, чтобы я не доставлял ей беспокойств. Это значит, что нужно явиться, не опоздав, и испачкать листочек. Оставшись, я обязательно опоздаю…

Заваркина грустно кивнула.

- С тобой все в порядке? – поинтересовался Егор.

Она снова кивнула.

- Трудный день, - она устало улыбнулась.

Егор поцеловал ее ладонь и проверил, надето ли на палец подаренное им кольцо. Анфиса же залюбовалась тем, как красиво оно сочетается с цветом лака.

- Не снимаю, - уверила его Анфиса и снова улыбнулась.

Егор крепко обнял ее. Они сидели так несколько минут, пока не вернулся Кирилл.

- Мимими, - издевательски пропел он. В руках у него была упирающаяся Клякса. – Пришлось слазить за ней на елку.

- Давай отнесем ее к тебе домой, - спохватилась Дженни, - она, бедняжка, настрадалась.

- Это я - бедняжка, - вздохнул Кирилл.

Вчетвером они покинули живописный уголок и вскоре вышли из парка. Проходя мимо спортивной площадки, Анфиса увидела маленького Васю. У них была физкультура, и он в маечке и шортиках, милый и трогательный, важно делал приседания. Анфиса помахала ему, но он не заметил.

- Увидимся завтра? – спросил Егор, поцеловав Анфису куда-то в ухо.

- Конечно, - откликнулась та и вышла за ворота.

И лишь тогда она поняла, что идти ей некуда. Она не могла вернуться ни в парк, ни на чердак, ни в свою мансарду. Она не могла вернуться к Зульфие и не могла поболтать ни с Васей, ни с Егором. Деваться ей было совершенно некуда.

Немного поразмыслив, Анфиса направилась на первый этаж универмага, собираясь напихать утробу какой-нибудь незатейливой едой. Но едва войдя в стеклянные двери, она столкнулась с господином Борязом.

- Я искал тебя, - сказал он и для верности схватил ее за локоть, чтобы она не убежала.

Заваркина с возмущением посмотрела на свой плененный локоть.

- Извини, - сказал господин Боряз, отпустив ее, - зайдем?

Он кивнул на ближайший бар.

В кафе «Язъ» был продуманный дорогой интерьер: столики были отделены друг от друга тяжелыми бархатными портьерами, превращающими их в уютные кабинки. Заваркина молча уселась на диванчик и опустила стриженую голову.

- Хочешь чего-нибудь выпить? Может, коктейль?

- Скотч со льдом, - сказала Анфиса подскочившему официанту и положила подбородок на скрещенные руки.

- Колдырев не выжил, - сообщил господин Боряз, - через два часа после доставки в больницу у него развился отек легких, и он умер.

Заваркина промолчала и отхлебнула тихо материализовавшийся перед ней скотч.

- Тебя начнут преследовать,  - продолжил господин Боряз, - скорее всего, это будет уголовное дело. Но ты ведь и так знала, что за инфаркт вице-губернатора ты ответишь.

Заваркина по-прежнему молчала, глядя в стол.

- Ты укусила руку, которая тебя кормит.

- Я злая и невоспитанная дворняга, я помню, - раздраженно отозвалась Заваркина.

- Я не хотел тебя обидеть, - мягко улыбнулся господин Боряз и накрыл ее руку своей.

- Вы про Объединенную компанию слышали?

Господин Боряз кивнул.

- Эту должность обещали мне, - сказала Заваркина.

- Ты не была бы счастлива, ведя придворную хронику мэрии, - ухмыльнулся господин Боряз.

- Да не в ней дело!

Заваркина снова замолчала.

- А в чем?

- В том, что таких, как я, не пускают на вершину, - сказала Заваркина, - я выродок…

Заваркина странно хлюпнула носом. Господин Боряз подвинулся к ней и легонько обнял. Он погладил ее по стриженой голове, приговаривая «ну-ну, перестань».

- Ты преувеличиваешь, - возразил господин Боряз, когда она немного успокоилась.

- Я встречаюсь с вашим сыном, - сказала она, отстранившись и вытерев лицо салфеткой, - что вам больше не по нутру: то, что я - детдомовская или то, что мне за тридцать?

- К чему ты клонишь? – не понял господин Боряз.

- Ответьте, - потребовала Заваркина.

- Меня больше всего беспокоит твоя… кхм…твоя эксцентричность.

Заваркина скривилась, как будто ее заставили укусить луковицу.

- Ты слишком сосредоточена на том, как тебя воспринимают, - спросил господин Боряз, - какая тебе разница? У тебя талант…

- Нет у меня никакого таланта, - скривилась Заваркина, - я знала, что вы не поймете.

Господин Боряз оставил этот бесполезный разговор. Ему показалось вдруг, что он ведет беседу с обиженным, взъерошенным  подростком, которому юношеский максимализм не дает трезво смотреть на мир.

- Мой сын любит тебя.

- Ваш сын летом уедет в чудесную благополучную страну и забудет обо мне максимум через год, - с горьким сарказмом откликнулась Заваркина, - а когда он начнет адекватно соображать, сделайте милость, отдайте ему вот это.

Она схватила бумажную салфетку и начеркала на ней какие-то символы.

- Обещаю, - кивнул господин Боряз и, сложив салфетку вчетверо, спрятал во внутренний карман пиджака.

Заваркина залпом допила алкоголь. Господин Боряз протянул ей ладонь для рукопожатия, но Анфиса посмотрела на него, тепло улыбнулась и крепко обняла.

- Спасибо вам, - сказала она, быстро поднялась и выбежала из кафе, словно боялась снова поддаться чувствам.

Господин Боряз высунулся из-за портьеры и посмотрел ей вслед. Анфиса быстрым шагом вышла в стеклянные двери универмага и растворилась, словно призрак, в апрельских сумерках.

Глава девятнадцатая. Один ужасный день Зульфии

- Мы не будем ничего комментировать, - говорил толстый одышливый глава следственного комитета, - мы не заинтересованы в освещении.

- Вы уверены? – спросила Зульфия участливо, - мне показалось, что посодействовать в освещении – это единственное, что вы можете.

- Вы не язвите, милая барышня, не язвите, - глава вытер лоб платком.

Они сидели друг напротив друга вот уже три часа. Их разделял пошлый офисный стол, уставленный какой-то сувенирной мишурой и пластмассовой канцелярией. Их разговор вертелся вокруг разных тем – от рыбалки до вышивания – но неизменно сводился к одному и тому же вопросу: как Анфиса Заваркина раздобыла информацию о томографах? Верить в то, что она записала на заседании судебное заключение, он верить отказывался.

- Как она могла все это запомнить и записать? – усмехался глава.

- Вы слыхали о диктофонах? – вежливо интересовалась Зульфия.

Глава кидал на нее полный ненависти взгляд и снова заговаривал о выпечке и методе розжига каминов. Зульфия же хранила на лице маску вежливого участия и терпела, и терпела, и терпела новые витки этого бесполезного разговора.

- Зуля, - вдруг заговорил глава с отчаянием в голосе, - мы же с вами давно знакомы. Сейчас полетят головы с плеч. Много невинных голов, если вы сейчас не расскажете, откуда эта… журналистка взяла информацию.

Зуле вдруг страшно захотелось спросить, есть ли в этом здании хоть одна невинная голова, но усилием воли сдержалась. Ей даже пришлось больно укусить себя за язык.

- Казимир Апполинарьевич, - также тепло заговорила она, - я понятия не имею, из какого источника она черпает информацию.

- Черпала, - поправил ее глава, - Анфиса Заваркина пропала позапрошлой ночью.

Зульфия крякнула и ошеломленно замолчала. Ее мозг заработал с бешеной скоростью. Первой проскочила мысль, что как хорошо, что Анфиса не открыла ей своих тайн. Вторая мысль – эмоции оставить на потом! Третью мысль Зуля просто не смогла удержать в голове.

- А где Вася? – воскликнула она, вскакивая и опрокидывая стул, - ее сын! Вася!

- Василий Заваркин, 2005 года рождения, покинул страну той же ночью в сопровождении своего единственного живого родственника Элис Йоргесен.

- Единственного живого? – заорала Зульфия и напрыгнула на стол, отделявший ее от главы следственного комитета. Тот отпрянул, а Зуля, схватив какую-то статуэтку, заметалась по кабинету.

Видя ее смятение, глава оставил допрос. Он поймал ее, усадил в кресло, отобрал свою недавно выигранную награду за вышивание крестиком на скорость и налил стакан воды. Зуля посмотрела на воду, будто не узнавая ее, потом на главу, после чего решительно встала и распрощалась.

- Подумайте, - только и успел крикнуть глава ей вслед.

- О чем тут думать? – буркнула Зуля, - все уже сделано.

Она действительно сделала это. В тот же день, после ухода Заваркиной, оставшись один на один с текстом, она решительной рукой подписала его в печать. После чего она послала в «Последнюю правду» короткий e-mail, в котором говорилось, что она согласна взяться за предлагаемую ими работу, но просит две недели на приведение дел в порядок. Она была уверена, что после публикации ее вышвырнут из «Благой вести». К счастью, «Последняя правда» не стала тянуть время и ответила таким же коротким радостным письмом.

В редакции «Благой вести» Зульфию ждал неприятный сюрприз: Тот-Что-Спит-В-Гробу. Он вертелся в кресле Заваркиной и оглядывал помещение с хозяйским видом. Впустивший его Коля притаился в углу, делая вид, что готовит себе кофе.

- Что вам здесь надо? – раздраженно спросила Зульфия.

- Я к вам, - он встал ей навстречу и даже развел руки, будто для объятий. Зульфия опасаясь того, что он и правда полезет обниматься, быстро уселась за свой стол. Тот-Кто-Спит-В-Гробу остался стоять.

- Ну что ж, - начал он, - у меня к вам деловое предложение. Мы открываем…

Зуля не слушала его. Она вдруг посмотрела на кресло Заваркиной и представила ее, сидящую в нем, настолько четко, что сама испугалась. Анфиса, чуть более коротко стриженая, чем была два дня назад, восседала в кресле, наполовину спрятавшись за монитором, и ухмылялась, как в старые добрые времена.

Дальше Зуля представила, как Анфиса встала бы, подошла бы  к Тому-Кто-Спит-В-Гробу и остановилась бы за его плечом.

- Они устроят тебе два прогула и три опоздания, - сказала бы она насмешливо, - потом щелкнут на корпоративе после рюмашки, фото подфотошопят и, воспользовавшись им, как компроматом, выкинут на улицу с репутацией профнепригодной алкоголички. Ты готова рискнуть?

Воображаемая Заваркина повернулась к Тому-Кто-Спит-В-Гробу и дернула его за ус.

- Посмотри на этот узкий лобик, на эти бегающие глазки, на щеточку под носом, выращенную по ГОСТу, - призрак Заваркиной продолжил издеваться, - ты тоже хочешь быть такой? Кем ты хочешь быть? Гениальной троечницей или примерной, но ни на что не годной отличницей?

Зульфия вдруг рассмеялась, и морок растаял в воздухе. Тот-Кто-Спит-В-Гробу озадачился.

- Почему вы смеетесь? – спросил он и потер усы в том месте, где его тронула воображаемая Заваркина. Это развеселило Зульфию еще больше. Она принялась хохотать в голос, запрокинув голову и хватаясь за бока. Это была истерика.

- Сумасшедшая, - резюмировал испуганный Тот-Кто-Спит-В-Гробу и, подхватив свой занудный портфель черной кожи, вылетел за дверь офиса, - забудьте все, что я говорил.

- Я все равно не слушала, - прохохотала Зульфия.

Коля, который во время разговора старался казаться безучастным, подошел к заваркинскому столу, вынул оттуда пузырек с таблетками, высыпал пару на ладонь. Он сто раз наблюдал, как Анфиса глотает их, как драже. Он подошел к Зульфие и протянул ей две крохотные таблетки и свою кружку остывшего кофе. Та, не думая, проглотила предложенное и запила протянутым.

- Заваркина жива? – спросила она у Коли. Тот пожал плечами.

Через две минуты лекарство подействовало, и Зулю стало клонить в сон. Она даже не пыталась сопротивляться: просто уронила голову на клавиатуру и захрапела. Коля, закусив губу, снова кинулся к пузырьку.

- Упс, - виновато сказал он, увидев, что превысил дозировку в два раза.

Зульфия проспала четыре часа. Когда она проснулась, то в полуоткрытое окно уже врывалась сумеречная прохлада, а на ее щеке четко отпечатались буквы «п», «р», «о» и «л».

- Вот черт, - сказала она ошалело и зачем-то ощупала свою голову.

В следующее мгновение она проснулась окончательно: кто-то пинком ноги открыл дверь в редакцию. На пороге стоял полноватый мужчина с татуировкой-иероглифом на шее. Он был одет в дорогой костюм и туфли из кожи питона. Заваркина называла такие башмаки «неприличными»: она утверждала, что убить змею только для того, чтобы нацепить ее кожу себе на ноги – это преступление против всего живого.

- Как и русский рэп, - смеялась она.

- У моей жены из-за вас нервный срыв, - заявил мужчина.

- Так положите ее в стационар, - вяло откликнулась Зульфия, безуспешно пытающаяся понять, кто он и где она его видела.

- Это будет скандал, - сказал он, заходя в кабинет, - Нина Смоленская в психбольнице.

- Там ей и место, - сказала Зуля, узнав Павла Проценко. Она с трудом встала и, еле переставляя ватные ноги, направилась мимо разъяренного Павла к спасительному заваркинскому столу. Около него в углу стоял черенок от лопаты, которым они в солнечные дни задвигали шторы. Зуля схватила черенок и повернулась к Павлу.

- Убирайся отсюда, мозгляк! – еле выговорила она и махнула черенком в его сторону.

- Эй-эй, дамочка, полегче! - Павел отпрянул и вывалился из редакции, - мне нужна Заваркина!

- Всем нужна Заваркина, - вяло пролепетала Зуля и махнула черенком еще раз.

- Дура! – сказал Павел и ринулся вниз по лестнице.

- Сам дура, - тихо сказала Зульфия и пожевала губами, - я пить хочу.

- Так попей, - посоветовал Егор, вынимая черенок у нее из рук.

- Ты откуда тут взялся? – медленно спросила Зульфия.

- В дверь вошел, - усмехнулся Егор, - ты Аськиного феноземапа нажралась, что ли?

- Аськиного, - повторила Зуля, - феназепама. Дрянь этот феназепам. У меня еще в ушах звенит.

- Могу посоветовать только кофе, - развел руками Егор.

Выглядел он ужасно. Под глазами залегли тени, губы пересохли и потрескались. От него пахло алкоголем, а длинные рыжие волосы были растрепаны.

- Я не знаю, где она, - плаксиво сказала Зульфия, - тебе я сказала бы.

- Ты не против, я в ее столе пороюсь? – спросил Егор.

- Только таблеток никаких не пей…

Зульфия отстраненно наблюдала за мальчишкой, который принялся перекладывать бумажки с энтузиазмом таксы, разоряющей лисью нору.

- Я теперь понимаю, почему Заваркина все время такая спокойная, - с расстановкой произнесла Зульфия, смотря в одну точку.

- Что-то мне подсказывает, что это не феназепам, - Егор высыпал таблетки на ладонь и даже лизнул, - фу. Я это конфискую.

Он снова зарылся в ящики, бесцеремонно разбрасывая их содержимое по полу. Зульфия, наблюдая, как очередная бумажка падает на протертый линолеум, лениво подумала, что придется сжечь все заваркинское барахло в конспиративных целях.

- Сделай мне кофе, - попросила Зуля. У нее не было сил поднять руку.

Егор вздохнул и, потянувшись, нажал кнопку на чайнике. Размаха его руки хватило, чтобы покрыть это расстояние, тогда как Анфисе приходилась подъезжать к нему на стуле.

- А у тебя нет ничего, что помогло бы мне ее отыскать? – спросил Егор.

- Нет, - соврала Зульфия. Быть убедительной в таком состоянии ей удалось без труда.

С утренней почтой ей пришло письмо. На конверте не было обратного адреса, но она была уверена: оно – от Заваркиной. Оно лежало в верхнем ящике ее стола нераспечатанным: храбрая дагестанская женщина страшилась того, что могла в нем прочитать. Она надеялась, что этому мальчишке не придет в голову обыскивать и ее стол тоже.

Егор налил ей кофе и уселся напротив. Он хотел что-то спросить, но будто не знал, как сформулировать.

- Если что-нибудь появится… Какая-нибудь… Что-нибудь…

- Я тебе сообщу, - пообещала Зульфия, отхлебнув из чашки. Ей стало немного лучше. – Спасибо за кофе.

- Пока, - сказал Егор. Покидая кабинет, он обернулся в дверях.

- Ты не знаешь, что такое «право по рождению»? – спросил он.

- Какая-то заваркинская идея, - пожала плечами Зуля, - она носилась с ней последние месяцы, поминая от случая к случаю…

Егор посмотрел себе под ноги, будто не решаясь задать еще один вопрос. Постояв так секунд десять, он, наконец, вышел.

Зуля для верности посидела какое-то время, почти не двигаясь, лишь попивая кофе. Окончательно придя в себя, она достала из ящика почтовый конверт и открыла его, надорвав по левому краю. В нем оказался сложенный втрое лист. Зуля развернула его. На листе было всего две строчки.

madteaparty2013@yandex.ru

Пароль: zdctulf,elent,zk.,bnm

Зуля удивилась и открыла браузер. Забив логин и пароль, она открыла «Входящие» и вдруг поняла что перед ней: тысяча сто пятьдесят шесть писем Анфисы к умершему брату. Она, пролистав несколько страниц, ткнула наугад в сто сорок пятое.

Ты помнишь нож, что лежал рядом с нашей кроватью? Ты иногда водил им по моей обнаженной спине и спрашивал, не собираюсь ли я тебя бросить.

Когда тот трогательный ботаник, его, кажется, звали Витя, стесняясь и переминаясь с ноги на ногу, объяснился мне, нелепой и веснушчатой, в любви, этот нож впервые проскользил по моей спине, касаясь кожи острым краем. На мне остался длинный порез, из которого сочилась кровь.

Она привела тебя тогда в экстаз. Ты аккуратно касался багряных капель языком и пальцами и шептал мне на ухо полубезумное «Ты ведь никогда меня не бросишь, правда?». Тогда я испытала свой первый оргазм.

Жаль, что сейчас нельзя этого повторить.

- Что это?

Зуля была так поражена, что боролась с желанием проглотить еще феназепама, забыв, что Егор его унес. Она закрыла окно и одернула руку от мыши, будто та могла обезуметь и  ткнуть ее ножом.

Но тайна привлекала ее. Мысль о том, что продравшись через этот околосексуальный кошмар, она сможет, наконец, понять свою Заваркину – мотивы ее поступков или то, почему она иногда подолгу смотрит, то есть смотрела, в окно – не оставляла в покое ее измученный мозг и будоражила кровь.

Она снова аккуратно открыла окно браузера и взглянула на строки письма.

- Нет, нет, не могу, - воскликнула она и тихо заплакала, - это все выше моих сил.

Запиликал ее мобильный. Она взглянула: звонил Зузич.

- Привет, - сказала она в трубку, вытерев слезы тыльной стороной ладони.

- Привет, душа моя, - ласково сказал тот, - когда ты вернешься?

Зуля подавилась рыданиями.

- Ты такой милый, - протявкала она.

- Эй, что с тобой?! – испугался ее муж, - хочешь, я приеду и заберу тебя?

- Хочу, - призналась Зуля.

- Буду через пятнадцать минут, - сказал Зузич, - дурацкая твоя работа, заставлю тебя ее бросить…

Проворчав еще что-то, он нажал «отбой», а Зульфия улыбнулась сквозь слезы. Всегда, когда он говорил эту фразу, она раздражалась, бесилась, доказывала, что она – независимая и самостоятельная женщина. Но сегодня она впервые углядела в этой фразе попытку позаботиться о себе, непутевой и безалаберной. Зуля почувствовала такую нежность к мужу, что бурно разрыдалась и твердо решила бросить работу.

Когда Зузич приехал, она, умытая и причесанная, сидела за столом. Она заблаговременно вышла из madteaparty2013@yandex.ru и спрятала письмо в маленький кармашек в своей сумке. Она иногда прикасалась к ней, словно боялась, что бумажка выпрыгнет и убежит, и тогда Зульфия никогда не узнает, что произошло между Заваркиными.

Теперь у нее был ключ от потайной комнаты в голове Анфисы, и она в любой момент могла им воспользоваться.

Теперь она знала, что ее ждет, когда она в следующий раз откроет эту пыльную замшелую дверь: издевательски хохочущие клоуны, удушливая темнота, мертвые растоптанные принцессы и их сожженные замки. Но она, Зульфия, будет готова к этой череде испытаний.

Глава двадцатая. Заваркины

- Технические неполадки, - громко и властно объявила Анафема ученикам.

Посреди торжественной линейки, посвященной последнему школьному звонку, начисто отрубился звук у микрофонов и фоновая музыка. На большом плазменном экране, на который транслировались обрывки школьной жизни и прочие слащавые вещи, теперь плавали рыбки из стандартной заставки Виндоуз.

- А это ты сделала? – спросил Кирилл.

- Нет, - откликнулась Сонька, щурясь на солнце, - я по мелочи не работаю.

Когда семья Кравченко вернулась с островов, и Соня узнала, что случилось с Заваркиной, она устроила истерику. Она требовала немедленно вернуть Анфису туда, откуда она была изгнана, но натыкалась на стену спокойствия и наставительный отеческий тон: губернатор Кравченко не собирался обсуждать державные дела и собственные решения с несовершеннолетней дочерью. Упрямая дщерь, получив успокоительную пощечину, мрачно пообещала своему родителю устроить неприятности.

Первый свой удар она нанесла на первомайской демонстрации: в этот день на Главную площадь традиционно выходил весь город Б, а представители всех учебных заведений маршировали строем по Главной улице. Сонька каким-то невероятным образом умудрилась подменить заготовленную заранее запись фоновой музыки, а транспарант-растяжку «Школа Святого Иосаафа» заменила криво намалеванной на холстине надписью «Колледж Святого Джозефа». И если замена музыки привела к большой неразберихе –  пока над площадью неслась песня «На мигалках катит блатной гондон», ответственные за мероприятие бегали, кричали и рвали перманент у себя на головах - то транспарант заметили только тогда, когда распечатали фотографии для ежегодного майского школьного стенда.

- Знаете, Ангелина Фемистоклюсовна, - прищурилась директриса, разглядывая снимки, - что если нам эту организацию сделать официальной? Внутришкольной? Или межшкольной? Ответственной, скажем, за изучение дружественных культур…

Занявшись своими мечтами, директриса не заметила, как перекосилось лицо Анафемы.

Тогда, после демонстрации, Кирилл, покатываясь со смеху, спросил Соню о ее мотивах, она насупилась.

- Пока не вернет мне Заваркину, - злорадно ответила Соня, - я буду пакостить по мелочи.

- Ему под силу закрыть уголовное дело? – недоверчиво поинтересовалась Дженни.

- Пара пустяков, - уверенно заявила Сонька.

- В ее мансарде уже кто-то живет, - процедил Егор.

Спустя неделю после исчезновения Заваркиной в мансарде действительно появился новый обитатель. Его привез однажды днем сам губернатор Кравченко.

- Эта квартира – мое убежище, - говорил губернатор с улыбкой, демонстрируя комнаты, - иногда я буду приходить без приглашения. Будь к этому готов.

Коля Чекрыгин кивнул. Он бросил свою спортивную сумку на ящики у двери.

- Информацию будешь получать с курьером или я с оказией буду приносить сам, - пояснил Федор Гаврилович, - располагайся, чувствуй себя, как дома. Надеюсь, мы с тобой сработаемся.

Губернатор протянул Коле руку, и тот сердечно пожал ее. После того, как Кравченко вышел, Коля самодовольно огляделся. Картонные коробки, в которых оказались Анфисины вещи, он решил вынести на помойку, как только стемнеет.

Но Соня все еще надеялась, что можно все переиграть, и своих планов не выбрасывала из головы ни на секунду.

- Это моя мансарда, и там будет жить тот, кого я туда поселю, - не уставала повторять она.

Егор, как ни странно, не поддерживал ее. Он общался с друзьями сквозь зубы, был мрачен и хмур, и разговоров о Заваркиной не поддерживал. Он отказывался заходить в ее кофейню и даже заявил, что не имеет настроения идти на выпускной. После этого заявления Кирилл, который все это время деликатно помалкивал и поддерживал его, взбеленился.

- Ты должен быть на выпускных фотографиях, - сказал он твердо, - можешь маячить позади всех, как привидение, но ты должен на них быть. Ты свалишь в свой Лондон и неизвестно, когда мы снова увидимся. Так что на выпускной ты идешь!

Егор только удивленно поднял брови и ничего не ответил. На линейке в честь последнего звонка он стоял немного поодаль от толпы.

Пока техподдержка возилась с кабелями, силясь найти причину поломки, Ангелина Фемистоклюсовна, пошушукавшись с директрисой, выпихнула вперед режиссера Яичкина. Он все еще числился помощником по воспитательной работе Святого Иосаафа и после исчезновения Заваркиной приосанился и воодушевился, решив, что выиграл их тот сентябрьский пьяный спор.

Микрофоны не работали, и бедный Яичкин принялся тихо лепетать что-то свое. Школьники не услышали бы его, даже если бы захотели.

- Ах, - разнеслось по толпе.

Яичкин поднял взгляд на свою аудиторию. Школьники, стоящие в первых рядах, указывали пальцами на неисправный монитор. На нем появилось изображение Грампи Кэт – самого «сердитого» кота современности, чей окрас и низко посаженные глаза придали его морде вечно недовольное выражение. Теперь этот известный интернет-мем недовольно взирал на школьников, а под ним появилась бегущая строка.

- Создатели Колледжа Святого Джозефа, - гласила строка, - Егор Боряз, Софья Кравченко…

- Ох, - сказала Дженни, потому как следом шли их с Кириллом имена.

Школьники заулюлюкали, кое-кто захлопал в ладоши.

- Откуда? Чего вдруг? – оторопела Сонька.

Голова Грампи кэт медленно трансформировалась в стриженую голову Анфисы Заваркиной и сказала:

- Никогда не заставляйте других кидать ваши чернильные бомбы.

Кирилл захохотал.

- У тебя чернила с собой? – спросил он у Соньки сквозь смех.

- С чернильной бомбы начали, ею же и закончим? – улыбаясь, спросила Дженни.

Анафема, будучи вне себя, подгоняла техподдержку. Ей не хотелось, чтобы эта неуемная девка испортила ей еще и праздничную линейку.

- Крайне неудачный год, - сокрушалась она, прикидывая, не выдернуть ли ей монитор из розетки.

- Спасибо, что были с нами, - сказала голова Заваркиной и лучезарно улыбнулась. Школьники заволновалась: кто-то засмеялся, кто-то ахнул, кто-то аплодировал. Из толпы вылетели две чернильные бомбы: одна угодила «Заваркиной» в глаз, а вторая попала в невезучего Яичкина.

- Нет, я больше не могу, - завопил Яичкин, истерично отряхивая испорченную белую рубашку, - я сдаюсь! С меня хватит!

Драматично всплескивая руками, чертыхаясь и ни на кого не глядя, он вылетел через кованые ворота, обещая никогда больше не возвращаться в «эту мерзкую школу».

- Я пойду на выпускной, - вдруг сказал Егор, не сводя глаз с улыбающейся Анфисиной головы, которую чернильная бомба превратила в одноглазую панду.

- Стало легче? – спросила Дженни. Она хотела удостовериться, что они с Кириллом, запустив запись по просьбе Анфисы, не расстроили Егора еще больше.

- Немного, спасибо, - попытался улыбнуться он и вдруг признался, - я отдал бы обе почки и жил бы всю жизнь на диализе, лишь бы узнать, что произошло той ночью, и куда она делась…

Той ночью в мансарду поднялись двое.

На часах было полтретьего ночи. Маленький Вася крепко спал на диване. Он был полностью одет: на нем были даже куртка и ботинки. Анфиса сидела за столом над чистым листом бумаги и нетерпеливо постукивала по нему ручкой. Она обещала Зульфие рассказать все, но «все» не поместилось бы и в четыре тома. Поэтому, когда она услышала тихий скрип тормозов под окном, она черкнула на бумаге пару строк, решительно сложила лист втрое, положила его в конверт и запечатала. Сверху она накорябала почтовый адрес Зульфии.

В дверь тихо поскреблись. Анфиса распахнула ее настежь и усмехнулась.

На пороге стояла ослепительно красивая девушка, замотанная в огромный шарф, слишком теплый для весны. На ней были резиновые сапоги с маленьким белым лейблом спереди, сообщавшим, что ее калоши стоят триста долларов.

- Привет, Заваркина, -  сказала Алиса, заходя в крохотную прихожую.

- Привет, Заваркина, - откликнулась Анфиса и чмокнула сестру в щеку.

Следом за ней зашел наголо бритый мужчина в кожаной куртке. Он был широк в плечах, но невысок ростом. Он смотрел на мир красивыми глазами цвета агата, но всегда исподлобья. Он не принадлежал ни к одной субкультуре, но в его ухе болталась серьга. Его лоб еще в школьные годы перерезали морщины, но высокие скулы и крупные белые зубы сделали его грандиозный успех у женщин. Сейчас его лицо было непроницаемо, но глаза выдавали многое: и радость встречи, и нетерпеливое желание поцеловать любимую женщину, и нежность к своему детенышу. Сложная комбинация эмоций, тонко оттеняющая суровый облик, сделала его чертовски привлекательным. Как всегда.

- Папочка приехал, - пролепетал заспанный Васька, появляясь в прихожей.

- Привет, мой сладкий, - сказал Вася Заваркин-старший и подхватил сына на руки. Тот по-щенячьи уткнулся ему в шею и затих.

Анфиса смотрела на них и улыбалась. Она вдруг подумала, как хорошо, что он успел уехать до рождения Васи. Уж слишком они похожи: та же круглая голова, большие серые глаза и важный вид – словом, если Васю-младшего одеть в кожанку и проколоть ухо, то получится уменьшенный клон Васи-старшего.

- Какой план? – спросила Анфиса у Алисы.

- Мы с мелким летим на самолете, а вы своим ходом.

- Пешком, что ли?

- На машине. Она тебе понравится, - Алиса хитро улыбнулась, - сколько у нас дней в запасе?

- Парочка есть, - сказала Анфиса уверенно.

- Значит, через границу успеете, - сказала Алиска, прикинув расстояние, - не берите с собой наркотики. Отдавай мне ребенка, Василий.

Вася еще раз поцеловал сына в макушку и поставил его на ноги. Вася зевнул, подхватил свой рюкзачок и, важно махнув матери рукой, вышел, доверив свою ладошку Алисе. Он спешил навстречу приключениям, и ему было не до сентиментальностей.

Старший Заваркин, проводив их взглядом, повернулся к Анфисе.

- Ты опухла? Почему такие письма пишешь? – насмешливо спросил он, - «Забери меня в течение трех дней». А если бы я его не увидел и не прочел?

Анфиса вместо ответа подскочила к нему и впилась в губы. Она не видела его семь лет. Свалив на Алиску организацию его тайных встреч с маленьким Васей, она имела возможность наблюдать за ними только украдкой и издалека.

- Ну, ладно-ладно, прощаю, - смягчился Вася и погладил ее по щеке. Но уже в следующее мгновение схватил ее за подбородок и втащил в ванную, в которой горел свет.

- Какого хрена? - сурово спросил он, - у тебя веки в красных точках! Опять блюешь после еды?

Он отвесил ей легкую пощечину.

Анфиса улыбалась. Она совершенно отвыкла от такого обращения с собой. Она соскучилась по нему не как по мужчине, а как по брату, единственному близкому человеку, который едва зайдя в темный коридор, заметил симптомы булимии.

- Но выглядишь хорошо, - ревниво сказал Вася, - похудела, загорела, волосы отращиваешь, зубы скалишь, глазами сверкаешь.

- Это все наркотики, - пропела Заваркина, улыбаясь.

- По-моему, это любовь, - он снова схватил ее за подбородок, - чего ты ржешь? Сарказм за семь лет повыветрился?

Анфиса засмеялась и засунула ладонь в задний карман его джинсов.

- Будешь дразнить, мы еще долго отсюда не уедем, - он улыбнулся и чмокнул ее сложенные «рыбкой» губы.

Они вышли из ванной, и Анфиса легко подхватила кожаную дорожную сумку и портплед. Вася хмыкнул что-то вроде «феминистка хренова» и отобрал у нее и то, и другое.

- Мне нужно письмо отправить.

Вася кивнул и вышел. Анфиса оглядела мансарду, вытащила из ящика свой плоский серебристый лэптоп, послала своей спаленке воздушный поцелуй, вышла и закрыла за собой дверь. Ключ она бросила на пол и задвинула ногой под коврик.

Выйдя из подъезда, она окунулась в прохладу. Перед подъездом стояли две машины: неприметная прокатная иномарка и огромный черный внедорожник, который она уже видела в Рождество, на парковке в парке, во время выступления Валлийца.

Почтовый ящик имелся на углу. Анфиса быстрым шагом дошла до него, опустила письмо, обернулась и застыла как заклятьем пораженная. Возле машин топталась ее маленькая семья.

Ее сын, уже удобно устроившийся на заднем сиденье арендованной иномарки и нетерпеливо поглядывавший на взрослых через заднее стекло.

Ее великолепная сестра.

Ее любящий почти муж.

У нее, Анфисы Заваркиной, бродяжки и скандалистки, теперь будет всамделишная семья.

- Чья тачка? – спросила она у Васи-старшего, восхищенно проведя рукой по глянцевому боку.

- Твоя, - улыбнулся он и бросил изумленной Анфисе ключи, - дарю.

- У нас настолько хорошо идут дела? – спросила она. Вася с улыбкой наблюдал, как она с удовольствием села на водительское место и любовно погладила кожаную оплетку руля.

Машина Алисы и Васи-младшего плавно отчалила. Вася помахал родителям в окошко. Родители помахали в ответ и тоже тронулись.

- Я читал твои письма, - начал Вася, глядя на Анфисин профиль, - мне понравились кое-какие мысли. Про власть и про нож. Но совершенно не понравился твой молоденький любовник.

- Ты просто ревнуешь, - съехидничала Анфиса, выворачивая руль. Они выезжали на объездную дорогу города Б, покидая его навсегда. - Можно подумать, у тебя не было романов за эти семь лет…

- Таких не было, - серьезно сказал Вася.

Анфиса посмотрела на него, подозревая в наглом вранье. За семь лет Вася начисто растерял остатки своей юности, но эти девяносто килограмм литых мышц не могли не привлечь  какую-нибудь впечатлительную дамочку.

- Скажи, что это все выдумки, - потребовал он.

- Ой, да брось, - скривилась Анфиса, - неужели ты всерьез думаешь?..

Вася схватился за руль и резко вывернул его вправо. Машина съехала на обочину.

- Ты дебил? – завопила Заваркина и принялась лупить брата куда попало, один раз даже ощутимо заехав ему в челюсть. Тот быстро скрутил ее и крепко встряхнул, чтобы успокоить.

- Скажи, что это неправда, - потребовал он. По угрожающим ноткам в его голосе Анфиса поняла, что шутки кончились.

- Эти письма – всего лишь художественная литература, - весьма убедительно сказала Анфиса.

- Я не верю ни единому твоему слову, - сказал Вася, глядя ей в глаза и удерживая в железных объятиях.

- Ты скучал по мне? – спросила она ласково.

- Каждый день, - тихо ответил он, отпуская. Анфиса потерла предплечья, уверенная, что утром там проявятся синяки.

- Не делай так больше, - сказала она тихо, - я давно машину не водила. Мы разобьемся. Куда мы едем, кстати?

Вася достал планшет и пошарил пальцем по gps-карте.

- Мы едем сюда, - он показал Анфисе экран.

- У нас есть на это время? – улыбнулась Анфиса.

- Мне нужно поспать, - Вася зевнул и сполз в кресле, - я двое суток тебе эту тачку гнал.

- Спасибо, - сказала она, безмерно удивив Васю. Он поставил локоть на дверцу, удобно устроив на ней бритую голову, и уставился на Анфису.

- Что? – улыбнулась она.

- Спасибо? – насмешливо спросил он.

Они никогда не говорили друг другу «спасибо». Все, что они делали друг для друга, само собой разумелось.

- Прости, отвыкла.

- Прости?

Анфиса закатила глаза.

- Не пропусти поворот, - Вася ткнул пальцев влево. Анфиса резко развернулась через две сплошные.

- Отлично исполнено, - съехидничал Вася, - ты помнишь, на тебя уголовное дело заведено?

- Еще не заведено. Могу еще поозорничать в своем стиле.

Она направила свой черный лакированный корабль к домику с резными ставнями: знаменитому на всю округу мотелю. Прославился он своей парной и теннисным кортом, огромными кроватями и возмутительными ценами.

- Как у нас дела? – спросила Анфиса с сомнением, припарковавшись, - в финансовом плане? Мы можем себе позволить это место?

- Мне нравится, как ты говоришь «у нас», - улыбнулся Вася, - и тебе не о чем беспокоиться.

«Тебе не о чем беспокоиться» - так он отвечал на вопросы о деньгах с тех пор, как им исполнилось тринадцать.

Оказалось, что для них был уже готов номер для молодоженов на чужую фамилию.

- Будьте добры, принесите все, что я просил, - сказал Вася, одарив ночного портье зеленой купюрой, - и шампанского.

- Что ты затеял? – полюбопытствовала Анфиса.

Ночной портье занес им в номер большую алюминиевую миску и ведерко, в котором потела зеленая бутылка.

- Ты хочешь забрать у меня почку? – озадачилась Анфиса.

- Твой новый паспорт, твоя новая кредитная карта, - перечислял Вася с видом злобного Санта-Клауса, - и… вот.

Он подал ей розовый лист формата А4.

- Это же… - произнесла изумленная Анфиса.

- Свидетельство о браке, - нетерпеливо закончил за нее Вася, - теперь мы официально женаты.

Счастливая улыбка расползлась по лицу Анфисы.

- А миска… - она ткнула пальцем в тележку.

- Чтобы, наконец, сжечь наши свидетельства о рождении, - с ноткой торжественности заключил Вася.

- Здорово, - протянула Анфиса.

Они извлекли из чемоданов и саквояжей страшные серые корочки родом из восьмидесятых.

- Готова? – спросил Вася, улыбаясь и глядя на нее исподлобья, - раз, два, три…

Они синхронно щелкнули зажигалками. Корочки были упрямы и никак не хотели разгораться, но Заваркины, чьи лица украсились злорадными улыбками, были упрямы: их никогда не останавливали подобные пустяки. Когда корочки сдались и скрючились беспомощными комочками на дне железной миски, Вася с шиком открыл бутылку шампанского, облив пол, потолок, Анфису и свидетельство о браке.

- Надо было заламинировать, - расстроился он, наливая шампанское в высокие бокалы.

- Я люблю вещи с историей, - Анфиса с улыбкой промокнула документ гостиничным полотенцем и выпила залпом весь бокал. Алкоголь тут же ударил ей в голову.

Вася достал из кармана джинсов армейский нож.

- С историей, говоришь? – с улыбкой спросил Вася.

Он подошел к ней сзади, поцеловал в шею и стянул кардиган. Когда ненужные покровы упали на пол, Вася щелкнул ножом. Он провел рукой по Анфисиному плечу и коснулся лезвием ее кожи. Почувствовав холод металла, она вздрогнула, и по ее руке поползла тонкая струйка крови. Красная и горячая, он стекла по предплечью и, спустившись по мизинцу, упала багряными каплями на свидетельство о браке.

- Очень высокохудожественно, - усмехнулась она, чувствуя на затылке его тяжелое дыхание.

В следующее мгновение она оказалась придавленной его тяжелым телом к широкой гостиничной кровати.

Он был напорист, даже жесток. Перевернув ее, он сжал ее шею, сорвал майку, довольно ощутимо укусил за сосок. Но Анфиса отвечала ему какой-то карамельной нежностью, которая распаляла его еще больше. Вася готов был дать ей пощечину, лишь бы она перестала так легко гладить его спину и смотреть на него сияющими влюбленными глазами.

Вася решил, что если он сейчас растает, то позволит новой Анфисе завладеть его существом. Но чем больнее он ей делал, тем нежнее она становилась.

Он порвал на ней трусики, а она лишь легонько укусила его за мочку уха. Он резко вошел в нее, еще практически сухую, а она застонала так сладко, что Вася едва сдержался, чтобы не кончить немедленно.

Вася, наконец, поддался ее чарам, принялся тискать и сжимать ее, проникая все глубже и глубже, лихорадочно целуя ее шею, щеки, глаза, а Анфиса шептала ему на ухо всякие глупые нежности. Предчувствуя блаженство, он вцепился в ее губы, а она впилась ногтями в его мощную спину, застонала и изогнулась. Вася выскользнул из нее и выплеснул свой сок на гладкий Анфисин живот.

- Я ненавижу его, и благодарю, - сказал Вася, устало откинувшись на подушки.

- Кого? За что? – не поняла Анфиса. Она все еще тяжело дышала и сосредоточено вытирала сперму с живота гостиничным полотенцем.

- Егора Боряза.

Анфиса настороженно посмотрела на него.

- Раньше наш секс был больше похож на изнасилование, - пояснил Вася, закладывая руки за голову, - он открыл в тебе чувственность. Я благодарен за то. С удовольствием попользуюсь.

- Как поэтично, - холодно откликнулась Анфиса.

- Тебе неприятно говорить о нем? – в голосе Васи появились металлические нотки.

Анфиса села на кровати.

- Его больше не существует, - сказала она, - города Б больше не существует. Даже Зульфии больше нет.

- Тебя это расстраивает? – смягчился Вася.

- Только пункт про Зульфию, - Анфиса положила ему голову на рельефный живот.

- Ты давишь мне на ребро, - Вася передвинул ее голову пониже. Анфиса поцеловала его в пупок.

- Я не должен был уезжать, - сказал он вдруг.

Анфиса села на кровати по-турецки и удивленно уставилась на брата. Тонкая гостиничная простынь соскользнула с ее тела, и Вася немедленно уставился на ее обнаженную грудь.

- Эй, - Анфиса пощелкала пальцами у его лица, - ты мысль-то продолжи…

Вася сел, оперевшись на спинку кровати, и закурил, подвинув к себе пепельницу. Он долго смотрел на нее своими раскосыми серыми глазами, затягиваясь и выпуская дым в ее направлении. Но Анфиса была непреклонна: ей хотелось все выяснить здесь и сейчас, и не оставлять семейные разборки на долгое путешествие.

- Я должен был быть рядом. Ухаживать за тобой, пока ты была беременна – снимать с тебя сапоги и кормить с рук клубникой. Забрать тебя из роддома, не спать ночами и  срываться к Васькиной кроватке…

- Но ты сбежал, - равнодушно сказала Анфиса, - я бы тоже сбежала, если бы могла.

- Ты могла бы. Но решила остаться и воспитывать ребенка. У меня только один вопрос, - Вася сделал драматичную паузу, - зачем ты помогала мне бежать?

Анфиса вздохнула и погладила его по голове. Вася потянулся за ее рукой, как старый пес, долго живший без своего хозяина.

- Мне хотелось узнать, смогу ли я жить без тебя, - призналась Анфиса.

- Тебе удалось, - с сожалением констатировал Вася.

- Если бы не Зуля, я б сдохла, - призналась Анфиса, - она забрала из роддома, она помогала мне деньгами, которых у нее и так не густо, она познакомила меня с Кнышом…

- Не терзайся, - сказал Вася, - с ней все будет в порядке.

- Конечно, будет. Просто я буду скучать…

- Это очень умно, - усмехнулся Вася, - замаскировать тоску по своему любовнику под «ах, я скучаю по Зульфие».

- Ты слишком хорошо меня знаешь, - грустно улыбнулась Анфиса.

- Чем он тебя так зацепил?

- У него сперма вкусная, - Анфиса чихнула, - ею можно спагетти поливать вместо сливочного соуса.

- Вот он, тот витиеватый заваркинский сарказм, - Вася радостно ткнул пальцем воздух.

За этой усмешкой и равнодушно-угрюмым видом, Вася пытался скрыть, как ему горько. Очевидно: она влюблена. Когда-то в двадцать четыре, когда он был менеджером, а Анфиса начинающим журналистом, воровавшим документы по автобусным станциям, она была влюблена в него точно так же: страстно, преданно и беззаветно. Он тогда воспринимал это как должное, как продолжение их родственных отношений. Оказалось, это состояние – лишь бонус к базовому предложению, который выдавался VIP-клиентам вместо скидки и который надо было заслужить. Он безвозвратно спустил в унитаз семь лет своей жизни и практически потерял единственную женщину, которая вызывала в нем столь мощные чувства.

- Я намерен все исправить, - уведомил он ее.

- Не терзайся попусту, - ласково улыбнулась она и вытянулась на кровати рядом с ним.

Они немного помолчали.

- Можно задать тебе один очень серьёзный вопрос? - серьезно сказала Анфиса.

- Да? - Вася напрягся.

- Ты дрочил на мои письма? - не меняя интонации, спросила Анфиса.

- Сучка, - улыбнулся Вася и за руку притянул ее к себе, забыв про Егора Боряза и свои грандиозные планы.

- Это да или нет? – приподняв бровь, нахально спросила Анфиса.

- Это личное, - заржал Вася и шлепнул ее по голой попе и прижал ее голову к груди, - сучка моя.

Поднявшееся из-за горизонта солнце застало Анфису, сидящей на краешке матраса. Вася, который был больше не в силах бороться с усталостью, наконец, уснул, и даже медленно заползший на подушки первый солнечный луч не сумел его потревожить.

Анфиса сидела, подперев рукой подбородок, и разглядывала свидетельство о браке. Интересно, долго она сможет водить его за нос? Он ведь знал ее лучше, чем она сама. Чем чаще он будет задавать вопросы о Егоре, тем ближе она будет к провалу. Что Вася сделает с ней, когда поймет, какие чувства ее обуревают?

Анфиса вдруг с ужасом поняла, что все, за что она боролась и на что надеялась – ее маленькая всамделишная семья и собственный очаг – больше ей не нужно. Но теперь ей некуда деться…

Глава двадцать первая. Последняя

Прошло четыре года...

- Что мы тут делаем? – возмущалась Сонька, устраиваясь на стуле, - что это за дыра? Мы хоть в Англии еще?

- Это Блэкхит, - сказал Кирилл, - от Лондона всего восемь километров.

За прошедшие годы внешность четверых друзей претерпела кое-какие изменения. Соня обрезала свои длинные русые волосы и забросила высокие каблуки: теперь ее фаворитами были «конверсы» и рубашки в клеточку. Кирилл, чья внешность не допускала ярких вариаций, лишь сменил синтетику на кашемир.

- Спасибо, что приехали, - сказал Егор. Он тоже остриг волосы, но оставил стильную косую челку. Теперь он носил дорогой костюм стального цвета с кедами и часы за несколько тысяч евро.

Но самые большие изменения претерпела внешность Дженни. Она сбросила пятнадцать килограмм, обзавелась роскошной шевелюрой, стала носить boyfriend jacket с короткими платьями и выглядеть по-американски сексуально. Соня иногда бросала на нее завистливый взгляд.

- Почему мы встречаемся именно тут? – поинтересовалась она у Егора.

- Простите, что заставил вас тащиться в такую даль, - улыбнулся Егор, - у меня тут встреча.

Они встретились в уютном пабе, притаившемся на углу центральной улицы маленького английского городка. Рядом, через квартал, стремилась в высь старая церковь Всех Святых, что изрядно повеселило путешественников: они воспринимали как «свое» всё, что хоть как-то намекало на Хэллоуин.

- Значит, вы решили пожениться? – спросила Дженни у Сони и Кирилла.

- Да, - хором сказали они и хитро посмотрели друг на друга.

- Через год, - сообщил Кирилл, - вы приглашены.

Они жили и учились в Москве, но церемонию решили устраивать в родном городе.

- Тесть мне какой-то «свинохолдинг» презентует, - сообщил Кирилл, - так что через год мы вернемся насовсем, править городом Б.

- Ты с кем-нибудь встречаешься? – спросила Соня у Егора. Тот нерешительно кивнул.

Он познакомился с Олесей в колледже. Она была чудесной девушкой: миленькой, большеглазой, очень обаятельной. Крохотная блондинка из приличной и состоятельной русской семьи, она имела все нужные качества, чтобы стать его идеальной женой и чудесной матерью его детям. Егор почти смирился с перспективой такой же скучной и приличной жизни, какую по сей день вели его родители: с отцовскими периодическими пьянками и хождением по проституткам и материнским транжирством и истериками. Такая жизнь, по его прикидкам, должна была наступить примерно уже через год после пышной и торжественной свадьбы.

Егор привез Олесю в Б, чтобы представить родителям как свою невесту. Она легко сходилась с людьми и уже через пятнадцать минут весело чирикала с матерью и улыбалась подросшей Вике.

Господин Боряз был отстраненно вежлив и молчалив. Он наблюдал за Егором, который то и дело выпадал из разговора в свои мысли, или смотрел на телефон, или разглядывал лепнину на потолке, или гладил собаку – в общем, скучал. Господин Боряз плеснул скотча в два бокала, сыпанул льда и поманил сына на балкон. Там, оперевшись на перила и передав один стакан Егору, он задал один единственный вопрос:

- Сын, ты счастлив?

Егор оторвался от созерцания луны и островерхих крыш поселка и посмотрел на отца. Он смотрел секунд тридцать, после чего отхлебнул из стакана и сказал просто:

- Да.

В этом «да» господин Боряз углядел свои тихие семейные вечера с нелюбимой женщиной, когда хочется воткнуть нож себе в руку, лишь бы произошло хоть что-нибудь, унылые губернаторские приемы, где все друг друга ненавидят и презирают, а также вечную борьбу с собой и подступающей к горлу желчью. Он вздохнул, запустил руку в карман и достал оттуда свернутую вчетверо салфетку из кафе «Язъ».

- Когда случился скандал с томографами…- начал он.

- Папа, не надо… - скривился Егор.

- Дослушай! – властно велел господин Боряз, - когда случилась эта досадная неприятность, я имел разговор с Анфисой Павловной. Я предложил ей любую помощь, которую только смог оказать… Она, естественно, отказалась, будучи чрезмерно гордой, заносчивой и нетерпимой. Ну, ты сам лучше меня знаешь все ее положительные качества.

Его молчал, снова уставившись на луну.

- Тогда я спросил, если ей вдруг придется исчезнуть из города, не хочет ли она что-нибудь передать тебе через меня. Тогда она отдала мне это.

Господин Боряз протянул сыну салфетку.

- Почему ты не отдал мне этого раньше? – тускло спросил Егор.

- Она попросила меня. Она сказала, что эта записка должна оказаться у тебя в тот момент, когда ты будешь способен трезво мыслить и будешь способен выбирать. Будучи умной женщиной, она знала, что восемнадцатилетний юнец тут же кинется использовать любую информацию о ней себе во вред.

- Что в записке? – Егор взял бумажку у него из рук.

- Я не знаю, - господин Боряз хлопнул сына по плечу, - сделай правильный выбор.

Егор простоял на балконе довольно долго. Ему не хотелось снова ввязываться в эти отношения, пусть и виртуальные. Он знал, что дальше будет если не больно, то очень и очень некомфотно, и ему не хотелось объяснять свое взвинченное состояние ни Олесе, ни матери. Но и выбросить просто так, не прочитав, прощальную записку Анфисы Заваркиной, он не мог.

Егор медленно развернул листок.

madteaparty2013@yandex.ru

Пароль: zdctulf,elent,zk.,bnm

Егор ожидал чего угодно: от сопливых банальностей до проклятий, отдающих жаром Ада, от ранящей душу холодности до пожеланий счастья. Но Заваркина была в своем репертуаре: интриговала, соблазняла и ухмылялась ему с этой бумажки с монограммой ресторана.

Он открыл ноутбук, вошел в эту почту и ткнул в письмо наугад.

Я не помню своей семьи. Но мое бурное воображение любезно предоставило мне и любящую маму, и папу, и даже бабушку, которая играла со мной в кубики и читала по слогам стихотворения. Их призраки витали надо мной тридцать лет моей жизни: незримые, бестелесные, беспомощные и бесполезные. Они не укрывали меня от невзгод, не мазали зеленкой разбитые коленки и не чинили любимую куклу. Да и вместо куклы у меня был учебник по юриспруденции: надо иметь внушительные багаж знаний, чтобы грабить нефтеперегонные заводы. Помнится, твоей любимой игрушкой была «Неорганическая химия»...

Став постарше, я, как и любая девчонка, тоскливыми зимними вечерами набрасывала в своем воображении образ прекрасного принца, который однажды прискачет на лихом гнедом коне, острой шашкой порубит на тонкие кусочки моих врагов и заберет меня в новую жизнь, в которой не будет ни грязи, ни пыли.

Я встретила его, когда мне исполнилось тридцать три. Он молод и настолько горяч, что даже волосы его цвета пламени.

Однажды мы лежали с ним на полу, щурясь на холодное мартовское солнце. Мы слушали музыку, которую он сочинил: рокападди, со всякими флейтами и матюками. Когда закончилась очередная песня, он приоткрыл глаза и сказал, что любит меня. Мне захотелось закричать в ответ: «Я безумно тебя люблю! Вместе с твоими флейтами, ремнями с дурацкими пряжками и косыми мыщцами живота, которыми ты так гордишься. Я отдала бы обе почки и жила бы всю жизнь на диализе только лишь за возможность целовать их каждое утро». Но я промолчала. И за последние тридцать лет моей жалкой жизни это молчание – единственное, о  чем я жалею.

Сердце стучало у Егора в горле, когда он ворвался в спальню родителей. Бесцеремонно включив свет, он растолкал отца и заявил:

- Мне нужна Зульфия.

- Кто? – господин Боряз разлепил глаза и нашарил на тумбочке красного дерева очки.

- Она работала в «Благой вести» пять лет назад.

- Она сейчас работает в «Последней правде», - сказала Светлана Боряз, стягивая с глаз шелковую маску для сна, - по скандализованности и резонансу она превзошла даже…

Светлана Боряз споткнулась на имени и виновато посмотрела на Егора.

- Утром, - строго сказал господин Боряз, - и выключи свет.

Егор послушно вышел и до утра не сомкнул глаз. Олеся спала рядом, но он ее даже не видел.

Офис «Последней правды» выгодно отличался от офиса «Благой вести»: огромный, светлый с отдельным входом, в здании, где аренда составляла полугодовой бюджет страны третьего мира. В нем кипела работа и царствовала Зульфия: раздавала указания увлеченно копошащимся журналистам, подгоняла курьеров и вяло переругивалась с начальницей рекламного отдела. Зульфия стала региональным координатором, и ее зад теперь обтягивал брючный костюм из дорогой ткани, но все так же нелепо собиравшийся на животе, как и старые джинсы.

- Мне нужно поговорить с тобой, - Егор возник у нее за спиной.

- Пройдем, - Зульфия обернулась и ее взгляд поверх очков, которым она выжигала дырки в висках у подчиненных, стал каким-то больным.

Зульфия села за широкий дубовый стол и настороженно уставилась на Егора. Тот плюхнулся в кресло напротив и кинул ей злосчастную бумажку. Зульфия развернула ее и тихо охнула.

- Откуда у тебя это? – спросила она ошеломленно.

- Что это?

- Откуда у тебя это? – терпеливо повторила Зульфия. Суровую дагестанскую женщину в споре просто так не победишь.

- Отец отдал, - сдался Егор, - сказал, что Ася говорила с ним перед тем, как исчезнуть. Это правда?

- Я не знаю, насколько это правда, - осторожно начала Зульфия, - но раз у тебя это есть, то… это вся жизнь Анфисы Заваркиной в письмах то ли к самой себе, то ли к погибшему брату, то ли к живому мужу…

- Мужу?

- Сам разбирайся, - велела Зульфия, выпучив глаза, - я не буду навязывать тебе свое мнение. Мои выводы – это мои выводы, а ты делай, что хочешь. Прости, у меня много работы.

- Но…

- Уходи! – велела Зульфия, - я не хочу больше ничего слышать о Заваркиной ни от тебя, ни от кого-либо другого.

- Но почему? – голос Егора был полон удивления пополам с возмущением.

- Потому что мне больно, - крикнула Зульфия, не помня себя, - когда дочитаешь, с тобой будет то же самое! Я скучаю по ней! Больше, чем ты, уже поверь мне! Она мне нужна куда больше, чем всем вам, гондонам, с детства катающимся на «мерседесах»!..

Егор скривился от ее крика, будто тот взорвал его барабанные перепонки, и, не дослушав, вылетел из кабинета.

Остаток вечера он молчал. По возвращении в Лондон он соврал Олесе про срочную исследовательскую работу и накинулся на письма, как бездомный на суп.

Он изучал их почти три месяца. Олеся все время вертелась рядом и щебетала про свадьбу, пересказывала сплетни и прочие милые глупости. Общаться с ней не хотелось: после мутной глубины заваркинского нутра, которое он вкушал как дорогое, очень старое, терпкое и крепкое красное вино с древесными нотами, Олеся казалась ему лимонадом. Вкусным свеженьким лимонадом с листочками мяты. Он, безусловно, освежает и утоляет жажду, но не оставляет после себя никакого следа, вроде того восхитительно стыдного беспамятства – чувства, когда, проснувшись утром, не помнишь, что делал всю ночь.

Он не переставал задавать себе вопросы. Насколько велико было ее чувство к нему, если после всего того, что она пережила за тридцать лет своей жизни, она могла так же сиять при его появлении, как эта дурочка Олеся? Как у нее вообще хватало сил улыбаться? Как ей удавалось так нежно гладить его по затылку и спине, шептать на ухо глупости, так страстно заниматься любовью после того, как этот урод полосовал ее ножом от случая к случаю? Как смогла так хорошо заботиться о ребенке после жуткой жизни в детском доме? Как она вообще решилась завести ребенка?

Он понял, что имела в виду Зульфия, и ему вдруг стало нестерпимо стыдно. За то, что не воспринял всерьез ни слова из того разговора про «право по рождению», что подслушал однажды ночью. За то, что никогда не дарил ей подарков, хотя имел возможность завалить всю ее мансарду цветами и кольцами с бриллиантами. Ему было стыдно даже за собственное благополучие и за то, что все годы своей учебы пытался ее забыть.

Олеся стала казаться ему пустой куклой. Она не знала ничего! Она, как и Егор, не знала нищеты, никогда не была бита оголтелой гопотой и самым большим унижением в ее жизни было то, что она оступилась по пути за аттестатом на выпускном. Она абсолютно серьезно рассказывала ему об этом, краснея и чуть не плача, а Егор искренне ей сочувствовал.  Теперь он бы не отказался посмотреть на нее, замерзающую и голодную, на неотапливаемом школьном чердаке, без родителей, без семьи, без денег, без каких-либо перспектив, без этого пресловутого «права по рождению», надеющуюся только на свой мозг и на брата-насильника. Егор почти возненавидел ни в чем не повинную Олесю, и через месяц объявил ей о разрыве отношений. Именно объявил: жестко, бескомпромиссно, не оставляя влюбленной девушке ни единого шанса возразить. Та плакала, недоумевала, обвиняла в измене. Егор не отрицал. Он действительно ей изменил.

Егор возненавидел бы и себя, если бы в его мозгу не звучал Асин голос «Я безумно люблю его». Он не находил себе места: вечерами он метался по своей комнате, как тигр в зоопарковой клетке, лишь иногда отрываясь на учебу, когда тянуть дальше не было никакой возможности. Он снова начал сочинять музыку. По кампусу прошел слушок, что он – героиновый наркоман.

Но у него был только один наркотик.

Ее слова.

Он перечитывал письма снова и снова, а потом еще и еще. Через месяц, когда он почувствовал, что сходит с ума – голос Заваркиной звучал прямо в его черепе – он начал писать. Он кидал письма в ящик madteaparty2013 по придуманной ею схеме: отправлял сам себе. Когда одно письмо падало во входящие, он принимался за следующее. Первые письма получались неуклюжими, но с каждым последующим у него получалось все лучше и лучше облекать свои чувства в слова. Он писал оставшиеся до выпускного месяцы.

Однажды утром его старания были вознаграждены: он обнаружил, что все письма в папке «Входящие» были помечены как прочитанные.

- Надеюсь, что это не ты, вездесущая Зульфия, - улыбнулся Егор.

- Ты ведь врешь? – спросил у него Кирилл, возвращая к реальности. Они остались наедине: девчонки отлучились в уборную. – Если бы у тебя была Олеся, то у тебя не было бы такого таинственного вида. Рассказывай, кого ты здесь поджидаешь?

Егор оторвался от созерцания пивной пены в своем стакане и хитро улыбнулся Кириллу.

- Не может быть! – он удивленно втянул в себя воздух, - она? Но как?

- Она мне позвонила, - с торжествующей улыбкой сказал Егор.

Егор отчетливо помнил каждое ее слово. Это был его выпускной. Лужайка была залита солнцем, он в четырехуголке и мантии, с дипломом магистерской степени и черными синяками под глазами, откликнулся на звонок с незнакомого номера.

- Поздравляю, - сказал хрипловатый голос в трубке.

- Асенька, - поперхнулся он, - как ты? Ты здесь?

- Привет, Егорушка, - пропела она, - нет, я в Блэкхите, что в восьми километрах от Лондона. К северу.

- Как я тебя найду?

- Я сама тебя найду. Классная шляпа.

Она нажала «отбой», а Егор беспомощно завертел головой по сторонам. Ему казалось, что она стоит где-то в тени деревьев и наблюдает за ним. Егор носился вспугнутым зайцем меж студентов и их родственников, пока не увидел камеры онлайн-трансляции. Поняв, как именно она наблюдает за ним, Егор остановился и помахал в камеру.

Заваркина, сидящая по ту сторону экрана, послала ему воздушный поцелуй.

- О чем болтаете? – спросила Соня, усаживаясь на свое место.

- О женщинах, - сказал Егор и посмотрел сквозь окно на парковку перед пабом.

- Похоже, дождик пошел, - сказала Дженни, заметив, что Егор не отрывает глаз от витрины паба, - ты кого-то ждешь?

Тот отрицательно помотал головой.

На улице и правда начал накрапывать мелкий дождик. Прохожие попрятались кто куда, и только на парковке, на капоте черного внедорожника сидела одинокая хрупкая фигура. На фигуре были ковбойские сапоги и темная военная кепка с козырьком, из-под которого за нутром паба неотрывно следили два зеленых глаза.

- Ты собираешься войти? – спросил Вася, неожиданно появляясь из темноты. На нем была черная кожаная куртка и такая же кепка.

Анфиса вздрогнула, но не отвела глаз от барного окна.

- Эй! – Вася легонько ткнул ее в плечо. Она пошатнулась и, наконец, повернулась к брату.

- Если ты собираешься воткнуть нож мне в почку, то втыкай и уходи, - равнодушно откликнулась она.

- Тебе не собираюсь, - усмехнулся Вася, сделав акцент на слове «тебе». Он запрыгнул на капот, и машина покачнулась на хороших рессорах.

- Он тебе ничего не сделал, - замогильным голосом откликнулась Анфиса, снова обративши взор к пабу. Компания за окном попросила счет.

- Всего лишь полгода трахал мою жену, - весело парировал Вася.

Анфиса пожала плечами. Этот разговор происходил с ними не в первый раз и всегда строился по одной и той же схеме: «он тебе ничего не сделал» против «переспал с моей женой» и «я не была тогда женой» против «теперь ты – жена». Когда Вася стал заменять слово «жена» на слово «любимая», спорить с ним стало труднее.

- Ты помнишь, что ты моя собственность? – полушутя спросил Вася. В темноте не было видно, что, хоть на его лице и играла кривобокая заваркинская ухмылка, глаза оставались серьезными.

- Я помню, - спокойно ответила Заваркина, - собственность нужно иногда отпускать погулять.

- Ах, если б дело было только в этом, - Заваркин нарочито драматично всплеснул руками, - но это же не «погулять», это же «по любви», правда? Так ты писала в том письме?

- Я люблю только тебя, - задумчиво откликнулась Анфиса.

- Тогда зачем ты здесь? – разозлился Вася.

- Не знаю.

Этот разговор тоже был им невпервой, и всегда заканчивался Васиным гневом. Но сейчас, предчувствуя финал, он решил не сдаваться.

Он всегда хотел ее такую. Счастливую, открытую, смешливую. Последние четыре года он наслаждался ее неожиданными нежностями и прятал свое сокровище от других мужчин, охраняя его, как дракон. Она готовила ему завтраки и тратила его деньги, делала ему минеты и заботилась о его сыне. Вася наконец-то ощутил, что значит иметь нормальную семью: когда тебя дома встречает жена, а умытый и любимый ребенок зубрит английские глаголы.

Но оказалось, все это время она ждала того дня, когда Егор Боряз получит степень, чтобы выйти с ним на связь.

- Ты думаешь, что если ты войдешь внутрь, то этот благополучный молодой человек бросит свою «эмбиэй» в Лондоне, и мы заживем большой дружной семьей? – издевательски усмехнулся Вася, - думаешь, он будет жить с твоим мужем и сыном? Что он вообще о тебе знает? Он знает, что ты детдомовская? То, что ты родила ребенка от того, кого все считали твоим братом?

- Он все знает, - раздраженно откликнулась Анфиса.

- А про пожар в Доме? – вкрадчиво спросил Вася, - стал бы он смотреть на тебя, узнав, что ты сожгла тех, кто тебя избил?

- Это ты их оглушил, приволок в лес и облил бензином, - зло сказала она, - я лишь бросила спичку.

- Но ты ее бросила!

- Они бы меня убили!

Она отвернулась от Васи и снова посмотрела в уютное нутро паба, где было тепло и, наверно, пахло луковыми кольцами и хорошим пивом. Она пыталась сдержать слезы. Рядом с ней сидел ее муж, брат и единственный настоящий друг, хладнокровный убийца, который во внутреннем кармане кожаной куртки всегда носит армейский нож.

- Ты снова можешь плакать, - Вася сбавил тон.

Анфиса шмыгнула носом.

- Эй-эй-эй, - Заваркин спрыгнул с капота и стащил Анфису в свои объятия. Ее военная кепка слетела с головы и упала в лужу. По ее плечам рассыпались длинные волнистые каштановые волосы. Она молчала, уткнувшись ему в плечо. Он легонько встряхнул ее, но, не дождавшись реакции, обнял еще крепче.

- Я знаю, что их мир не для меня, - жарко зашептала она, дотянувшись до его уха, - мне не место там, где уютно и где с рождения заворачивают в пеленки от Прада. Но что если Кирилл был прав тогда? Что если я смогу изменить свою судьбу? Что если у моих детей может быть это право по рождению, право на уют и безопасность? Что если то, чего лишился наш Вася из-за нас, другие мои дети вполне смогут приобрести?

- Другие твои дети? – ошеломленно спросил Вася, потянув ее за волосы на затылке. Он хотел посмотреть на ее лицо, чтобы понять, не шутит ли она.

- Отпусти меня, - взмолилась она, и из глаз ее потекли слезы. Чистые капельки текли по гладким фарфоровым щекам и смешивались с мутным английским дождем, - я войду внутрь.

- Отпущу, - сказал Вася холодно, слегка отстраняясь, - ты должна быть счастлива.

- Спасибо, - улыбнулась она, но тут же почувствовала резкую боль в животе.

Лезвие стального армейского ножа разорвало ее одежду и кожу и воткнулось своим холодом в ее внутренности. Вася впился ртом в Анфисины губы и проглотил ее крик.  Резким движением он вытащил нож и воткнул его снова. И снова. И снова. И снова. Когда ее тело обмякло и стало оседать, он отшвырнул ее от себя. Она упала на спину в лужу перед входом в паб. На Васиных губах осталась ее кровь.

Он развернулся и пошел прочь.

- Не рано ли мы попросили счет? - сказал Кирилл, оттолкнув дверь паба, - фу! И правда, дождь!

Он поднял воротник, и тут же увидел Заваркину, нелепо раскинувшуюся у ступеней паба.

- О, Господи, - заорал он и кинулся к ней.

- Что? – только и успел спросить Егор, вышедший следом. В следующее мгновение он уже упал на колени в лужу из дождевой воды и крови и прижал Анфисину голову к своей груди. Он лихорадочно ощупывал ее живот, который превратился в кровавое месиво.

- Не умирай! - велел он. Она смотрела на него мутнеющим взором и пыталась что-то сказать, но давилась собственной кровью.

Кирилл кричал что-то в трубку на хорошем английском, Соня стояла в луже у Анфисиных ног, содрогаясь в рыданиях. Дженни стояла поодаль и тихо плакала, зажав рот рукой.

- Не смей умирать, слышишь, - прошептал Егор, по щекам которого текли слезы. Он прижался на мгновение губами к ее рту, а когда отстранился, то ее глаза уже были пусты и  неподвижно смотрели в черное лондонское небо. Анфиса Заваркина был мертва.

- Я и забыл, какая ты красивая, - снова прошептал Егор, погладив ее по щеке.

В двух кварталах, за церковью Всех Святых, упав на колени на старинном кладбище, горько и безутешно рыдал ее убийца.

Content

Половнева Алёна Колледж Святого Джозефа