Борис Тумасов

Усобники

О, земля, земля, земля!

слушай слово Господне.

Книга пророка Иеремии. 22, 29

Вместо пролога

Стылыми днями назимника месяца лета шесть тысяч семьсот семидесятого от сотворения мира, а от Рождества Христова в октябре тысяча двести шестьдесят второго года возвращался из Орды великий князь Александр Ярославич. Из Нижнего Новгорода на Городец, а оттуда путь в столичный город Владимир.

Велика земля Российская, а людом небогатая: едет ли смерд либо гридин скачет, все больше починки встречает — малые деревеньки в три-четыре избы у дороги; деревни из десятка изб редки, а уж села, где высилась бы бревенчатая церковь, одно от другого верстах в двадцати-тридцати…

В дороге почуял Невский неладное, хворь на него наваливается. Отчего она приключилась? Неужели в Сарае-городе, на ханском пиру, каким-то зельем опоили?

Везут Александра Ярославича в санях по первопутку, укутанного в шубы. Скользит полоз, поскрипывает на морозном снегу. Скорбный лик у великого князя, боль нестерпимая в груди и в животе, криком бы кричал, но он терпит.

Дальняя дорога из Орды на Русь, сколько мыслей и дум промелькнуло в голове великого князя. Вспомнились далекие годы: и как совсем юным в Новгород отцом Ярославом на княжение был отправлен, первую большую победу над свеями на реке Неве одержал, а их ярл Биргер позорно бежал, а за то народ прозвал князя Александра Невским…

Вспомнились и конфликты с новгородцами, как они его из Новгорода прогнали, но ненадолго. Когда нависла над новгородцами и псковичами беда, немцы-рыцари на Русь вторглись, вече новгородское и приговорило кланяться князю Невскому.

Александр, обиду презрев, повел дружину и новгородцев-ополченцев и на Чудском озере разбил иноземцев…

Резво бегут кони, водит сани из стороны в сторону. Сызнова боль подступила. Ох, как тяжко!

Отпустило, и мысли перекинулись на то, как после смерти отца на княжение сел. По старшинству. Умрет он, Александр, следующий сын Ярослава станет великим князем…

Время страшное, Русь в разорении, баскаки наглые и неумолимые, нет денег, живым товаром берут, мастеровыми, крепким людом, девицами. Не ведают пощады. А удельные князья нет бы заодно стоять, чернят друг друга, перед ханом на коленях ползают, стыда не ведают.

Долго не склонял головы перед Бату-ханом Невский, пока не услышал грозный окрик. Согнулся, однако до полного позора не довели великого князя Александра Ярославича, новый хан ордынский пощадил. А может, решил не злить славного русского князя?

И опять перехватила резкая боль. Сцепил Александр Ярославич зубы, шепчет:

— Господи, почто обрек меня на муки телесные?

Думы о смерти одолевают. Чуял, она рядом и на сей раз не минует. Мысленно великий князь обращался к сыновьям, о каждом вспомнил, по делам оценивал: смерть старшего, Василия… Василий, душевная боль его, Александра. В Новгороде посадил он Василия на княжение, а тот новгородцев на отца поднял… Невский милость к сыну проявил, однако старший сын плохо кончил, в пьянстве беспробудном жизнь оборвалась…

Дмитрий хоть и молод, однако, когда Невский послал его против ливонцев, Дерпт взял и рыцарей одолел…

Третий, Андрей, посаженный в Заволжском Городце на княжение, Александра Ярославича не радует, завистлив и злобен. В кого удался?

А Даниил еще отрок, однако хозяйственный, копейке цену знает. Ему великий князь Москву в удел выделил. Неприметный городок, но Невский верил, настанет время, когда Даниил и земли приумножит, и город обустроит…

Торопят ездовые коней, скачет за санями малая дружина. Лютует зима, местами успела поставить сугробы. Дует ветер, сечет по лицам всадников снежной порошей. Темнеет лес, разбегаются по сторонам его гривы, и чем дальше на север, тем леса гуще, пока не перейдут в глухомань.

Русь богата лесами, и в том ее спасение. Редкие отряды ордынцев решались углубляться в лесные дебри. Так случилось и с Новгородом. Разорив Понизовую Русь, полчища Батыя остановились перед лесами и болотами новгородской земли.

Зафыркали, заржали испуганные кони, учуяв волчью стаю, и тотчас засвистели, заулюлюкали гридни. Вот и ордынцы подобны волкам. И не только когда на Руси люд обирают, а и в Орде. Сколько ни привози даров в Сарай, все мало. Попробуй насытить хана и его жен, сыновей и царевичей, всех родственников ханских, мурз и нойонов…

Вспомнил, как Берке вознамерился женить его, великого князя, на своей племяннице, уговаривая, что и молода она, и красива. Едва Александр Ярославич отговорился, стар, дескать, сыновья старше мачехи будут…

Берке недовольный остался. Уж не в том ли причина хвори нынешней?

Сыновья! Какими-то окажутся на княжении, не почнут ли Русь зорить, иноземцев в подмогу звать? Такое ныне не впервой. Не оттого ли ханский баскак с пайцзой мнит себя выше любого князя? Когда же русичи из-под ханского сапога выберутся?..

Смежил глаза Невский, забылся в коротком сне. Сидевший рядом с князем ближний боярин Иван Федорович прикрыл Александра Ярославича овчинным тулупом, дал знак ездовым не щелкать бичами, не понукать коней.

Во сне привиделось Александру Ярославичу, будто сидит он на коне у Вороньего камня, ждет рыцарей. Они от Пскова отходили. Зима на весну повернула, лед на Чудском озере сделался синеватым, опасным. Вглядывается князь в даль и видит, как рыцари к бою перестраиваются в клин. Русичи такое построение «свиньей» именовали.

Поправил Невский кожаные рукавицы, меч обнажил и, поворотившись к дружине и новгородцам, бросил коротко:

— Пробил наш час, воины, не позволим недругам уйти безнаказанно, отомстим за поруганный Псков!..

От звона мечей, глухих ударов шестоперов, треска льда пробудился Александр Ярославич. Подумал, сон, а все как наяву привиделось… Два десятка лет минуло, а время одним днем пробежало, как и вся жизнь, в трудах, воинских заботах да суете…

Брата меньшего вспомнил, Андрея, горячего, подчас безрассудного. О нем подумал, и перед глазами встала жена Андрея, молоденькая Дубравка, дочь князя галицкого. Пригожая и белотелая Аглая. Кто же ее Дубравкой нарек? Любил ее Невский, да и Аглая ему тем же платила…

И сердце заныло. Знал, виновен он перед меньшим братом. И не Дубравка причиной, а то, как постыдно повел себя, не поддержал брата, владимирского князя, когда тот против татар замыслил, на ордынцев замахнулся. Он, Александр, предал Андрея, не пришел ему на подмогу.

Образ Дубравки померк с появлением боли телесной. У князя даже пот на лбу выступил. Сцепил зубы, ноги поджал, просит:

— Дай, Бог, терпения!

Поманил ближнего боярина:

— Сколь до Городца, боярин Иван?

— Верст десять, княже.

Вздохнул Невский. Ох, как же это много, когда силы покидают. А он чует, их уже мало осталось, до дома бы добраться, не прихватила бы смерть в пути…

Вечерело. Зимние сумерки ранние. Небо очистилось, показались первые звезды, яркие, мерцающие.

«Быть морозу», — подумал Александр Ярославич.

Раздумья о жизни и смерти явились. Человек рождается, чтобы оставить свой след на земле. В делах своих, пусть в малых, совсем неприметных, но из них складывается общее, большое. Он, князь, не зря прожил на свете, может, его добром помнить будут. На западных рубежах прочно стоял, ордынцев на Русь не наводил… Рано призывает его Господь, но на то воля Божья, а ему бы, Александру, потоптать еще землю, увидеть, как вздохнет она, освободившись от ордынского ига…

Александр Ярославич понимает, такое не скоро случится, но пробьет час, и познают татары силу российского меча. А для того надобно князьям от распрей отречься, заодно встать. Успеть бы наставить на то сыновей своих, вразумить. Пусть помнят, дурная слава далеко летит и навеки позором покрывает…

И снова на свое мысль повернула. Любил ли он кого, кроме Дубравки, и был ли любим? Поди, теперь и сам не ответит. На княжении и дома гостем редким бывал, не упомнит, как дети росли. А Аглая с первой встречи сердце занозила. С той поры всегда с ним в его помыслах, все такая же тростиночка с голубыми глазами… Любовь свою Невский от всех в душе хранил.

Издали донесся собачий лай. Великий князь догадался: впереди город.

Услышал, как бояре советовались, в княжьи ли палаты либо в монастырь. Боярин Иван сказал решительно:

— В монастырь, чтобы князь схиму принял, и там лекарь сыщется. Я же за князем Андреем отправлюсь…

Небо снова затянули тучи, спряталась луна. Наперед саней выехало несколько гридней, зажгли смоляные факелы, освещая дорогу. Заскрипели монастырские ворота. Гридни бережно сняли князя с саней, внесли в тесную келью, уложили на лавку, вышли. Удалились и бояре. Александр Ярославич остался один. Свеча тускло освещала келью. Вдруг Невскому почудился до боли знакомый голос. Он раздался откуда-то с высоты. Голос позвал его:

«Княже Олександр!»

«Господи, да это же Дубравка меня зовет! — догадался Невский. — Но ведь ее нет в живых?»

Он вздрогнул, вытянулся, и в тот же миг смерть взяла его душу…

А во Владимире ждали великого князя. В палатах горели свечи, жировые плошки. Собрались бояре, духовенство. Все знали: князь болен. Началось утро. Блеклый рассвет пробился в гридницу. Распахнулась дверь, и на пороге встал епископ Кирилл. Стих говор, а епископ, воздев руки, воскликнул:

— Солнце отечества закатилось! Осиротела земля Русская. — Голос его задрожал. — Не стало Александра!..

Глава 1

Седые, с белесыми разводами тучи низко плыли над бревенчатыми стенами Новгорода, тянулись чередой, цеплялись за башни и звонницы, уползали к ливонскому рубежу, к морю Варяжскому.

К исходу дня сорвались первые снежинки. Лениво кружась, они опускались на бревенчатую мостовую, под ноги прохожим, ложились на крыши боярских хором, торговых складов и лавок, изб и мастерских ремесленного люда.

Ночью снег засыпал город и дороги, завалил монастырские строения за городскими стенами, хлопьями повис на деревьях, и только дальний лес, что за рекой Великой, темнел стеной. Белым покрывалом снег лег на дальние болота, сделал обманчивыми тропы за морошкой и другими ягодами.

К рассвету снег прекратился и начал забирать мороз. В избах и домишках новгородцев пробуждалась жизнь. В оконцах, затянутых бычьими пузырями, загорались огоньки лучин. Их блеклый свет едва пробивался на улицу.

Над Новгородом вставали сизые дымы, хозяйки затапливали печи, в стойлах и загонах подавала голоса всякая живность.

День начинался суетливый, хлопотный.

* * *

Новгород — город торговый, город ремесленного и иного люда. Новгород — город Великий.

Так именовали его еще с тех далеких времен, когда он богател торговлей, обогащался данью со своих многочисленных земель. В те времена по великому водному пути из варяг в греки плыли на Русь торговые гости. Трудную дорогу преодолевали они. Суров и безжалостен Днепр. За много верст слышался неистовый гул порогов. Нарастая, он переходил в рев и рвался в каменистых берегах, на перекатах.

Минуют торговые гости все опасности, бросят якоря в Киеве, передохнут и дальше, вверх по Днепру, а там волоком по малым рекам в Ильмень-озеро, в Волхов-реку, чтобы пристать к новгородским причалам, выгрузить диковинные товары и пряности, закупить пушнину, пеньку и другие товары. И за все платят пошлину в казну Великого Новгорода.

Пополнялась скотница [1] новгородская и данью с покоренных земель.

Но то было в прошлые лета, когда тверские орды еще не разорили Русь и бремя ордынское не легло на русичей.

И зачах торг новгородский…

Тому минуло почти сорок лет, когда тумены хана Батыя, внука Чингисхана, вторглись в землю Рязанскую и Владимирскую, опустошили ее, прошли загоном Тверь, Москву, Переяславль-Залесский и иные городки, угнали в плен мастеровых, чтобы позже в низовьях Волги-реки построить столицу Золотой Орды город Сарай.

И потребовал Батый от русских удельных князей явиться к нему на поклон. Поехали, не посмели ослушаться, и лишь новгородский князь Александр Невский, прозванный этим именем за победу над шведами на Неве, не последовал в Сарай.

Грозно прикрикнул Батый, и Александр Ярославич склонил голову: не время сопротивляться Орде. Радушно встретил его Батый, сыном назвал, особую пластину дал. Возвратился Невский в Новгород и велел принять ханских баскаков [2] и счетчиков, какие учетом и переписью по всем уделам ведали…

Что ни год, падает мощь Новгородской республики и уж совсем ослабела со смертью Александра Невского. Остановилось сердце великого князя, защитника русских западных рубежей. В час смерти Александра Ярославича, возвращавшегося из Сарая, епископ Кирилл воскликнул в горести: «Солнце отечества закатилось! Осиротела земля русская!»

Еще при жизни Александр Невский посадил сыновей на княжение по уделам: Дмитрия — в Переяславле-Залесском, Андрея — в Городце, а самому юному, Даниилу, выделил Москву. Городок малый, только и всего, что деревянный Кремль на холме да вокруг две-три деревеньки.

Напутствуя Даниила, Невский говорил:

— Небогатый удел у тебя, ан верю, с хваткой своей обустроишь Московский удел.

Прошли годы, не стало Александра Невского. Сел великим князем Владимирским князь Переяславль-Залесекий.

* * *

В один из первых зимних дней, когда мороз сковал землю, а снег порошил новгородские улицы и дома, в палату посадника, что в Детинце, явился тысяцкий Олекса, коренастый, крепкотелый новгородец с аккуратной бородой и глубоко запавшими глазами, отчего казалось, что он смотрит на мир из-под кустистых бровей.

Следом за Олексой пришли один за другим кончанские старосты во главе со старостой кузнечного ряда рыжим здоровяком Архипом. Подминая валенками снег, они ступили на крыльцо, обмелись веником, проследовали в хоромы.

Тут же появились бояре новгородские, купцы знатные. На боярах кафтаны теплые, шубы с воротниками из дорогого меха бороды подпирают. Поднимались в палату, рассаживались вдоль стен на лавках.

Вскоре вошел и посадник Семен Михайлович, боярин тучный, годами умудренный. Великой властью наделили его новгородцы. Он поклонился, уселся в высокое кресло и цепким взглядом повел по палате. Заговорил чуть хрипло, простужено:

— Люди именитые, доверием народа новгородского облаченные, позвал я вас совета вашего выслушать. Всем вам ведомо, как скудеет казна Господина Новгорода. С Батыева разорения, и особливо когда он Киев порушил и днепровский путь гостям заморским перекрыл, редко какой купец рискует добраться до Новгорода. Да и с верховьев, из земель скандинавских, по Волхову купцы не доходят. Одним словом, не жалуют нас гости торговые.

Он замолчал, на Олексу посмотрел. Тысяцкий не заставил ждать себя:

— Истину сказывает Семен Михайлович, не та наша казна ноне, что в прежние лета, и чем пополнять ее, вам виднее. Да и пушниной, и кожами беднеет скотница. Счетчики ордынские выход с лопарей берут, а Новгороду что остается?

Боярин Тимофей, из бывших торговых людей, голос подал:

— Твоя правда, тысяцкий, однако не верю, что у лопарей зверья битого мало. Кабы поскрести по их чумам и избам, не один санный поезд этого добра наберешь.

— То так, — согласился кончанский староста кузнечного ряда рыжий Архип, — казной беднеем, истинно, и лопарей потрясти — боярин Тимофей дело говорит. Не все татарские баскаки у них повыгребли — поди, и на долю Великого Новгорода осталось.

— Так, так, — кивнул староста гончарного ряда Еремей, с лицом, опаленным обжиговой печью. — Не грех лопарей пощупать.

Боярин Лука подскочил, бородой затряс и тоненько взвизгнул:

— Нарядить к лопарям ратников!

— К чему ратников? — перебил Олекса. — Аль запамятовали, что есть на Руси великий князь Дмитрий Александрович, сын Невского, а Новгород, сколь помню, от него не отрекался?

— Воистину, — зашумели в палате. — На князя новгородцы завсегда возлагали обязанность город оборонять и дань собирать. Как вече в прошлые лета поступало? Звали князя, чтоб напомнить, какая за ним служба.

Боярин Спиридон руки воздел:

— Люди именитые, князь Дмитрий на дружину денег потребует!

— Что вече дозволит, то и получит, — перебил его посадник.

На время в палате установилась тишина, только слышалось, как с присвистом дышит гончарник Еремей да постукивает посохом о пол боярин Спиридон.

Молчание нарушил рыжий Архип:

— Князя Дмитрия, и верно, надобно слать к лопарям. Не ратников — княжье дело дань собирать.

Посадник усмехнулся хитро, бороду пригладил:

— Так будем ли слать гонца с грамотой к князю великому? Он ноне в Переяславле-Залесском.

— Слать! Просить князя Дмитрия!

* * *

От посадника Олекса направился не к своим хоромам, а к скотнице новгородской. Шел, размышляя. Под сапогами на меху снег поскрипывал. Покуда Русь под Ордой, беднеть казне. В добрые прежние времена тысяцкие не успевали учет казне вести. А ныне? И от пятин [3] дань несчетная поступала, рухлядью [4] скотница полнилась. А ныне Орда ненасытная все требует, требует. Приходится кланяться великому князю…

У тысяцкого лик бородой оброс, а под нависшими бровями глаза зоркие, все замечают: какой кончанский староста зазевается, на мостовой птахи в срок не заменит, а уж не дай бог, в стене либо на стрельнице бревно с гнилью, Олекса грозой на виновников наскакивал.

Проходя вдоль стены Детинца, тысяцкий выбрался к срубленной из вековых бревен избе с зарешеченным оконцем.

У кованой двери два дюжих ратника в тулупах охрану несли. Увидев тысяцкого, буркнули слова приветствия. Олекса полу шубы откинул, ключ с пояса снял, открыл навесной замок, вступил в хранилище.

Тусклый свет едва пробивался сквозь запорошенное снегом оконце. Тысяцкий постоял, свыкаясь с полумраком, и двинулся вдоль стен, где стояли ларцы с золотым запасом, монетами из разных стран, слитками, драгоценными камнями. Проходил Олекса медленно, зная, чего сколько в каждом ларце, огорчаясь, что уменьшается их содержимое.

Он был скуп от рождения и бережлив, каждую копейку на учете держал. Оттого и уважали его новгородцы, знали: Олекса казну сбережет.

Незаметно от ларцов он перешел к стенам, где на колках была развешана всякая пушная рухлядь. Подумал, что надобно непременно к лопарям подаваться за шкурами. Тут без дружины княжеской не обойтись…

Направляясь на выход, у двери приостановился, достал из ларца горсть монет, подержал на ладони холодное серебро. Из каких чужих стран попало оно в казну новгородскую?

Массивная кованая дверь скотницы закрылась легко. Навесив замок и прицепив ключ к пояску, тропинкой, проложенной в снегу, Олекса направился к воротам Детинца, минуя избу ратников. Новгород нанимал их сторожить свой покой, быть воротными стражниками, охранять казну, стоять на стенах и башнях.

Из Детинца Олекса вышел — время уже за полдень перевалило. Миновал собор Святой Софии, где за старым немецким подворьем были его, тысяцкого, хоромы. У колодца с обледенелым срубом вдовая молодка Лукерья поддевала ведра на коромысло. Тысяцкий замедлил шаг, сказав сам себе под нос:

— Хороша бабенка, сладка-а…

Лукерья метнула на Олексу насмешливый взгляд, поклонилась и пошла от колодца, чуть покачивая широкими бедрами. Тысяцкий долго смотрел ей вслед, мысль одна была: кабы не Филька, приголубил бы вдовушку. Да сын, Филипп, опередил, повадился к Лукерье. Приворожила она его, парень покой потерял. Спасибо, ушкуйники [5] уговорили податься с ними, и как ушел Филька два года тому назад, так ни слуху ни духу.

Вздохнул тысяцкий: на Лукерью у Филиппа губа не дура…

На боярском подворье Олексу поджидала жена Степанида. Маленькая, колобком подкатилась, причитая:

— Боярин-батюшка, ни свет ни заря, а он уж при деле. Еда-то на столе ждет. — И, накричав на дворовую девку, засеменила за мужем.

Олекса в сенях скинул шубу и шапку, в трапезную направился. Отодвинув стул, уселся к столу, уставленному едой. Но только чашу с кашей гречневой к себе подтянул. Хлебал нехотя: все Лукерья голову не покидала. Сказал сам себе: «А шла-то как, плыла…» — и губами причмокнул.

Степанида услышала, спросила настороженно:

— Ты о ком, батюшка?

Тысяцкий отмахнулся:

— Так это. Пойду-ка сон доглядывать…

* * *

Третью морозную зиму великий князь Дмитрий намеревался прожить в Переяславле-Залесском, в усадьбе Берендеево. Хворь жены Апраксии держала. Да и сын Иван здоровьем не радовал.

Однако паче всего заботил брат Андрей, князь городецкий. Сколько помнит Дмитрий, Андрей алкал великого княжения и пытался настроить удельных князей против него.

В Берендееве великий князь утешение находил, а в стольном городе Владимире с осени не бывал.

Но в лето шесть тысяч семьсот восемьдесят восьмое от Сотворения мира, а от Рождества Христова в тысяча двести восьмидесятом году прибыл в Переяславль-Залесский из Новгорода гонец с грамотой к великому князю Дмитрию Александровичу, и в ней была просьба именитых новгородских людей собрать недоимки в землях ладожских и карельских.

Тысячеверстный путь от Владимира до Новгорода с переправами через реки и ночевками в дымных деревенских избах проделал князь Дмитрий. Отправляясь в Новгород, оставил он в Переяславле-Залесском жену Апраксию на попечение сына — князя Ивана.

Здесь, в Новгороде, и застала великого князя зимняя непогода.

* * *

Ночью сыпал снег. Он падал медленно крупными, пушистыми хлопьями. К утру завалил улицы Великого Новгорода толстым слоем, лег на крыши боярских хором, на избы и строения ремесленного люда, на гостевые дома иноземцев. Разухабистыми шапками умостился на бревенчатых стенах города и стрельницах, прикрыл главы Софийского собора, повис на деревьях.

На рассвете погода унялась, но мороз крепчал. Стаи воронья прятались в ветках сухостоя, на звонницах. Взмывали лениво, каркали звонкоголосо.

Воротная стража в Детинце отогревалась у костра. Поленья потрескивали, и тогда, прорываясь сквозь снежную пелену, улетали ввысь яркие искринки и гасли на лету.

Со стен и стрельниц огромного города окрест разносились окрики ратников:

— Нов-го-род!

Пройдут по стенам, сменится стража, и снова выкрикивают:

— Ве-ли-кий, слу-шай!

И слушали…

Умиротворение было на душе у великого князя Дмитрия. День начинался редкими перестуками кузнечных молотков, скрипом санного полоза, разговорами баб у колодцев, колокольными ударами Святой Софии, звавшими к заутрене. Им откликались на монастырских и церковных звонницах.

Покой великого князя потревожили окрики воротных ратников, псиный лай. Прислушался Дмитрий — гомонили в хоромах.

Великий князь прибыл в Новгород с малой дружиной, оставив значительную часть в Переяславле-Залесском. Здесь, в Новгороде, он не бывал до той поры, когда отец брал его с собой, чтобы наказать новгородских бояр за подстрекательство. Уже тогда Дмитрий усмотрел в новгородцах стремление к своевластию, однако теперь призыв Новгорода собрать недоимки с Ладоги и Копорья без ответу не оставил.

Из Переяславля князь отправил в Ладогу зятя Довмонта, псковского посланника, а сам намеревался выехать в Копорье…

Дмитрий поднялся, надел порты и рубаху, всунул ноги в сапоги и, пригладив редкие русые волосы костяным гребнем, прислушался. Город ожил. Князю эти шумы и звуки напомнили давние годы, когда в юности он жил здесь.

Тогда в Волхове ловили рыбу, в окрестных озерах бреднем затягивали раков и тут же на костре варили их. Иногда за Дмитрием увязывался брат Андрей. Он был злобным и завистливым. Князь подумал, что, став городецким князем, Андрей и остался таким недобрым. При встречах он непременно жаловался на бедность своего удела, на ордынские поборы, говорил, что не грех к Городцу прирезать малую толику земель от Переяславль-Залесского удела, на что Дмитрий как-то ему ответил: «Коли я поблажку тебе дам, того же потребует Даниил, а потом и братья твои двоюродные и иные Рюриковичи и Мономаховичи».

Вспомнив этот разговор, Дмитрий вздохнул:

— Жизнь-то какая суетная!

Сквозь италийские стекольца, взятые в свинцовые переплеты оконных рам, свет щедро вливался в опочивальню и был ясным от снега, обильно засыпавшего Новгород.

За печкой, которую еще не успели затопить, завозились мыши и вскоре стихли. За стенами хором, на княжеском подворье, раздались голоса, заскребли лопаты. Челядь отбрасывала снег, расчищала дорожки.

Князь знал, что на конюшню уже отправились гридни [6] из младшей дружины. Начнут чистить лошадей, закладывать корма. Близ поварни застучали топоры — рубили дрова, стряпухи заливали котлы, принялись готовить еду.

Дмитрий потянулся. Худой, с чуть печальными глазами, с длинной седой бородой, он мало чем походил на отца. Надев бобровую шубу и нахлобучив отороченную соболиным мехом шапку, он выбрался на высокое крыльцо с точеными балясинами.

Морозный воздух перехватил дыхание, яркий снег ослепил. Постоял князь, насупился. Пахнуло с детства знакомым. Однако как давно это было! С той поры, когда не стало отца, князя Александра Невского, и двор и дворец в Детинце сделались холодными, пустыми.

Еще раз повел Дмитрий взглядом. У поварни челядинец свежевал овцу. Другая, разделанная, висела на крючьях. Снег под тушами пропитался кровью.

От конюшен отъехали с десяток гридней, все молодые, как на подбор, в броне, на сытых, застоявшихся конях, к седлам колчаны со стрелами и луки приторочены. Глядя им вслед, князь подумал: «Отчего гридни и вооружены не хуже ордынцев, а вот одолели они русичей?» И тут же нашел ответ, какой был известен: «Рознь нас погубила, и ноне в распрях живем».

Дмитрий спустился с крыльца, по расчищенной дорожке вышел за ворота Детинца. К заутрене шли редкие прохожие. Князь посмотрел по сторонам и неторопливо двинулся к мосту через Волхов.

Великий Новгород испокон веку кичился своими богатствами, оседавшими в новгородской казне от торговли и дани, гордился многолюдством.

Еще дивил своими размерами, размашисто строился город. Не поместившись на одном берегу Волхова, разбросался он на противоположном. На Софийской стороне и на Торговой людные концы: Гончарный, Неревский, Плотницкий, Словенский. Улицы Бердова, Боркова, Варяжская, Воздвиженская, Добрынинская, Ильинская, Епископская, Людгоша, Холопья, Щитная и другие.

А церквей и монастырей — со счета собьешься: тут Софийский и Юрьевский соборы, церкви Богородицы на торговище и Пятницы, а по всему Новгороду Воздвиженская, Ивана Предтечи на Чудинской улице, Ильи-пророка на Славне и каменная Николая Чудотворца. Из камня и церкви на Петрятиновом дворище и Пятницкая на Ярославском…

Монастыри мужские и женские в Новгороде и пригороде: Антониев, Аркаж, Ефимин, Хутынский, девичьи — Черницын, Юрьев и иные большие и малые…

В Детинце и подворье архиепископа Киприяна и жилье ратников, кои день и ночь сторожат город.

На Софийской стороне вечевая площадь и гостевые дворы. По зову колокола на вечевую площадь сходится многочисленный беспокойный люд, чтобы решать вопросы жизни города.

Миновав складские строения готских, свейских и других иноземных гостей, какие в прошлые лета подолгу проживали в Новгороде, Дмитрий приостановился. Из-за бревенчатых стен доносился свирепый лай сторожевых псов, кормленных ратниками сырым мясом.

Глаза князя пробежались по тринадцатиглавой Софии, перекочевали на боярские и купеческие хоромы. У юго-восточного прясла Детинца прилепились домишки ремесленников. В Новгороде строения не то что в Переяславле-Залесском, все больше двухъярусные.

Сизые дымы поднимались над городом. День обещал быть морозным. Великий князь спустился к мосту. Он хоть и деревянный, но на семнадцати устоях. На нем новгородцы жаркие споры на вече заканчивали драками, смывая кровь в водах Волхова. Дмитрий смотрел на лепившиеся по берегу баньки. Некоторые из них курились. В кузнечном ряду вовсю стучали молоты, перестукивались молоточками по наковальням. С кузнечного конца тянуло окалиной. По мосту к торжищу, медленно перекачиваясь, катил воз с сеном. Возчик поклонился князю.

Посмотрев на вмерзшие в волховский лед волнорезы моста, Дмитрий направился в Детинец.

* * *

Испокон веку повелось на Руси: князья либо тиуны [7] собирали дань с люда. Отправлялись в полюдье по морозу и снегу, потому как не было проезжих дорог, сплошное бездорожье и болотные топи. Ко всему смерд [8] к зиме и хлеб сожнет, и живность заготовит, туески маслом и медом наполнит. А промышлявшие охотой зверя добудут.

Боярин Самсон, тиун великого князя, давно уже одолевал Дмитрия: «Пора отправляться к корелам, дружина наша, княже, поиздержалась, да и новгородцы ждут, когда мы в Копорье уйдем».

Дмитрий и без того знал свои нужды, да все оттягивал, ждал вестей из Переяславля-Залесского от Апраксии. Болеет княгиня. Чуть полегчает, и снова хворь наваливается. Уж Дмитрий и лекаря ей отыскал из страны византийской, грека многознающего. Великий князь на него надежду возлагает.

— Апраксия, Апраксия, — шепчет Дмитрий и горестно опускает голову, — я ль тебя не холил, в молодые лета от невзгод не берег?..

Потер седые виски, прошелся по горнице. Под сапогами скрипнули половицы. Со двора донеслись голоса гридней. Князь прислушался, но, кроме отдельных слов, ничего не разобрал, подумал: «Что им в их лета?»

В молодости и он, Дмитрий, много ли о чем думал? Даже когда отец, Александр Невский, посылал его с дружиной в Копорье заступить дорогу свеям, Дмитрий его наказ исполнил.

В ту пору Александр Ярославич в Орду собирался, к Бату-хану. Много раз он бывал в Сарае и всегда возвращался с удачей. А в последний раз, будто смерть свою чуял, собрал сыновей, наказ давал… Дмитрий слова отцовские запомнил и все годы старался среднего брата, Андрея, улещать, не потворствовал ему и удел его не расширял.

В палату, мягко ступая, вошел воевода Ростислав, крупный, бородатый, с глубоким шрамом на щеке. В морозную пору шрам наливался, алел.

— Мыслю, княже, пора выступать.

— И то так. Дождемся гонца из Переяславля — и в путь. Коней перековать надобно. Обозом санным двинемся. Гридни на розвальнях поедут, коней приторочат.

— Самсон жалуется: Олекса на деньги скуп.

— Скажи Олексе, с Копорья воротимся — вернем. А ноне по полтрети алтына на гридня пускай отсчитает.

Дмитрий прошелся по палате, остановился напротив воеводы. Положив руку ему на плечо, заметил:

— А скупость Олексы не от доброй жизни, он за казну перед Новгородом в ответе. — И вновь сказал: — Вернемся из Копорья, все воротим.

— Новгород, княже, на тебя надеется, да и гридни, мыслю, не внакладе будут. И княжество Переяславль-Залесское с татарским разорением нищает.

Ростислав покинул палату, а Дмитрий о братьях подумал: нет меж ними лада. Даниил покуда голос не подает, смирно сидит в Москве. А надолго ли? Ну как умом и дрязгами Андрея жить начнет? Что скажут иные князья удельные — ростовские, муромские, тверской, белозерский?.. О-хо-хо, всем ли он, Дмитрий, угоден?.. И здесь, в Новгороде, не каждому боярину ко двору. Поди, есть и такие, какие его великое княжение меркой Александра Невского измеряют, сравнивают. По всему видать, позабыли либо вспоминать не желают, как изгоняли Невского из Новгорода.

Дмитрий тогда несмышленышем был и понаслышке о том ведает. Отец из Новгорода ушел, встал неподалеку. В ту пору немцы Псков взяли, Новгороду грозили, горожане поклонились Невскому, и он одолел рыцарей на Чудском озере…

Когда Невский сыновьям уделы выделял, Дмитрию Переяславль-Залесский достался. Здесь он провел многие годы: разор ордынский застал, вместе с переяславцами город рубил, стены и дома ставил. Споро строили мастера, далеко окрест слышались удары топоров, пахло свежим тесом. Навсегда запомнились Дмитрию эти запахи… Сюда, в Переяславль-Залесский, он привез из далекого Устюга и молодую жену Апраксию. Здесь рождались и умирали дети. Вот только что и сохранился Иван, болезненный, Богом забытый, потому как не может оставить после себя наследника…

Ударили в Софийском соборе к обедне. Вошла дородная ключница Меланья, внесла чашу с горячим молоком.

— Испей, княже. — Поставила чашу на столик. — Хочешь, я тебе медка принесу?

Усмехнулся Дмитрий, подумав: «Как за малым дитем, Меланья доглядывает. Этак ее Апраксия наставила». А вслух сказал:

— Спасибо, Меланья, потом выпью.

Ответил и забыл. Мысленно вернулся к тому времени, когда отец посылал его в Копорье. Те были его первые лета княжения в Переяславле-Залесском. С дружиной он прошел в землю лопарей — места дикие, глухие, где жили по чумам и избушкам, более напоминавшим дымные землянки, селились большими семьями, ездили на оленях и промышляли зверя. Дмитрий видел, как ловко лопари бьют стрелами белок и соболей, по неделям спят на снегу и питаются бог знает чем. Вот к этим лопарям и предстоит ему отправиться за недоимками…

В тот раз ни шведы, ни немцы к Копорью не подходили, видимо проведав, что пришла дружина русичей, встала на их пути, а Дмитрий, собрав с лопарей дань мехами и кожами, все привез в новгородскую скотницу.

Многое из того, что доставил в Новгород Дмитрий, отец, Александр Невский, отвез в Орду, ублажая ханских жен и многочисленных родственников.

Рассказывал Невский, как Берке-хан вознамерился женить его, насилу Александр Ярославич уклонился. «Я, — говорил, — стар, а молодая жена годами сыновьям моим годится…»

Зимой дни короткие, ночи длинные, редко когда солнце скупо проглянет. Небо все больше тучами снежными затягивает, а уж коли прояснится, то мороз давит.

У Дмитрия бессонница частая. Случалось, до первых петухов лежит, очи в потолок уставит. На столике-налое лампада тлеет, по стенам всякие тени причудливые вырисовываются. Вспомнилось, как еще в первые годы его великого княжения хан Мангу-Тимур русских князей в Орду вызвал и велел им идти войной на ясов, наказать за неповиновение. Повел удельных князей Андрей.

Поход на Кавказ был удачным, хан добычей остался доволен. С той поры Дмитрий и почувствовал, что Андрей норовит вырвать у него власть великокняжескую. Особенно влиял он на князей Федора Ярославского и Глеба Ростовского. Эвон, те даже великого князя в известность не поставили, что Михаила, зятя Федора, и Глеба, сына князя ростовского, в подмогу татарам на болгар посылали.

И было то в лето, когда Дмитрий намеревался укрепить Ладогу и Копорье от свеев и рыцарей…

С новгородских стен доносились окрики дозорных. Бодрствовала стража в Новгороде. Бодрствовала стража в Переяславле-Залесском и Твери, в Ярославле и Ростове, в Москве и во Владимире, не дремлют сторожа по всей Руси… Но что могут поделать дружины удельных князей, если нагрянет Орда силой несметной? Подобно огромному неводу, ее крылья охватят всю русскую землю с ее городами и селами, и нет от этой силы пощады!

Потер Дмитрий виски. Прилег на лавку. На душе тревожно. Повсюду засилье ордынское, тяжким грузом давит оно. Будет ли от него спасение? Князь снова сел, ноги коснулись шкуры распластанного на полу медведя; подумал: «Что, как этого медведя, легшего под ноги, так и Русь удельную свалили ордынцы, и когда теперь воспрянет она? А что очнется да поднимется, еще отец, Александр Невский, предвидел». Но когда это случится, если даже они, сыновья Невского, родные братья, в миру не живут?

Вновь прилег, коснулся щекой подушки. Долго ворочался на широкой лавке. Вздохнул:

— Ох, Андрей, Андрей, неугомонен ты и корыстолюбив, так и норовишь умоститься на великое княжение. А так ли уж сладко оно?

Неожиданно Дмитрий поймал себя на мысли, что он не любит новгородцев, страшится их своевольства, непредсказуемости. А еще боярской и купеческой спеси. Никогда не ведаешь, с какой стороны к люду новгородскому подступиться. Будто добра ему желаешь, ан ударит в набат, и сбегутся с криками на вечевую площадь, толпами валят к Святой Софии, злобятся.

А то вдруг драку затеют. Начнут на вече, закончат на мосту волховском, с кровавыми увечьями. Бьются конец на конец, сторона на сторону, пока архиепископ не явится и не уймет побоище.

Утихнут, водой волховской кровь смоют и разойдутся, гадая, отчего бойню затеяли.

* * *

Утро началось с приходом в старые, еще дедом князя Дмитрия Ярославом срубленные, палаты посадника Семена. Разрумянившийся с мороза боярин, скинув в сенях шубу и шапку на руки дворовой девке, хихикнул:

— Хороша Малаша, да не наша.

И, ущипнув девку, боком прошел в хоромы.

Навстречу ему уже торопился князь Дмитрий. Нюхом учуял, неспроста посадник заявился.

— Здрав будь, княже, — слегка поклонился посадник.

— Ужели дела какие в этакую рань подняли тебя, боярин?

— Аль у посадника забот мало, княже? Эвон, с Орды начала хиреть казна Великого Новгорода. В лето кануло прошлое, когда процветала.

— В те годы и Киев стольным городом был.

— Да уж вестимо.

— Так ты, боярин Семен, может, какими вестями порадуешь? Чем живет Новгород ноне?

— Слухами, князь Дмитрий. Весть дошла до меня, Довмонт Псковский на Ладоге уже дань нашу собирает. Покуда ты, князь, в Новгороде сидишь, Довмонт лопарей потрясет.

— Новгородцы делят шкуру неубитого медведя. — Князь нахмурился. — А Копорье от нас не уйдет. Кто тебя, посадник, теми слухами наделил?

— На той седмице из Ладоги ушкуйники воротились, они и сказывали.

— Ушкуйники — народец гулящий, они переврут и дорого за то не возьмут.

— Где облыжное, а где истина. На всякий роток не накинешь платок.

— Истинно, посадник. А Довмонт мной наряжен… Новгородцам передай, вскорости я с дружиной отъеду в Копорье. Вот только гонца из Переяславля-Залесского дождусь.

Посадник кивнул согласно. Однако Дмитрий видел, мнется боярин, чего-то недоговаривает. Наконец сказал:

— А не взять ли тебе, княже, оружного люда?

Дмитрий усмехнулся:

— Для какой надобности? Аль я с дружиной бессилен?

Посадник почесал бороду:

— Негоже, княже, Новгород к тебе с доверием, оттого и позвал. С новгородцами надежней. Поди, сам ведаешь, лопари по лесам разбредутся, ищи их. А недоимки за ними изрядные.

— Не впервой, справимся, — потер лоб Дмитрий.

Он сразу сообразил, к чему гнет посадник. Опасается, как бы мимо Новгорода дань не ушла, вот и намерился глаз свой к нему приставить.

Боярин Семен поднялся, сказал с поклоном:

— Прощай, княже, пойду ужо.

И вышел степенно.

Знал себе цену посадник, не одно лето выкрикивают его новгородцы. Он и голова городу, он и воевода. За ним ополчение. Рать у Новгорода не такая уж многочисленная, ратников город нанимает, а коли потребуется и воинство созвать, ополченцев скликают. Каждый конец свой полк выставляет, со своим кончанским старостой.

Таким Господин Великий Новгород и страшен недругам, таким он сажал в Киеве и Владимира, крестившего Русь, и Ярослава Мудрого…

Какой же он для него, князя Дмитрия? Видать, не слишком доверяют. Однако не бывать тому, чтобы в Копорье новгородцы себя господами зрили. Недоимки, кои он с лопарей соберет, частью в Переяславль-Залесский увезет.

* * *

По морозу созрела рябина, и ее ягоды каплями крови алели на снегу. И было в этом что-то тревожное, настораживающее…

Ударил вечевой колокол, медный, многопудовый, и в студеный день он гулко отозвался во всем Новгороде, перекинулся за его стены и покатился по всему многоверстному посаду с его монастырями и деревеньками.

И тотчас захлопали двери изб и домишек, хором и теремов. Выскакивали люди, одевались на ходу, спешили со всех концов на площадь, что у Детинца.

Переговаривались:

— Почто скликают?

— Кто ведает…

— Подь разберись.

— Новгород недруга учуял, вона и великого князя позвал.

— Так ли уж недруга, аль колокол тревогу вещал?

— А ить верно, тревогу всполохами бьют. Стало быть, есть о чем говорить.

— Послушаем…

Удары вечевого колокола Дмитрия не удивили: знал, по какому поводу горожан созывают. Оделся неторопливо и вместе с воеводой вышел из Детинца. На площади гул, народ толпится. Кто во что одет: в армяки и сермяги, в полушубки дубленые и кожухи. Мастеровые даже кожаные фартуки не скинули, так и явились на вече. Тут же вертелись и те мужики, которые драки любили начинать.

У самого помоста теснились бояре и купцы именитые. На этих шубы теплые, шапки высокие, соболиные. Расступились, пропустили князя.

Кто-то из толпы запоздало выкрикнул:

— Кому неймется в колокол бить?

— В дурь поперло!

— Ахти, матушки!

Появились всадник с тысяцким, пробрались сквозь толпу, взошли на помост.

Важно вышагивая, опираясь на посох, пришел архиепископ Киприян. Поверх рясы шуба, голову скуфейка монашеская прикрывает. Поверх шубы крест массивный, серебряный. На помосте все осенили себя крестным знамением, поклонились на четыре стороны, поворотились к Параскеве Пятнице, и посадник Семен начал:

— Люд новгородский, дозволь слово молвить!

Чей-то насмешливый голос выкрикнул:

— Коли созвали, так и ответствуй!

— К чему князя Переяславского позвали? Есть ли на то согласие веча?

— Аль у тебя, Мирон, память отшибло?

— Говори, посадник! — взревела толпа. — На кого Дмитрию ополчаться? Надо ли Новгороду рать скликать? Еще поглядим, кто у него враги!

— Не томи, посадник, сказывай!

Семен жезл свой поднял:

— Не я сказывать буду, а тысяцкий Олекса!

Толпа вплотную подступила к помосту. А Олекса впереди помоста встал, шапку скинул. Новгородцы приготовились слушать. Знали: Олекса пустое не наплетет.

Тысяцкий откашлялся:

— Люди новгородские, вам ли не ведомо, что два лета сряду за лопарями недоимки, а потому и позвали мы князя Дмитрия сходить в край озерный пополнить нашу скотницу.

— По справедливости! — взревела площадь.

И снова голос тысяцкого перекрыл рев:

— Коли вы, люди новгородские, со мной в согласии и князю доверяете суд у лопарей вершить, так дозвольте мне казну открыть, выделить княжьей дружине на прожитие.

— Пущай князь поклонится! Сколь надобно гривен?

— Выделить! Чай, не голодом ему дружину морить!

В толпе именитых разом заговорили:

— Тебе, тысяцкий, дозволяем!

Тут кто-то из мастеровых насмешливо выкрикнул:

— А крепко ли сидит Дмитрий на княжении? Сказывают, Андрей Городецкий его подпирает!

— На то они и братья, сами разберутся!

И вече расхохоталось.

Неожиданно с помоста раздался голос князя Дмитрия:

— Люди новгородские, не бесчестил я вас и память отца Александра Ярославича чту, так почто у вас недоверие ко мне?

— Речь твоя верная, князь. Доверяем!

— Выдели, тысяцкий, сколь князь просит!

Сошли с помоста. Расходился народ с веча кто к мосту волховскому на ту сторону реки, кто в улицы на Софийской стороне. Рядом с князем шел воевода Ростислав. Дмитрий заметил со смешком:

— Глядишь ты, без побоев обошлись. Миром.

— Олекса от веча хотел приговор услышать.

— Он, Ростислав, перед вечем отчетен.

— То так. Пора, княже, определиться с выездом.

— После Рождества. Благо морозы стоят.

* * *

Сын Олексы Филипп, по прозвищу Филька Лупоглазый, объявился в Новгороде неожиданно. Исхудавший, обносившийся, ровно кот мартовский, вернулся в Новгород с ватагой таких же, как он, бродяг ушкуйников. Рассказывали они, что по дороге напали на них, троих убили, от остальных отбились. Однако всю добычу отняли.

Обрадовался тысяцкий сыну. Неделю из хором не выходил Филька, на лавке отлеживался, отъедался. Олекса доволен: впрок пошла Филиппу жизнь ушкуйника. Но радость была преждевременной. На вторую неделю ушел Филька к своей разлюбезной вдовушке да и пропадал там сутками.

Однажды тысяцкий встретил Лукерью, заступил ей дорогу:

— Ты что да, девка, озоруешь, парню голову забиваешь?

Лукерья расхохоталась в лицо тысяцкому:

— А ты, старый пес, отрежь своему сыну блуд. Может, тогда я с тобой согрешу.

И удалилась, покачивая бедрами. А Олекса в гневе Фильку корил, пригрозил:

— Ах ты, бесстыжий, ужо велю всыпать тебе, дабы неповадно было!

Филипп голову вздернул:

— Не стращай. По весне сколочу ватагу и подамся с ушкуйниками на Копорье…

На Рождество, только лед на Волхове прорубили и купель освятили, Филька, едва дождавшись, когда священник воду освятит, скинул с себя одежду и в чем мать родила в прорубь кинулся. А из волховской воды выбрался — и к Лукерье…

Ударил Олекса челом Дмитрию, взмолился слезно:

— Прости, княже, в позоре живу, Филипп мой совсем от рук отбился, сладу с ним нет! Уж и вразумлял я его, и поучал, да все попусту. Видать, сладка та вдовица Лукерья.

— Ты, боярин Олекса, человек именитый, ужели на Лушку управы не найдешь?

— Я, княже, повел с ней речь, да она на меня грудью поперла.

Дмитрий весело рассмеялся:

— А что, боярин, может, тебе и согрешить с ней не грех?

Олекса сплюнул:

— Не по зубам мне, княже. А она мне сказывает: «Я баба молодая, мне мужик потребен, и я твоего Фильку с кашей съем».

Расхохотался Дмитрий:

— Я, боярин Олекса, чем могу помочь тебе? Да и душой бабьей не волен я распоряжаться.

Тысяцкий потеребил бороду, хмыкнул:

— Оно-то так, княже, однако помочь моей беде в твоей силе.

Дмитрий брови поднял:

— Как, боярин?

— Телом Лукерьи ты не вправе распоряжаться, а вот Филипп… Увези-ка ты его из Новгорода, от греха подале. Возьми его в свою дружину младшую. Дюже кровь у него играет.

Призадумался Дмитрий: «Есть правда в словах Олексы. Да ко всему Филипп бывал в Копорье».

— Пойдет ли сын твой в гридни, в младшую дружину?

Олекса обрадовался:

— В согласии он. Да и впрок ему.

— Ну, Олекса, быть по-твоему. Возьму.

Тысяцкий хотел уже уходить, как Дмитрий заметил:

— Ох, боярин Олекса, лютым недругом ты будешь у Лукерьи.

— То, княже, бабье дело…

И оказался Филька на службе у великого князя Дмитрия.

* * *

После Рождества установилась сухая и ясная погода. Мороз держал, и по утрам лес наряжался в серебристые одеяния. Чуткое эхо откликалось звонко, будто затевая разговор, и новгородцы утверждали: леший беседу ведет.

Выступили на рассвете, едва небо поблекло. Через городские ворота, именуемые Переяславскими, что на запад глядят, дорогой на Ладогу потянулся поезд в полсотни саней. На первых розвальнях гридни, к саням подседланные кони приторочены. Часть обоза загружена кожаными мешками с крупой, коробами с мороженым мясом и салом вепря, овсом для лошадей.

Гасли, перемигиваясь, звезды, алел восток. Великий князь с воеводой ехали в крытой санной кибитке, переговаривались.

— Заночуем в Тесове, — сказал воевода. — От Тесова дорога лесом пойдет, а дальше места болотистые.

— Проследи, воевода, чтоб гридни коней берегли: по утрам мороз злеет.

На восьмой версте от Новгорода свернули с ладожской дороги на Копорье, в страну моря Варяжского. Зажатая между вековыми лесами, ледяная дорога на проглянувшем скупом солнце отливала голубизной.

— Из Ладоги Довмонт весть подал: вскорости на Копорье подастся, — заметил Дмитрий.

— Недоимки собирать начнем с дальних деревень, какие за лесами прячутся. В леса ордынцы остерегаются заходить.

— На то и расчет.

В Тесове было несколько изб, обнесенных бревенчатым тыном. Здесь и остановились на ночевку. Дмитрию отвели избу-пятистенку, постелили на лавке. Лежал, глаза в потолок уставил. Тело от дороги просило покоя, а в голове одни думы: ордынские счетчики выход снимают исправно, и, чтобы собрать недоимки, на кои новгородцы расчет держат, надобно немало лесов объездить, Ростислав правду говорил. Но пушнины он, Дмитрий, наберет…

На рассвете князь выбрался из избы, постоял, закутавшись в подбитый мехом плащ. Под навесом кони пофыркивали, крупы войлочными попонами укрыты. В копенках сена гридни согревались. На большой полянке ярко горел костер. Сухостойное дерево полыхало огнем. Жар был щедрым, и вокруг теснились гридни. С ними был и воевода.

Ростислав заметил Дмитрию:

— Отогревайся, великий князь, путь впереди неблизкий. Что до меня, так мне сподручней на коне, чем в санях.

Дмитрий посмотрел на небо:

— Пора выступать. Гридни передохнули, и кони выстоялись, не то к утру мороз заберет…

На седьмые сутки пути пахнуло с моря Варяжского, задул сиверко. Однако свисти не свисти, а Копорье, избы посада вот они, рядом.

Гридни обрадовались, соскакивали с саней, бежали, проваливаясь в снегу. А впереди всех Филька: места ему знакомые.

Увидели со сторожевой башни княжий поезд, ворота отворили, закричали:

— Айда в избы, отогревайтесь!

А в Копорье шум, гомон. Гридни друг друга перекричать норовят:

— Эй, ребята, девки копорьевские каковы? Сладки, небось?

— Медовые!

— Мордатые, глазки узкие!

— Только ли?

— А чисты?

— С дымком чумным.

— Дак мы их в бане попарим! С веничком!

— Гы! Коли так!..

Великий князь Дмитрий сказал воеводе удовлетворенно:

— Вот и добрались мы, Ростислав, до края озерного!

— Сколь же лет не бывали мы в Копорье?

— Да с той поры, как посылал нас князь Александр Ярославич оборонять этот край от свеев.

— Давно то было! Долго ли ноне пребывать здесь?

Дмитрий не ответил.

* * *

Земля слухами полнится…

Даже в краю озерном, где деревню от деревни версты отделяют и все больше деревеньки-однодворки, неслось известие: из Новгорода князь с дружиной недоимки собирает.

Лопарям такие слухи в удивление. «Мы, — говорят, — татарам выход платили, их переписчики все взяли. Что князь Новгородский хочет?»

Дни для княжеской дружины настали суетные. В метель и непогоду распахивались ворота копорьевского острожка [9] и выезжали на розвальнях гридни. По однодворкам, по дальним чумам рыскали дружинники, отбирали гривны и меха. Слух о бесчинствах гридней разносился по всему озерному краю.

Полнился санный поезд. Грузили дружинники мешки кожаные, увязывали в дальнюю дорогу.

В один из вечеров, когда Дмитрий отдыхал, явился к нему тиун Самсон и, едва переступив порог, огорошил князя:

— Княже, Филька, сын Олексы, в чуме лопаря Урхо сблудил с его дочерью. Старик жалобу принес.

Дмитрий нахмурился, по столешнице пристукнул:

— Из молодых Филипп, да ранний. Где он ноне?

— Суда твоего ждет, княже.

— Признал ли он свою вину?

— Виновен, княже.

— Коли виновен, высеки его, Самсон, — другим в поучение.

Били Фильку под общий хохот гридней. Один отрок [10] держал Филиппа за ноги, другой — за руки, а тиун хлестал по оголенной спине прутом из тальника, приговаривая:

— Не срами имени княжьего дружинника.

А гридни потешаются:

— Мордата ли девка, Филька?

— Мазана ли медом?

Досчитав до десяти, тиун отбросил прут:

— По первости хватит, а еще в блуде замечен будешь — вдвойне розог изведаешь.

Филипп зубами скрипел, когда били. Не сказать, чтобы больно ему, а срамно. Да и было бы за что: разве лопарка девка?

А Самсон свое:

— Это тебе, Филька, не с ушкуйниками бродяжить, а в дружине служить.

* * *

Из Ладоги пришел в Копорье псковский князь Довмонт с десятком гридней. Втянулся санный поезд в городские ворота, гридни разместились на посаде, а обоз поставили неподалеку от избы копорьевского воеводы.

Угрюмый, средних лет, Довмонт, с бородой и волосами, уже подернутыми сединой, долго следил за тем, как бережно подгоняли розвальни, выставляли охрану.

Тиун великого князя Самсон загодя расстарался. Ради встречи пива на меду настояли, гридни не одного оленя освежевали, жарили на угольях. В печах, дышащих огнем, кашу гречневую варили, хлебы пекли.

Весело пировали в Копорье. За сосновыми столами в просторных сенях, хоть и тесно, уселись гридни, а в торце — воевода Ростислав и копорьевский посадник. Гул и гомон за столами.

А князь Дмитрий с Довмонтом, уединившись в соседней горнице, вели разговор с глазу на глаз.

— Я, князь, с превеликим трудом на Ладоге дань собирал. По дальним чумам и то упирались, на счетчиков ордынских ссылались, — говорил Довмонт. — Да и мыслимо ли, чтоб в кои лета на Руси дважды в год выход брали? Аль не донесли нам летописцы, что постигло киевского князя Игоря, когда он попытался во второй раз остричь древлян? Меж двух сосенок за ноги повесили и пополам тело разорвали.

— Нам ли о том вспоминать, — согласно кивнул Дмитрий. — Но мы брали недоимки, какие за лопарями числились.

— Ох, князь, не верю я в эти недоимки. Обманули нас новгородцы.

— То так. В их коварстве я только в Копорье убедился. И посадник новгородский, и тысяцкий — бояре с хитростью, им лишь бы скотницу пополнить.

— Вот и призвали они тебя, великий князь.

— Они и отца моего при беде в подмогу звали. Однако Невский их хитрости видел.

— Да уж чего там, он бояр и людей именитых, бывало, не миловал. А уж недругов карал без жалости.

Нахмурился Дмитрий, заговорил не сразу, речь повел медленно:

— Шестнадцать лет Василию было, как отец в поруб [11] его кинул. А все по вине боярства новгородского. Разливались: «Ты, Василий Александрович, наш князь — Великого Новгорода, и тебя мы чтим. Пускай отец твой, Невский, во Владимире перед ордынцами спину гнет. Не станем платить дань Орде. Коли чего, Новгород за себя постоять готов». А Василий по молодости и под хмелем гордо вознесся, выше отца, Александра Ярославича, себя возомнил. За то и поплатился.

— Да уж так. На злое дело новгородцы его подбивали — послов ордынских перебить. Но Александр Ярославич измену разоблачил и на вече сказывал: «Василий — сын мой и передо мной ответ понесет. А за то, что замыслил от Руси отколоться и княжество Владимирское и иные на разграбление татарам подставить, я судом Божьим его сужу…»

Выпили по чаше пива, принялись жевать вареное мясо. Гридин внес жбан с квасом, разлил по серебряным чашам. Следом подали деревянную доску с большими кусками жареного дикого вепря.

Довмонт кивнул:

— Поди, копорьевцы расстарались.

— Лопари на лежке подняли. — Дмитрий пригладил бороду. — А о новгородцах ты, Довмонт, истину изрек. Хоть новгородцы и говорят, Псков-де младший брат Новгорода, но тем словам надо ли веру давать?

Словно вспоминая прежний разговор, Довмонт промолвил:

— Помню, давно то было, Невский ослушников сурово казнил, не миловал бояр новгородских, какие сына его Василия подбивали не повиноваться и отца не чтить.

— Да уж то так. Носы им резали и очи выкалывали, — кивнул великий князь и чашу взял. — Выпьем, Довмонт, за мудрость отца моего, Александра Ярославича.

— И за храбрость его.

Они подняли чаши, выпили, помолчали. В сенях шумели, раздавались голоса. Довмонт спросил:

— Когда, князь, Копорье покинем?

— С твоим приходом вскорости.

— Я, великий князь, в Псков уйду, Новгород стороной миную.

— Не остерегаешься ли ты, Довмонт, Псковской республики, не посягает ли она на твою власть?

Прищурился Довмонт:

— Псковское вече подобно рою пчелиному: покуда не озлишь — смирное, заденешь — враз норовят жало выпустить… Ан мирюсь я.

— Дай бог ряду им не нарушать. Может, еще мне у тебя защиты доведется искать.

— Что говоришь такое? У кого на великого князя рука поднимется?

— В Орде всем не угодишь. Да оно, сам ведаешь, свои удельные князья норовят побольней лягнуть. Эвон, брат Андрей…

— Беда, коль среди детей Невского лада нет, — согласился Довмонт.

— Об общем деле забывать нельзя. — Дмитрий поднял руки. — Ужели облыжно сказываю? Я, Довмонт, в последние годы мнительным сделался. От того, может, и к Андрею доверия не имею. Прости меня, Всевышний. А земля наша воистину обильна, ее бы беречь и холить сообща, а не разорять…

* * *

Весна в Копорье поздняя, с трудом давала о себе знать. Чуть помягчели морозы — и затрубили олени-самцы, завозились птицы в чащобе.

Накануне отъезда из Копорья великому князю привиделся сон. Явился к нему Александр Невский, и был он во гневе на новгородцев. Попрекал их, почто они хитростью жили, выше всех-городов русских возносились, сына старшего, Василия, не мог им простить. На вече голос возвысил. «Вы, — говорил, — мыслите, у меня душа не болит и я Василия не жалею?»

Потом Александр Ярославич спустился с помоста и очутился в опочивальне, у ложа Дмитрия. Строго глянул на сына, спросил: «Ответь мне, Дмитрий, я ли враг Василию? Аль не я его в юные лета пестовал, на коне учил ездить, мечом врага сокрушать, из лука стрелять? Так почто с новгородскими боярами против меня выступить задумал? А я уразумел: хмель его помутил, лишил разума…»

Невский заметил с горечью: «Ужели вы, мои оставшиеся сыновья, ты, Дмитрий, Андрей и Даниил, гордыней вознесетесь? Не будет вам моего прощения…»

Сказал так Невский, уселся в седло и удалился, а с ним и дружина его…

Пробудился Дмитрий весь в поту. Никогда не видел он отца, укорявшего сыновей. А может, уходя в мир иной, Невский думал о них, беспокойство одолевало, и не распри ли предчувствовало его сердце?

Великий князь привстал на лавке, поглядел на оконце. Засерело небо, и ветер стих, не раскачивает березу у оконца. Ее силуэт проступает через слюду. До рассвета еще далеко, спят гридни, спит Копорье. Бодрствуют только караульные, скрип их шагов слышится в опочивальне.

Протянул Дмитрий руку, достал с треногого столика ковшик с ледяной водой, испил. Жарко. Скинул с ног шубу, почесал волосатую грудь. Глаза в потолок уставил.

Палаты у копорьевского посадника низкие; когда хоромы рубили, старались, чтобы в лютые морозы не выстуживало. Князь снова сон вспомнил: к чему он? Василий хоть и любил хмельное, но сердце имел доброе, не то что у Андрея. Того всегда зависть гложет. Злобой исходил, когда отец завещал Дмитрию великий стол владимирский. Верно, не хотел вспоминать, что на Руси великое княжение почти всегда по старшинству переходило.

От Городца до Переяславля-Залесского дорога неблизкая, и без нужды братья встречались редко. Коли какая потребность, грамотами обменивались. А вот с Даниилом и Дмитрий, и Андрей видятся чаще, и все потому, что Даниил еще юным был, когда отец на Московский удел его посадил.

Но прошлым летом и Даниил заявил Дмитрию, что у иных удельных князей и городков, и деревень поболе, чем у него, не пора ли великому князю о Москве помыслить?

В душе Дмитрий с братом был согласен, однако из каких уделов землицы взять? Кого из удельных князей ни тронь, миром не отдадут, а то и в Орду к хану с жалобой отправятся.

Нет лада между князьями, нет его и между братьями. Эвон, Андрей так и норовит своевольство свое выказать, не хочет признавать его, Дмитрия, старшинства. Уж как его Дмитрий ни корил, как ни уговаривал, о наказе отцовском напоминал, да все попусту…

И великий князь решил, что, как вернется в Переяславль-Залесский, по теплу призовет братьев. Представилось ему, как они встретятся, соберутся на Переяславском озере, рыбаки заведут бредень, на костре в закопченном казане будет пузыриться, булькать уха, и под ее запах братья, сыновья Невского, начнут мирно беседовать. Вспомнят родительский дом, давние года хорошо помянут. И потеплеют их сердца, к добру потянутся, злобствовать перестанут…

От раздумий о предстоящей встрече с братьями мысли перекинулись к разговору с копорьевским посадником. Припомнил, как тот сказывал, что ему и двух десятков гридней достаточно, чтобы край озерный оборонить, что никакие ливонцы и немцы Копорью не угрожают. Разве что ушкуйники забредут, поозоруют и в лесах укроются. От лопарей на них жалобы бывают.

Да в этом и сам Дмитрий убедился. Филиппа за что наказывали? На ватажников какую управу сыщешь? Они у Господина Великого Новгорода под защитой. Уходили ушкуйники в края неведомые и объявляли ту землю пятиной новгородской, а лопарей — данниками Новгорода…

Утро началось с приходом тиуна. Вошел, потоптался.

— Что скажешь, Самсон?

— Думаю, княже, пора в обратный путь, не то нас тепло и бездорожье застанут.

— Твоя правда, Самсон. Вели гридням розвальни загружать. А воеводе накажу, чтоб в пути сторожа была крепкая: край-то лесной, болотистый. А поклажу, Самсон, раздели поровну: ту пушнину, какую в Переяславль-Залесский повезешь, на одни розвальни, какую для Новгорода — на другие. С полдороги свернешь на Переяславль-Залесский, а мы с Ростиславом на Новгород подадимся. От Волочка пошлешь к князю Ивану гонца, пускай навстречу тебе поспешает с дружиной.

Глава 2

В тот год, когда Дмитрий возвращался из Копорья, в Москву явился городецкий князь Андрей. Объезжая свой удел, он решил наведаться к Даниилу. Больше двух лет не виделись, с той самой поры, как овдовел городецкий князь. Случилась с его женой беда: накрыла ее глыба льда, свалившаяся с крыши хором.

Узкими улочками, объезжая рытвины и колдобины, зловонные по весенней хляби, князь поднялся на холм и через открытые ворота въехал в Кремль. Говорили, что именем этим его назвал еще князь Юрий Долгорукий за стены и башни, сложенные из леса векового, строевого — кремлевого.

Минуя всяческие строения — монастырские, церковные, хоромы боярские, — князь направил коня к княжьим палатам, к Красному крыльцу, украшенному резными балясинами.

А навстречу Андрею уже торопился младший брат Даниил, в рубахе, несмотря на холод, без шапки, — раскраснелся, бежит, руки разбросав:

— Андрей, брат, не чуял, не гадал!

Обнялись, расцеловались и, только отстранившись, поглядели друг на друга.

— Эвон, как ты, Даниил, раздобрел с тех пор, как не видел тебя. Гляди-ка, никак седину в бороде твоей вижу?

— Есть такое, брат. Оно и тебя жизнь не милует, чело твое рытвины избороздили.

— Немудрено, на пятый десяток поворотило.

— Вот уже третье лето, как ты привел в хоромы княгиню Анастасию. Здорова ли она?

— Молитвами Господа милостивого… А время наше, Даниил, как листья по осени, сыплется.

— Да что же я тебя на холоде морю, — засуетился московский князь, — проходи в палаты, гость дорогой, желанный.

По высоким ступеням поднялись в сени.

— По-доброму здесь бы тебя, брат, надлежало встретить жене моей, да она с сыновьями на богомолье отправилась.

— Святое дело. А она здорова ли?

— Слава богу. Может, с дороги баню велеть истопить?

— Да уж лучше к ночи, оно и спаться будет крепче…

Дальнейший разговор продолжали в трапезной, за столом. День был постный, ели рыбу отварную, капусту квашеную, сдобренную луком, да репу осеннюю. Запивали квасом ядреным.

— Так с чего ты, Даниил, раздобрел? — спросил Андрей.

Московский князь улыбнулся в бороду, и были братья сейчас удивительно похожи: оба коренастые, голубоглазые, волосы взлохмаченные, белокурые.

— А ты, брат, лишь свои годы считаешь? Мне ведь тоже три десятка лет сравнялось.

— Да-а, — только и протянул Андрей.

Они долго сидели в трапезной, все сокрушались о прожитых годах. Потом отправились в домовую церковь, где служил седой священник. В полумраке лампад на братьев смотрели скорбные лики святых. Молились истово, отбивали поклоны. Затем снова отправились в трапезную. Здесь их уже ждала уха из сомятины, каша гречневая, пироги с грибами и клюквой.

Печально смотрел Даниил на брата. С виду будто крепок, а по всему заметно, жизнь изнутри точит. А тот, видимо, догадался, о чем Даниил думает, спросил:

— Так в чем же твои заботы?

— Аль сам не ведаешь, не в радость мне жизнь. Княжество мое нищенское, ко всему Ордой ограбленное. Ноне едва концы с концами свожу. А семья моя растет. Не раз мыслил, что сыновьям моим оставлю.

Налили по чаше хмельного меда. Даниил поднялся;

— Давай, брат, помянем отца нашего, Александра Ярославича.

Выпили стоя, заели коркой ржаного хлеба. Андрей сказал:

— В смерти князя Невского воля Божья…

— Мы все, брат, в его воле.

— Воистину.

Отрезав от куска сомятины краешек, Андрей сосредоточенно жевал. Наконец промолвил:

— Доколе, Даниил, Дмитрию на нас свысока глядеть, в скудости нас морить? Аль мы безропотны? Вот тебе, Даниил, дал ли каких земель? Как получил ты Москву, удел малый, так и поныне нищенствуешь.

— С каких уделов ему Москве прирезать? Вон я сельцо близ Коломны приглядел, так он мне и думать запретил.

— Из Переяславского удела пусть не поскупится дать.

— Аль ты, брат, забыл, Дмитрий отцом на великое княжение посажен и Переяславль-Залесский ему в удел даден?

— Дмитрий на том держится. Он ноне в Копорье. Новгороду угождает. Ан забывает, татары всему учет ведут. Татарин коли не добром заберет, так силой отнимет.

— Надобно нам великому князю поклониться.

— Попусту, Даниил: глухой не услышит, слепой не узрит. Я Дмитрию более не поклонюсь. Он еще не раз пожалеет, что обиды мне чинил.

Даниил покачал головой:

— Как мыслишь, брат?

— Коли он нас за князей не признает, а тем паче за братьев не чтит, в Орду подамся: пусть нас хан рассудит.

И зло блеснули его глаза. Даниил отпрянул. Сказал удивленно:

— Ох, брат, недоброе замыслил, кровь прольется, и разор будет.

— Аль в бесчестье жить?

Ничего не ответил Даниил, сидел молча, о чем-то своем думал.

Андрей продолжал:

— Чую, не только я, но и иные удельные князья не желают обиды терпеть. На них моя опора. Да и ты, Даниил, знаю, не супротивник мне.

Московский князь кивнул:

— Почто мне сторону Дмитрия держать? Аль это рука друга Москвы?

— Я, Даниил, обещаю, коли сяду на великое княжение, не перечить Москве в ее начинаниях…

На третий день московский князь провожал Городецкого. Утро выдалось с легким морозцем. У крыльца уселись в седла, тронулись шагом. Миновали церковь, вплотную прильнувшую к княжеским палатам, объехали хоромы бояр. Все в Кремле: и церковь, и монастырь, и хоромы боярские, и терема — рублено из дерева.

Глядя на местами потемневшее дерево, Андрей заметил:

— Не грех, Даниил, кое-где бревна заменить. Ударит ордынец тараном — не выстоят.

— Чтоб заменить, откуда гривны взять: ордынцы всю казну московскую выгребли.

Воротная стража открыла створки, выпустила князей и дружинников. Сразу же, от стен Кремля, потянулись избы ремесленного люда, вросшие в землю, крытые соломой, редко тесом.

Стучали в кузницах, тянуло гарью и окалиной. Вплотную к Кремлю начинался лес: вековые дубы, березы, еще не одевшиеся в листву, вечнозеленые сосны, игольчатые ели.

Кони шли бок о бок, потряхивали гривами, позванивали удилами. В пробудившейся Москве вставали дымы. У колодца бабы завели о чем-то спор. Увидели князей, поклонились. Мужик от копенки нес навильник сена, другой закладывал в сани вислобрюхую лошаденку.

Выбрались князья из Москвы, остановились на дороге, что вела на Городец, сошли с коней, обнялись.

— Прощай, князь Андрей, не забывай.

Даниил помолчал и снова заговорил:

— Ночью думал о твоих словах. Может, смиришься, не надобно распри?

— Нет, Даниил, не стану скрывать: я стола великокняжеского ищу. Не суди меня.

Похлопав брата по плечу, Андрей уселся в седло. Дал знак дружине, тронулся.

* * *

И снова зазвонил вечевой колокол. Ему ответно ударили на разных концах в била.

Колотили всполошенно, и со всех концов — с западного и восточного, от Святой Софии и через волховский мост — сходился люд на вечевую площадь.

Шли возбужденные, переговаривались, переругивались. Спрашивали недовольно:

— Почто сзывают?

Им насмешливо в ответ:

— Татарин коня вздыбил!

— Сам татарин. Ливонец аль рыцарь меч обнажил!

— Пустобрехи! Мели, Емеля, твоя неделя!

— Эвон, ратник плетется, Ванька-толстогуб, не ведаешь, почто колокол трезвонит?

Ратник в тегиляе — кафтане со стоячим воротником и короткими рукавами — подошел, высморкался, ответил:

— Филька, сукин сын, из дружины князя сбег, Олексе нажаловался: великий-де князь недоимки, что на Копорье и Ладоге собрал, частью в Переяславль-Залесский отправил.

Плотник, весь в стружке, укоризненно заметил:

— Казну новгородскую пограбил. Вишь, чего удумал!

Шедший рядом с ним старик прогудел:

— Таковое за князьями не водилось. Послушаем, что вече сказывать будет.

А вече уже вовсю буйствовало, бурлило, словно океан в непогоду рокотал, бился грозно. И сквозь рев слышалось:

— Князь Переяславский Новгороду недруг! Своя рубаха к телу ближе!

— Аль по-иному будет? Переяславль-Залесский — его вотчина!

На помосте посадник и тысяцкий головами вертят, озираются, понимают, что теперь людей не унять, пока сами не утихомирятся. А гнев толпы через край перехлестывает:

— Кто разрешил Дмитрию скотницу открыть?

Мгновенно тишину нарушил грохот смеха:

— Хы-ха! Дак мы и дозволили на вече в прошлый раз! Не мы ль кричали «Дозволяем!»?

И снова зашумело вече, гудело многоголосо. Кто-то выкрикнул?

— Такой князь нам не надобен!

Его тут же поддержали. И забурлило вече:

— Прочь его из Новгорода!

Посадник с тысяцким по толпе глазищами зыркают: ну как толпа на них зло сорвет! Вдруг расступился люд, через площадь шагал архиепископ — в рясе, даже шубу поверх не накинул. Едва на помост взошел, на Параскеву Пятницу поклон отвесил, спросил гневно:

— Сказывайте, какие обиды нанес князь Великому Новгороду?

И тотчас из толпы, которая близ помоста теснилась, раздалось:

— Он нам не князь, он казну нашу ограбил!

— Не признаем князем!

Тысяцкий и рта не раскрыл, как новгородцы всеми концами заорали:

— Не желаем! Не впустим в город!

Трясет посадник Семен головой, одной рукой бороду крутит, другой жезл посадничий воздел. А тысяцкий руки разбросал в растерянности.

Сколько бы еще волноваться вечу, не выступи впереди помоста архиепископ. Пристукнул посохом, по толпе взглядом повел. И под его очами начали стихать крикуны.

Негромко, но внятно, так, чтобы все разобрали, о чем говорит архиепископ, тот произнес:

— Вы, люди Новгорода, прежде свою волю высказывали. Что ныне велите?

— Не впускать в город! Встретить с оружием!

— Хоть он и сын Невского, да нам не князь!

Глаза архиепископа остановились на боярах у помоста. И те зашумели:

— Не признаем!

Тут от ремесленного люда отделился староста кузнецов рыжий Архип. Потрясая пудовыми кулачищами, пролез через толпу.

— В прошлый раз промахнулись, — пробасил он, — а ноне такой оплошности не допустим. Князем великим не признавать, а тысяцкому встретить его и недоимки, какие привез, принять. Самому князю от ворот поворот.

Старосту поддержали дружно:

— Верно сказывает Архип!

Переглянулись посадник с тысяцким. А архиепископ снова посохом пристукнул:

— Быть по-вашему, Господин Великий Новгород. Таков ваш приговор!

Перекрестившись, спустился с помоста.

* * *

Филипп бежал из дружины, верст за пятьдесят не доезжая до Новгорода. Ночью бежал, таясь, когда сон сморил караул. Не углядели дозоры. Утром хватились — ни Филиппа, ни коня.

Дивен случай: в бездорожье ушел.

Донесли о побеге воеводе. Да у Ростислава нет удивления:

— Он с ушкуйниками в этих местах бродяжил!

На гридней, которые ночью в дозоре стояли, взъярился:

— Сам ушел, но как коня увел?

И тотчас отправился в шатер князя.

Выслушал Дмитрий, нахмурился:

— Что душа у отрока гнилая, знал, но что на подлости горазд, о том догадываюсь. Не иначе в Новгород подался, тысяцкому жаловаться. — И задумался. — Как мыслишь, воевода, не пошлют ли новгородцы ратников за поездом, какой Самсон на Переяславль повел?

Ростислав усмехнулся:

— Опоздали, тиун дело знает. Он, поди, полпути уже отмахал. Да и ратников с ним достаточно. А навстречу ему из Переяславля Иван выйдет.

— В Новгороде переполох поднимется. Ты, Ростислав, накажи гридням, чтоб на санях не прохлаждались. Ертаулы [12] надобно выставлять, наготове быть.

Покидая шатер, князь на кожаный подкольчужный кафтан надел кольчугу. Отрок помог застегнуть, подал шишак [13].

Подпоясавшись на манер ордынцев саблей, какие еще со времен Невского некоторые князья в своих дружинах ввели вместо тяжелых мечей, Дмитрий вышел к гридням. Те уже сидели в седлах. Князь молча окинул взглядом дружинников. Ему подвели коня, и он вступил в стремя. Натянув высокие кожаные рукавицы, дал повод, конь с места взял в рысь. А следом заскрипели полозья санного поезда. Одни за другими потянулись крутые рогожные розвальни, груженные тюками с разной пушниной, берестяными коробами со всяким добром, туеса с медом, мороженой олениной, салом и мясом вепря — все, что князь вез Новгороду.

Молчал Дмитрий в раздумье, молчал и воевода. У князя мысли о том, что в Новгороде он не задержится, отправится в Переяславль-Залесский, чтобы после Масленой сразу же выехать во Владимир. Ростислав же был уверен, что по-доброму новгородцы их не встретят, и думал, коли посмеют с оружием навстречу выступить, как отразить.

Прискакал гридин из ертаула, донес:

— Новгородцы ворота закрыли, ратники на стене!

Новгород показался сразу, едва выбрались из леса. Кованые воротные створки смотрели на гридней строго. А перед воротами, у спущенного на цепях моста, стояли десятка два ратников и тысяцкий Олекса.

Усмехнулся Дмитрий:

— Как думаешь, воевода, чем нас новгородцы встречают?

— Ровно недруга. Ждут, когда Олекса знак подаст.

Гридни сгрудились, ладони на сабли положили. Новгородцы, видно, догадались, что дружина готова оказать сопротивление. Навстречу князю поскакал тысяцкий. Остановил коня, едва кивнул. Заговорил с достоинством:

— Князь Дмитрий, я Великим Новгородом послан. Велено мне сказать, вече приговорило: в город тебя не впускать. Поезжай-ка ты в Переяславль-Залесский. Новгородцы сердиты на тебя, князь: почто ты недоимки, какие с лопарей собрал, в свою казну отправил? Верни взятое, князь: что на дружину твою из казны новгородской мы тебе выделили.

Сдвинув брови, слушал Дмитрий. А тысяцкий продолжал:

— Еще, князь, вече приговорило тебя великим князем не признавать и за новгородского не чтить.

Тряхнув головой, Олекса велел санному поезду, на котором везли недоимки Новгороду, въезжать в ворота, а Дмитрий подозвал воеводу и, сдерживая гнев, сказал:

— Вели гридням сабли не обнажать, едем в Переяславль-Залесский…

* * *

От Новгорода Дмитрий с дружиной возвращался местами глухими, болотистыми, с редкими деревеньками в одну-две избы, с навесами, сиротливыми копенками прошлогоднего сена, латками пашни местами уже ощетинившейся ржи, бревенчатыми изгородями от дикого зверя. Снег уже начал подаваться, и кое-где проглядывали грязные прогалины. Почки на деревьях набухли, готовые одеть лес в зелень.

Покачивавшегося в седле Дмитрия тревожило коварство новгородцев. Ведь часть выхода, которую он велел отправить в Переяславль-Залесский, — это та плата, какую он взял с Новгорода. А за то, что горожане не хотят признавать его великим князем, Новгород подчинится силе. Он, Дмитрий, пойдет на него вместе с удельными князьями…

Чавкала под конскими копытами болотная жижа, молчала дружина. Лесная темь таинственная, устрашающая. Неспроста хан Батый остерегался вести орду на богатый Новгород. Лазутчики доносили ему, что татаро-монголов ждет гибель в топи болотной.

В малообжитых далеких лесах в трудную, лихую для Руси пору находили приют удельные князья. Здесь, бросив клич, они собирали ополчения, восстанавливали княжества…

Дмитрий любил Переяславль-Залесский, с ранних лет он был дорог ему. Срубленный у Плещеева озера, он лежал в низине, окруженный земляным валом, обнесенный бревенчатыми стенами с башнями и островерхими стрельницами. А у самых ворот еще Юрий Долгорукий велел поставить собор Спаса. Переяславцы вырубили его из белого известняка.

Красен Переяславль-Залесский с домишками и избами, крытыми тесом и потемневшей от непогоды соломой, с теремами боярскими и хоромами княжескими, с посадами ремесленного люда, прильнувшими под защиту городских стен, с деревнями и пашнями, с озерами рыбными и сельдью переяславской, известной на всю Русь.

Это удельное княжество его, Дмитрия, отца, Александра Невского. Теперь Переяславлем-Залесским владеет он, князь Дмитрий. Он сохранил его и, став великим князем, бывает здесь, в берендеевской усадьбе, чаще, чем во Владимире.

С запустением Киева во Владимир перебралась и митрополия. Во владимирском детинце бок о бок стоят хоромы великого князя и митрополита, высится белокаменный Успенский собор, поставленный, как гласили летописи, еще со времен Андрея Боголюбского. В этом соборе, отправляясь в Орду, Александр Невский отстаивал всенощные, возвращаясь, слушал утреннюю службу.

В княжеских хоромах, во дворце, Невский отдыхал, созывал удельных князей, советовался с ними. Дмитрию ведомо, как жил Александр Невский, и он хотел быть похожим на отца. А всегда ли так получалось?

Покачиваясь в седле, Дмитрий думал, что через месяц-другой он отправится во Владимир, а Апраксин оставит в Переяславле…

Едва Дмитрий выехал из леса, как увидел город, его стены, его застройки. О появлении князя с дружиной стало известно сторожившему на башне гридину. Он подал знак и закричал звонкоголосо:

— Е-де-ет!

И тотчас зазвонили колокола в Переяславле-Залесском, их подхватили в монастырской церкви, что в версте от города.

Быстро распахнулись кованые ворота, и великий князь въехал в город по мощенному плахами мосту. Его встречали епископ Паисий с приходом, жена и сын Иван. Сойдя с коня, Дмитрий встал под благословение, поклонился люду и, обняв жену и сына, направился в хоромы. У дверей увидел тиуна, подозвал:

— Все ли доставил в целости?

У Самсона улыбка запряталась в бороде, а глаза с хитринкой:

— В целости, княже, и в сохранности. В скотнице сложил.

— За пушниной доглядывай, Самсон. Чую, в Орде понадобится… А что Новгород нам обиды нанес, то ему учтется.

* * *

По пути из Ростова, что на озере Неро, мурза Умар завернул в Переяславль-Залесский. Дмитрий гостю не рад, однако Умар — родственник великого хана.

И Дмитрий велел накрыть столы в Берендееве, любимой вотчине Александра Невского.

Здесь не было той красоты, какая имелась в переяславских хоромах, а тем паче во владимирском дворце: клети и амбары сложены из бревен, едва обтесанных, с неровностями, — но в Берендееве великий князь находил душевный покой.

Дмитрий потчевал гостя щедро. В трапезной сидели вдвоем. Подавали отроки из младшей дружины. Внесли разное мясо: оленину вареную, вепря копченого; птицу — гусей и уток; кашу гречневую и капусту квашеную, пироги с потрохами и ягодами. Вся столешница была уставлена.

Отроки вкатили бочонок с пивом, настоянным на травах, втащили жбан с квасом.

Мурза ел, похваливал. Сытое лицо лоснилось.

— Якши, якши.

Дмитрий подсовывал мурзе куски пирога:

— Ешь, мурза Умар, вот с требухой, а вот пирог с ягодой.

Мурза доволен:

— Хорошо, конязь, ты меня чтишь, якши. Добрый ты, конязь.

Умар сыто отрыгнул, вытер рукавом халата жирные губы. Через узкие щелки глаз долго смотрел на Дмитрия.

— Отчего, конязь, ты добрый ко мне?

И тут же, не дожидаясь, ответил:

— Великий хан Мангу-Тимур любит мурзу Умара, шибко любит. У кого самый большой табун? У мурзы Умара. У кого самая большая юрта? У мурзы Умара. Ты, конязь, любишь мурзу. Почему любишь? Ох-ох, конязь Димитрий!

И погрозил пальцем:

— Конязь Димитрий, отчего не любит тебя конязь Борис Ростовский? Борис-конязь говорил, ты из Копорья привез много зверя пушистого. Хе! Разве там не были ордынские счетчики?

Дмитрий заерзал, втянул шею:

— О каком звере ты, мурза, речь ведешь?

— Ох, конязь. — Умар поднял палец. — Притащил товар.

Скуластое лицо мурзы расплылось в улыбке:

— Нехорошо выход воровать. Чти, конязь, закон Ясы [14].

— Облыжное наплел князь Борис. Понапрасну злобствует. И не дань я брал, а недоимки, какие Новгороду лопари задолжали.

— Ты, конязь, забыл закон Чингиса, не чтишь Ясу, завещанную предками. Мангу-Тимур накажет тебя. — Умар нахмурился: — Бог урусов учил: не укради. А ты, конязь, воруешь.

Изменился Дмитрий в лице. Вошел тиун, князь знак подал, и Самсон вскоре возвратился с отроком. Они втащили большой тюк шкурок.

— Ты уж того, Умар, прими подношение от чистого сердца. Не огорчай хана.

Умар погрузил руку в меха, лицо сделалось блаженным. Поцокал языком:

— Якши, якши. Мурза видит, мурза ничего не слышит.

И кивнул тиуну:

— Отволоки батырам [15].

На Дмитрия уставился:

— Отчего, конязь, не сидит с нами княгиня Апраксия?

Помрачнел великий князь:

— Хвори одолевают княгиню.

— Хе, хвори. Но зачем, конязь, у тебя одна жена? У меня три жены. Когда какая-либо забрюхатеет, я зову в юрту другую.

— Нам, русским, Бог дозволяет иметь одну жену.

— Яман, яман. Мало одной жены. Ваш Бог жадней.

Подняв ковшик с медовым настоем, медленно выпил. Отставив, вдруг спросил:

— Почему, конязь Димитрий, тебя не любит конязь Борис?

Дмитрий развел руками:

— Бог знает. Я-то Борису зла не делал и худого на него не держу. На удел его не посягал. Разве потому, что ростовский князь дружбу водит с братом моим, городецким князем?

— Хе!

Мурза принялся за огромный кусок мяса. Ел долго, ненасытно, то и дело отрыгивая. Закончив, впился глазками в Дмитрия:

— Не воруй, конязь, не воруй. Яса и ваш Бог все видят. Они учат: не укради.

И рассмеялся:

— А княгиня твоя пусть пьет кумыс. Якши кумыс.

Уже от двери повернулся:

— Я буду присылать тебе молоко от лучших моих кобылиц, и твоя жена не будет знать болезни. Мурза любит добрых князей урусов…

Проводив ордынца, Дмитрий позвал тиуна:

— Девкам накажи, Самсон, трапезную проветрить. Тяжелый дух от мурзы…

* * *

В феврале-бокогрее будто весной пахнуло, да ненадолго. В самом конце последней недели начало плющить снег, и из-под него едва приметно показались ручейки. По ночам подмораживало и, бывало, снова сыпала пороша.

Время требовало своего.

По лесам заворочались в берлогах медведи, дышали жарко, пофыркивали. Вепри покидали лежбища. Заяц-беляк готовился сменить шубу.

Лес оживал, подавали голоса птицы. Того и гляди, начнут возвращаться перелетные птицы и огласится небо криками.

За неделю до Великого поста на Руси Масленица с румяными блинами, ровно солнечными бликами. Сырная неделя, широкая и разгульная. Весело развлекается славянская Русь, духом блинным на неделю пропитывается. И кому понять, от языческих ли, от христианских ли времен, но Масленая всем в усладу.

Князь Дмитрий с Апраксией любили отмечать Масленицу в Переяславле-Залесском. Здесь что ни дом или изба, двери нараспашку, гостям рады.

На торгу гомон, качели девкам поставили, а парни кулачные бои завязывали. Все на утеху.

В жбанах сбитень горячий, тут же на костерках мясо жарят, блины горкой. Бабы князя с княгиней зазывают:

— Угощайтесь, князь с княгиней, отведайте блинов ржаных со сметаной.

Перед самой церковной папертью парни с девками заигрывают, снежками кидаются. И ни брани, ни драки. С ледяных горок спускаются. А то насажают парни девок в сани и со смехом, шутками возят по Переяславлю-Залесскому. И по всему городу разносится песня:

Уж ты, наша Масленица,

Приезжай к нам в гости

На широк двор, на горках накататься,

В блинах поваляться, сердцем потешиться.

Княгиня Апраксия хоть и худа, кожа да кости, однако Масленица ей на пользу: румянец на впалых щеках взыграл. Чует князь, недолог век княгини, ей бы лето еще перевалить. Прижал к боку, просит:

— Налюбовалась, Апраксеюшка, пора и в Берендеево, ненароком мороза наглотаешься.

— Уж чего там, князь. У нас на Белом море не такие холода держат.

И помрачнела. От Дмитрия то не укрылось:

— Что с тобой, княгинюшка, поведай?

— Не такая тебе жена надобна. Вишь, какая я хворая. И сына тебе подарила болезненного…

— Утихомирься, Апраксеюшка: какую Бог мне дал, такая и люба мне…

— Опасаюсь я за тебя. Уйду, как жить станешь?

— Не надобно о том. Бог даст, сжалится над нами… Поедем в Берендеево. Отогреешься, там и Масленую встретим. Поди, и сын Иван там…

В вотчине, на высоком крыльце, Апраксия обмела снег с меховых сапожек, шаль в сенях скинула. А из трапезной пахло духмяно, и на столешнице, на серебряном блюде, гора блинов, щедро политых маслом, и чаши со всякой едой.

За такой трапезой забывается, что впереди Великий пост…

В третью неделю Великого поста князь Дмитрий отправился в стольный город Владимир на Клязьме. От Переяславля-Залесского до него чуть больше ста верст, и, ежели Москву миновать, дорога чуть больше чем в сутки уложится.

* * *

Велика земля русичей…

В краю, куда уходит солнце, где живут ляхи и Литва, где немецкие рыцари готовят Крестовые походы, — западные рубежи Руси, а там, где восходит солнце и, проходя лесами сибирскими, переваливает Каменный пояс, и начало Руси.

Селятся русичи и у самого Студеного моря. Их жилища встречаются в лесах вековых, в глуши лесной. Они рубят города и ставят избы, пашут землю и ловят рыбу, промышляют охотой и разводят скот.

По всей славянской земле до самого степного окоема можно встретить русича.

А в степях Прикаспия и Причерноморья раскинулась могучая Золотая Орда, держава внука Чингисхана, Батыя, и его преемников.

Со времен Батыя русичи — данники татаро-монголов. Их переписчики и счетчики ведут учет по всей Руси, выход собирают и увозят в Орду, а сами удельные русские князья владеют своими землями милостью великого хана. В столицу Орды они ездят на поклон к великому хану. Здесь они судятся и клевещут друг на друга. В распрях княжеских сила ордынских ханов.

* * *

Отшумела Русь, отгуляла Масленицу, успокоилась. Тихо и по удельным княжествам. А в деревнях смерды приглядывались, когда первое тепло жевать начнет снег, чтобы по земле оралом пройти, рожь высеять.

Великий князь еще жил в Берендееве, когда с далеких Кавказских гор, из страны, которую кличут Колхидой, через Киев добрался до Переяславля-Залесского лекарь. Был он годами не стар, но, по слухам — а на Руси слухи летали быстрее птицы, — считался тот Амвросий лекарем искусным.

Великому князю Дмитрию Амвросий приглянулся, и князь доверил ему излечить Апраксию.

С этой надеждой и Берендеево покинул, во Владимир отправился, не чуя, что ждет его в стольном городе, какое известие подстерегает.

* * *

В стольный город Владимир на Клязьме превратился после того, как им побывали Ростов и Суздаль. За эти годы он разросся, сделался центром Русского государства и духовной столицей, когда сюда, во Владимир, из Киева перебрались русские митрополиты.

Первые городские стены, по преданиям, срубил князь Владимир Святославич, когда шел в землю словен, и назвал город своим именем. Тогда же и церковь соборную поставили и дали ей имя Пресвятой Богородицы.

Так гласит первая версия. А может, правы те летописцы, которые утверждали, что основал город на высоком северном берегу Клязьмы-реки Владимир Мономах?

Вьется река в песчаных берегах, а вдали, на южной стороне, отливают синевой леса.

За городскими укреплениями овраги, поросшие колючим кустарником. Тихо скользят воды Клязьмы, впадают в Оку, чтобы верст через сорок слиться у Нижнего Новгорода с могучей русской рекой Волгой.

Владимир обнесен двумя рядами укреплений. Внутренний город владимирцы назвали Печерним, находится он на возвышении и окружен каменной стеной. Это детинец.

Здесь дворец великого князя. «Княж двор» соединен переходами с чудным творением владимирских, суздальских и ростовских мастеровых — собором Дмитрия Солунского — дворцовой церковью великих князей.

В детинце и «владычные сени» — двор, где прежде жили владимирские епископы. Ныне палаты митрополита вплотную придвинулись к Успенскому собору.

Стены детинца на западе с трех сторон охватил Земляной город. Это вторая часть Владимира, густо заселенная ремесленным и торговым людом. В Земляном городе хоромы многих бояр.

С востока, с нагорной стороны, примкнул к владимирским стенам и рвам мастеровой посад. Жили в этой части города пахари, огородники и иной трудовой люд.

По спуску к Клязьме торговище и церковь Воздвижения. Церкви стоят по всему Владимиру. Когда орды Батыя овладели городом, в огне пожаров сгорели почти все деревянные церкви. С той поры владимирцы начали строить церкви из камня, подновили великокняжеский дворец и многие боярские хоромы, восстановили разрушенные каменные стены.

За детинцем разбросались по холмам и обрывам Клязьмы дома и избы. А внизу, по берегу реки, курились по-черному приземистые, вросшие в землю баньки…

Князь Дмитрий въехал в город через Золотые ворота, которые стояли во Владимире вот уже сотню лет.

В эти мартовские дни на бревенчатых мостовых блестели грязные лужи, весело чирикали, скакали проворные воробьи, пастух, щелкая кнутом, выгонял стадо на пастбище.

Несколько смердов, засунув топоры за веревочные пояски, шли к лесу.

В детинце великий князь сошел с коня, передал повод гридину. Помолился на Успенский собор и, миновав митрополичьи палаты, вступил на княжеский двор. Хотя день лишь начался, город уже зажил повседневной жизнью. У поварни свежевали тушу быка, мясники разделывали ее споро. Неподалеку мужики рубили дрова. Завидев князя, поклонились.

Навстречу Дмитрию уже торопился владимирский дворецкий Анкудин. Князь поднялся по ступеням, вошел в просторные светлые сени дворца. Анкудин принял княжий плащ.

— Ну, сказывай, Анкудин, как жилось без меня?

— На прошлой неделе князь городецкий приезжал, в Орду отправился, — ответил дворецкий.

Дмитрий от неожиданности остановился, поднял брови:

— Не говорил, зачем поехал?

Анкудин пожал плечами:

— Молчал. С ним бояре и несколько гридней. Без поезда подался, груз на вьючных конях.

Насупился князь, буркнул:

— Видать, с жалобой, стола искать.

Прошел в хоромы, окинул палату взглядом: те же сундуки кованые у стен, ларцы, лавки и столы. Все как было, когда в Новгород выезжал. Перед божницей лампада тлеет. Дмитрий перекрестился, вздохнул. Подумал: «Коли с жалобой, Бог ему судья». Встал спиной к отделанной изразцами печи. Тепло побежало по всему телу.

Спросил:

— Велик ли груз у Андрея?

— Все на конях вьючных.

Повернулся к дворецкому:

— Вели воеводу позвать.

Вскоре пришел Ростислав. Князь сказал:

— Андрей в Сарай отъехал. — Чуть погодя, добавил: — Подобна грому небесному весть эта.

— Ан, задумал недоброе городецкий князь. Может, княже, на обратном пути укараулим?

— К чему? Коли у него дела злобные, так пусть они на его совести останутся. Однако ты, воевода, помнить должен: ну как он с татарами воротится и Русь зорить начнет? В таком разе ему отпор надобно дать.

Ростислав слушал, хмурясь, а дворецкий переминался с ноги на ногу.

— Что еще скажешь, Анкудин?

— От гридней слышал, городецкий князь накануне у московского князя Даниила побывал.

Дмитрий промолчал, долго прохаживался по палате. Ростислав продолжал стоять скрестив руки.

— Нечиста совесть у князя Андрея, — сказал Анкудин, — ох как нечиста.

Великий князь остановился, поглядел на дворецкого:

— Так-то оно так, Анкудин, да не волен я в поступках князей удельных.

Дворецкий удалился. Дмитрий отстегнул саблю, с помощью отрока скинул кольчужную рубаху.

— У городецкого князя есть такие бояре, какие за его спиной стоят, — в том уверен. Одно горько: ужели и Даниил с ним? — как бы сам с собой рассуждал великий князь.

Присел к столу, обхватил голову. Воевода и отрок покинули палату. Дмитрий заговорил вслух:

— Кто они, что руку Андрея держат? Борис Ростовский, Федор Ярославский?

Всех князей перечислил. Нет, будто бы на него, Дмитрия, зла не держат. Да и в чем Андрей Дмитрия обвинит? Разве в том, что земель не прирезал. Но за это хан великого князя не накажет. Разве что о Копорье и Ладоге Андрей наплетет?

Неожиданно — даже пот прошиб — вспомнил мурзу Умара: неужели он сторону городецкого князя возьмет? Потеребил бороду, сам себя успокоил. Нет, Умар подарки получил, не должен руку Андрея держать.

Злобен городецкий князь, упаси бог. Даниила бы не подбил… А то, что он, Дмитрий, землями с братьями не делится, так откуда их взять? Аль запамятовал, как съезд князей в Любече определил: всяк владей вотчиной своей…

В палате сгустились сумерки. Снова вошел дворецкий, внес поставец со свечами, напомнил:

— Князь Дмитрий, ужин ждет.

Дмитрий поднялся, направился в трапезную. Здесь его уже дожидался Ростислав. Они ели молча. Но вот воевода промолвил:

— Как бы Андрей не воротился с татарами.

Дмитрий вздрогнул. Выкрикнул зло:

— Не хочу верить, что брат татар наведет! Козни против меня замысливает — это одно, но на разор пойти, Русь грабить? Не Каин же Андрей! В очи бы его поглядеть, прочитать, какие мысли в голове князя городецкого! Слышишь, Ростислав, не верю, что на измену Андрей горазд!

— Да какие мысли, когда злобствует он. А где злоба, там и предательство, — заметил воевода.

— Забыл завет отца нашего, Невского: не води недругов на землю родную.

Дмитрий закрыл глаза, потер виски. Не верилось, что брат измену замышляет. Ростислав еду отодвинул, ждал, что князь скажет. А у того лицо исказилось в гневе. Встал, резко отодвинул ногой стул:

— Не говори никому, воевода, что брат на брата замахивается. Может, облыжно все?

* * *

Городецкий князь торопился. Переправившись через Клязьму, он трое суток не делал ночных привалов: опасался погони. И только на четвертый день, к вечеру, велел поставить шатер.

Гридни сняли с вьючной лошади несколько поленьев, высекли огонь, и вскоре пламя костерка весело полыхало в степи. На таганке повесили казан, и в нем варился кулеш с солониной.

Гридни стреножили коней, выставили сторожу и улеглись на ночевку у костерка, разбросав войлочные попоны…

Чем глубже на юг от Владимира удалялся Андрей, тем больше давала о себе знать весна. Исчезли снежные задулины [16], из-под стаявших снегов пробились первые подснежники, степь менялась на глазах.

Неделю на вторую перевалило, как ехал князь Андрей. Зазеленела степь, а на речных плесах отдыхала с перелета дикая птица. Завидев с высоты воду, падала, плавала с шумом — видно, радовалась, чуя приближение к родным местам.

Лишь князь Андрей тревожился. Что ожидает его в главном городе Орды, в Сарае, честь или бесчестье? Поверит ли ему хан, велит ли дать ярлык на великое княжение?

Смутно на душе у городецкого князя, подчас он даже не замечает, чем живет степь. Грело, но не палило солнце, поднималось высоко, дни становились долгими, а ночи короткими. Топтали степь копыта русских коней. Вьючные кони, груженные подарками, шли в поводу. В сумерки гридни разбивали князю шатер, варили на костре гречневую кашу с салом вепря. Она дозревала в казане, и тогда на всю степь тянуло ее запахом. Засыпая, гридни лениво переговаривались, подседланные кони били копытами, и только стража бодрствовала.

Ночная степь была полна таинственных шорохов и звуков, она жила по своим неумолимым законам. Степь подчинялась этим законам и в тот час, когда проезжал городецкий князь, и прежде, когда по ней проносились орды Батыя, тянулись кибитки свирепых гуннов, ставили свои вежи [17] скифы и сарматы, печенеги и половцы.

Сон подолгу не приходил к князю Андрею. Среди ночи вдруг делалось ему страшно. Это когда вспоминал он отца, Александра Невского. Но городецкий князь гнал непрошеные мысли.

Когда становилось прохладно, Андрей кутался в корзно [18], смотрел на полог шатра. Тускло горела плошка, освещая походный столик и сваленное в углу оружие. За стенами шатра позванивали удилами кони, пофыркивали. У входа в шатер мерно посапывал юный гридин, и князь позавидовал ему: у него нет тех забот, какие одолевают его, Андрея.

Решение ехать в Орду начало зарождаться у городецкого князя давно и зрело постепенно. Все сомневался и остерегался. Больше всего опасался, ну как не примет его хан или, еще хуже, велит казнить, взяв сторону Дмитрия. В Орде всего можно ожидать.

Вот и младший брат, Даниил Московский, пытался отговорить его от поездки, сказывал: «Все мы Невские, гоже ли нам врозь тянуть?»

Ну и что, коли братья, а Дмитрий, эвон, на великое княжение уселся и еще Переяславский удел прихватил. Отчего же с братьями не поделиться?

И будто оправдывая себя, князь вздохнул:

— О-хо-хо, не по справедливости живет Дмитрий!

Накануне отъезда посоветовался он, Андрей, кое с кем из удельных князей. И что же? Ярославский и ростовский в один голос заявили: пора Дмитрию отказаться от великого княжения. А Михаил Тверской от разговора ускользнул. Да у князя городецкого на Михаила обиды нет, разве что досада сохранилась. Тверское княжество не Городецкое, и Тверь не Городец: и людом не обделена, и краше обустроена.

Вспомнилось, как, посаженный на княжение в Городце, он попрекнул отца в бедности удела. Строго глянул на него Невский, сказал как отрезал: «Всем вам, удельным князьям, быть под рукой великого князя. И он вам вместо отца будет. Без того Руси не подняться с колен, на какие ее Орда поставила. В одной упряжке вам ходить. А будете врозь тянуть, не сбросить Руси рабства. О народе русском вам думать…»

Больше, пока Невский был жив, Андрей о переделе уделов речи не заводил. Но зло на Дмитрия держал.

Как хотелось ему сесть на великое княжение, уж он бы княжил по справедливости! Но городецкий князь тут же задавал себе вопрос: как по справедливости? Будешь ли всем угоден, коли каждый князь норовит свой удел расширить?

Мысли Андрея на иное перекинулись. Еще удастся ли из Орды живым воротиться? Андрей не забыл, как всякий раз, когда отец уезжал в Орду, он всегда прощался со всеми, знал, что зависит от воли хана. Особенно при Берке.

За войлочными стенами шатра беспокойно заржали кони и раздались голоса караульных гридней. Андрей насторожился, привстал. Вдалеке слышался топот множества копыт. Городецкий князь догадался: стороной промчался табун тарпанов — диких коней, каких еще немало водилось в степи.

Проскакали, и будто стихла степь, замерла на короткое время. А вскоре в зарослях осоки, что на берегу пересыхающей речки, закричал коростель, ухнул филин, и все смолкло.

* * *

Чем ближе к Сараю, главному городу Орды, подъезжал князь Андрей, тем чаще встречались татарские стойбища, кибитки, юрты, высокие двухколесные арбы, многочисленные стада и табуны. Нередко вблизи юрт горели костры, и кизячный дым вился над висевшими на треногах казанами. Сновали татарки в шароварах, ярких кафтанчиках с перехватом. Тут же бегала крикливая, голосистая детвора, поднимали неистовый лай лютые псы.

— Звери, — заметил боярин Сазон и глазами указал на свору. — Ровно ордынцы в набеге.

Второй боярин, Ипполит, кивнул на табун и объездчиков:

— Кони татарские и в снежную пору сами себе корм добывают. А по весне, на первой траве, отъедаются и готовы к дальнему переходу.

Гридни разговор поддержали:

— Татарин с конем неразлучен и в набегах неутомим.

— Под седлом у ордынца мясо конское сырое. Он его в походе задом отбивает. Этакое мерзкое мясо им в лакомство.

Сазон хмыкнул:

— Татарин сыро мясо едал, да высоко прядал.

Князь Андрей промолчал. Тревога не покидала его: какую встречу готовят ему? Верно, в Сарае уже известно, что едет русский князь. Знают и о том, что везет он дары. На подарки в Сарае охочи и падки. Мурзы и беки льстивы, всяк на словах обещает слово доброе хану сказать, а на деле молчит, ждет, как хан себя поведет.

В прежние лета говорили: путь к сердцу хана лежит через его любимую жену. Иногда старшая жена могла напеть хану, и тогда от ее нашептываний зависела судьба князя, явившегося на поклон…

И городецкий князь подумал, что прежняя жена хана Телебуга умерла, но прошлым летом ему привезли из далекого Китая, из земель поднебесья, совсем юную ханшу Цинь. Она в короткий срок покорила хана своей красотой и прочно завладела его сердцем.

Но как попасть к ней? Говорят, она недоступна и ее стерегут верные хану нукеры [19]…

Всю оставшуюся дорогу князь Андрей ехал с мыслью о таинственной ханше и решил во всем положиться на волю Господа.

Главный город ханства Золотой Орды, Сарай, строили мастеровые со всего света. Рабы воздвигали великолепие своего времени. Побывавшие в Сарае очевидцы вспоминали, что это был один из красивейших городов в низовьях реки Итиль [20], на перекрестке торговых путей из камских булгар, русских княжеств и Крыма на Хорезм, в Среднюю Азию, Монголию и Китай.

Город разросся, и отсюда ханы руководили половиной мира. Могучая держава, еще не испытавшая во всей полноте будущей феодальной раздробленности.

После Батыя брат его, Берке, выше по течению Итиля, на его рукав, положил начало новому Сараю. С той поры оба города стали именоваться Сарай-Бату и Берке-Сарай. Оба они выросли в крупные ремесленно-торговые и культурные центры.

Ремесло и торговля были источниками больших доходов ханской казны. При Берке-хане Золотая Орда приняла мусульманство, но осталась державой веротерпимой. Еще великий Чингис завещал уважать любую религию.

От Берке-хана повелось строить в Сарае не только мечети, но и христианские храмы, иудейские синагоги. Стояли они неподалеку друг от друга, и жители обоих городов были вольны молиться тем богам, каким пожелают.

Христианский храм строился с подаяний верующих со всей Орды. Много помогал ему князь Александр Невский, приезжая в Сарай. По его просьбе Владимирский митрополит благословил и Сарайского епископа.

Городецкий князь намеревался побывать на исповеди в русском храме. Однако он не собирался открывать душу священнику. Разве поймет он, чего ждет князь Андрей от хана? Городецкий князь хотел получить от епископа благословение. Пусть он благословит его на встречу с молодой ханшей Цинь и поддержит русского князя, замолвит доброе слово хану.

Солнце уже давно повернуло на вторую половину, когда начался город. Домишки глинобитные, подслеповатые. Улочки беспорядочные, шпиль мечети вытянулся в небо, крыша христианского храма тесовая, а рядом еврейская синагога.

Город встретил князя шумом и гомоном. По улочкам проезжали тележки, арбы. Иногда в них были впряжены ослики или двугорбые верблюды. Из-за дувалов доносились удары кузнечных молотов. Вот прошла толпа, прогнали скот. Над городом повисла пыль. Кричали ослы, ржали кони. Слышалась многоязычная речь.

Вот прорысил отряд нукеров в кожаных панцирях, с луками, притороченными к седлам. На княжеских гридней внимания не обратили.

Боярин Сазон заметил:

— Люд здесь со всего мира. Все больше невольники. Короткая жизнь у них.

— Правду сказываешь, боярин, — откликнулись дружинники. — Коли бы их слезы в Итиль слить, вода бы из берегов вышла.

Въехали в узкую улочку, растянулись цепочкой. До караван-сарая, где обычно останавливались приезжие, оставалось совсем мало. Вдруг Сазон снова голос подал:

— А погляди-ка, князь Андрей, никак мурза Чаган к нам коня правит. Поди, помнишь, он у нас с переписчиками побывал.

Мурза скособочился с седла, закричал визгливо:

— Урус конязь, тебе и нойонам место в караван-сарае, а нукерам вели юрту за Сарай-городом ставить!

И, почесав оголенный под зеленым халатом толстый живот, ускакал.

Улочкой с торговыми лавками городецкий князь с боярами и гриднями, что сопровождали вьючных лошадей, въехали в распахнутые настежь ворота караван-сарая.

Двор был вымощен камнем, со всех сторон его охватывали двухъярусные строения, где внизу находились складские амбары, а наверху жилые каморы.

Пока гридни разгружали тюки, князь поднялся в свою камору, в которой все отдавало сыростью и прелью. Андрей присел на ковер по-татарски, скрестив ноги. Прикрыл глаза и как наяву снова увидел пыльные, грязные улочки Сарая. Сейчас бы в самый раз в бане попариться, да здесь у них, у неверных, какая баня?

Вошел Сазон, доложил, что пушнину разгрузили, внесли в амбар, а он, Сазон, успел разузнать, что на прошлой неделе хан с ближними мурзами и нойонами, с преданными нукерами удалился на летнюю стоянку, в степь, и когда вернется, никто не ведает. Скорее всего, по морозу. А еще разузнал Сазон, что ханша Цинь из Сарая никуда не выезжала, и если ей хан велит, то последует за ним в степное стойбище. Андрей нахмурился:

— А что, Сазон, ужели нам здесь до холодов быть?

Боярин руками развел:

— Отколь знать, княже, одному Богу ведомо.

— Ты, Сазон, разведай, — может, к ханше какие пути прознаешь.

Боярин удалился, а отрок внес таз с водой, подал князю рушник. Андрей умылся, снял с лица усталость, вытерся. Придвинув стоявший на ковре деревянный поднос с лепешкой и куском вареной конины, поел не торопясь, запил уже теплым квасом, поморщился:

— Эко пойло, не ядрено…

И задумался. Неужели попусту путь в Орду проделал? И в чем брата обвинять будет? Какой самый тяжелый грех за ним? Пожалуй, хан озлобится за то, что Дмитрий в Копорье и на Ладоге ордынский выход на себя взял…

Отрок поставил в углу зажженную плошку, по ковру, по полу разбросал войлочную попону, и городецкий князь улегся на покой…

Пробудили Андрея голоса. Это шумели торговые гости, ночевавшие в караван-сарае. Князь долго умывался, поел всухомятку лепешку с салом и луковицу, выбрался на улочку. Постоял, осмотрелся. Все, как и вчера: народ снует, арбы высокие, скрипучие, ослики и верблюды, рев и крики.

Пригладив пятерней волосы, Андрей направился к церкви.

В храме полумрак и пусто. Редкие иконы над алтарем и очи святых. Перекрестился Андрей, прошептал:

— Не введи, Господи, в искушение…

Вздрогнул от неожиданного голоса позади. За спиной стоял маленький седой священник в поношенной рясе и бархатном клобуке. Он придерживал серебряный крест, и его пронзительный взгляд впился в Андрея.

— Ты просишь Господа не вводить тебя в искушение, сыне?

— Да, отче.

— В чем заботы твои? Ведь ты сын князя Александра Невского?

— Да, отче, я князь Андрей Городецкий и приехал на поклон к хану.

— Разве ездят князья русские искать правды у хана татарского, который исповедует ислам?

— Но где искать истину, ежели нет ее на Руси и выше князя владимирского власти нет?

Сдвинув седые брови, священник промолвил:

— Мрак в душе твоей, князь Андрей, и только Всевышний прочитает, что в ней. Исповедь облегчит твой разум.

Городецкий князь протянул священнику горсть серебряных монет:

— Молись, отче, за меня, а исповедаться я еще успею.

Поцеловав руку епископа, Андрей удалился из церкви.

Возвращаясь в караван-сарай, он долго бродил по базару, где пахло пряностями и от товаров со всего Востока рябило в глазах.

Здесь было все: шелка и бархат, драгоценные камни и золото, искусные украшения и дорогое оружие, — но князь Андрей ничего этого не замечал. Он был под впечатлением встречи с епископом, который, конечно же, понял, о чем думал сын Невского, и не одобрял городецкого князя, явившегося искать правды у ордынского хана…

И потекли у князя Андрея дни, друг на друга похожие, со скудным кормлением черствой лепешкой, куском холодной конины и бурдюком вонючего кумыса. Бояре Сазон и Ипполит возопили в один голос:

— Княже, невмоготу нам, упроси ордынцев отпустить нас домой! С голоду уморят проклятые басурманы…

Городецкий князь грозно поглядел на бояр:

— Умолкните! Не наводчиком я сюда явился, а правдоискателем. Таким и на Русь явлюсь!..

Однажды приснился князю Андрею сон, будто пришел к нему Дмитрий, такой же худой, как и наяву, длинную, узкую бороду огладил и спросил укоризненно: «Почто же ты, брат Андрей, погибели мне ищешь? Зачем к хану побежал? В Орду подался не с чистым сердцем. Аль позабыл наказ отца нашего?»

Пробудился князь от говора в каморе. Голос Сазона спрашивал:

— Давно спит?

Отрок ответил:

— Да, изрядно.

Князь открыл глаза:

— С какими вестями, Сазон?

Боярин заулыбался:

— С добрыми, княже, с добрыми.

— Сказывай!

Городецкий князь вскочил.

— Побывал я у мурзы Чагана, сулил он свести тебя, княже, с сотником Нальбием, старшим в страже ханши Цинь.

— Ты, Сазон, поистине порадовал меня. Может, этот сотник проведет меня к ханше. Одари, боярин, Чагана и Нальбия щедро.

Сазон кивнул:

— Завтра, княже, исполню.

* * *

От Донца и Дона далеко на запад, до самого Буга, уходит степь. Она упирается в подошву гор Угорских. В дождливую пору, когда тучи низко опускаются, они цепляются за каменистую гряду и зависают над кручей.

Местами степь разрезают балки и овраги, поросшие густыми кустарниками. Балки и овраги — прибежище диких зверей. Здесь укрываются волчьи выводки, роют норы лисы, устраивают лежбища вепри.

С юга степь льнет к морю Сурожскому, уползает в Тавриду до гор Таврических, ложится к морю Русскому, именовавшемуся Понтом Эвксинским.

С севера степь переходит в лесостепь. Это уже граница Руси…

Когда-то в степи кочевали многочисленные племена. Их сменили печенеги. Они разбивали свои вежи, их многочисленные табуны паслись на привольных травах, а воины постоянно беспокоили города и села Киевской Руси.

Печенегов вытеснили половцы. Но вот ворвались орды татаро-монголов. Они прочно осели в степях Причерноморья.

Эти степи и калмыцкие степи до самых Кавказских гор — все вобрала в себя Золотая Орда. Но из нее два десятка лет назад отделилась орда хана Ногая, могущественного повелителя нескольких туменов. Ногай провозгласил себя ханом, независимым от Золотой Орды, и за ним, бывшим верховным командующим, последовали многие военачальники. За этой ордой прочно укрепилось имя Ногая.

В низовьях Днепра, где широкие плесы и в обилии водится водоплавающая птица, полноводная река расходится на несколько рукавов. Берега поросли густым камышом и тальником, высятся зеленой стеной летом, а в зиму, когда камыши пересыхают, делаются темно-серыми.

Река обильна рыбой: сом и сазан, щука и судак, карп и карась и еще всякая иная обитают в днепровских плавнях.

На днепровском левобережье, чуть выше порогов, где река рвется из своих каменистых берегов, расположились кибитки одного из туменов Ногайской Орды. Арбы и двуколки, юрты и просторные шатры, насколько хватает глазу, покрыли степь.

День у Орды начинался с восходом солнца. Едва оно выкатывалось и от Итиля его лучи разбегались по степи, Ногай выходил из шатра и, щуря и без того узкие глаза, окидывал взглядом стоянку.

Между кибитками и арбами горели костры. Они дымили кизяками и сухостоем, и их горький дым тянуло по степи, прятало в речных плавнях.

Невысокий плечистый Ногай, с лицом, изрытым оспой, и лысой, как шар, головой, был с виду медлительным и немногословным. Но стоило ему поставить ногу в стремя, как он делался быстрым и ловким. Его мысли работали мгновенно. Он отдавал команды своим темникам, и воины знали: с ним им обеспечена победа…

В степи на многие версты паслись стада и косяки коней. Табунщики объезжали их. У просторного шатра Ногая, у коновязи, кони ханских нукеров. Здесь же, высоко на шесте, бунчук хана.

Ногай поднял голову, посмотрел, как от гор Угорских потянулись облака. Они должны собраться в тучи и пролиться в степи дождем. Он даст степи жизнь, напоит реки, и трава пойдет в рост. Обильные пастбища радуют кочевника.

Почесавшись, хан направился к шатру. Вчера вечером к Ногаю пришел мурза Ахмыл. Он был в Сарае и привез оттуда известие. Когда Телебуг с верными ему воинами был уже в степи, в Сарай приехал городецкий князь. Он намерен ждать возвращения Телебуга. Ногайский хан догадывался, чего будет просить князь урусов Андрей.

Ногай усмехнулся, обнажив гнилые зубы, промолвил:

— Конязь Андрей коварный конязь. Он великого владимирского стола ищет. Хе!

Пальцем поманил начальника стражи:

— Рамазан, позови темников. Все мурзы пусть идут…

Сходились в юрту Ногая, ждать не заставили. Рассаживались на белой войлочной кошме вокруг большого казана с вареным мясом и горой лепешек, жаренных в конском жире. Они лежали на деревянном подносе рядом с бурдюком с кумысом.

Ногай сидел на кожаных подушках и лукаво посматривал на своих сподвижников. А они выжидали, когда первым заговорит хан. Он знал каждого из них. В те годы, когда Ногай отделился от Золотой Орды, они были кто сотниками, а иные еще в десятниках числились. Теперь все они темники и мурзы и не раз водили орду в набеги. С ними Ногай чувствовал силу и уверенность.

Молчат бывалые воины: если хан позвал их, ему есть о чем сказать.

Еще раз Ногай повел взглядом по сподвижникам и начал:

— Мурза Ахмыл говорил, в Сарай приполз городецкий конязь просить милости у Телебуга.

И замолк: ждал, что скажут сподвижники.

— Хе, — открыл рот темник Абдул, — конязь Андрей — сын Искандера.

— Конязь Андрей коварный, он не любит брата Дмитрия. Но почему он приполз в Сарай, а не к тебе, Ногай?

— Он не знает дорогу к нашим кибиткам, — зашумели в юрте.

— Мы напомним ему, — рассмеялся один из темников.

— Мы давно не горячили наших коней и не водили батыров на Урусию…

Но Ногай прервал его:

— Нет, Усеин, мы не направим наши тумены в землю урусов. Пусть конязь Андрей выпьет молока из табуна Телебуга, а мы подождем. Настанет время, и урусы приползут к нашим кочевьям. На брюхе приползут.

— Дзе, дзе! Хорошо говоришь, мудрый хан, — закивали татары.

— Урусы грызутся за кость, как стая псов, — проворчал Абдулка.

Ногай ощерился в усмешке:

— Когда урусские конязья разорвут друг другу пасти, мы протянем им руку, и они будут ее лизать.

В юрте задвигались, зашумели.

— Наше время еще не настало, — сказал Ногай. — Пусть конязь Андрей ждет милости от Телебуга.

Когда последний мурза покинул юрту, Ногай жестом подозвал начальника стражи:

— Ты все слышал, Рамазан, все видел?

Начальник стражи приложил ладонь к сердцу.

— Я не хочу, чтобы Телебуг оставался ханом Золотой Орды. Я не верю ему, он не верит мне. Пусть ханом будет Тохта. Ты понял меня, Рамазан?

Рамазан отвесил низкий поклон:

— Пусть будет, как ты решишь.

* * *

Дни выжидания утомительны в своем однообразии. Время будто остановилось. Задули горячие ветры, и над Сараем повисли пески. Песок несло на город, он оседал на лицах, засыпал глаза и уши, скрипел на зубах. Князь Андрей понимал: хан будет пережидать эту непогоду в степи, где нет изнуряющего зноя, а по утрам ласкает прохлада.

Городецкий князь ждал, когда его позовет ханша, и устал ждать. Он позвал боярина и проворчал:

— Мурза Чаган горазд подарки принимать да посулами отделываться. Напоминай ему, Сазон, чай, мы не в гости званы.

— Нальбий никаких вестей не подает.

— Доколе ждать, боярин? Ты уж на подарки не скупись.

— Аль я не разумею? Эвон, сколь им перепало! Однако не торопи, княже, всякому овощу созреть надобно…

И снова проходил день за днем, никто из ордынцев не бывал у городецкого князя, будто забыли о нем. Иногда у него рождалось желание бежать из Сарая. Но сам себя останавливал: из Орды не убежишь, задержат, и того хуже, в степи изловят и как пленника к хану доставят, на суд его.

Нервничал князь, боярину жаловался:

— Устал я, Сазон, не рад, что в Орду подался. Голосу разума не внял. Напомни Чагану, боярин.

Жаркие ветреные дни сменились грозовыми дождями, утренними зорями, а днем небо затягивали тучи. Они плыли низко, сверкали молнии, и гремел гром. Что вещал он русичам в Орде?

В такие дни князь Андрей отсиживался в каморе, не бывал на торге, не появлялся в церкви. Но городецкий князь знал, что за каждым его шагом в Орде следят, доносят в ханский дворец.

Но однажды, когда Андрей потерял всякую надежду, явился боярин Сазон и радостно воскликнул:

— Сегодня, княже, нас поведут к ханше!

Во дворец к Цинь их вел начальник караула мурза Нальбий. За князем следовали бояре Сазон и Ипполит, а за ними гридни несли два больших тюка с пушниной и парчой, бархатом и разными украшениями.

Длинными переходами их подвели к просторной палате, сделанной в форме большого шатра. Стража при виде мурзы Нальбия расступилась, и князь Андрей увидел ханшу.

Она восседала в кресле, обтянутом пурпурным бархатом, а позади теснились ее слуги. На городецкого князя смотрели черные, как переспелые сливы, глаза ханши Цинь с кукольным, набеленным и насурьмленным лицом.

Князь Андрей поклонился, едва коснувшись пальцами ворсистого ковра у ног Цинь, обутых в маленькие сафьяновые туфельки.

Качнув копной темных волос, она пропела:

— Конязь приехал из страны Урусии? Это земля данников великого хана?

— Да, прекрасная из прекрасных ханша, Русь — большая страна, где живут данники великого хана Золотой Орды, — ответил городецкий князь. — Мы привезли тебе, несравненная, дары из этой земли, чтобы ты знала, какие звери водятся в наших лесах.

Посторонился князь Андрей, и к ногам ханши легли шкурки соболей и куниц, белок и лисиц. Цинь взирала на все безразлично, и только в толпе слуг будто ветерок пошевелил листьями на дереве. Глаза ханши не выразили восхищения, даже когда отроки положили штуки парчи и атласа.

— Пусть меха согревают твое сердце, а парча будет украшением твоим, бесподобная Цинь.

Ханша повела рукой, проворные слуги в мгновение унесли подарки, а князь уже тянул к ней ларец, украшенный перламутром. На темном бархате лежали колты [21] и перстень дивной работы.

Чуть дрогнули губы Цинь, а одна из служанок поспешно приняла ларец, чтобы тут же унести.

— Чего ищет конязь урусов? — пропела ханша.

— Замолви за меня слово, несравненная ханша, великая ханум, — едва успел сказать городецкий князь, как его уже вытеснили из приемной.

* * *

Хотя и говорил Дмитрий, что не волен запрещать удельным князьям бывать в Орде, но отъезд Андрея вселил тревогу. Не хотел признаваться себе великий князь, что неспроста подался тот в Сарай, не с добрыми мыслями.

Сколько слышал Дмитрий — и об этом доносили летописи, — через кровь приходили к власти Рюриковичи. Сыновья князя Святослава делили власть: Владимир убил Ярополка, сын последнего, Святополк — Бориса и Глеба, на Лиственном поле бились за правление Мстислав с Ярославом…

Пытаются переделить власть сыновья князя Александра Невского. Зачем отправился Андрей в Орду? В чем станет он обвинять Дмитрия? Разве в том, что ходил тот в Копорье? Так надо было лопарей поучить и недоимки истребовать. А Русь Орде выход платит исправно, и он, великий князь, ордынским переписчикам и счетчикам помех не чинил.

«Господи, — говорил сам себе Дмитрий, — коли оговорит меня Андрей, не миновать беды».

И великий князь владимирский Дмитрий Александрович вспомнил отца, Александра Невского, его слова: «Великий князь будет великим, пока удельные князья ему повинуются».

Батый уважал его, потому как видел в нем воина и мудрого человека, разумом наделенного. А разум, говорил отец, великому князю надобен, чтобы дела государственные вершить не сгоряча.

Невский был уверен, что придет время, и поднимется Русь, встанет с колен и скинет ордынское иго…

Говорил Невский, сыновей поучая, да вняли ли они голосу разума?

В последние годы распри начали подтачивать и Золотую Орду. Воевода великого хана Ногай провозгласил себя ханом Ногайской Орды, и отныне его многочисленные соплеменники кочуют своей ордой. Золотоордынский хан остерегается Ногая. Обе эти орды берут выход с русских удельных князей.

В Переяславле-Залесском Дмитрий спросил у бояр, кому платит Русь, и боярин Никодим рукой махнул:

— Нерадивый хозяин овцу и дважды острижет.

Дмитрий согласился с боярином: набеги ордынцев непредсказуемы. Ожидаешь их на Клязьме, а они с Угры набежали.

Во Владимир Дмитрий приехал, едва теплом потянуло. Лед стоял на Клязьме, но уже набухал, синеть начал. Владимирцы ждали ледохода, выходили на берег поглазеть. Клязьма тронется — рыба пойдет на нерест. Рыбаки жгли костры, смолили лодки, чинили сети.

Затрещал лед — на весь Владимир громовые раскаты. Исписали Клязьму ледовые разводы, льдина на льдину полезла, потом шуга поплыла. Вышел Дмитрий на реку — с высокого берега далеко видно. Зазеленели леса и подлески, над деревьями закружились птицы: видно, гнезда облюбовывали, каркали резко.

Рядом с князем остановился воевода, речь об ином повел:

— Татар по весне ожидать надобно. Сейчас их табуны на выпасах.

Дмитрий промолчал. Всем известно, за добычей ордынцы в набег подаются летом, ближе к осени. А воевода свое продолжает:

— Два месяца, как городецкий князь в Орде.

Снова промолчал Дмитрий, с тоской подумал: «Наведет Андрей татар — позор Невским». А вслух сказал:

— За наплавным мостом караулы усиль.

— Аль ордынцев это остановит? Клязьма для них не преграда, они вплавь перебираются.

— Не о том я, Ростислав. Вели городецкого князя перенять. Однако не хочу верить, что Андрей зло замышляет.

Усмехнулся воевода:

— Аль он добра ищет?

Спустились по тропинке с кручи, во дворец направились, дорогой продолжая переговариваться:

— Князья ростовские распри затевают.

— Из малой искры как бы пламя не заполыхало.

— Этого опасаюсь.

Глава 3

В конце первого летнего месяца великий князь ехал из Ростова, что на озере Неро. Было раннее утро. Серело небо, и на востоке зарделась утренняя звезда. Одиночными пересвистами пробуждался лес. Потом вдруг ожил, наполнился трелями и переливами.

День начался.

В свое время и Ростов, и Суздаль побывали стольными городами. Затем их сменил Владимир. На Клязьме сходились торговые пути на Волгу, а уже по этой могучей реке плыли суда в далекие края, богатые и таинственные земли Востока.

Но явились орды татаро-монголов, разорили Русь, и зачахла торговля, медленно угасло величие города Владимира…

Дорога от Ростова тянулась, минуя Переяславль-Залесский, пролегала землями мещерскими, где проживвал мирный народ мещера. Он растил хлеб, охотился, бортничал, селился немногочисленными деревнями, платил выход Орде, выплачивал дань боярам, скрывался по лесным глухоманям, за болотными хлябями, выкладывая дороги по топям сосновыми слегами.

Ехал князь с дружиной по лесной окраине, глушь, чащоба — рукой подать. Дорога повела сосняком. Высокие деревья потянулись к небу. Петляет дорога: то расширится, то сузится. Гридни следуют за князем гуськом.

Иногда дорога вырывается на поляну и снова уводит в лес. Ведет князя мещерский мужичок-проводник, без седла трясется на брюхатой лошаденке, знай мурлычет песенку по-своему, а о чем — не разберешь.

Ведет он гридней лесистым, болотистым краем уверенно. Его не страшат топи, и уговор у него: выйдут на твердь — и конец его обязанностям, возвращается в свою деревню.

Под князем конь могучих статей, и идет он весело, играючи, то и дело длинным хвостом отгоняя всякого гнуса.

Великий князь Дмитрий задумался, мысли одна другую теснят. Об Андрее ничего не известно, а вот ростовские князья Дмитрий и Константин перессорились. Едва отца зарыли — не стало князя Бориса, — как братья от Белозерского удела часть земель урвали и едва меж собой не перегрызлись: каждый норовил на ростовский стол умоститься — насилу примирил их великий князь.

Воевода Ростислав говорил: «Не доведи, княже, до усобицы, не то ввяжутся татары и примутся разорять и грабить Русь».

Вот и ездил великий князь мирить братьев. Каждый обиды высказывал, за бороды хватались. Будто восстановил мир князь Дмитрий. А надолго ли?

Слушал Дмитрий братьев и думал: «Вот так и они с Андреем друг друга попрекают. Злобствует Андрей, родство забыл, поди, перед ханом на коленях ползает».

Опустил Дмитрий голову. Молчат гридни, подремывают в седлах. Утомились, пора отдых дать да и мужика мещерского отпустить. Места дальше знакомые, и болотам конец. За той дальней опушкой леса владимирские, сколько раз езженые…

К исходу дня в лесу начало темнеть. Выбрались на поляну. Впереди избенка, по оконце в землю вросла. Дранка от времени потемнела. А оконце, затянутое бычьим пузырем, смотрит на мир одноглазо. У избушки — несколько колод с пчелами.

Навстречу князю шел старик бортник. Из-под кустистых бровей внимательно разглядывал гостей. Был он в летах, но крепок и голос имел молодой.

— Здрав будь, старик. Дозволь гридням передохнуть у тебя.

— Леса, княже, не меряны — и тебе, и гридням места достаточно. Присядь к тому столу, я тебя медком угощу.

Пока гридни стреноживали коней и разжигали костер, старик поставил на столик глиняную миску с медом, рядом положил ломоть ржаного хлеба.

В миске плавали куски вощины с янтарными каплями меда.

Положив ладони на колени, старик говорил не торопясь, будто вспоминая о чем-то:

— Меня, княже, Ермолаем кличут. А тебя я сразу признал. Последний раз встречал, когда отец твой, Александр Ярославич, вживе был. Невский хоть и суров казался с виду, однако справедлив. Вот здесь, на этом месте, сидел, разговор со мной душевный вел… А вскорости этими местами брат его Андрей с молоденькой женой от ордынцев бежал. Они его дружину посекли и Владимир разорили…

Слушал Дмитрий, головой покачивал. Потом подался вперед, сказал:

— Рассуди нас, Ермолай, с братом, правду говори.

Насупился бортник, спросил:

— Тебя отец великим князем посадил?

— Истинно, старик.

Качнул головой бортник, промолвил:

— Не по правде жить хочет городецкий князь, не по правде.

Вокруг миски роились пчелы, жужжали. Ермолай следил за ними.

— Видишь этот рой? Эти пчелы хотят брать мед, какой поближе, без труда. Так и брат твой. И не мыслит он, чем все обернуться может. Не единожды видел я, как осы рой грабят, ровно ордынцы. А ростовские князья? Чем они лучше ос? Бесчестьем живут.

— Твоя правда, старик. Не раз думал я, жизнь дана человеку один раз, и много ли уносит он с собой в могилу, в загробную жизнь? Может, отречься мне от великого стола? Отчего брат ко мне неприязнь питает?

Улыбнулся бортник в бороду, хмыкнул:

— Откажешься, княже, от стола владимирского, городецкий князь и Переяславль-Залесский пожелает. Нет, княже, по старшинству тебе столом владимирским владеть.

* * *

Догорала последняя звезда, а городецкого князя сон не брал. Беспокойные мысли одна за другой в голову лезли. Дома случится такое, князь из хором на свежий воздух выберется, на небо посмотрит, вдаль глаза переведет, туда, где леса и луг приречный. За городской стеной хоромы боярские, палаты епископа…

А здесь, в Сарае, из каморки выйдет — со второго яруса только и видны в темени мазанки глинобитные, тополя высокие и небо в крупных звездах.

Смотрит князь, сколько душ человеческих прибрал Господь. Бог един что для православного, что для мусульманина, что для иудея. Человек под Богом ходит. Он дарует жизнь и волен забрать ее.

Побывав у ханши, городецкий князь ждал возвращения хана. Он надеялся, что Телебуг даст ему ярлык на великое княжение. Придет время, и удельное княжество будет принадлежать ему.

Но планам городецкого князя не суждено было сбыться. По Сараю, ближним и дальним улусам поползла зловещая весть: Телебуга убили!

Кто и как это сделал, никто не знал. Одно говорили: ханом Золотой Орды стал Тохта.

В душевном расстройстве был князь Андрей: ужели, думал он, до следующих весенних дней сидеть ему в Сарае?

Однажды прокрался в караван-сарай мурза Чаган. Пришел, таясь, и сообщил: новый хан велел всех жен Телебуга вывезти в улус, что у гор Кавказских, и лишь ханше Цинь позволено остаться во дворце.

В неведении пребывал городецкий князь. Тоненькой ниточкой теплилась надежда, что Тохта будет благоволить к Цинь и она сумеет замолвить за городецкого князя доброе слово…

Минул месяц в выжидании. Князь Андрей уже и надеяться перестал, когда за ним прибыл слуга хана и повел его во дворец.

Городецкий князь шел знакомой дорогой, какой вели его к ханше. Миновав многочисленные караулы, он очутился в просторном зале, где толпились ханские вельможи.

Быстрым взглядом Андрей отыскал самого хана. Маленький чернобородый хан в зеленой чалме и зеленом чапане с изумрудными застежками сидел на высоком, отделанном перламутром троне и в упор разглядывал русского князя.

Тохту окружали ханские советники и темники. Они тоже смотрели на шагавшего по красной дорожке городецкого князя. У того в коленях дрожь, и голову не покидала мысль: подобру ли воротится?

Остановился в нескольких шагах, низко поклонился. Произнес заученное приветствие:

— Много лет здравствовать тебе, великий хан. Подарки слуги твои принесут.

Черные глаза хана впились в городецкого князя. Затаили дыхание ханские советники и темники, ждали, что скажет Тохта. Наконец он подал голос:

— От кого обиды терпишь, конязь Андрей?

— Великий хан, князь владимирский Дмитрий обиды удельным князьям чинит. Несправедливость от него терпим, в скудости он держит нас.

— Да! Вы оба — дети конязя Искандера, как судить вас?

И, хмуро посмотрев на князя Андрея, сделал кому-то знак…

Городецкого князя вывели из дворца, и вскоре он уже был в караван-сарае.

* * *

У самого берега Ахтубы горы камня и мрамора. Здесь при хане Берке началось строительство ханского дворца. По замыслу, он должен был быть по-восточному легок и отточен. Но с той поры, как после смерти Берке пошла борьба за ханскую власть, строительство почти остановилось. Ханы довольствовались деревянным дворцом, поставленным еще Бату-ханом. Дворцовые хоромы, рубленные мастерами из Владимира и Ростора, Суздаля и Москвы, получились просторными, о двух ярусах, с переходами и башнями. Говорили, что с самой высокой башенки любил смотреть на город, в степные и заволжские дали свирепый хозяин дворца хан Батый.

Сарай с его широкими пыльными улицами, с глинобитными мазанками, мечетями, церковью и синагогой был настолько велик, что поражал всех, кто впервые бывал здесь. Особенно восхищали базары, шумные, крикливые, многоязыкие, с обилием товаров. Здесь вели торг с рассвета и дотемна гости со всех стран. Они приезжали в Сарай из Италийской земли и Скандинавии, из немецких городов и Византии, из Бухары и Хивы, Самарканда и Хорезма, и, конечно, бывали в Сарае русские торговые люди. Они добирались сюда с превеликим бережением, их подстерегали опасности на всем тысячеверстном пути.

В зимнюю пору торг замирал, и жизнь в столице Золотой Орды делалась размеренной. Караван-сараи были безлюдны, за дувалами и купеческими пристанищами слышались лишь голоса караульных и ярились лютые псы. И только по-прежнему трудился мастеровой люд, согнанный в Сарай, чтобы своим покорным трудом укреплять и приумножать богатство Золотой Орды.

Хан Тохта, кутаясь в стеганый, подбитый мехом халат, медленно переходил из зала в зал. Во дворце не было печей, и зимой он обогревался жаровнями. День и ночь горели древесные угли. За огнем следили рабы, и, если жаровня гасла, их жестоко наказывали.

Ногай мнит, что хан Тохта боится его. Он рассчитывает на своих союзников-половцев, однако им не успеть прийти к нему на помощь, прежде чем над ним свершится суд хана Золотой Орды. Ногаю нет пощады, и Тохте неведома жалость. Ногаю поломают хребет и бросят подыхать в степи. В муках он станет молить о смерти, но она не скоро явится к нему.

Тохте известно все, что творится в стане у Ногая. Все сведения хан Золотой Орды получает от темника Егудая и от начальника стражи Ногая, богатура [22] Зията. Ногай верит Зияту и не догадывается, что богатур Зият служит Тохте. Ногай пригрел змею на груди, и она его ужалит смертельно.

Посыпал мелкий колючий снег, и Тохта удалился во дворец. Здесь тоже было безлюдно, как и в ханском дворе. У двери замер караул — два крепких богатура с копьями и пристегнутыми к поясу саблями. Хан подошел к жаровне, протянул руки над тлеющими углями, тепло поползло в широкие рукава халата.

Тенью проскользнул евнух, напомнив Тохте о женах, живших на второй половине дворца. Хан подумал о них и забыл. Жены не нужны ему, он презирал женщин. Даже свою мать, когда она начала вмешиваться в государственные дела, Тохта велел увезти в далекое кочевье, где-то там ее вежа, но хан ни разу не наведался к ней.

Иногда у Тохты появлялось желание удалить из дворца своих жен, надоедавших своим пустым чириканьем. Когда они развеселятся не в меру, Тохта велит евнуху унять их, и тот, с позволения хана, поучает ханских жен толстой плетью. Крик и визг Тохта слушает с удовлетворением.

Согревшись у жаровни, хан перешел в зал, устланный коврами, с подушками, набитыми верблюжьей шерстью. Это любимый зал Тохты. Здесь он, восседая на подушках, проводит советы, выслушивает нойонов, принимает послов. Здесь становятся перед ним на колени русские князья и он, хан, волен в их жизни и смерти. В такие часы Тохта видит себя таким же могучим, как Бату-хан или Берке-хан. А может, подобным далекому предку Чингису?

Тохта хлопнул в ладоши, вбежавшему слуге велел позвать темника Егудая.

* * *

Человек разумный не живет без душевной боли. Сопричастный природе, окружающему миру, он принимает близко к сердцу горе и страдания людские. Только тварь бездуховная лишена сомнений и терзаний, в ней живут лишь осторожность и ярость, если что-то угрожает жизни ее или ее детенышам.

Сарайский епископ Исмаил благодарен Всевышнему, что сделал его пастырем. Сколько помнит себя Исмаил, он служил людям. И тогда, когда был послушником у епископа Феогноста, и тогда, когда посвятили его в священники, и теперь, став епископом, он продолжал заботиться о своей пастве. Он благоговейно относился к своему имени, данному ему в честь святого Исмаила, персиянина Халкидонского. Утешая страждущих, епископ призывал их к терпению.

В раздумьях он искал оправдания князьям, но не находил. Он видел, как они, являясь в Сарай на поклон к хану, добивались погибели друг друга, стараясь завладеть чьим-то княжеством. А на съезде хватались за мечи, и Исмаилу едва удавалось унять их. Князья рвали русскую землю, каждый тянул к своему уделу, и никого не заботила Русь. А враги разоряли ее — Орда и шведы, Литва и немцы… Рыцари в чело норовят ударить, шведы — в оплечье, а Орда — в подбрюшину, да так, что дух перехватывает.

Им бы, князьям, объединиться, тогда бы испытали враги силу народа, неповадно было бы искать удачи на Руси, не мыкали бы горе угнанные в полон, не орошали кровью и слезами скорбный путь в неволю…

Так рассуждал сам с собой сарайский епископ, обходя своих прихожан. В то отдаленное время даже облеченный великим саном духовный пастырь шел к человеку, не дожидаясь, пока тот явится к нему. Епархия у сарайского епископа бедна и мала, но она в стане врагов. Напутствуя Исмаила, митрополит Максим наказывал: «Помни о том, лечи души словом Божьим».

Припорошенной снегом улицей Исмаил шагал вдоль дувалов, заходил во дворы, безошибочно определяя, в каком закутке обитают рабы.

Старые и молодые, угнанные совсем недавно, они были искусными мастерами: каменщиками и плотниками, кузнецами и гончарами. Исмаил знал судьбу каждого, каков и откуда родом. Они, рожденные в землях рязанских и ростово-суздальских, владимирских и переяславских, московских и тверских, теперь были обречены доживать остаток лет в неволе.

Многие из них жили на чужбине не один десяток лет, годами не слышали, чтобы назвали их по имени. Как далекий сон виделась им родная сторона.

Утешительное, доброе слово епископа на короткий миг притупляло боль, глаза влажнели от слез.

Подбодрив молодого мастерового, год как угнанного в Орду из Московской земли, епископ направился к древнему, полуслепому рабу. Он валялся в темной сырой каморе на истлевшем потнике. Епископ опустился перед ним на колени, положил ладонь на лоб:

— Больно, Авдеюшка?

— Больно, владыка. Не телу, душе больно. Мне бы легче было, коль знал, что лежать моим костям в родной земле.

— Терпи, Авдеюшка.

В потемках Исмаил не увидел, но догадался, как горько усмехнулся старик.

— Сорок лет терплю, владыка. — Костлявой рукой он поднес к губам руку епископа. — Исповедаться хочу… Не знал Ростов золотых дел мастера искусней меня. Жил я, не ведая нужды, жениться намерился. Но налетели поганые, и оказался я в рабстве. Работал на хозяина, и сарайские красавицы носят мои украшения. Но теперь я стар, и глаза мои не видят, а руки трясутся. Вот и бросил меня хозяин, мурза Чета, умирать позабытым людьми и Богом. Разве вот ты один, владыка, навещаешь меня, да добрая стряпуха приносит еду… Поговорил бы ты, владыка, с мурзой, пусть отпустит умирать на Русь. Пользы от меня ныне ни на деньгу.

Исмаил перекрестил старика:

— Нет на тебе грехов, Авдеюшка. Жил ты праведно, и за то воздаст тебе Господь, за дело твое. А с Четой поговорю, замолвлю слово, авось сделает он добро…

Покинув старика, Исмаил отправился не домой, а к мурзе. Устал епископ сегодня, чужая боль не обошла его стороной, но хотел он еще увидеть Чету.

Дом мурзы у самого базара. Глухая стена из белого ракушечника почти вплотную примыкала к дувалу. Злые псы кинулись под ноги епископу, едва он открыл калитку. Властный голос хозяина остановил их. Мурза удивился:

— Ты никогда не бывал у меня, поп. Что привело тебя ко мне, мусульманину?

Исмаил поклонился Чете:

— Не оскудеет рука дающего, и пусть добро воздастся сторицей.

— Ты к чему это, поп?

— Прошу тебя, сын мой, много лет рабу твоему Авдею, и не может он теперь исполнять то, что умели его руки. Смерть стоит у ног Авдея, и хочу просить я: позволь умереть ему на родной земле.

Мурза расхохотался:

— Ты выжил из ума, поп. Я отпущу Авдея, если дашь мне за него выкуп.

— Но мой приход беден.

— Ты возьмешь у конязя, какой первым приедет в Сарай.

Но сарайский епископ Исмаил знал, что до весеннего тепла никто из князей не побывает в Сарае, а старый мастер вряд ли дотлеет до конца зимы. По всему видно, покоиться ему в чужой земле. А если и отыскал бы епископ деньги на выкуп, то с кем отправить старика на Русь?

«Сколько же их, потерявших отечество, влачит рабскую жизнь в Орде, и кто повинен в том?» — задавал епископ сам себе вопрос, и ответ был один: повинны князья-усобники.

— Доколе? Господи, — молил Исмаил, — вразуми, наставь на путь истинный, отведи грозу от русской земли, спаси людей ее!

С моря Хвалынского дул сырой, пронзительный ветер, съедал снег. В домике епископа было неуютно, холодно. Исмаил кутался в овчинный тулуп, смотрел, как в печи скупо горят сухие кизяки. Разве могли они дать тепло, какое исходило от березовых дров? Поленья, щедро подброшенные в печь, горели жарко, и оттого в избах, даже топившихся по-черному, воздух был сухой и горячий.

Наезжая на Русь, Исмаил любил спать на полатях, где можно разоблачиться, сбросить с себя все верхнее платье. Отдыхало тело, и не пробирала дрожь.

В последний приезд во Владимир епископ узнал: митрополит Максим болен, и недалек тот час, когда душа его предстанет перед Богом. Кто будет преемником Максима, на кого укажет константинопольский патриарх? Дал бы Господь того, кто будет надежным помощником князю, собирателю Руси. А что такой князь непременно сыщется, сарайский епископ уверен. Трудно будет ему сломить князей-усобников, но не в силе правда, а в Боге, в истине. Как бы он, Исмаил, хотел дожить до такого часа, чтобы увидеть Русь, освободившуюся от татарского ига, чтобы не слышать колесного скрипа арб и визгливых криков баскаков! Порастут татарские тропы высоким бурьяном, и будет сочной трава на землях, окропленных кровью русичей, угоняемых в полон.

Сарайский епископ широко осенил себя двуперстием, сказал:

— И тогда быть Руси в величии и никаким стервятникам не терзать ее.

Мысленно Исмаил перебирал удельных князей. Великий князь Дмитрий? Нет, слаба его властная рука. Андрей Александрович? Нет, этому не быть собирателем, хоть и властолюбив, а разумом обделен, в Орде опору ищет. Тверской Михаил Ярославич? Но его князья не поддержат. Михаил и Андрей соперники…

Всех князей перебрал епископ и ни на одном не мог остановиться. А вот о сыновьях московского князя Даниила, Юрии и Иване, Исмаил даже не помыслил. Да и самого Даниила Александровича он не брал в расчет: слишком мало княжество Московское, чтобы ему объединять удельную Русь.

— О-хо-хо, — вздохнул епископ, — неисповедимы пути твои, Господи. Ужели заблуждаюсь я в помыслах своих и не быть Руси единой?

Но Исмаил отогнал от себя Сомнения — время величия земли русской наступит, Господь не отвернет от нее лик свой.

Монашка поставила гречневую кашу, залила ее молоком. Сотворив молитву, Исмаил сел за стол. Вспомнил, как навестил он в Городце князя Андрея с женой, молодой княгиней Анастасией. Она исповедалась у епископа, дала на церковь серебро и золото. Княгиня Анастасия угощала епископа ухой из краснорыбицы, свежепробивной икрой и медом из разнотравья.

В глазах княгини Исмаил уловил страдание. Спросил: «Вижу печаль в душе твоей. Что терзает тебя?»

Княгиня Анастасия только очи потупила, а епископ не стал допытываться. На исповеди покается, и тогда отпустятся ей грехи, коли они за ней водятся.

Исмаил ел, а монашка, сцепив на животе руки, молча взирала на его трапезу. Вот уже больше шестнадцати лет жила она в этом доме. Служила владыке Феогносту; теперь за владыкой Исмаилом доглядывает. Много лет назад угнали ее ордынцы, на невольничьем базаре купил ее епископ Феогност. Домой, на Рязанщину, она отказалась ехать: никого у нее не осталось, а тут и церковь приберет, и просфоры выпечет, да и владыке приготовит, обстирает…

Монахиня молчалива, но и Исмаил немногословен. Даже в проповедях он краток.

Давно, так давно, что епископу кажется, это происходило не с ним, он, маленький, тщедушный мальчик, жил в Рязани. Отец выделывал кожи, и от бочек, стоявших в сенях, всегда исходил кислый дух.

Рядом с избой была церковь, и Исмаил днями пропадал в ней. От дьячка познал книжную премудрость и службу. Однажды отец сказал матери: «Из этого молчуна скорняка не жди, ему дорога в попы…»

Когда епископ отодвинул чашу с едой, монахиня промолвила:

— Владыка, старый мастер, что живет у мурзы Четы, присылал, исповедаться хочет.

— Почему раньше молчала? — недовольно проворчал Исмаил и, сняв с полки нагольный тулуп, вышел из дома.

* * *

— Владыка, ты внял моему зову. Я знал, ты не забудешь меня, когда пробьет мой час.

Исмаил опустился на колени, положил ладонь на лоб умирающего:

— Господь услышал страдания твои, искусный мастер.

— Ведаю, смерть явилась ко мне на чужбине. Заглядывал ко мне в камору мурза, говорил — выкуп за меня назначил. Кому я ныне нужен? Исповедаться хочу, владыка.

Старик долго молчал. Исмаил не торопил. Но вот Авдей едва слышно вздохнул:

— Ты, владыка, знаешь меня как мастера, но я убивец, татар пожег… В те годы, когда они в Ростов нагрянули… Набились ко мне в избу, а в полночь я выбрался, двери колом подпер и искру на соломенную крышу высек. И поныне слышу крики людские… Теперь терзаюсь. Жалко, и молю Бога, чтобы отпустил мне грехи мои тяжкие… Может, за мое убивство и обрек меня Всевышний на вечное страдание? На Страшном суде готов нести ответ… А ныне, владыка, отпусти мне грехи мои, может, смерть легче приму…

Исповедав, Исмаил покинул умирающего, уходил со слезами на глазах. Трудно, ох как трудно врачевать душу, а еще труднее отпускать грехи. Что скажет он, владыка, епископ сарайский, когда сам встанет перед Господом, судьей строгим, но справедливым? Может, спросит Господь: «Как посмел ты, Исмаил, прощать человеку вины его, когда он лишь мне подсуден?»

Что ответит он, епископ, на вопрос Господа, чем оправдается?

Терзаемый сомнениями, в ту ночь долго не мог заснуть Исмаил. А когда сон все же сморил его, привиделся ему Господь. Он стоял высоко, простерев руки, и все, сколько было люда, пали перед ним ниц. Но он обратился к одному сарайскому епископу: «Как осмелился ты, облеченный высоким саном, сомневаться? Я наделил вас, пастырей, властью, чтобы вы отпускали грехи на земле живущим, были лекарями духовными, а на небесах я вершу суд, и каждый, кто предстанет передо мной, ответ понесет по делам его».

Исмаил, как наяву, видел Господа и слышал его голос. Пробудился, встал на колени перед распятием:

— Вразумил ты меня, Господи, наставил на путь истинный!

И тут же сотворил благодарственный молебен.

Помолившись, епископ сел к столу и, обхватив ладонями седые виски, долго думал. Мысли его плутали. Они то уводили Исмаила назад, в прожитое, то уносились в будущее. Епископ говорил сам себе, что вот жил на свете старик, золотых дел мастер, родом из Ростова, красотой его творений любовались красавицы. Живет в Сарае прекрасный каменотес Гавриил. Его узоры украшают ханский дворец, который снова принялись строить в Орде. Или суздальский плотник Лука, чей топор рубил хану бревенчатый дворец. Скоро они уйдут в мир иной, и кто вспомнит о них? Верно, скажут, глядя на творения их рук: «Трудами рабов, угнанных с Руси, возводился этот город в низовьях Волги». А имена мастеровых? Кто будет знать их? Безвестными пришли они в этот мир, безвестными и покинут его… Но он, Исмаил, епископ сарайский, видел этих людей, русских по крови, жил их страданиями, терзался вместе с ними душевно. Вспомнят ли о нем? Коли помянут его имя, то пусть помянут и несчастных, живших рабами на чужбине. А уж коли уцелеет что-либо от наших лет и увидят сотворенное потомки, то, верно, изрекут: «Эко диво дивное создали праотцы!» И правду назовут правдой. Помянут добрым словом безымянных творцов прекрасного и помолятся за упокой их душ…

Ударил церковный колокол, позвал к заутрене. Сегодня он, сарайский епископ, проведет службу. Он прочитает своим прихожанам псалом тридцать третий, в коем Господь спасает смиренных и карает злых. Свою проповедь епископ Исмаил закончит словами из Псалтыря: «Много скорбей у праведного, и от всех их избавит его Господь… Избавит Господь душу рабов своих, и никто из уповающих на Него не погибнет».

* * *

— Урус, выбирайся!

Вылез Савватий — ночь лунная, и звезды яркие. Как бежать, когда все как на ладони видно?

Но Гасан уже сует ему в руки узелок с едой, шепчет:

— Иди, куда татарская тропа указывает, а от излучины влево примешь. Да помни: это Орды дорога.

Спешит Савватий, ног не чуя, радуется — обрел свободу. Но едва о том подумал, откуда ни возьмись два татарина, на него навалились, душат, орут. У Савватия дыхание перехватило. Пробудился — лежит он на гнилой соломе, а караульный Гасан кричит в поруб, будит суздальских каменщиков.

Рассказал Савватий Гасану о сне, а тот хохочет:

— Дурак ты, урус, ну как убежишь, когда в яме сидишь и я тебя сторожу? Если отпущу, мне хребет поломают. Нет, урус, забудь об этом, не то прознают, колодки на тебя набьют. У ханских слуг уши сторожевых псов…

* * *

Из Мурома во Владимир к великому князю скакал гонец. В беге пластался конь, птицей летел. Тревожная весть у гридина.

По наплавному мосту через Клязьму он повел коня в поводу, осторожно, чтобы не оступился, не оказался в реке. Конь тянулся к воде, устало поводил боками, но гридин твердо сдерживал его, знал, что загнанному коню пить равносильно смерти. А гридину еще скакать и скакать. Пусть недалеко осталось, но надобно поспеть вовремя.

Проведя коня по мосту, гридин снова вскочил в седло и, выехав на кручу, погнал через посад и земляной город, мимо изб и хором к детинцу, где за каменными стенами стоят княжеский дворец и митрополичьи палаты, боярские терема и собор. Там, у князя, он сообщит тревожную весть.

Двое суток гридин без сна, уморился. И конь в мыле, губы в пене, вот-вот рухнет.

Гридин шепчет:

— Выдержи, милый, выдержи. Не пади!

Сторожа донесли из степи — татары Оку перешли, орда, того и гляди, на русские земли навалится. А ведет татар городецкий князь.

Едва гонец донес Дмитрию и воеводе об этом, как в палату к князю стали собираться бояре из старшей дружины. По всему Владимиру затрубили рожки, и потянулся мастеровой люд под прикрытие городских укреплений. Шли кто с чем: с пиками и мечами, луками и вилами-двузубцами. Сходились молчаливо, угрюмые, готовые защищаться, оберегать свои семьи, свои жилища. Знали: орда разбойничать идет.

Когда ближние бояре сошлись в палате дворца, великий князь посмотрел на каждого, произнес мрачно:

— Вот и ответ на вопрос, зачем городецкий князь в Орду подался. — Вздохнул горько. — А ведь я не хотел верить, что брат мой, сын Невского, татар на нас наведет.

Из-под седых бровей на бояр смотрели печальные глаза. Вот его взгляд остановился на воеводе:

— Немалую орду послал на нас Тохта. Как, Ростислав, мыслишь нам поступить? Обороняться — смерти подобно, князей удельных ждать — и времени нет, и, ведаю, есть такие, кто руку Андрея давно держит.

Едва Дмитрий замолчал, как заговорил воевода:

— Мыслю я, княже, и бояре со мной в согласии, уходить тебе из города. С тобой уйдут полки большой руки и засадный. Триста гридней будут с тобой, княже. Там, в Переяславле-Залесском и в Заволжье, ты соберешь дружину. Не дадим пропасть нашей земле. Знаю, за ударной ордынской силой пойдут силы захвата, они начнут разорять наши городки и деревни. Тебе, княже, надо их оборонить.

Старший боярин Василий из дружины полка правой руки сказал:

— Тебе, князь Дмитрий, надобно поклониться Новгороду. Ужели он откажется помочь владимирцам?

Его поддержали другие бояре:

— Не останутся новгородцы в стороне от нашей беды.

Дмитрий повел взглядом по палате, произнес удивленно:

— Не пойму, чем я великого хана прогневил? Во всем происки брата вижу. Он великого княжества алчет.

Бояре закивали:

— Городецкий князь Каину уподобился!

— Пусть судит его Господь! Уводи полки, великий князь!

— Не надо было наплавной мост спускать, — заметил Дмитрий.

Ростислав крутнул головой:

— Нет, княже, ордынцам все броды ведомы. Им и без моста путь не заказан…

Дмитрий положил руку на плечо воеводе:

— Когда увидишь, Ростислав, что ордынцы через Клязьму переправились, сразишься с ними и уходи с дружиной на Переяславль-Залесский. Иначе татары сомнут вас и вы все поляжете здесь…

* * *

Три сотни дружинников уводил князь Дмитрий из Владимира. Полки большой руки и засадный, сотня за сотней, скакали позади великого князя со стягом и хоругвью. В лесах Заволжья и новгородскими ратниками надеялся усилиться великий князь.

Стучат копыта коней, бряцает оружие, доспехи. Вздыхают гридни, тяжко князю. Там, во Владимире, защищают город жители и оставшиеся с воеводой дружинники. Они дают великому князю возможность спастись, чтобы сохранить дружину и отразить татар, которые будут грабить города и деревни.

Сколько же продержится город, сколько выстоит Ростислав с гриднями? Успели бы к ночи уйти — в этом их спасение…

Князь понимает: скачут за его спиной гридни, и их гложет совесть, что там, на берегу Клязьмы, под стенами Владимира остались их товарищи.

Дмитрий торопится: дружине надобно уходить, и уходить как можно быстрее…

Рассвет застал князя в седле, а позади, где-то далеко, пылало зарево пожара. То горел Владимир.

Дмитрий остановил дружину, поднял руку, призывая к тишине. Сказал негромко, но внятно:

— Владимир горит, зрите, гридни! Ордынцы грабят и жгут город. Наберитесь терпения и мужества, чтобы отомстить…

* * *

На обрывистом берегу Клязьмы, где река делает изгиб, приютилась избушка, больше напоминавшая вырытую в круче землянку. В передней стене дверь, более похожая на лаз в нору, печь топилась по-черному, дым валил через дверь и стлался по реке.

Много лет тому назад эту землянку вырыл рыбак Ничипор. Пришел он во Владимир с Днепра. Сети его давно износились, каждый раз их требовалось чинить. Вила их крупная рыба, а мелочи, какая запутывалась в ячейках, хватало на уху.

Лет своих Ничипор не помнил. Одно и знал: когда брат Невского восстал против ордынцев, ему, Ничипору, лет двадцать было.

Все бы ничего старому рыбаку, да ноги отказывают, с трудом ходит.

Живет Ничипор не один: прибился к нему другой старик, из муромских. Вдвоем и промышляют. А когда рыбы насушат, Силантий, напарник Ничипора, во Владимир отправляется, на торжище меняет ее на хлеб.

Весной, едва лед взломается, старики выходили на промысел. Иногда Силантий о своей жизни рассказывал, а Ничипор вспоминал, какую крупную рыбу брал в Днепре…

Вчера вечером ушел Силантий во Владимир на торг, намеревался рыбу продать, а Ничипор спозаранку вздумал ушицы сварить. Пробудился рано, за костерок принялся. Сухой хворост разгорелся быстро, огонь заплясал весело. Приладил Ничипор над костром закопченный казан, воды налил. Неожиданно старику почудился разговор на той стороне. Татары переговаривались, и кони ржали.

Всполошился Ничипор, хотел голос подать, закричать, что ордынцы набежали, но не успел: переправившийся татарин свалил старика, взмахом ножа перехватил горло.

* * *

Кипела вода в Клязьме, бурлила от скопления коней и человеческих тел. Ордынцы перебирались на противоположный берег, готовые захватить и сжечь Владимир и городки, какие окажутся на пути. Для них, потомков великого Батыя, дружина князя Дмитрия не представляла опасности. Они раздавят ее, поставят урусов на колени, поведут их в рабство и увезут столько добра и ценностей, сколько уместят татарские двуколки и вьючные кони.

Когда князь Андрей со своим десятком гридней оказался на левом берегу Клязьмы и увидел, как кипит река и тысячи ордынцев уже в полной готовности вскакивают в седла и, управляемые своими десятниками, сотниками и тысячниками, въезжают на крутой берег, строятся и скачут навстречу небольшой дружине русских, ему сделалось страшно. Он понял, какую грозную силу навел на Русь. Гремели барабаны, визжали ордынцы, но гридни не дрогнули.

Там, в караван-сарае, когда пришел посланец и сообщил, что с городецким князем на Русь пойдут десять тысяч ордынских воинов, тот и помыслить не мог, с чем столкнется великий князь владимирский.

Теперь, глядя, с каким бесстрашием встречают гридни ордынцев, городецкий князь неожиданно испытал гордость и уважение к дружинникам Дмитрия. Быстрым взглядом окинув их строй и выкрикнув что-то неопределенное, он обнажил саблю. Конь легко понес его в самую гущу сражения.

В первых лучах взошедшего солнца заблестела броня и сталь шишаков. Вскинули дружинники копья, ощетинились. Пели рожки, били бубны. Звенел металл, ржали кони, в криках и реве множества голосов потонула тишина.

Рой стрел полетел в ордынцев. За первой тучей вторая. Стрелы доставали и его, Андрея, гридней. Тонко пели стрелы. Упали убитые и раненые. А конь нес городецкого князя на выброшенные вперед копья.

Вломились, схватились в безжалостной сече. Земля пропиталась кровью, раненых кони топчут. Ожесточенно рубятся дружинники великого князя Владимирского с гриднями князя городецкого.

Увидел воевода Ростислав, как под натиском превосходящих сил ордынцев дрогнули дружинники на левом крыле. Послал он отрока с приказом держаться. Но в сражение вступили новые силы ордынцев.

Изогнулась дружина подковой, но еще держатся передние. Время перевалило за полдень… Понял воевода, что настала пора выводить дружинников из боя. Затрубили рожки, заиграли трубы, и, отбиваясь от наседавшего противника, гридни великого князя отступили.

После сражения под Владимиром городецкий князь уехал в Муром и позвал удельных князей, чтобы решить, как ему, князю Андрею, поступить: занимать великий стол или повременить.

Опасался городецкий князь, не озлобится ли хан Тохта за своевольство: ведь не давал он Андрею ярлык на великое княжение…

* * *

От основных сил отряда, брошенного на Русь ханом Тохтой, отделились полтысячи татар мурзы Кучума и кинулись вслед за дружиной великого князя.

Начали преследовать от самого Владимира. Чуял Кучум, вот-вот настигнет он великого князя. Копыта татарских коней вытаптывали хлебные поля, татары поджигали избы. Всматривается мурза, не показались ли княжеские дружины. Взгляд у Кучума тяжелый, но на душе радостно. Скоро он настигнет князя урусов и приведет его к великому хану, чтобы Дмитрий на коленях вымаливал пощаду.

А великий князь Дмитрий уходил от преследователей, не делая привалов. Передохнут слегка гридни и кони и снова скачут.

Верстах в ста от Владимира, на развилке дороги, которая одной своей частью вела на Переяславль-Залесский, другой — на Москву, Дмитрий решил дать дружине отдых. Расположились на ночевку на поляне, близ леса. Коней не расседлывали, костров не жгли. Присел великий князь у дерева, глаза прикрыл и весь погрузился в мысли. А они у него об одном: как от преследования оторваться. И еще: когда Владимир покидал, бояре наказывали поклониться Новгороду, помощи попросить.

И Дмитрий сам себя спрашивает: а получит ли он ее у новгородцев? Великий князь понимал, новгородские ратники дружине не подмога, ему бы гривен выпросить. Гривны надобны на восстановление городов.

Знал великий князь: разграбят ордынцы Русь и уйдут в степи, а народу отстраивать порушенное.

Открыл Дмитрий глаза — туман на землю ложится. Сыро. Поежился великий князь. Вспомнил, как ложились туманы на Плещеево озеро, а из зарослей на плесы выплывали утиные выводки. Как же давно это было! Да и было ли?

Подошли бояре — воевода большого полка Василий и воевода левого полка Наум. Василий сказал:

— Гридин из арьергарда донес — Кучум настигает.

— Поднимайте дружину, бой дадим!

— Гридни в сражение рвутся, — заметил Наум. — Они от самого Владимира готовы за мечи взяться.

— Поставьте полки заслоном. А тебе, Наум, с сотней в засаде выжидать. Как увидишь, что татары нас одолевают, ударишь свежими силами. А я впереди, где хоругвь, биться буду.

— Ты, княже, себя побереги.

— Не о том речь ноне. Поспешайте, воеводы, к полкам…

И дружина пришла в движение. А вскоре гридни встали плотным заслоном. Сдерживали коней, изредка переговаривались. Туман начал рассасываться, и дружинники увидели татар, услышали приближающийся конский топот, крики ордынцев.

— Вон они! Вон! — раздались голоса.

— Эвон, как гонят!

Дрожала земля от топота коней, гикали татары. Но вот Дмитрий встал в стременах, поднял меч:

— Встретим, други, врага достойно!

Негромко сказал, но все слышали. И еще добавил:

— За города наши поруганные, за землю русскую!

И сотни голосов взревели:

— За землю нашу!

И сшиблись. Завизжали татары, закричали гридни. Ржут кони, дыбятся. Зазвенела сталь, и застонали первые раненые.

Отбивается Дмитрий от наседающих ордынцев, увидел бунчук Кучума. Мурза на стяг дружины показывает, догадался, где сражается великий князь, татары вознамерились взять его живым. К нему уже пробиваются ордынцы. Левое крыло уже покачнулось.

Дмитрий крикнул отроку:

— Пробейся к боярину Василию, пусть держится! Еще немного чтоб выстоял!

На Кучума взгляд перевел — тот ощерился. Видать, победу чует.

Татарин в зеленом стеганом халате к великому князю рвется. Вот он коня вздыбил, но гридин опередил его: ударом меча выбил ордынца из седла.

Кто-то из дружинников выкрикнул:

— Левое крыло отходит!

* * *

Уходили в Переяславль-Залесский, а следом, оглашая все вокруг победными криками, шли татары. Их передовые силы расчищали путь для второй армии захвата, которой надлежало раскинуть свои отряды подобно неводу.

Сломив сопротивление на Клязьме, ордынцы добрались до самого Торжка, разорили Муром и Владимир, Суздаль и Ростов, сожгли посады Москвы и Переяславля-Залесского. По дорогам в Орду потянулись груженые двуколки, гнали пленных и скот. Дымы пожаров застилали небо.

Многоверстный путь проделал Дмитрий, уходя из Владимира. Чуть передохнут гридни, и снова в седла. Великий князь ехал в Новгород, чтобы заручиться поддержкой горожан.

Гонит Дмитрий лошадей, и скачут за ним гридни. В Торжке встали на ночевку, истопили баню. Великий князь остановился у посадника. Боярин Спиридон гостя потчевал скудно, жаловался:

— Черная весть, княже, на крыльях летит. Сказывают, ордынцев видели в ста верстах от Торжка. Не ведаю, у кого защиты искать?

Промолчал Дмитрий, а Спиридон свое:

— Ты, княже, у Новгорода подмоги просить намерен, а я вот новгородцам не верю. Они к Литве аль к немцам льнут. На Русь Новгород косится. А отчего? Не верят новгородцы русским князьям.

Дмитрий в душе согласен со Спиридоном. Торжок город необычный — по осени торг здесь широкий. В ссыпки и закрома зерно свозят, а по морозу санные поезда тянутся по многим городам, и особенно славится закупками Великий Новгород. Он начинает скупать хлеб, еще не дожидаясь морозных дней. Рожь ссыпают в рогожные кули, грузят на просмоленные ладьи и по воде сплавляют в Новгород. Под бдительной стражей везут новгородцы хлеб и потому на Торжок смотрят, как на свою пятину. Коли доберутся татары до Торжка, много бед причинят они Новгороду. Оттого нет у новгородцев надежды на русских князей, больше верят Литве либо немцам.

И великий князь не стал переубеждать боярина Спиридона. Переночевал у посадника, а на рассвете снова заспешил дорогой на Новгород.

* * *

У боярина Прова земля верстах в десяти от Переяславля-Залесского. Давно князь Дмитрий наделил ею старшего гридина за верную службу. На этой земле, вотчине боярина, жили смерды, они раскорчевывали лес и кустарники. Выжгли, засеяли рожью, и были эти поля урожайными.

Отдавали смерды десятину боярину, но ордынские счетчики со времен Батыя провели учет крестьян, и теперь они платят выход Орде.

Селятся смерды на земле боярина деревеньками в одну-две избы, и лишь молодой мужик по прозвищу Будый с женой Аксиньей поставил обжу [23] в стороне от всех. Жил замкнуто, ни с кем дружбы не водил и на работу был падок. Поговаривали, что не хотел Будый показывать никому свою жену-красавицу.

По осени и всю зиму Будый готовил поле, вырубкой занимался, выжигал, а по весне распахивал, засевал.

Все бы ладно у него было, не случись беды нежданной. Укараулил как-то Будый берлогу: медведь в спячку залег. Пришел с рогатиной и ножом, латаный тулупчик скинул, встал у выхода, снег вытоптал, принялся рогатиной зверя дразнить, да видно, чего-то недоучел. Выскочил медведь, отпрянул Будый и рогатину упустил. Тут на него медведь и накинулся, заревел, встал на задние лапы, обхватил и заломал. Всей тяжестью навалился. Изловчился Будый, сунул руку в пасть зверю по самое горло. Боли в горячке не почувствовал, а другой рукой вытащил нож из-за пояса и ударил медведя раз-другой. Тот обмяк и отпустил Будыя. Должно быть, в сердце угодил.

Выбрался Будый с трудом, весь в крови. Изодранной рубахой отер кровь с глаз и только тут боль в руке почуял. Погрыз ее медведь.

С той поры плетью обвисла рука, бездействовала. Не стал Будый ходить на охоту, в свободное время силки ставил, борти выискивал.

Так и текла жизнь в его ожоге [24] — в повседневных заботах, если бы не набежала на Русь орда. Рассыпались татары отрядами по землям муромским и Владимирским, рязанским и московским, достигли Переяславля-Залесского и Твери.

Будый успокаивал жену:

— Не сыщут нас ордынцы.

Ночами видели, как горят дома и избы, слышали крики и плач. А татары начали заходить в леса, деревни выискивать. Однажды конный ордынец наскочил на ожогу Будыя, увидел Аксинью и залопотал по-своему.

Соскочил с коня, ухватил за косу — видно, намеревался перекинуть женщину через седло — и не заметил, как Будый выскочил из-за деревьев и ударил татарина топором.

Не спас ордынца ни стеганый халат, ни войлочное покрытие, служившее ему защитой от стрел.

Конь заржал, рванулся и, подминая кустарники, ломая ветки, ринулся из леса.

Поднял Будый Аксинью, сказал глухо:

— Бежим, покуда ордынцы не наехали. Начнут товарища искать…

* * *

Под Торжком настигла великого князя злая весть: татары осадили его вотчину Переяславль-Залесский, сожгли посад, грабят удел, добрались до Берендеева. А еще сообщили Дмитрию, что воевода Ростислав увел дружину за Кострому и Галич, где места болотистые, коварные. Непроходимые для ордынской конницы.

Дмитрий отправил к воеводе гонца, чтобы, покуда он не вернется из Новгорода, Ростислав леса не покидал, брал отроков и меньшую дружину.

В Торжке от боярина Спиридона Дмитрий узнал, что городецкий князь позвал удельных князей в Муром и на его грамоту откликнулись Федор Ярославский, Михаил Стародубский да Константин Ростовский. В Муроме князья должны решить, кому на великом княжении сидеть. А Дмитрию-де достаточно и Переяславского удела.

Нахмурился князь Дмитрий.

Иного от брата не ждал. В том он весь. Потому и Орду навел…

Мысли об этом не покидали великого князя, пока он ехал в Новгород. Ужели не понимает Андрей, что Русь в междоусобицу втягивает? Кто ему, Дмитрию, опора?

И на эти вопросы нет у него ответа…

В Волочке Дмитрий передохнул, отсюда послал гонца с грамотой к новгородскому посаднику, уведомляя его, что едет в Новгород на поклон. Беспокоился: как-то встретит его Господин Великий Новгород? По справедливости ли рассудит их с братом?

Не покидало сомнение — ненадежен Новгород.

Эвон, боярин Спиридон в Торжке сказывал, новгородцы к Литве и немцам клонятся. Видать, смирились с мыслью, что Русь под Орду попала…

Новгород открылся князю куполами Святой Софии, церквями, монастырскими постройками, каменными стенами и башнями, хоромами и ремесленными концами.

Распахнулись кованые ворота, и по мосту через Волхов Дмитрий въехал в Детинец.

* * *

Он лежал на широкой лавке, на которой любил отдыхать его отец, Александр Невский. Лавка крепкая, на века срубленная, не заскрипит, не шатнется. Она стояла у стены опочивальни с давних пор, когда Дмитрий еще хаживал в подростках.

В последующие лета Дмитрий рос, мужал с годами, а лавка все оставалась такой, какой он увидел ее впервые.

Лежал Дмитрий и смотрел на свинцовую раму с вставленными италийскими стекольцами. Светила луна, и ее блеклый свет разливался по опочивальне, освещая развешанное по стенам оружие: мечи, сабли, луки, колчаны, — а на полках рядами стояли, отливая металлом, шлемы, лежали кольчужные рубахи.

В свое время что-то из этой брони надевал его дед Ярослав, в другой ходил на рыцарей отец Александр Невский. Вот с тем мечом он бился со шведским королем Биргером…

В опочивальню со стены Детинца доносились окрики дозорных. Сморенный многодневной и утомительной верховой ездой, великий князь зевал, готовый каждую минуту провалиться в сон. Иногда он вздрагивал, открывал глаза, и ему становилось мучительно больно от своего настоящего положения. Страшно, когда перед очами мелькали пожары, осада Владимира, слышались крики. Сколько же бед наваливалось на землю русскую, какая работа предстоит! В первую очередь надо отстроить городские стены, разрушенные ордынцами, срубить хоромы и избы, сожженные татарами, и дождаться, когда вернется в них люд, спасшийся от смерти и плена…

От этих воспоминаний росла мера ответственности и на время отступал сон. А когда он все-таки наваливался, беспокойство не покидало и во сне. Дмитрий увидел себя стоявшим на высоком, обрывистом берегу Клязьмы. Позади, за его спиной, церковь, а внизу река течет и люд толпится.

Присмотрелся князь и охнул. Это же не Клязьма катит воды, это Волхов бурлит. И стоит он на мосту волховском. Откуда ни возьмись, толпа мужиков на мост ворвалась — орут, кулаками размахивают.

Дмитрий удивился, а из толпы кричат: «С веча мы!» — и подступают к князю угрожающе. Все ближе и ближе. Хотел он посторониться, да куда там. Толпа, вот она, рядом, глотки открыты, глаза вытаращены. Столкнули его в Волхов, глотнул он ледяной воды и пробудился весь в поту. Мелькнула мысль: к чему такое привиделось?

Долго лежал, все думал. Блеклый свет лился в опочивальню. В старых княжьих хоромах народ засуетился, загомонили в гриднице. В Святой Софии ударил колокол к ранней заутрене. Отрок внес таз и кувшин с водой. Князь умывался долго, сгоняя сон. С помощью молодого гридина облачился, причесал бороду, пригладил плешь на голове. Мягко ступая по щелястым половицам, прошел в трапезную, где на столешнице его ждали миска с гречневой кашей на молоке, ломоть ржаного хлеба и кусок мяса вепря.

Отодвинув скамью, Дмитрий перекрестился, сел к столу. Ел холодное мясо медленно, старательно пережевывая. Так же, не торопясь, хлебал кашу.

Вошел гридин, сказал, что явились посадник с тысяцким. Князь встал, позвал их к столу, приготовился слушать. Но они долго не начинали разговор о деле. Поинтересовались здоровьем, дорогой, самочувствием княгини Апраксии.

Но вот посадник Семен заговорил о главном:

— Князь Дмитрий Александрович, ты прибежал в Новгород искать защиты, не так ли?

Дмитрий повел головой:

— Нет, люди выборные, не только защиты, но и подмоги. Нам Русь отстраивать надобно. Ноне, оглянитесь вокруг, в пожаре она, ее нужно поднимать всем миром. Мужиков из полона выкупать.

— Ты, княже, нас своей бедой на жалость не бери. Новгород Великий сам себя поднимет, коли что. А за обиды, что нам чинил, не будет тебе нашей подмоги. Вот наш сказ тебе.

Отодвинул князь Дмитрий миску, руки на столешницу положил. Внимательно смотрел он на новгородских выборных, хмурил брови. Едва посадник смолк, как великий князь пристукнул ладонью:

— Так вы, люди выборные, сказываете мне от имени веча аль от себя? Сказываете, новгородцы не намерены встать на защиту русских княжеств? — Дмитрий прищурил глаза, голос сделался насмешливым: — Уж не Литве ли вы, люди выборные, служите? А может, немцам-рыцарям?

Тысяцкий завертел головой:

— Надо тебе, князь Дмитрий, помнить: Новгород, коли надобно, за себя постоит. Стены наши осаду выдержат, и Литва и немцы нам не нужны. А за тобой, княже, вин предостаточно, новгородцы не забыли, как ты скотницу нашу пограбил.

— А ты, посадник Семен, и ты, тысяцкий Олекса, слышали ли вы голос веча?

— Князь Дмитрий Александрович, — прервал его посадник и гордо вскинул голову, — это говорим мы, люди выборные, от имени веча. Не след в колокол бить, к чему город смущать. Либо тебе наших слов мало?

— Боярин Семен, ты посадник новгородский, не по твоей ли просьбе я Копорье усмирял, недоимки истребовал?

Тут тысяцкий прервал князя:

— Мы то помним. А еще не запамятовали, как ты казну нашу обобрал. А в скотницу все ли воротил? У лопарей сколь пушнины взял?

— Долг Новгороду я вернул, а то, что взял, так по праву мне, великому князю, принадлежит. Что же с казны получил, так не могу же я дружину без ваших гривен снарядить.

Посадник укоризненно покачал головой:

— Сказ наш неизменный, князь Дмитрий. Мы тебя в Новгород ноне не звали, уходи прочь из города. Тебя в защиту брать не будем. А коли татары на нас двинутся, за стенами отсидимся, нам не впервой. Однако ты, князь, из Копорья своих гридней забери, там нашим ратникам место. А еще сказываем мы тебе от всего Великого Новгорода: не князь ты нам, тем паче не великий. Ты уж коли владеешь Переяславль-Залесским уделом, так и сиди там…

* * *

Не раз задумывался Дмитрий о бренности жизни, ее суетности. Смерть подстерегает каждого — таков удел человека. Покинет жизнь и его, Дмитрия, умрет и сын Иван. Кто станет княжить в Переяславле-Залесском?

Гонит великий князь от себя такие мысли, да они назойливы, следом тянутся. Кому же в руки перепадет любимый Александром Невским Переяславль-Залесский?

И снова мысли великого князя о конце жизни, о том, где ее край, когда начинается небытие…

Нет покоя русской земле, от первых племен славянских в тревогах и бедах живут русичи. А может, от Рождества Христова? Вот и ныне навел городецкий князь ордынцев на Русь, разоряют они городки и деревни, а князья все делят земли — о каком покое речь вести?..

Иван — боль и горе князя Дмитрия. Болезненный сын у него. И хоть за третий десяток ему перевалило, да нет у него семьи.

«Доколе же?» — спрашивал Дмитрий и не получал ответа.

Нет, не время думать обо всем этом. Ему ли, великому князю, размышлять о бренности жизни, когда ордынцы разрушают землю! Ныне ее поднимать надобно, обустраивать. После каждого ордынского набега в пустоши земля российская…

Но так ли? Уйдут ордынцы в степи, и встанет Русь. Из лесов поволокут русичи бревна, поставят стены и сторожевые башни, отстроятся. Так было прежде, так и сейчас, так будет и впредь…

«А так ли? — думает Дмитрий. — Наступит день иль год, скинет Русь ордынское иго, может, тогда не будет ее разора. Станут растить хлеб, застучат молоты в кузницах, и люд от неволи спасен будет!..»

По утрам, едва солнце вставало и краем пробегало по Переяславлю-Залесскому, князю подавали коня, гридин придерживал стремя, и Дмитрий не торопясь выезжал за городские ворота.

Привстав в седле, он окидывал взглядом стройки: вон мужики бревна тянут, избы и хоромы ставят, а на пригорке, где церковь, уже срубили купол и звонницу.

Пробежится Дмитрий глазами по стройке, вздохнет: эвон, как люду трудно! Терпеливы русичи.

Когда после пожарища князь в Переяславль вернулся, сколько людских слез перевидал!

Тогда он слушал народ и гневом наливался. Но вот вперед подался белый как лунь искусный мастер Лука и поведал, что поутру набежали в Переяславль ордынцы и угнали нескольких мастеровых.

Дмитрий вскочил на коня, погнался за ордынцами. Успел на ходу крикнуть скакавшему рядом тиуну:

— Сума с тобой?

Тот кивнул, и великий князь дал коню повод.

Пленных настигли в пути. Их вели в цепях. Сотник, завидев русского князя, подъехал, что-то крикнул сердито. Но Дмитрий кинул ему суму, сказал хрипло:

— Освободи!

Сотник суму взял, ордынцам махнул, и те принялись снимать цепи…

Еще раз окинув стройку глазами, великий князь выбрался за город.

* * *

Вернувшись в Переяславль-Залесский, великий князь затаил зло на Новгород. Вознамерился было покарать новгородцев, даже велел воеводе Ростиславу ополчение скликать.

Со всего удельного княжества сходились мужики, вооруженные кто чем. Однако Дмитрий раздумал: не время свару затевать. Не поддержат великого князя ни Федор Ярославский, ни Константин Ростовский, а уж тем паче князь Андрей Городецкий, который еще в Муроме отсиживается. Великий князь иногда задумывается: кто брата Андрея на усобицу подбивает? Не хотел верить, что сам Андрей злобствует, и все чаще склонялся к тому, что боярин Сазон подстрекает его к неповиновению.

Дмитрий помнит этого боярина, маленького, тщедушного, с лицом хорька и козлиной бородой. Еще известно великому князю, что в ордынский набег Сазон остался в Костроме, в своей вотчине.

Позвал Дмитрий своих бояр, коим доверял, и сказал им:

— Сазон князя Андрея на черные дела подбивает. Его рук дело, — не иначе, хочет городецкого князя на владимирский великий стол умостить. Поезжайте в Кострому, выспросите у Сазона, на какую измену еще он Андрея науськал.

* * *

Не принял Новгород великого князя, отказался признать его. Озлобился Дмитрий: на кого ему опору держать? Андрей к Тохте отправился, и хотя не дал ему хан ярлык, но Русь разорил. Как ему, Дмитрию, власть сохранить?

И мысль, что ни день, все назойливее в голову лезла. Ныне два хана в Орде. Тохту, слухи есть, породил хан Ногай. Из небытия создал, в ханы возвел. Ногая теперь сам Тохта опасается. А что, ежели Ногаю поклониться?

Сошлись бояре из старшей дружины в хоромах княжеских в Переяславле-Залесском. Знали, зачем званы. Надобно совет Дмитрию подать, как поступить. Великий князь на бояр с надеждой смотрит: что они скажут, как приговорят. И за всех высказывался воевода Ростислав:

— Князь Дмитрий Александрович! Мы не год служим тебе и вместе с тобой Русь берегли. Могли ль укрыться от нас козни брата твоего, князя городецкого? И в том, что он навел на нас татар, его происки. Доколе терпеть? В поисках великого княжения успокоится ли он? Ноне ушли ордынцы, не сел Андрей на владимирский стол, но кто ведает, найдет ли он покой? Нет, княже, наш тебе сказ: отправляйся к хану Ногаю, заручись поддержкой Орды Ногайской…

Дмитрий кивнул согласно:

— Андрею ума-разума набраться бы, а не стола великого искать. — Чуть повременив, заметил: — Кабы писал я хроники, страницы гневом бы полнились. Сколь зла творил Андрей! Только ли мне — люду нашему!

Когда березы стояли в самом соку и в чащах ночами свистели соловьи, из Переяславля-Залесского выехала дружина. Три десятка гридней сопровождали князя Дмитрия. Подобно Андрею, обозом великий князь себя не отягощал, всю кладь везли на вьючных лошадях. Первое время остерегались людей городецкого князя: в пути всякое могло случиться.

Дорога пролегала землями княжества Смоленского, миновали городки Дмитров и Можайск, Козельск и Трубчевск. Эти городки крепко стояли на пути хана Батыя.

День ото дня все дальше удалялись гридни от Переяславля-Залесского. Лесные места сменялись лесостепью, а однажды как-то незаметно Дмитрий обнаружил, что уже началась черноморская степь с ее буйными травами.

Теперь они поехали не торопясь, делая ночные остановки и давая отдых коням. Степь еще не томилась от безводья и жары, напоминала огромный пестрый ковер. Левобережная окраина некогда могучей Киевской Руси, измордованная частыми набегами степняков, ныне страшила безлюдьем, разрушением могучего стольного города Киева. Стоило ордам Батыя дважды пройтись здесь, и от прежде цветущего города остались лишь развалины.

Дмитрий слышал о Киеве многое, знал о его князьях, о том, как родилась на Днепре и его притоках христианская вера, о крещении Руси.

Местами дорога, какой ехал князь с дружиной, жалась к Днепру. Оттуда вечерами тянуло свежестью. То был древний славянский путь из варяг в греки, путь гостей торговых, путь воинов.

На десятые сутки услышали князь и гридни грозный рык: то подавали голоса хищные днепровские пороги. За ними начинались кочевья Ногайской Орды.

* * *

Ковыльная причерноморская степь. Где ей начало, где край? Когда Дмитрий с дружиной оказались в степи, они были подобны зеленому океану. Нередко травы скрывали конного, и мелькала только голова человека, да иногда из зеленой пучины вдруг выносился на взлобок табун диких лошадей, тарпанов, или выбиралось стадо животных.

Степи тысячелетиями служили приютом многим кочевникам. Ставили в причерноморских степях свои вежи скифы и сарматы, жили здесь легендарные амазонки, побывали готы и свирепые гунны, тревожили днепровских славян печенеги и половцы. А когда из азиатских глубин выкатились многочисленные орды воинственных племен, опытной рукой великого Чингисхана объединенные в единый народ татар, степи стали их родным домом, а внук Чингиса Батый, покоритель Руси, на степных просторах и в низовьях Волги создал целую могущественную державу.

Многие языки слышала степь, многие народы повидала. И каждый из них оставлял в причерноморских степях свои памятники, седые курганы. Малые и большие, поросшие и с залысинами, они немо повествовали о прежних обитателях этого благодатного и тревожного края земли…

На вершинах могил восседали всевидящие, чуткие степные орлы, тяжело взлетали коршуны, а в сини неба пели жаворонки.

Проезжая степью, Дмитрий думал не о далеких племенах и народах, живших некогда здесь, а о Ногайской Орде, о хане Ногае. Как-то встретит он русского князя, который не в столицу Золотой Орды отправился за поддержкой, а к всесильному хану?..

О том, что русский князь держит путь к главному становищу Ногая, тому давно известно. Безлюдная с виду степь имела глаза и уши. Едва копыта княжеского коня подмяли степную траву, как к Ногаю уже поскакали с донесениями зоркие лазутчики.

Знал об этом и князь Дмитрий, а потому давно высматривал ордынские становища, вежи, дымки костров, таборы. Не знал одного великий князь: получив известие о нем, Ногай усмехнулся и, позвав мурзу Курбана, сказал:

— Ты, мурза, встретишь конязя урусов. Он будет жить в дальней юрте, а когда я захочу, ты приведешь его.

Зевнув и почесав живот, хан промолвил:

— Урусы власть делят. Хе! Городецкий конязь у Телебуга милости выпрашивал, а Тохта его, как собаку, пнул. Конязь Димитрий ко мне на брюхе приполз. Знаю, о чем плакаться будет… Дети храброго Искандера, однако, не волки — шакалы: падалью довольствуются…

* * *

Во времена Берке-хана на берегу притока Итиля, Ахтубе, восточные каменотесы возвели дворец. И был он легким, словно парил в небе. Но Ногай не любил дворец, где дуют ветры и несутся пески. А еще он презирал дворец, где плетутся интриги, а жизнь и смерть зависят от ханского настроения.

Потому, объявив себя ханом Ногайской Орды, он не возводит дворцов и живет в степи. Ему ставят шатры там, где он захочет, и Ногай видит на много верст юрты и кибитки своих соплеменников.

Неисчислимые табуны Ногая пасутся от уделов русских княжеств до вод моря Черного и от гор Угорских до кочевий Золотой Орды…

Горят костры ногайских становищ, и их дымы стелются по степи. Хан любит этот горьковатый кизячный запах, он напоминает ему голодное детство и его многочисленный нищий род.

Прикроет Ногай глаза, и видится ему крытая войлочная кибитка, где войлок прохудился и через дыры смотрится небо, а в дождь льет вода. Мальчишкой высунется он из кибитки, поглядит на отца, трусившего на мохнатой лошаденке с вислым брюхом. Отец гонит трех жеребых кобылиц. Это и весь табун Ногая. Когда кобылы ожеребятся, мать напоит Ногая кобыльим молоком и будет сбивать в бурдюке кумыс.

Но то было далекое прошлое. Теперь он самый богатый и самый могущественный хан, потому как много лет был непобедимым военачальником и во всех походах водил тумены Орды…

Великий хан принимал смиренно склонившегося перед ним владимирского князя Дмитрия. Хан сидел на высоких кожаных подушках в окружении мурз и темников.

Посреди белого шатра стояла чаша с горячей вареной молодой кониной и бурдюк с кумысом. Сподвижники хана молча пили кумыс, жадно рвали зубами мясо и тыльной стороной ладони или рукавами вытирали сальные губы. Чавкали дружно, когда, откинув полог шатра, в него вступил русский князь.

Дмитрий поклонился Ногаю, все перестали есть, уставились на князя.

— Здрав будь, великий хан, и вы, его сподвижники, — сказал Дмитрий. — Справедливости пришел я искать у тебя, могучий хан.

Ни один мускул не дрогнул на лице Ногая, он повел рукой, проговорил:

— Садись, конязь Димитрий, ты мой гость. Я гостя люблю. Ты проделал длинный путь и привез мне дорогие подарки. Я видел их. Эти меха будут греть меня снежной зимой. Теперь я хочу, чтобы ты поел с моими верными темниками и мурзами.

Поджимая калачиком ноги, князь сел. Ему налили в чашу кумыс, протянули кусок мяса. Дмитрий пил кислый, отдающий резким запахом кумыс и чувствовал на себе взгляды татар. Потом он ел мясо, и Ногай одобрительно покачивал головой. А вокруг все жадно ели, причмокивали, сыто отрыгивали.

Так тянулось долго. Дмитрию это время показалось вечностью. Но вот Ногай спросил, и все дружно перестали жевать:

— Что привело тебя, конязь, ко мне?

И глаза-щелочки хана вперились в Дмитрия.

От неожиданности он вздрогнул. Однако тут же ответил:

— Справедливости твоей ищу, мудрый хан. Орда твоя несметна, а сам ты подобен библейскому Соломону. Брат мой, городецкий князь, несправедливостью живет, великого стола ищет и на хана Тохту расчет держит. Он на Русь орду навел.

При имени Тохты Ногай поморщился:

— Хе, конязь Андрей нарушил закон Ясы. Не ему, а тебе, конязь Димитрий, конязь Искандер дал Владимир. Городецкий конязь, сын Искандера, против воли отца поступил и за это достоин наказания. — Неожиданно он хитро посмотрел на Дмитрия, и его губы скривились в усмешке: — Отчего вы, дети Искандера, грызетесь, подобно лютым псам?

Темники и мурзы согласно закивали, но Ногай снова подал голос:

— Я помню Искандера, его любил могучий Бату-хан, внук покорителя вселенной.

— Великий хан, — осмелился вставить Дмитрий, — князь Андрей возомнил себя великим князем.

— Хе, ты, конязь Димитрий, говорил мне о том. Но Тохта не станет благоволить к Андрею. А я дам тебе, конязь Димитрий, ярлык в подтверждение, чтобы чтили тебя великим князем владимирским.

* * *

Лето на осень повернуло, когда Дмитрий возвращался от ногайского хана. Дни стояли пасмурные, дождливые. Случалось, с утра мелко сеет дождь, а к полудню перейдет в крупный, холодный. И так дотемна… Земля не успевала принимать влагу и под конскими копытами чавкала, подобно тому как чавкали, объедаясь, в шатре Ногая его сподвижники.

Едва останавливались на стоянку, как гридни разводили костер, обсушивались, но уже на следующем переходе одежда делалась мокрой, тяжелой, особенно под броней. Не спасал Дмитрия и корзно, подбитый мехом.

Днями и ночами в пасмурном небе кричали перелетные птицы. На озерах и плесах сбивались в многочисленные стаи, нагуливали жир, готовились к дальнему полету.

Удивлялись гридни: как добираются птицы до теплых земель и где эти края без снегов и морозов?

Еще ехали степью, когда неожиданно прекратились дожди, резко потеплело, а днем в воздухе повисали серебристые нити паутины. В темной южной ночи запахло чабрецом и полынью, застрекотали кузнечики. С хрустом пощипывали траву стреноженные кони.

Князь не велел ставить шатер, а, разбросав потник по шелковистому ковылю и положив под голову седло, сладко дремал, довольный своей поездкой. Он надеялся, что теперь-то между ним и Андреем установится мир…

В Переяславле-Залесском Дмитрий не задержался, передохнув и приняв баню, отправился во Владимир. Издалека увидел, как отстраивается город. Уже встали заново стены и башни, подняли детинец, местами его подлатали камнем. Возвели сгоревшие деревянные церкви и хоромы. Из бревен срубили княжеский дворец и палаты митрополита с резными, затейливыми переходами.

Избы на посаде тесом крыли, реже соломой. Мастеровой люд наладил кузницы, гончарни, печи для обжига, плотницкие. По берегу Клязьмы баньки курятся, у дощатых причалов ладьи на воде покачиваются.

А за городскими стенами, где торговая площадь, ряды и лавки крыты свежим тесом, и все торжище владимирцы плахами вымостили.

Дмитрий усмехнулся: любят владимирцы свой торг. По воскресным дням здесь всегда людно. Свои ряды у каждого ремесленного человека: у кузнецов и плотников, гончаров и кожевенников.

А на полки выкладывают битую птицу, свисают на крючьях окровавленные туши — говяжьи, свиные, бараньи.

Радостно князю — поднялась Русь от ордынского разорения.

Миновав церковь Воздвижения, по бревенчатой мостовой Дмитрий въехал в детинец. Все здесь было восстановлено, как и до ордынского набега, разве что запах свежеструганого дерева говорил, что совсем недавно детинец покинули плотники.

Княжеский дворец, митрополичьи палаты и боярские хоромы отличали италийскими стекольцами, а высокие ступени дворца, срубленные заново, и точеные балясины — все было сделано искусно, как на это способны лишь владимирские умельцы.

Издалека еще разглядели дозорные великого князя, зазвонили колокола, и Дмитрий, сойдя с коня в детинце, встал под благословение митрополита.

Поклонился Дмитрий собравшемуся люду, взошел по ступеням, отвесил поклон дворецкому Анкудину:

— Спасибо, Анкудин, постарался.

— Уж как мы, княже, остерегались, чтоб городецкий князь не сел во Владимире! Ждали тебя, по лесам хоронились. А кого лес не укрыл, те смерть на стенах от ордынцев приняли, иных в Орду угнали. Неправдами князь Андрей живет, неправдами.

Дмитрий нахмурился, но разговор дворецкого не поддержал. Миновав гридницу, направился в опочивальню. На ходу бросил:

— Вели, Анкудин, обед варить.

* * *

После Покрова сошлись бояре старшей дружины великого князя, чтобы вместе подумать, как покарать городецкого князя. «Виновен, — говорили они, — почто Русь зорил?!»

Сходились в дворцовой палате степенно, знали себе цену. В кафтанах длиннополых, золотой либо серебряной нитью шитых, высокие стоячие воротники бороды подпирают. В шапках горлатных. Рассаживались по лавкам вдоль стен, ждали митрополита и великого князя.

Посреди палаты стол дубовый. В торце помост и стул высокий, на котором Дмитрий восседает, когда созывает бояр. А рядом сиденье для митрополита.

Вошел Дмитрий, сел в кресло и медленно повел очами по палате. Вот они, его старшие дружинники, верные боевые товарищи. Неожиданно шальная мысль нагрянула: «А может, кто из них сторону городецкого князя держит? И того хуже, в Орду доносит? Но нет, все они честно великому князю служат, из меньшей дружины в старшую пришли по делам, по заслугам. Вон высокий жилистый боярин Телепнев, рядом с ним Василий Митрохин, а чуть подальше черноволосый Алешка Козлов о чем-то переговаривается с Михайлой Еропкиным…»

Опираясь на посох, тихонько вошел митрополит Максим в монашеской рясе и камилавке черного бархата. Тщедушный, под очами круги, синие от бессонницы.

Сел в кресло по правую руку от Дмитрия и, положив руку на посох, осмотрелся.

Дмитрий дождался, пока первосвятитель уселся, заговорил:

— Други мои, товарищи, бояре, с кем радость и горе делим. В трудный час позвал я вас, чтоб приговор услышать. Сами зрите, какие беды брат мой Андрей Руси причинил: землю нашу разорил, города пожег. А все почему? Власти великокняжеской алчет…

Внимательно слушали бояре, и хоть ведомо им, о чем речь, однако ждали, что еще скажет Дмитрий.

Боярин Телепнев не выдержал:

— Карать городецкого князя!

Затряс бородой.

— Скликай ополчение, великий князь, — подхватил Василий Митрохин, — пойдем на Городец походом!

И зашумели:

— Разорить! Разорить!

Дмитрий ждал, пока все выкричатся. А Михайло Еропкин ладонь к уху приложил, вдруг всполошенно взвизгнул:

— Не сын он князя Невского, лишить удела! Отнять у него Городец!

Первосвятитель Максим посохом пристукнул, голос подал:

— Непотребные речи ваши, бояре, что советуете! — Повернулся к Дмитрию: — Не давай гневу своему излиться, великий князь, я тебе говорю. И вы, бояре, не распаляйте себя. Коли великий князь начнет, быть российской земле в смуте.

Бояре закивали согласно, а Дмитрий спросил:

— Каков совет твой, первосвятитель?

— В твердых руках власть держи, сыне. Братья вы, Невские, и вас Бог рассудит.

Бояре покидали палату с одним решением: городецкому князю войны не давать, до поры повременить.

* * *

Многие ветры пронеслись над Русью, многими водами обновились реки. Омыли дожди леса и землю русскую, смыли кровавые следы ордынского набега, поднялась Русь.

Еще зимой, по первопутку, появился во Владимире ханский посол и велел доставить в Сарай лучших каменщиков. Великий князь назвал суздальских мастеровых. И вскоре погнали в Орду больше сотни русских умельцев.

С весны начали строить в Сарае ханский дворец. Делали его из точеного камня, и получался он великолепным, резным. А мастеровые из Бухары и Самарканда добавили в него легкости и украсили изразцами цвета лазури.

С рассвета и дотемна трудились мастеровые. Щелкали бичи надсмотрщиков, раздавались окрики, и падали замертво изможденные рабы, умирая на чужой земле.

Иногда на стройке появлялся Тохта, через узкие глаза-щелочки молчаливо смотрел, как снуют с раствором и камнем подсобники, стучат молоты мастеров и споро возводятся стены. Хан решил, дворец должен быть готов уже к следующему лету. Он думал, что жить в нем будет редко, ибо шатер из белого войлока, просторный и обдуваемый ветрами, — жилище, достойное потомка великих Чингиса и Батыя. Но этот дворец должен поражать величием тех, кто приезжает в столицу Золотой Орды. Гроза народов Чингисхан и его внук Батый покорили мир, а повелевать надо, не только нагоняя страх на королей и князей, но и подавляя их великолепием дворца и богатством, какими владеет хан. Чужеземцам надо испытывать страх и трепет перед повелителем монголов.

* * *

Завидев Тохту, звонче щелка, и бичами и злее становились надсмотрщики. Опрометью бегали на помостах подсобники, будто не было в их руках тяжелогруженых носилок.

С высоты строительных лесов молодой суздальский каменщик Савватий смотрел на хана и диву давался: почему этого кривоногого, тщедушного человечка боится вся Орда?

Савватий хорошо запомнил воскресный день, когда в Суздаль нагрянули ордынцы. Его выволокли из избы, приковали к одной цепи с другими мастеровыми и погнали в Сарай.

Брел Савватий, к дороге приглядывался, решил для себя, что рано или поздно, но попытается бежать из неволи.

Ростом Савватий невелик, но коренаст, широкоплеч, крутолоб и силы недюжинной. Как-то засел в колее воз с камнями. Не тянут кони, рвут постромки. Мужики намерились разгружать телегу, но подошел Савватий, уперся плечом и вытолкнул воз.

Но то было в Суздале, а нынче захилел он. Пища в неволе пустая, похлебка жидкая и малый кусочек лепешки в день. В животе у Савватия урчание, а ночами снилась ему еда обильная. Чаще всего — будто ест он щи наваристые с хвостом говяжьим. От голода у Савватия мотыльки в глазах летали.

Однако последний месяц ордынцы стали кормить суздальцев получше, давать вареную конину и рыбу, какой в низовьях Волги ловилось множество. По всему видать, испугались, что вымрут каменщики и дворец ханский не достроят.

* * *

Из месяца в месяц мечтал Савватий о побеге. Но из поруба, куда бросали их на ночь, не убежишь, а на стройку гонят — караул за каждым.

Приглядел себе Савватий товарища, тоже суздальца. Начал подбивать его вместе бежать. Касьян — так звали парня — уходить из плена соглашался, но говорил, что пробираться надо не на Рязанщину, а на запад, где, по слухам, земля тмутараканская. Касьян твердил, что татары не станут искать беглецов на той дороге, но Савватий не соглашался.

В Орде Савватий язык татарский осилил, по-татарски говорил не хуже, чем по-русски. Думал, авось пригодится.

Иногда суздальских каменщиков навещал епископ Исмаил. Исповедовал, рассказывал, кто из князей к хану на поклон приезжал, говорил, будто вскоре великий князь в Орду приедет.

Услышал о том Савватий и решил: коли выпадет удача увидеть великого князя, ударит он ему челом, умолит выкупить его либо помочь тайно добраться до Руси.

* * *

— …И никто не ведал, когда начался день и когда наступила ночь, — говорил сказитель.

Тьма окутала город и реку. Уставшие мастера хлебали жидкую кашу и слушали сказителя, а тот говорил нараспев:

— …Дым и огонь сжирали все… И звери разбегались в страхе невесть куда, а птицы не могли передохнуть и летали в небе, пока не падали замертво… От хохота и воя ордынского стыла в жилах кровь…

— Страхота-то какая, — выдохнул один из каменотесов.

— А когда они волокли нас в Сарай, аль не такое творилось? — спросил Савватий.

— Так-то оно так, — согласились мастеровые. — Ужели воли навек лишились?

Савватий кинул резко:

— Как кто, а я бегу. Лучше смерть от сабли татарина, нежели доля рабская.

Каменотесы замолчали надолго. Взошла луна, и в небе зажглись редкие звезды.

Один из каменщиков сказал удивленно:

— Здесь и звезды не такие, как у нас. Эвон, крупные, а у нас небо словно просом усеяно.

— Ить верно приметил.

— В такую бы ночь да не на чужбине, а дома, с девкой на опушке миловаться.

Завздыхали. Кто-то закашлял надрывно, болезненно.

— Чего захотел, забудь о том.

Вскоре караульные принялись загонять мастеровых в поруб, а Савватий, пока кашицу хлебал, по сторонам поглядывал, примерялся, в какую сторону ему податься, коли удастся бежать.

* * *

В казане булькала густая, наваристая уха. Помешивая большой деревянной ложкой, вырезанной из дичка яблони, Савватий переговаривался с татарином Гасаном, караулившим суздальских мастеровых.

Старый Гасан, с бельмом на левом глазу и глубоким шрамом, обезобразившим его лицо, в рваном чепане, дожидался, пока сварится уха, и в который раз рассказывал Савватию, как ходил с Берке-ханом в земли урусов и привез оттуда себе жену, красавицу уруску. Она родила ему сына, и он уже взрослый и успел с царевичем Дюденей побывать на Руси.

Савватий полюбопытствовал, понимает ли сын по-русски, ведь у него мать россиянка.

Гасан развеселился: к чему ему язык урусов? Скоро все урусы заговорят по-татарски.

«Может, оно и так, — подумал Савватий. — Эвон, как ордынцы хозяйничают на моей земле, сколько жен увезли к себе, а их сыновья от русских матерей ходят в набег на русские княжества…»

Вчера у суздальских каменщиков побывал епископ Исмаил и ничем не утешил Савватия. Одна осталась надежда — бежать из неволи. К этому он давно готовится, для чего и дружбу с караульным завел.

Гасану Савватий приглянулся: ловок урус, камень точит, ножом вырезает всякие украшения и с рыбой управляется споро. Так запечь ее в глине да с травами даже жена Гасана, уруска, не могла.

Карауля суздальцев, Гасан оставлял Савватия с собой у костра. Тот чистил рыбу, какую приносил Гасан, варил уху, и они вели долгие разговоры. Савватий больше помалкивал, а Гасан предавался воспоминаниям. Чаще всего рассказывал, как мчались в набег на русские княжества. Шли Волгой, до излучины, потом вверх по Дону и вторгались на Рязанщину. Войско делилось, и пока одна часть продолжала преследовать княжеские дружины, другая угоняла людей в полон и увозила все, что приглянулось ордынцам. Возвращались в степь, а зарево пожаров освещало им дорогу.

Савватий же думал о побеге…

* * *

В полдень князь Андрей прошел через княжеский двор, поднялся по скрипучим ступеням угловой башни бревенчатой стены. Холодный северный ветер продувал насквозь, не спасал и подбитый мехом корзно.

Городецкому князю вспомнилось, как в такую пору дворовые девки напевали:

Матушка Покрова,

Покрой землю снежком,

А меня женишком!

Ветер гнал по Волге крутую волну, она плескалась в бревна причала, разлеталась мелкими студеными брызгами.

С высоты башни открывалось правобережье, пойма реки, луговина, поросшая уже пожухлой травой, По утрам она покрывается мучным налетом. А вдали стена леса и глушь — ни деревеньки, ни избы.

Городец — городок малый, удел бедный. Даже торг, и тот чаще пустует. В праздничные дни церкви посещают несколько прихожан. В Городце две деревянные церквушки да еще женский монастырь в несколько келий.

На княжеском дворе хоромы боярские и палаты князя Андрея, совсем опустевшие после смерти жены. А за городской стеной домики и избы ремесленного люда и смердов-хлебопашцев. Вот и весь посад.

Городецкое княжество не то что Переяславль-Залесский удел, всем богатый: и людьми, и землей плодородной.

Князь Андрей хоть и не выдался ростом, но кряжистый, плотный. Скупая борода с редкой проседью. В последние годы надеждами жил городецкий князь. Все мечтал: станет великим князем — всех удельных князей под себя подомнет. Ан нет. Дмитрий в Переяславле-Залесском отсиделся и к Ногаю отправился. А от него с ярлыком воротился. Теперь Дмитрий удельных князей к себе во Владимир затребовал. О чем речь вести будет? Опасался князь Андрей, как бы удельные князья не наплели на него лишку.

Добрым словом помянул боярина Сазона. Когда ордынцы на Русь набежали, Сазон в Костроме задержался. Там и нашли его с перерезанным горлом. Городецкий князь сначала на Дмитрия подумал: он убийц подослал. Однако, поразмыслив, заключил: кто-то из холопов с боярином счеты свел.

И снова вернулся к прежней мысли: о каждом удельном князе подумал. Особенно о Федоре Ярославском: хоть он и в родстве с Ногаем, но водить дружбу с Дмитрием ему ни к чему.

И, чуть погодя, решил: надобно ехать во Владимир, с братом мириться.

* * *

Он не помнил, чтобы его звали по имени. Все больше как рыбака окликали. Да он и был рыбак. С юности во многих реках рыбу ловил. Теперь на Клязьме осел.

Когда татарин зарезал Ничипора, Силантий от ордынцев в лесу схоронился. А когда князь возвратился во Владимир, Силантий на паперти побирался. Похолодало — у княжеской поварни прижился. Здесь с голоду умереть не давали: то хлеба кусок вынесут, то щей в миску плеснут.

Выйдет Силантий на берег Клязьмы, постоит молча. Ничипора помянет. Течет река, покачиваются у берега лодки. Не с кем теперь Силантию и сеть поставить…

Как-то увидел Силантия князь. С коня сошел, передал повод отроку. Поманил Силантия:

— Почто ты здесь, холоп?

Поклонился Силантий поясно, поведал о своих бедах.

Дмитрий брови поднял, головой покачал:

— Земля наша, холоп, горем полнится. Куда ни глянь, одна беда другую догоняет. И всяк живущий свою чашу изопьет. Только одному — с медом, другому — с полынью.

И, повременив, добавил:

— Не волен я в судьбе твоей, холоп. Один совет дам: живи на княжьем подворье. Дворецкому велю не гнать тебя, а стряпухе — подкармливать.

Удалился в княжеские хоромы, оставив Силантия в раздумье. Истину сказывает князь: разные чаши пьют люди.

Вздохнул:

— Вразуми, Боже, и наставь.

* * *

Из Переяславля-Залесского в распахнутые настежь ворота выехал в заснеженное поле гридин. День клонился к ночи, сгущались сумерки, но, по всему видно, всадник собрался в дальнюю дорогу. Был он в нагольном тулупе, подпоясан саблей, а у седла приторочен лук с колчаном. На гридине меховые сапоги, а по самые брови нахлобучена волчья шапка.

Остановив коня, воин привстал в стременах, огляделся. Нагоняя тоску, скорбно звонили, плакали колокола переяславских церквей. Гридин перекрестился, надел высокие кожаные рукавицы и, вглядываясь в даль, уверенно тронул коня, направив его по владимирской дороге.

Серебристыми перекатами покрылось поле, белел под снегом ближний лес, и лишь далеко мутноватой полосой виднелся мещерский окоем — глухой, местами болотистый, таинственный. Но в морозную пору болота сковывало, и они не грозили опасностью.

Сыпал снег. Колючий, он сек лицо и таял на щеках, в бороде.

Как ни удалялся гридин от Переяславля-Залесского, ему все слышался колокольный звон. Воин думал, что этот плач будет сопровождать его весь путь. Он еще раз оглянулся, но через снежную пелену уже не увидел ни бревенчатых стен, ни башен.

Рукавицей смахнув слезу с глаз, воин дал повод, и конь, поняв, чего от него ждут, перешел на рысь…

От яма [25] к яму, установленным ордынцами, от деревни к деревне гнал гридин коня. Из сна выбился, спешил. Недобрую весть вез он великому князю. И, когда въехал во Владимир и поднялся по высоким ступеням дворца, переступил порог и упал, успев сказать дворецкому:

— Великая княгиня Апраксия скончалась!

Забегали, засуетились в княжеских хоромах. В берестяные короба бросали дорожную снедь, выводили из конюшни застоявшихся лошадей, закладывали в крытые сани, а гридни из княжьей дружины седлали коней.

Недолгими были сборы, к полудню выбрались из Владимира, и санный поезд помчался в Переяславль-Залесский.

* * *

В просторной трапезной остались втроем. Сгустились сумерки, зажгли свечи. К еде почти не притрагивались. Пили редко, и то лишь меды хмельные. Добрым словом поминали великую княгиню Апраксию). Сидели друг против друга в верхней части стола: с одной стороны великий князь, с другой — князья городецкий и московский. У Дмитрия глаза покрасневшие — выплакался.

В княжеских хоромах половина покойной жены пустовала. Дмитрий старался не заходить туда. Ушла княгиня Апраксия из жизни, и мир померк для него. Сколько лет вместе были, друг для друга старались жить.

Даниил скорбно сказал:

— Княгиня Апраксия нам как мать была. Сердце имела доброе.

— В Бога верила она и людей любила, — заметил городецкий князь.

— Душой изводилась, когда зло видела. — Дмитрий вздохнул горестно. — Апраксия, Апраксия, не ты ли со мной горе и радость делила?!

Князь Андрей потянулся к нему с чашей:

— Не кори меня, брат. Знаю, после ордынского набега ты зло на меня держишь. Не таи его. Хан орду на Русь наслал. Обещаю, Дмитрий, жить с тобой в мире и согласии.

Дмитрий положил руки на столешницу, вперился в Андрея колючим взглядом:

— «Прости» говоришь, когда татары землю в разрухе оставили, люд крова лишили?

— Я ли в том повинен? Ордынцы!

— Ты! Ты в Сарае о том хана просил! Ты великокняжеского стола давно алчешь. А что в нем сладкого? Это из-за твоих козней княгиня Апраксия скончалась! Ты ей, князь Андрей, жизнь укоротил!

— Не затевайте свары, братья, — подал голос Даниил. — Не враги мы, чай, отец у нас один — Невский.

— То так, ты, Даниил, истину сказываешь, Невские мы. Однако же ты, Андрей, и новгородцев на меня подбил. Они не захотели признавать меня великим князем. И за то замыслил я покарать их, войной на Новгород пойду.

— Не след, брат, Новгород рушить, да и не верю, что тебе, Дмитрий, можно новгородцев одолеть, — сказал Даниил.

Городецкий князь отпил от чаши, отер усы:

— Коли ты, Дмитрий, на Новгород намерился идти, то моя дружина с тобой. И я новгородцев не улещивал. С какой стати они за меня голос подавали?

— Хорошо, братья, когда лад меж вами, — радостно заулыбался Даниил. — Худой мир лучше доброй брани.

Помолчали Невские. Трудно, с хрипом дышал Дмитрий. Андрей подумал: «Эвон, как его прихватило».

Тут Даниил произнес неожиданно:

— Брат, ты великий князь, а отец наказывал: старший среди вас вам вместо отца будет. Тебе ли не ведомо, в какой скудости княжество Московское? Я ль не просил тебя деревенек прирезать от княжества Переяславского?

Великий князь навалился грудью на столешницу, глаза налились кровью:

— Разве мы не поминать великую княгиню съехались? К чему ты, Даниил, старую песню заводишь, об уделах речь ведешь? Я владею тем, что мне отец завещал, и не более. Ужели вы не уразумели, братья?

Андрей вдруг поддержал Дмитрия:

— Не надобно обид, Дмитрий. Воистину отец завещал тебе, и ты во всем волен. Ни к чему, Даниил, сегодня об уделах речь вести. Настанет время, и поднимется Московская земля.

— Да я ль в том сомнение держу? Московский удел ноне ордынцы обидели, Кремль и хоромы пожгли. Ладно, избы смердов огню предали, а то и княжьи.

Дмитрий прервал меньшего брата:

— Почто спрашиваешь? Глаз у меня верный, а память цепкая. Аль запамятовали, как пили с татарами?

— Я ль?

— Не ты, так брат наш, Андрей, ордынцев ублажал.

Андрей промолчал, будто и не он в Муроме пировал. К чему великого князя злить?

К утру братья разъехались. Забирал мороз. Зима установилась долгая, холодная. Андрей и Даниил покидали Переяславль-Залесский засветло. Сизые дымы подпирали небо, и солнце краем еще выглядывало из-за леса.

— Прощай, брат, — Андрей обнял Даниила, — в добрый путь. А напоминание прирезать земель истинное. Ты только повремени маленько, Даниил.

* * *

Миновала зима, отвыла голодной волчьей стаей, и сырая теплая весна съедала последний снег. Жирное предлесье лежало в белых заплатах, а на проталинах зацвели подснежники, и робко пробивалась первая зелень. Набухли почки на деревьях, но еще не лопались, выжидали.

Земля дышала. Она дышала, как выздоравливающий больной, радуясь жизни. По утрам лес оглашался птичьим гомоном, а ночами курлыкали журавли и кричали стаи перелетных птиц.

В обже Будыя готовили землю под посев ржи. Аксинья выжигала вырубленный еще с осени кустарник и сухостой, следила за костром. Огонь горел невысоким пламенем, дымил.

Подгребая золу, Аксинья думала, что зерна на посев мало и надо кланяться тиуну. Он даст, но по осени возьмет втрое. Они уж и так зимой экономили, лепешки пекли, смешивая зерно с желудями. Будый стучал топором, поправлял ограду от дикого зверя, чтобы по весне не вытаптывали и не поедали зеленя.

За работой Аксинья не услышала, как подъехал тиун, соскочил с телеги и, подминая сырую землю сапогами, подошел к костру. Чуть прищурившись, сказал:

— Хорошая, работящая у Будыя баба.

Аксинья искоса глянула на тиуна, а тот жадно вперился в нее взглядом, будто приценивался, а сам бороду почесывает, хмыкает.

Подошел Будый, поклонился. Тиун спросил его:

— Где ты, Будый, себе такую бабу сыскал?

И ухмыльнулся:

— Может, в какой подмоге нужда у тебя? Эвон, поляна не пахана. Приходи, коня на день-другой дам. А может, ты на бабе своей вспашешь? — И расхохотался. — Она у тебя в теле. — И снова зыркнул на Аксинью. — Завтра придешь, коня выделю и ржи, а осенью втройне воротишь. Не то одному дам, другому, ненароком и сам по миру пойду.

И, усаживаясь в тележку, рассмеялся:

— Я мужик добрый, коли ко мне с добром!

Укатил тиун, а Будый поскреб затылок заскорузлым ногтем, сказал Аксинье:

— Вишь, Онцифер стелет мягко, да спать жестко. «Втройне воротишь», — говорит. А случись неурожай, в кабалу иди… И хошь не хошь, а к Онциферу пойдешь с поклоном…

А тиуну Аксинья приглянулась, зачастил к Будыю. То коня выделит, то зерна привезет, а сам посмеивается, успокаивает:

— В осень рассчитаешься!

— Ох, не нравится мне этот Онцифер, — как-то сказала Аксинья, — все-то он по мне очами зыркает.

— Чудится тебе, — отмахнулся Будый и подался в лес борти выискивать.

Так уж хотелось ему Аксинью медом побаловать…

А год выдался урожайный, рожь поднялась, заколосилась. Зерно стало наливаться. Аксинья радовалась: быть им с хлебом, и с тиуном рассчитаются.

Близилась уборочная пора, вот-вот возьмется Аксинья за серп. Рожь уже пожелтела, золотом отдавала. Однако человек предполагает, а Господь располагает. Как-то к вечеру подул низовой ветер, нагнал тучи, и загремел гром. Заблистала молния, и полил дождь, сменившийся крупным градом.

Раскатисто грохотал гром, и яркая молния раз за разом перечеркивала небо, а град сек землю. Будый вышел из избы да так и остался стоять на поле. Он видел, как покрутило рожь, она полегла, и зашептал:

— Боже, спаси и помилуй!..

К утру ветер стих и дождь прекратился. При свете Будый увидел, что там, где была рожь, поле смешалось с грязью. И он заплакал, а в избе сказал Аксинье:

— Пропал хлеб… Уходим, Аксинья, покуда нас тиун в кабалу не забрал.

Только увязали они котомки, еще не ведая, куда подадутся, как нагрянул тиун и закричал:

— Так-то ты, Будый, решил меня обмануть? Ну нет, поработаешь на боярина, пока долг не воротишь. Долговым холопом будешь!

* * *

Великий князь Дмитрий вот уже месяц как был в беспокойстве. День начинал с хождения по палатам владимирского дворца, — одолевали мысли, прав ли он был, объявив удельным князьям о намерении покарать новгородцев, заставить их признать Новгород зависимым от великого князя владимирского. Может быть, следовало смирить свою гордыню?

Распалялся гнев Дмитрия и тем, что новгородцы тянутся к Литве и немцам. Вот и брат Даниил как-то сказал:

«Не разумею, Дмитрий, отчего у тебя неприязнь к новгородцам и Новгород великому князю противится».

На что он, Дмитрий, ответил ему:

«Настанет такой час, брат, и ты поймешь, в чем мое недовольство».

Даниил пожал плечами:

«Ты, Дмитрий, во Владимире великим князем сидишь, на Клязьме, а Новгород эвон где, на Волхове. Кажись, дороги их не пересекаются».

Дмитрий с удивлением поглядел на московского князя.

«Ужели не разумеешь, Даниил, сколь верст от Новгорода до Владимира и сколь до рубежья литовского и земель германских?»

Пройдется Дмитрий по палатам, на оконца поглядит. День давно начался. В хоромах суетились, слышались голоса.

Дмитрий уже уведомил удельных князей о предстоящем походе, назначив сбор дружин в Переяславле-Залесском. И князья поддержали Дмитрия. В Переяславль-Залесский уже послал свои дружины брат Андрей, явились воеводы из Белоозера и Рязани, Ростова и Твери…

Еще с начала зимы, по первому морозу, когда землю запорошило снегом, к Переяславлю-Залесскому сходились дружины. Шли верхоконные и пешие, тянулись обозы, сани-розвальни были загружены кожаными мешками с продовольствием и зерном для лошадей.

Вели дружины воеводы, являлись к Дмитрию, докладывали, сколько гридней прислал удельный князь и какой поезд привели с собой.

Накануне Дмитрий отправил гонца с грамотой к новгородскому посаднику, где перечислил все обиды на Новгород. А во второй грамоте — к тысяцкому и архиепископу — великий князь перечислил все грехи, какие числились за новгородцами.

Послав гридина в Новгород, Дмитрий поделился своими сомнениями с воеводой Ростиславом.

Тот насупил брови, ответил решительно:

— Коли, княже, сомневаешься, то к чему сыр-бор затеял? Коли замахнулся, бей. И негоже ослушников миловать, их вольностям потакать. Не покараешь новгородцев, другим князьям повадно будет.

Дмитрий посмотрел на Ростислава, ничего не сказал, подумал: уж не на городецкого ли князя он намекает? Дмитрий и сам брату Андрею веры не дает. Сегодня он смирился, а завтра?

А признал великим князем потому, что Ногай ярлык ему дал. Но что поделаешь, коли Андрей коварен. Не идти же на него войной! Не раскалывать же Русь! Эвон, и Даниил сказывал: лучше худой мир, чем добрая свара.

Усмехнулся. Говорил Даниил, увещевая, а сам просил земель прирезать.

На прошлой неделе побывал Дмитрий у митрополита Максима, и тот заявил:

«Русь единой должна быть. О том всегда помни, великий князь. Не доводи государство до раскола. А Новгород к повиновению привести надобно, там русичи живут, а не усобники. О том я отпишу епископу Клименту. — Чуть повременив, изрек: — Ино он и к папе римскому потянется…»

Потер лоб князь Дмитрий, присел на лавку рядом с воеводой.

— Как, Ростислав, мыслишь, окажут ли нам новгородцы сопротивление?

Воевода нахмурился:

— Лезть на рожон не осмелятся, силу-то ты поведешь немалую.

— Пожалуй, я с тобой в согласии.

— А в арьергард пусти переяславцев. В Торжке хлебную дорогу новгородцам перережут. Поживут без зерна, животы подтянут. А то, вишь, вольности им подавай…

* * *

Тревожно в Новгороде. Слух о том, что князь Дмитрий готовится идти на новгородцев войной, быстро разнесся по городу и породил множество толков. Утверждали, что Дмитрию удалось собрать всех удельных князей. Вспоминали, как не приняли князя, когда он из Копорья воротился…

В новгородском Детинце, в Ярославовых хоромах, сошлись выборные, озабоченные недоброй вестью. Говорили, что князь Дмитрий на Новгород всю Русь ополчил, у Переяславля-Залесского дружины сходятся. О своих обидах великий князь отписал в грамоте посаднику Семену, тысяцкому Олексе и архиепископу Киприяну. В них он помянул речи недостойные, какие говорили ему новгородцы.

Зачитал посадник грамоту, выборные выслушали; заговорили наперебой, каждый свое норовил высказать. Староста гончарного конца Пимон заверещал бабьим голосом:

— Ополчение скликать, ратников. Аль Новгороду впервой за себя стоять?

Тысяцкий цыкнул на него:

— Не ты ли, Пимон, в прошлом разе на вече громче всех орал: «Изгнать Дмитрия из Новгорода?» А ноне к чему взываешь? Это тебе не в гончарном ряду горшками тарахтеть.

— Ты, тысяцкий, говори, да не завирайся. Это ты, Олекса, казну новгородскую Дмитрию открывал!

Посадник прикрикнул:

— Будет вам, перебранку устроили! Коли дело до созыва ополчения дойдет, то пусть будет, как вече решит. А ежели постановим посольство слать, так Олексе с архиепископом его править.

— То так, — согласился тысяцкий, — однако надобно город крепить. Объявить о том кончанским старостам.

— Разумно, Олекса, — зашумели все, — ты уж, Олекса, тысяцкий, за всем и доглядывай…

— Беда нависла над городом, беда. — Посадник сокрушенно покачал головой. — Пришла беда — отворяй ворота.

Архиепископ перекрестился.

— Помоги, Господи, — и губы поджал.

И снова загомонили в палатах. Кричали:

— Аль мы головы клонили?

— Новгород ни перед кем не кланялся! Созовем вече!..

В тот день скликнули вече, и было оно бурное. Орали все:

— Великого князя не признаем, а переяславского тем паче! Пускай на своем уделе сидит!

— Мы и мурз со счетчиками не звали, их Невский в город впустил!

Архиепископ вече крестом осенил:

— Спаси и вразуми люди твоя, Господи!

— Постоим головой своей за Великий Новгород! — возопила толпа.

Тут боярин Родион выкрикнул:

— А получил ли князь Дмитрий благословение митрополита Максима на Новгород войной идти?

Положив руки на посох, архиепископ отмолчался.

Кончанские старосты в один голос зашумели:

— Не признаем Дмитрия Переяславского великим князем!..

На помост взобрался староста кузнецов, поднял кулак:

— Слушай, вече новгородское, выходи на стены с оружием! Пусть видит Дмитрий — мы за Великий Новгород постоять готовы!..

Долго еще рядилось вече, наиболее рьяные кулаками размахивали, в драку лезли. Наконец решили: коли что, слать к Дмитрию посольство…

* * *

Воинство великого князя Дмитрия, блистая броней, шло на Новгород. Дружина за дружиной двигались владимирцы, переяславцы, ростовцы. Далеко растянулось войско. Били бубны, гудели трубы. Замыкал дружины обоз с продовольствием. Скрипели ступицы колес, перекликались возчики, ржали кони.

По сторонам дороги оставались редкие деревеньки, и смерды, глядя на проходившие полки, покачивали головами:

— Экое воинство собралось! Верно, гнев на новгородцев положил великий князь!

А во главе дружин ехал сам великий князь с воеводой. Дмитрий повернул голову, сказал воеводе:

— Поднимите хоругвь!

И тотчас вперед выдвинулся знаменосец на белом коне, поднял хоругвь с изображением Георгия Победоносца, поражавшего змия. Еще громче заиграла музыка.

Приободрились гридни, стряхивали усталость. Перед ними лежали новгородские земли…

Шли по землям новгородским дружины, разоряли деревни и села. К самой Шелони подступили. Здесь стали биваком. Князю Дмитрию шатер поставили. Ожидали новгородских послов.

В сопровождении отрока князь обошел лагерь. На отдыхе гридни скинули кольчужные рубахи, шлемы, сложили на земле сабли, мечи и тут же сидели у костров, варили кашу.

Среди переяславских Дмитрий задержался. У тех гридней, какие уже числились в боярской дружине, иногда справлялся о вотчине. Многим из них выделял он земельные наделы на кормление.

За переяславцами расположились ростовцы. От их воеводы Дмитрию стало известно, как тяжко умирал старый ростовский князь Борис. У него помутился разум, не узнавал сыновей…

Мысли князя Дмитрия перекинулись на своего сына Ивана. Вздохнул, промолвил едва слышно, чтобы следовавшему за ним отроку было невдомек, что князь сам с собой разговаривает:

— Апраксия, Апраксия, кому я теперь надобен, когда лета к закату катятся… Ты ушла, теперь вот сын Иван кровью кашляет. А он у нас, Апраксия, один…

Сделалось тяжко. И снова промолвил:

— Ответь, сыне, к чему покинула меня матушка твоя, Апраксия? И твоя жизнь, сыне, мне не в радость. Жизнь тогда в радость, когда человек зрит продолжение рода своего… Эвон, как Даниил сыновьями своими любуется, Юрием, Иваном…

Послы из Новгорода приехали на следующий день: архиепископ Киприян, сухонький старик в черной рясе, в бархатной камилавке, прикрывающей седые волосы, и рыжий бородатый староста кузнечного ряда Ермолай, в длинной шелковой рубахе, подпоясанной плетеным пояском.

Перекрестились послы, Дмитрий к архиепископу подошел, спросил:

— Святой отец, с чем послал тебя Великий Новгород?

Киприян вздохнул:

— Княже, я челом бью: не таи зла на новгородцев.

Дмитрий прищурился:

— Святой отец, когда новгородцы отреклись от меня, великого князя, как Петр от Иисуса Христа, ужели они не мыслили, что творят беззаконие?

— Ты, великий князь, святого Петра вспомнил, но забыл, что учитель снова вернулся в лоно Христовой церкви, вернулся святым апостолом.

— Мне то ведомо. Но почто горожане не впустили меня в Новгород, когда я в Копорье лопарей в повиновение приводил?

Тут Ермолай пробасил:

— Не зли новгородцев, княже. Мы люди мастеровые, но, коли нужда какая, и за мечи возьмемся.

— Угрожаешь, староста?

— Нет, княже, к чему? Но, коли позовет Великий Новгород, мы готовы и животы положить, костьми лечь…

— Не дай пролиться русской крови, великий князь, — воздел руки архиепископ Киприян. — Тебе ли не ведомо, сколь ее пролито нехристями?!

— Святой отец, я ли желаю зла Новгороду? Не новгородцы ль от меня отреклись?

— Я молю: прости их, княже, за скудоумие.

Дмитрий тронул седые виски:

— Я от Новгорода отойду, коли он примет моего посадника, какой городом будет править сообща с новгородским. Будет по-моему — не стану разорять земли новгородские…

* * *

В легких санках, обгоняя воинство, ехал великий князь в шубе и бобровой шапке. За санками, на длинном чембуре, рысил княжеский конь под седлом, покрытый теплой попоной. Тонконогий, широкогрудый, он гнул шею дугой, косил, прядал ушами.

Снег уже сошел, и санки катили по голой земле. Дмитрий загляделся на полки — каждую дружину вел свой воевода, под своим стягом.

Дружины шли ряд в ряд. Дмитрий подумал: «Такой силой на ордынцев бы ходить, а не усобничать». На крутом повороте санки едва не опрокинулись. Гридин спешился, успокоил коней. И снова впереди поле, в стороне лес, и санки покатили, обгоняя растянувшиеся дружины…

А Великий Новгород стены и башни крепил. Едва утренняя заря возвестит день, как новгородцы, отбросив снег, глину копают, матицы набивают, кирпич обжигают. Из леса бревна волокут, камень подвозят…

Чем ближе подступали дружины к Новгороду, тем чаще останавливались на привалы. Оттепель затрудняла дороги. У князя Дмитрия даже мысль родилась: а не воротить ли дружины? Но тут прискакал из авангарда гонец, возвестил:

— Новгород открылся, монастыри и деревеньки завиднелись!

Дружины подошли к Новгороду, расположились под стенами. По Волхову охватили город. Вооруженные новгородцы взошли на стены, готовились отразить дружины Дмитрия. Удивлялись:

— Аль мы недруги, чтоб нас осаждать?

— Диво-то какое — Русь на Русь ополчилась!

А на самих панцири зеркалами поблескивают.

Князь Дмитрий тем часом объехал город, спросил воеводу:

— По силам ли нам город взять? Аль измором?

— Коли сомневаешься, чего ради в эту землю шли?

— То так.

— Надобно стрелы каленые пустить!

— Подождем, может, миром урядимся?

Дни начинались с колокольного перезвона. Заводили в Святой Софии, подхватывали в монастырях, за городскими стенами. В первый же день гридни из младшей княжеской дружины поставили Дмитрию шатер. Ждали послов новгородских. Лишь на третий день открылись Половецкие городские ворота и выехала колымага архиепископа. С помощью монахов вылез Киприян. Дмитрий подошел под благословение. Архиепископ спросил сурово:

— Почто ты, князь, войско на Новгород навел? Я ли не молил тебя? Тебе бы Русь беречь!

— Прости, владыка, но я ли Русь разоряю? Не пора ли Новгороду припомнить, что он не вольный город Брюгге, а искони русский, и ему надлежит повиноваться великому князю?

Смолк Дмитрий. Киприян заговорил снова:

— Новгородцы вольны в выборе князя, и коли тебе память не изменяет, и отца твоего звали. Ты на Шелони с посольством говорил и думал, что новгородцев на колени восставил? Ан нет. И коли ты станешь разорять наши земли, Новгород за себя постоит. Уводи, князь, дружины, не вводи новгородцев во искушение…

Возвратился архиепископ в город, а великий князь развернул дружины вокруг Новгорода и велел изготовиться. А сам дозоры что ни ночь объезжал — проверял, не замышляют ли чего новгородцы.

Однако все было тихо. Новгородцы жили прежними устоями: с утра звонили колокола по церквям, звенели молоты в кузницах, и ратники со стен не задирали дружинников.

Дмитрий жаловался Ростиславу:

— Я ожидал, что Новгород откроет ворота и не станет оказывать сопротивление. Но сейчас вижу — новгородцы настроены решительно. Они подготовились к длительной осаде. У них хорошие запасы, чего нет у нас.

Созвал Дмитрий воевод. Собрались в шатре великого князя. Дмитрий заглянул каждому в глаза:

— Что скажете, воеводы, стоять ли нам тут, измором ли брать?

— Великий князь, — заявил воевода Георгий, — ростовская дружина не готова зимовать здесь.

— Уходить нам надобно, — поддержали ростовского воеводу другие.

Дмитрий нахмурился:

— На длительную осаду и я расчет не держал. В таком разе, воеводы, готовьте дружины, уводите гридней по удельным княжествам.

Глава 4

Изба тиуна Онцифера — на земле боярина Прова. Сам боярин в дружине великого князя числится, потому Онциферу воля, он сам себе во всем хозяин.

Просторную избу-пятистенку срубили тиуну смерды, покрыли не соломой — тесом. И хозяйство у него крепкое: лошадь, две коровы и птица всякая. А жены у Онцифера нет, во всем мать управлялась, когда жива была. Вот и привел тиун к себе в избу Аксинью, а Будыя поселил на подворье боярина, пока недоимки за ними числятся. Холопом кабальным стал Будый.

Показал Онцифер Аксинье хозяйство, заметил:

— Не в бедности жить будешь, как у Будыя, в сытости…

Темень еще, а Аксинья уже коров доит, хлев чистит. Сена из стога надергает, в ясли заложит и птице зерна засыплет. Онцифер тем часом коня выведет, напоит и в телегу впряжет. А умащиваясь, непременно Аксинью ущипнет:

— Эк, вроде теля: кто погладит, того и полижет.

Не раз Аксинья Будыя добром вспоминала: тот жену жалел, от трудной работы берег, а у Онцифера нет к ней жалости. Еще и ночами досаждал. Ко всему попрекнет:

— Я тебя, Аксинья, из нужды взял!

Сколько бы терпеть Аксинье, не случись чуда. Не углядели на боярском подворье за кабальным холопом: выждав время, когда псы лютые к Будыю привыкли, он и объявился у избы Онцифера. Прокрался к оконцу, прислушался. Тихо. Вдруг услышал голос Онцифера на сеновале.

Тихо ступая, подошел Будый, затаился. Вскоре тиун с сеновала спустился, промолвил со смешком:

— Хороша, ух как хороша телка.

Тут Будый и подстерег его. Один взмах — и обушок топора опустился на голову Онцифера.

— Аксинья, Аксинья! — позвал Будый. — Бежим!

Собрались наспех и ушли в края глухие, где жил народ тихий, обид никому не чинивший, — мещера…

* * *

От новгородского похода затихла на время удельная Русь, и даже братья Невские помирились. Не стал городецкий князь требовать себе великого княжения.

Однако Дмитрий не верил, что наступил конец распрям, знал, брат Андрей не угомонится. А как хотелось переяславскому князю тишины и покоя…

Великий князь Дмитрий ехал из Владимира в Переяславль-Залесский и был уже на половине пути, как вдруг заметил несколько березок, стоявших обочь дороги. Они напомнили ему, что если взять отсюда к лесу и чуть углубиться, то выедешь на ту поляну, где живет бортник Ермолай, у которого князь отдыхал, возвращаясь из Ростова.

Велев воеводе следовать по переяславской дороге, Дмитрий с отроком свернул к лесу. Захотелось ему увидеть старого пасечника, услышать, как спокойно гудят пчелы, и посидеть у одноногого столика. Дмитрий не знал, о чем они с Ермолаем будут говорить, но его потянуло на эту встречу. А может, решил князь посетовать на тоску, какая уже со смерти Апраксии гнетет его?

Конь идет под Дмитрием широким шагом, а следом за князем едет отрок. Конь его играет, то и дело норовит обогнать Дмитрия, и тогда гридин сдерживает узду.

К седлам приторочены луки и колчаны со стрелами. На кафтаны надеты кольчужные рубахи — на князе работы свейской, синевой отливает. И Дмитрий, и гридин подпоясаны саблями, головы покрыты шлемами. Тяжелые ветки хлещут по всадникам.

Тропинка раздвоилась, и князь, привстав в стременах, огляделся, после чего уверенно направил коня нужной дорогой и вскоре выбрался на поляну. Навстречу князю кинулась собака, но вышедший старик позвал ее.

Дмитрий осмотрелся. На поляне все было как в прошлый раз. Та же изба, те же борти, тот же покосившийся столик. И старик тот же, будто и время его не берет.

Князя он признал, поклонился. Дмитрий сошел с коня, передал повод отроку, а сам присел на скамью у столика. Вскоре перед ним стояла щербатая глиняная миска с плавающими сотами и вьющимися над ней пчелами.

Они сидели у столика, и Дмитрий рассказал Ермолаю о неудачном походе на Новгород. Старик смотрел на князя из-под кустистых седых бровей, слушал внимательно, не перебивая. Ни словом не обмолвился бортник о городецком князе, но когда Дмитрий заговорил, что новгородский посадник тянется к Литве, Ермолай заметил:

— Новгород — торговый город, от сотворения привык с мыта жить, с пятин кормиться. Своевольство новгородцев еще не единожды великим русским князьям костью в горле застревать будет…

Пробиваясь сквозь верхушки деревьев, солнце скупо освещало поляну. Начали сгущаться сумерки, и Дмитрий распрощался с Ермолаем. Провожая князя, бортник сказал:

— Тоска тебя гложет, великий князь. Отринь ее, кручинушку. Тебе о Руси печься надо, ее заботами жить. Вон как недруги землю нашу терзают…

* * *

Из Переяславля-Залесского Дмитрий отправил гонца с грамотами к братьям, просил их приехать к нему, и они втроем посидят на берегу Переяславского озера, где так любил бывать их отец Александр Невский. О такой встрече он, Дмитрий, давно уже думал.

Пока великий князь ждал братьев, он послал отроков с неводом готовить стан, а стряпуху печь хлебы и пироги с севрюгой и грибами, с лесной и болотной ягодой. А пивовары уже варили квас и пиво, настаивали медом.

Радовался Дмитрий: сбудутся его мечты, когда они, братья, забыв лютые распри, станут вспоминать лета, когда жили под отцовской крышей и не злобились, деля уделы…

Еще мыслилось Дмитрию, что у них ныне года зрелые, умудренные. Ужели теперь при виде места, где они родились, вкусили радость жизни, не забьются сладко их сердца, тепло не сожмет им грудь и они не задумаются о бренности жизни?..

Братья съехались, будто сговорились, в отцовской вотчине, в Берендееве, час в час. Едва переступили порог хором, обнялись, и Даниил сказал:

— Не будем зла держать, и настанет мир и любовь меж нами…

Следующее утро они встречали на Плещеевом озере. День обещал выдаться ясным. Солнце поднималось над лесом, будто ощупывая лучами кустарники и траву, скользнуло по озерной глади. Отроки разворачивали невод, один край заводили лодкой на глубину. Даниил кричал, чтобы охватывали шире, а Дмитрий с Андреем смотрели, как начали вытаскивать невод на берег.

И снова Даниил подал голос гридням, чтоб прижимали нижнюю бечевку к земле, иначе упустят рыбу. Но московский князь беспокоился напрасно. Когда невод выволокли, весь он серебрился от рыбы…

Вскоре в казане уже кипела уха. Наваристая, чуть пахнувшая дымком, она напоминала братьям о давно миновавшем детстве. Они ели из деревянных мисок, деревянными ложками, ели не торопясь и вспоминали.

— Сюда, на берег озера, приехали послы из Новгорода и позвали отца Александра Ярославича на княжение. Ему в ту пору на семнадцатое лето повернуло, — заметил Дмитрий. — Мне о том старые рыбаки поведали. А в двадцать лет он уже одолел на Неве свейского короля Биргера. Вскорости разбил немецких рыцарей на Чудском озере…

— За те победы Батый и любил отца, — поддакнул Даниил.

Андрей только кивнул. Костер начал перегорать, больше дымил. Казан опустел, отроки уже сматывали невод.

Неожиданно городецкий князь сказал:

— Отец, Невский, запомнился мне по Берендееву. Строг был.

— Лет-то тебе сколь было? — грустно заметил Дмитрий. — Совсем ничего! Мало он с нами времени проводил, все больше в дороге, в Орду ездил.

— То так, — кивнул Андрей и встал.

— Славно мы посидели, — проговорил Даниил. — Кабы ты, брат, чаще звал нас, может, и сердца наши потеплели и менее усобничали.

Андрей поднял чашу с хмельным пивом:

— За отца нашего, Александра Ярославича, грешно не выпить…

Отроки подвели князьям коней, придержали стремена, и братья направились в Переяславль-Залесский.

Андрей свесился с седла, склонился к великому князю:

— Ты, Дмитрий, не суди меня, я завтра в Городец уеду. Тоска вдруг на меня навалилась. Видать, разбередилась моя душа.

Промолчал великий князь, а Даниил вслед за Андреем промолвил:

— И мне пора в Москву, дел-то у нас — Кремль местами обновить, а то ненароком орда набежит…

* * *

С первым теплом, когда сошел лед и Волга очистилась от шуги, у стоявших на катках ладей уже суетились мастеровые, стучали топоры, а в чанах кипела смола. Вскоре одну из ладей спустили на воду. На нее поднялся городецкий князь Андрей с гриднями, и четыре пары весел по его сигналу выгребли на середину реки. Гридни поставили парус, и, разрезая волну, ладья тронулась. Плыли против течения, и гребцы менялись посменно.

Иногда за весло брался и князь. Но чаще он стоял на носу ладьи и смотрел, как отступали поросшие тальником берега, леса, редкие деревни в одну-две избы с загородами от дикого зверя. Иногда какой-нибудь мужик появлялся на зеленях. Заметив ладью, поднимал голову, и на князя глядело бородатое лицо не то лесовика, не то смерда.

Путь от Городца до Ярославля не близкий — пятьсот верст плыть с ночевками и кострами на берегу, где гридни отдыхали, варили еду, обычно гречневую кашу с кусками мяса вепря.

Холодными майскими ночами князь Андрей, отогревшись у костра, вглядывался в звездное небо или смотрел, как тихо катят воды, переливаются в реке звезды и луна перебрасывает от берега к берегу серебряный мост.

Едва слышно плещет волна, а в ветреную пору шумит лес. Городецкий князь иногда вспоминал, как принимал его Дмитрий, — верно, искал примирения, сам того не скрывая, для чего их с Даниилом на Переяславском озере потчевал. Но Андрей не смирился: по какому праву Дмитрий владеет и Переяславль-Залесским уделом, и Владимиром? Разве они не одного отца дети? Не эта ли несправедливость погнала его, Андрея, сейчас в Ярославль к князю Федору? Федор Ростиславич — зять Ногая, а Ногай всемогущ. На ярославского князя Андрей и держал расчет…

Неподалеку от берега вскинулась крупная рыба, ударила хвостом и, пустив волну, ушла на глубину, напомнив князю, как в первый год его жизни в Городце он с рыбаками затянул невод и огромная белуга с такой силой стукнула в сеть, что сбила Андрея с ног.

Городецкий князь знал — Федор Ростиславич на Дмитрия в обиде: когда ярославский князь попытался захватить часть Переяславской земли, великий князь на него прикрикнул. Ужели так и примирился Федор, что Ногай ярлык Дмитрию выдал?

А ежели бы сел Андрей на великий стол, он бы дал ярославскому князю земли, удел его увеличил. Вот только за счет кого?

Городецкий князь убежден: если Федор пожалуется хану Ногаю, он непременно получит поддержку…

На третьи сутки погода стала портиться. Ветер погнал крупную волну, она плескала холодными брызгами, била в борта ладьи. Гридни налегли на весла. В такт взмахам вздыхали:

— И-эх! И-эх!

Князь Андрей запахнул корзно, поежился, взглянул на небо. Его затянули тучи.

«Быть дождю, — подумал городецкий князь, — даже птица чует непогоду, вон как ласточки стригут, над землей мечутся».

Из прибрежных зарослей выплыла парочка крупных уток, покачиваясь на волнах, направилась к берегу. Гридни спустили парус. Теперь ладья шла лишь на веслах.

К вечеру сорвались крупные капли, застучали по воде, пузырились. Ветер начал стихать, предвещая ливень. Однако впереди уже показались редкие огни Ярославля, угловые башни и стены, главы церквей, купола и крыши теремов. А по косогору разбросаны избы и кузницы, бревна, сваленные на берегу.

Ладья развернулась, толкнулась бортом о причал. Князь подал голос:

— Бросайте сходни, поторапливайтесь до темени!

* * *

Баню истопили отменно, пар клубами рвался в едва прикрытую дверь, весело бурлил кипяток в большом, поставленном на булыжники казане. Морило травами, заготовленными с прошлого года.

Князь Андрей на что уж любил попариться, но от жары разомлел, словно рак вареный, вытянулся на лавке, блаженствовал, постанывал, а дворовая девка нахлестывала его березовым веничком и раскаленные камни обдавала хлебным квасом. Городецкий князь млел от удовольствия, забывая, по какой надобности в такую даль приплыл, за многие версты от Городца, в Ярославле, оказался…

У него еще не было разговора с князем Федором, он состоится по выходе из баньки, за столом, в трапезной, а пока городецкий князь парился, развалившись на полке. Отступили прежние заботы, — казалось, так бы и лежал, блаженствуя.

Девка поднесла ему холодного ядреного кваса, он испил, вышел в предбанник, с помощью отрока стал облачаться.

Ярославль уже погрузился в ночь, шел дождь, а они с князем Федором сидели вдвоем в трапезной, сытно ели и говорили о наболевшем. Отварные куски белуги отливали жиром, а свежепробойная икра горой высилась на серебряном подносе.

Стряпуха внесла пироги с рубленым мясом и первой зеленью, когда вошла княгиня Зейнаб, плотная, широкоскулая: видать, в отца, хана Ногая, удалась. Улыбнулась городецкому князю, подала на подносе чашу пива хмельного.

Встал Андрей, выпил с поклоном:

— Благодарю, княгиня, красавица степная. Ты у князя Федора, ровно цветок, глаз радуешь.

Зейнаб расплылась в улыбке, отвесила ему поклон, удалилась. А князья, насытившись, повели разговор, ради которого Андрей приплыл в Ярославль.

— В унижении живем, князь Федор, в унижении, — пожаловался городецкий князь. — Доколе терпеть?

Ярославский князь вздохнул.

— В бедности прозябаем, — согласился он, — в скудости.

— Удельные князья обиды терпят.

— Истинно. А что поделаешь? Как великому князю перечить? А как в поход идти, нас зовет.

— Так, так.

— Эвон, на Новгород замахнулся, а его руку перехватили. Воистину пошел за шубой, а воротился стриженым, — хмыкнул князь ярославский.

И рассмеялись.

— Не прирезал он нам земель, сколь ни просили, — заметил Андрей Городецкий. — А помнишь, как прикрикнул он на тебя, Федор Ростиславич? И просил-то ты всего деревеньку малую.

— Я ли с тобой, князь Андрей, не в согласии? У него сила! Одно невдомек мне: отчего хан ему милость выказал, ярлык дал?

— Наперекор хану Тохте пошел. Чую, добром такое не кончится.

Князь Федор кивнул согласно:

— Как бы не пролилась кровь в степи.

— А мало ли ею степь поливали? И половцы, и славяне, и печенеги. Верно, оттого и травы в степи растут буйно!

— Да, земля там жирная, на крови…

— Кабы ты, князь Федор, к Ногаю добрался и обсказал обо всем. Мыслится мне, не был бы хан Ногай добрым к Дмитрию.

— Да уж так, Зейнаб — дочь Ногая. Однако недомогал я, в стремя ступал редко. Чую, пора кланяться Ногаю.

Князья выпили хмельного меда, долго молчали. Но вот ярославский князь бороду пригладил, сказал хрипло:

— Ноне, князь Андрей, отправлюсь к Ногаю в Орду. Пусть хан судьей нам будет. Чью сторону Ногаю брать: нашу или великого князя Дмитрия?

— Аль мы неправды ищем, князь Федор?

* * *

Уходили Будый с Аксиньей перелеском, перебрались через ручей, углубились в чащобу. Лес пробуждался. Потревоженные людьми, недовольно кричали птицы. Ухнул филин. Аксинья вздрогнула:

— Проклятый, беду накликает!

— Лупоглазый спросонья вскинулся.

Поднялось солнце, проглянуло сквозь деревья.

Под разлапистой елью легли передохнуть и враз уснули. Может, пережитое сказалось.

Спали долго, пробудились, когда солнце стояло высоко над головой. Из торбы вытащили кусок ржаного хлеба, разломили и, запивая родниковой водой, поели.

О тиуне не заговаривали, будто его и не было. Знали, Онцифер остался лежать у сеновала.

— Тут, Аксинья, мы и избу поставим. Приметил я поляну, осенью рожью засеем, — сказал Будый, — как-нибудь проживем.

И принялись за дело. Отесывали основу для избы, рубили хворост, жерди. В работе не заметили, как начало вечереть. Сгустились сумерки. В закатный час небо быстро меняло окраску. Сначала оно стало бледно-розовым, потом голубовато-серым.

Будый нарубил еловых лап, приготовил постель:

— Это не полати в избе, Аксинья, однако мягко. А поутру за избу примемся.

Ночью Аксинье Онцифер привиделся, будто он ее во сне домогается, а она сопротивляется, отталкивает.

Проснулась — темень, а сквозь вершины деревьев небо в мелких звездах. Услышала, что не спит Будый, ворочается. Сказал:

— Озеро поблизости, журавлиха курлыкала, на гнезде сидит. А на озере и рыбалка, и куга [26] для крыши.

Едва рассвело, Будый отправился на поиски. Увидел неподалеку озеро и заводь, а еще берега в куге. В самый раз для крыши избы. Возвращался довольный — на хорошее место напали: он, Будый, на заводи колья забьет, плетни к ним привяжет для захода рыбы…

Так рассуждая, выбрался на поляну. Осмотрелся, заметил избу, а навстречу ему старик направляется. Рассказал ему Будый о своих бедах, а тот в ответ: ты ли один такой?

И поведал он Будыю, что живут они здесь с сыном и старухой вот уже третье лето, а на той неделе непременно помогут Будыю и избу поставить, и рожь посеять.

Однажды Будый набрел на борть, добрую медом. Сытые пчелы беззлобны. Брал Будый мед по справедливости, срезал часть сот так, чтобы оставалось пчелам на зиму и борть к следующей весне не вымерла. Целый туесок меда набрал.

Потом Будый поставил на озере невод, брал рыбу, сушил с Аксиньей грибы, пока морозы не настали и снег не выпал.

* * *

Весна выдалась ранняя, слякотная, с частыми дождями и быстрым таянием снега. Зазеленели деревья, поднялась трава, и ощетинилась рожь.

И снова радуется Будый всходам. Хоть и малое поле засеял он — насколько зерна хватило, однако на семена значительную часть оставит.

Так планировали они с Аксиньей. Как-нибудь протянут.

В то самое время, когда Будый радовался весне, из Переяславля-Залесского выехал великий князь Дмитрий с десятком гридней. Направлялся он в Ростовский удел по просьбе ростовского епископа Игнатия. Писал тот в своей грамоте, что снова ростовские князья не в мире живут, его, епископа, не чтут и надобно князю Дмитрию унять их…

Ехал Дмитрий в Ростов, что на Неро, чавкала под копытами грязь, и через десяток верст князь свернул к лесу, где, как ему казалось, земля была не слишком разбита. Но в лесу хлестали мокрые ветки, цеплялись за корзно, и князю приходилось то и дело изворачиваться. Он вертел головой, прикрывал рукавицей глаза. Следом за Дмитрием тянулись гридни. Они молчали, похрустывал под копытами валежник, да пофыркивали, встряхивались кони.

Воздух был сырой и холодный, редко вскрикивали птицы, постукивал по сухостою дятел. Неожиданно на весь лес всполошно затрещала сорока, предупреждая о появлении людей.

— Экая неугомонная птица, — усмехнулся князь, — человека за версту слышит.

Вспомнилось, как еще в детстве, сколько сороку ни отгоняли, она продолжала надоедать своими скрежещущими криками.

Время перевалило за полдень, когда князь выехал на поляну с пробившейся рожью. В стороне стояла изба, крытая кугой. Остановил Дмитрий коня, осмотрелся. Из избы вышел мужик в нагольном стареньком кожушке, поклонился. Узнал князя: сколько раз видывал его в Переяславле-Залесском.

Дмитрий хмуро повел бровью:

— Почто ты, смерд, в лесу пристанище себе нашел? А может, хоронишься от тиуна боярского, на чьих землях живешь?

Будый поглядел князю в глаза. Хотел было рассказать, какие обиды претерпел от тиуна, как смерды от бояр и ордынских счетчиков по лесам пристанища ищут, а Дмитрий вновь ему вопрос задал:

— Молчишь, смерд?

Тут Будый голову вскинул:

— Не хоронюсь я и люду обид не чинил. В лесу живу оттого, что многих бед натерпелся.

— Коли твоя совесть перед Богом и людьми чиста, то и не таись. И от тиуна и ордынского счетчика не схоронишься.

Тронул князь коня, а Будый в избу вошел, сказал Аксинье:

— Не ведаю: ждать ли, покуда хлеб соберем, аль сызнова в бега удариться?

— Доколе нам, Будый, места искать, авось запамятует князь…

* * *

Возвращаясь из Ростова Великого, князь Дмитрий заночевал в деревне. Отроки внесли охапку соломы, положили ее на земляной пол, а сверху набросили холстину. Князь улегся, но сон не брал его. От сидения в седле болела поясница, и Дмитрий ворочался с боку на бок. Сказывались беспокойные, наполненные тревогами годы. В Ростове ему стало известно, что в Ярославле побывал городецкий князь. О чем Андрей и Федор сговаривались, Дмитрий не ведал, но, верно, не о добром. Так почто, собравшись на Переяславском озере, братья обещали жить в мире, чтить память отца?.. Снова Андрей не может жить без коварства… Но вот наступил тот миг, когда Дмитрия охватила сладкая истома, и он не запомнил, как прикрыл глаза и сон сморил его. Что привиделось ему, он не мог вспомнить, потому как проснулся — все тело огнем горело. Догадался: клопы загрызли.

Поднялся, вышел во двор. Глотнул свежего воздуха. Серело. Под навесом, возле коней, бодрствовали гридни. В стороне копенка сена, а у колодца несколько гридней у костра отогревались. Искры от огня роем взлетали в небо, на лету гасли.

Князь прилег у копенки сена. Догорали звезды. Сено хоть и прошлого укоса, а пахло луговым разнотравьем.

И вновь глаза Дмитрия уперлись в небо. Оставшиеся звезды перемаргивались, будто о своем безмолвно вели речь. Старый гридин как-то сказывал, что звезды — души умерших. Какая же из них душа Александра Невского?

Каким он был в жизни? Отец часто уезжал в Орду, дома его не видели годами. Хотел жить по справедливости, а всегда ли это удавалось? Когда татарские переписчики ввели на Руси подушную перепись, новгородцы взбунтовались и Невский призвал их не накликать на город беды. Это ему, Александру Невскому, принадлежат слова: «Граждане Великого Новгорода, настанет час, когда встряхнется народ русский!»

Дмитрий ждал, когда же такое случится. Словам отца он верил, но когда же произойдет это? Эвон, брат Андрей ездил в Сарай, к Тохте, он, Дмитрий, — к Ногаю…

И еще спрашивал Дмитрий: почему великое княжение отец завещал ему? Оно внесло разлад между братьями…

С такими мыслями князь пребывал в дреме. И привиделся ему Александр Невский, будто он строго спрашивает:

«Я на тебя, Дмитрий, Русь оставил, а вы с Андреем ее терзаете, аки звери ненасытные. Ко всему татар в распри втягиваете… Я, сыне, покоя жду… Устал я в волнениях… Господи, будет ли покой на земле русской?..»

И вздохнул, да так ясно, что Дмитрий пробудился, подумал: «А сон ли это, не стоял ли отец рядом?..»

Гридни засуетились, загомонили. Боярин из старших дружинников сказал отроку:

— Княжьего коня вычисти, извалялся. Да зажгите факелы!

Воины надевали кольчужные рубахи, подпоясывались саблями. Отрок помог облачиться князю, подвел коня и придержал стремя.

Затрубил рожок, вперед выехал гридин с княжеской хоругвью, и отряд тронулся.

* * *

Не слишком желал ярославский князь встречаться со своим тестем, ханом Ногаем, и, когда согласился на предложение городецкого князя, все оттягивал отъезд. Однако, прослышав, что великий князь Дмитрий вмешался в свару ростовских князей, Федор Ростиславич заметил возмущенно:

— Сегодня он к Борисовичам в душу полез, завтра ко мне заявится. Уж-таки доведется к хану ехать…

В мае прошли грозовые дожди, досыта напоили землю. Дикая степь ожила, и сочная трава покрыла землю. И только местами рыжими латками выделялись суглинки с редкими, вымытыми до блеска булыжниками. Вот-вот раскроется степь лазоревым цветом, засинеют васильки, и желтыми полянами поднимется маслянистая сурепка. Дивными красками заиграет донское приволье. Степь не имела ни начала ни конца.

На исходе мая, травня-цветенья, по степи ехал ярославский князь с женой и небольшой дружиной. Князь Федор глазами окидывал степь. Вот она оборвалась буераком с колючим терновником. На обрывах земля подобна слоеному пирогу: белесая, каменистая, грозящая в непогоду обвалами.

В буераках волки закладывают логова, в них выводят волчат, здесь они сбиваются в стаи, и ночами их вой слушает степь…

Неожиданно вдали блеснула речка, местами заросшая камышом. Зейнаб вскинулась и, хлестнув коня, птицей полетела к реке. Ярославский князь улыбнулся. Зейнаб оставалась верной дочерью степи, ее не преобразила десятилетняя жизнь в лесном Ярославле. Она любила обычаи предков, пила кумыс, какой привозили ей в бурдюках, ела отварную конину с пресными лепешками, а утрами пела протяжные песни, напоминавшие степи и табунщиков, объезжающих свои косяки.

Шел пятнадцатый день пути. Прошло несколько дней, как всадники повернули на юго-запад и ехали к днепровскому гирлу. Иногда им попадались кочевья Ногайской Орды: разбросанные в степи юрты, кибитки, двуколки на высоких колесах. Горели костры, возле них возились татарки, сновали стаи мальчишек. В степи сбивались в косяки необъезженные кони. За ними приглядывали табунщики.

Когда всадники ярославского князя проезжали вблизи становища, Зейнаб узнавали, окликали, и она всем ответно помахивала. Степь помнила дочь хана Ногая.

В одном становище они отдыхали, и мурза Джебе рассказывал, что его предок прокладывал дорогу на Русь воинам Батыя…

От табора к табору и до главного кочевья, где стояли юрты хана Ногая, его жен и мурз, князя Федора сопровождали конные татары.

* * *

Перевалило за вторую половину лета, когда ярославский князь прибыл в основной стан Ногайской Орды. Ханский шатер из белого войлока, шатры и кибитки большой Орды тоже. Разбросалась она на многие степные версты, и темными ночами огни ее костров горели до самого Буга.

Шатер ярославскому князю и юрты его гридням поставили поблизости от юрт ханских нукеров. Поставили и будто забыли о русском князе: принесет утром и к вечеру старик татарин бурдюк с кумысом и казан с едой, все больше с отварной кониной, да гору чуреков и удалится.

Минул месяц, на другой пошло, жизнь в Орде текла по своим обычаям и законам: приезжали и уезжали смотреть за косяками лошадей табунщики, татарки готовили в казанах еду, воины с криками уходили в набеги, с шумом возвращались, веселые, довольные. А однажды татары вернулись из дальнего набега на Балканы с богатой добычей. Скрипели двухколесные арбы, гнали пленных, у многих поперек седел лежали молодые пленницы.

Зейнаб рассмеялась:

— Эти воины привезли себе жен. Они взяли их в Балканских горах. Болгарки родят им сыновей, будущих воинов. Степь воспитает из них славных богатырей, и, когда у них пробьется первый волос в усах, они вскочат в седла и поскачут, куда поведут их тысячники, и привезут оттуда себе ясен. Те будут рожать им татарских детей, чтобы не ослабевала сила ордынских сабель…

Ярославский князь подчас думал, что он приехал к Ногаю напрасно. Хан просто не замечал князя Федора. По утрам Ногаю подводили коня, он садился в седло и до полудня уезжал в степь. И тогда князю чудилось, что он оказался в заложниках Ногайской Орды. Но Зейнаб успокаивала:

— Ты не знаешь моего отца, до его сердца достучится только терпеливый…

Близилась осень. По утрам холодало. В открытый полог шатра редко заглядывало солнце, но степь виделась далеко. В стороне, где было днепровское гирло, заросли камыша и плесы, начала сбиваться в стаи дикая птица, готовилась к перелету в дальние края. Со свистом взлетали дикие утки, клином тянулись гуси, журавлиный крик повис в небе.

Пробудился как-то князь, а на траве первая изморозь, белый мучной налет.

— Вот и зима, — сказал Федор, — видно, сидеть мне здесь до тепла.

Он подолгу смотрел в небо. Теперь оно чаще было затянуто тучами и брызгал дождь. Федору становилось грустно. Скоро снега завалят степь, и дорога на Русь до весны будет заказана. А дома бабы уже вовсю топят печи, в хоромах жарко, а здесь, в шатре, от жаровни какое тепло! Ко всему от конины и кумыса в животе урчит. Сейчас бы щей горячих с кислой капустой да квасу ядреного!

Но вот заглянул в шатер мурза:

— Э, конязь Федор, хан зовет!

Ногай восседал на высоких кожаных подушках в одиночестве, скрестив ноги калачиком, и свет жировой плошки освещал его широкоскулое лицо с приплюснутым носом. Он смотрел на князя сквозь щелочки глаз.

Ярославский князь поклонился.

— Садись, Федор.

И Ногай замолчал. Безмолвствовал и князь. Выждав время, Ногай заговорил:

— Ты приехал с Зейнаб?

— Она здесь, хан, в твоем кочевье.

— Кхе. Я знаю. Я хотел услышать об этом от тебя, конязь.

— Она ждет, когда ты позовешь ее.

— Разве ей мало внимания уделяют женщины Орды?

— Зейнаб довольна.

— Я слышал, конязь, ты рвешься в Урусию?

— Истинно, хан, я так давно покинул удел.

— Твой удел — лесной край. Почему урусы любят лес? Чем он лучше степи? Разве здесь мы не из одного казана едим и не из одной чаши кумыс пьем?

— Великий хан, степь всегда несла русским беды. Набеги и разруха — все со степи. Вам, кочевникам, степь — ваш дом.

— Кхе. Ты говоришь истину. Мы — дети степи. А скажи мне, Федор, отчего вы, урусские конязья, грызетесь между собой?

Федор хотел ответить, что и ханы друг другу враги. Вот и Ногай подослал убийц к хану Золотой Орды. Но промолчал, а Ногай, прищурившись, заметил:

— Ты приехал сказать мне, что вы, удельные конязья, не любите великого конязя Димитрия? Но я дал ему ярлык…

— Дмитрий коварен, он обманывает тебя.

— Кхе!

Ногай еще больше прищурился, и на его лице мелькнула коварная усмешка:

— Я верю тебе, Федор. Когда отвоют метели и в степи появится первая трава, наши кони отъедятся и мои воины затоскуют, я пошлю с тобой тумен.

Не успел ярославский князь ответить, что это будет нескоро, как Ногай снова сказал:

— Я позову тебя, Федор, когда мои воины поскачут на Русь.

* * *

Ногай мог подтвердить ярлык на великое княжение, но Ногай мог и отнять его. Тогда он пошлет против Дмитрия орду.

Позвал великий князь воеводу Ростислава и спросил:

— Как мыслишь, Ростислав, когда ожидать татарского набега? Ведь не в гости ярославский князь к Ногаю отправился!

— Да уж не на кумыс. Коли до осени не накинулись, то надобно ждать будущего лета, когда конь татарский откормится.

— Я с тобой согласен.

— Княже, почто бы Федору на тебя недовольство таить?

— Городецкого князя происки, я так думаю.

— Я-то мыслил, притих Андрей.

— Дай-то Бог!

Воевода потоптался, не решаясь сказать, но Дмитрий спросил:

— Что еще, Ростислав?

— Слышал, тверской князь Михаил женится на Ксении?

— Какой Ксении? Уж не Бориса ли Ростовского дочь?

— Она самая.

— Видел ее, будучи в Ростове. Она с сестрой Анастасией, когда та еще женой Андрея не была, обедню в храме стояли.

Воевода откашлялся в кулак.

— Еще чего, Ростислав?

— Мыслится мне, княже, не стало великой княгини Апраксии, а жизнь-то продолжается.

— Ты это к чему?

— Я вот сказываю: может, и тебе, княже, жену в хоромы ввести?

Дмитрий удивленно посмотрел на воеводу:

— Эко тебя, Ростислав, поперло. Да жена-то мне к чему? Не молод я годами, не жеребенок-стригунок, какой в табуне взбрыкивает. А на потеху люду стоять под венцом? Нет, Ростислав. Меня иные мысли гложут. Пора мне покоя в келье искать.

Воевода отшатнулся:

— Пустая речь твоя, княже. Начал за здравие, а кончил за упокой. Вон о кознях Федора Ярославского заговорил, так и думай, как бы козней его поберечься…

Усмехнулся Дмитрий:

— Твоя правда, нам княжьи распри покоя не дают. Как-то во сне явился ко мне отец, Александр Ярославич, и спросил: «К чему ты, сыне, за великий стол держишься?» Вот я, воевода, и думаю: к чему? Княжить бы мне ноне в Переяславле-Залесском, заводить сети в Плещеевом озере. Поди, помнишь, Ростислав, какая там рыба ловится?

Воевода рассмеялся:

— Наша переяславльская сельдь всем сельдям рыба. Особенно соленая. А свежая — в пироге подовом.

— Вот видишь, а ты спрашиваешь, отчего на покой!

Разговор изменился:

— Не Зейнаб ли потянула Федора к Ногаю? Не взыграла ли в ней кровь татарская?

— Погодим, княже, чем все обернется…

Ушел Ростислав, а князь Дмитрий вспомнил сказанное им о женитьбе. Как можно без любви жениться? Древние мудрецы утверждали, что влечение мужчины к женщине — это поиск двух частей единого, и коли такое сыскивается, то это и есть настоящая любовь.

Вздохнул, промолвил:

— Апраксия, Апраксия, может, ты и была второй половиной?

* * *

Зима ворвалась в степь холодными дождями, редкими согревами на скудном солнце, и снова непогода, наползали тучи, и следовали унылые дни.

Волновались на ветру седые ковыли, переливались неспокойным морем.

Дожди сменились заморозками, особенно в ночи, срывался снег. А вскоре он укрыл степь белым покровом.

Вышел князь Федор из своего шатра, долго смотрел, как ложились снежинки на землю, на редкие кустарники. Запахнув подбитый мехом корзно, поежился, подумал: сидеть ему в Ногайской Орде до тепла. И вспомнились леса ярославские, Волга, посад, спускающийся к самой воде. Терема боярские и хоромы, стены городские и башни…

За войлочным шатром погода бесновалась, выла волчьей стаей, сыпала колючей порошей. Присядет ярославский князь к жаровне, погреет руки, а тело коченеет. Князю бы в хоромы да к печи, где щедро горят березовые дрова и дух плывет по всем палатам, а поленья потрескивают.

Он представлял, как стряпуха достает из большой печи, с жара, пирог с белугой. И тесто напиталось жиром…

Когда начались морозы, Ногай перенес свой шатер в урочище, где меньше гуляет ветер. Хан знает всю свою орду, всех старшин, темников и тысячников. По первому зову Ногая они явятся, и у каждого воина будет сабля, лук, колчан со стрелами, а у некоторых копья с крючьями, какими татарин вырывает противника из седла.

Воины имеют при себе боевые топорики и пропитанные нефтью стрелы. Зажигательные стрелы они пускают на осажденный город.

Передовой отряд орды защищен кожаными панцирями, а лошади — войлочными попонами.

Ногай верит в непобедимость своих воинов, потому как водил тумены в поход. Они пошли за ним, когда он провозгласил себя ханом Ногайской Орды.

Зимой орда отдыхает от набегов. Кони, сбившись в табуны, бродят по степи, выбивая копытами из-под снега скудный корм. А воины живут воспоминаниями о прошлых набегах…

На самом краю урочища шатер князя Федора и просторная юрта его гридней. В мороз и вьюгу волки подходят к их жилью, не опасаются, усаживаются в кружок и, задрав морды, заунывно воют.

Их отгоняют криками и ударами в бубны, но вскоре они возвращаются и продолжают выть. Волки опасны для табунов. Они наводят страх на лошадей, и когда табун срывается и уходит от этого воя, волки преследуют его, пока не отобьют самую заморенную или больную лошадь.

У ярославского князя в шатре караульный гридин, факелами он заставляет волчью стаю отойти…

На рассвете старый татарин приносит вареную конину и бурдюк с кумысом. Зейнаб довольна: это ее пища с детских лет. Просыпаясь на кошме, она съедает кусок конины, пьет кумыс и удивляется, отчего князь Федор морщится.

После еды Зейнаб, свернув ноги калачиком, греется у жаровни с углями, и ей видится кочевая кибитка, в какой прошло ее детство, и скачущие воины. Они свирепо гикают и визжат. Десятки тысяч покорителей вселенной, воинов ее отца…

Все это было до той поры, когда ее привезли в жены ярославскому князю Федору. В том лесном краю Зейнаб страдала по степи, по кибитке и долго привыкала к жизни в палатах. Князь приучил ее ходить в деревянную церковь, отбивать поклоны, ее крестили в православную веру, но она так и не привыкла к новому имени, оставаясь той же Зейнаб.

Оказавшись в Орде, она в страхе думала, что настанет час, когда им с князем Федором придется покинуть вежу и скакать на Русь. Такое случится, когда кони отъедятся на первых травах.

* * *

Не давала покоя великому князю мысль: ужели князь Андрей подбил Федора Ярославского отправиться к Ногаю? Думал, откликнется городецкий князь на его грамоту, намеревался послать в Городец гонца, да раздумал. Решил сам поехать к брату, в очи ему заглянуть. И так ему, Дмитрию, хотелось принять за истину заверения городецкого князя, что не добивается он владимирского стола. Утверждал ведь, что они сыновья Александра Невского и обязаны исполнять отцовский завет, чтить его…

Далеко за городом Андрей встретил Дмитрия. Обнялись, прослезились. Худой, рослый Дмитрий на полголовы выше коренастого Андрея. У обоих бороды в серебре. У Дмитрия лицо желтое, морщинами изрезанное, Андрей одутловат, на брата смотрит из-под бровей. Выезжая из Городца, Андрей велел встречать великого князя колокольным звоном. Пусть Дмитрий верит в искренность заверений городецкого князя.

В день приезда братья попарились в баньке, после чего ужинали при свечах. Захмелев, Андрей пытался оправдываться за ордынский набег, виня во всем хана Тохту. По поводу поездки ярославского князя он считал, что князь Федор замыслил ее по просьбе княгини Зейнаб. А он, Андрей, и в мысли не держит сесть на великий стол.

И еще сказал городецкий князь, что если Федор что-то злое замыслил, то он, Андрей, со своей дружиной будет вместе с великим князем…

В тот приезд братья ходили на охоту, а расставаясь, снова клятвенно заверили, что будут чтить кровное родство.

Давно не чувствовал великий князь такого душевного удовлетворения, как в тот день, когда покидал Городец. Впряженные цугом кони бежали резво, перебирая копытами волжский лед, а позади скакали гридни. Кибитка на санных полозьях скользила легко. Иногда ее заносило в сторону. Ветер сдул снежок — со льда, оголив зеркальную гладь реки. Солнце блестело, играя множеством мелких ледовых брызг.

Вытянув ноги в санях, Дмитрий мысленно обдумывал все, о чем говорили с братом, и приходил к одному мнению: не хитрит Андрей, он, городецкий князь, устал тягаться за владимирский стол. Видно, и он ищет покоя…

И вспомнилось Дмитрию, как приезжали братья в Берендеево и он возил их на Плещеево озеро.

В тот день в отцовских хоромах он, Дмитрий, завел братьев в детскую, где рядом с отделанной изразцами печью свисала на кожаных ремнях зыбка, подвешенная на кованом крюке, вбитом в матицу под самым потолком.

Даниил толкнул зыбку, и братья долго следили, как она раскачивается. Вспомнили, что зыбку вытесал их отец, Александр Невский, для своего первенца Василия.

Потом в этой зыбке качались и Дмитрий, и Андрей, и Даниил…

А обочь стояла скамья, и на ней восседала их старая добрая нянюшка, боярыня Авдотья. Когда ей хотелось спать, она бралась за прялку, которая находилась тут же у скамьи.

Нет уже старой боярыни и прялки, и они, братья, жизнь заканчивают. Так неужели в распрях окончат ее?

Тогда, нарушая молчание, Дмитрий сказал:

— Ужели допустим, братья, чтоб ордынцы разбойничали на русской земле, грабили и разрушали наше родовое гнездо?

Ничего не ответили Андрей с Даниилом, будто не слышали слов Дмитрия.

Выезжая из Городца, великий князь думал побывать в Москве, у Даниила, однако сказал сам себе: «В следующий раз, когда в Переяславль-Залесский отправлюсь, побываю». Дмитрий любил Даниила, хотя и он жаловался на бедность Московского удела. У великого князя подспудно была зависть к Даниилу: сыновьями он богат, что Юрий, что Иван! Вскоре они семьями обзаведутся…

Оперся Дмитрий о спинку сиденья, прикрытую шкурой медведя, закутался в шубу. А мысли снова на разговор с Андреем перекинулись. Конечно, он, великий князь, понимал, Городецкий удел бедноват, но за счет какой земли его расширить?..

От Городца Дмитрий направился в Нижний Новгород, чтобы оттуда Окой доехать до Клязьмы. А там и до Владимира недалеко…

* * *

В годы великого княжения Дмитрия из Киева во Владимир перебрался митрополит Максим и с ним духовник великого князя епископ Петр.

Был княжий духовник не стар, еще и тридцати не исполнилось, но книжной премудростью Богом не обделен.

Возвратившись из Городца, Дмитрий встретил его в домовой церкви. Заслышав шаги князя, духовник обернулся. Лицо великого князя выражало озабоченность.

— Сыне, какие тревоги гнетут тебя?

Дмитрий посмотрел на епископа, потом перевел взгляд на Христа. В мерцании лампады очи Иисуса были всевидящими.

— Отче, — чуть глуховато ответил Дмитрий, — из Городца я, от брата Андрея. Винился он, к миру взывал. Ужели не будет веры ему?

Потеребив нагрудный крест, епископ заговорил, и его слова больно отозвались в душе великого князя:

— Сыне, верю ли я словам князя Андрея? В библейском откровении Иоанна сказано: «Когда же дракон увидел, что низвержен на землю, начал преследовать жену, которая родила младенца мужеского пола». Или когда Каин убивал Авеля, не делал ли он скорбное лицо? Святой Лука сказывал, что придут дни, в которые из того, что вы здесь видите, не останется камня на камне, — все будет разрушено.

Дмитрий скорбно потупился:

— Ужели не дано брату моему возлюбить меня?

Воздел руки духовник:

— Не святой ли апостол Иоанн изрек: «А кто ненавидит брата своего, тот находится во тьме, и во тьме ходит, и не знает, куда идет, потому что тьма ослепила ему глаза».

Дмитрий печально ответил:

— Слова твои, отче, многозначительны. Есть над чем задуматься…

Удалился епископ, великий князь перекрестился:

— Господи, не введи брата моего Андрея в искушение, но избавь его от лукавого…

* * *

Степь пробуждалась от зимней спячки. Поросшая за многие века сплетшимися корневищами, земля с такой поспешностью одевалась в зелень, что вскоре степь изменилась. Лишь грязновато-белые латки снега еще лежали по буеракам. Скоро и они стаяли, потекли ручьями.

А в один из дней начавшейся весны ярославский князь, выйдя из шатра, не узнал степь. Вчера дремавшая под снегом, она пробудилась, дохнула теплом.

Выскочила Зейнаб, сорвала травинку, пожевала:

— Мой муж, недалек тот день, когда хан пошлет тумен на Урусию.

— Я устал ждать, утомилась и дружина. Гридни истосковались по дому.

— Видишь, табунщики погнали косяки в степь. Месяц не пройдет, как воины будут готовы к дальнему переходу. Ты поведешь их, князь Федор.

— Дай-то Бог. В Городце меня ожидает князь Андрей. Когда татары ворвутся во Владимирскую землю, городецкий князь станет великим князем.

— Но почему не ты, князь Федор?

— Я стар и болен. Андрей прирежет к моему уделу новые земли.

— А что же князь Дмитрий?

— Дмитрия не хотят видеть великим князем ни в Ростове, ни в Суздале. Дмитрий владеет богатым Переяславским уделом. По справедливости ли это?

— Если бы урусы жили по законам Ясы…

— Ты хочешь сказать, что татары подчиняются законам Ясы? Они враждуют между собой, тебе это известно, Зейнаб. Почему Батый одолел русских князей? Потому как не было между ними мира. Каждый удельный князь хотел жить своим домом. Настанет такое время и для Орды. Пойдут брат на брата, сын на отца. Не так ли, Зейнаб? Ты ведь знаешь свой народ!

Промолчала Зейнаб. Разве не помнит она, как отец уводил ногайцев из Золотой Орды?

* * *

К основному стану хана Ногая тысячники приводили воинов. Гомон и выкрики, звон сабель и скрип колес, конское ржание и рев верблюдов. Батыры горячили коней, батыры ждали сигнала, когда тысячники поведут их на Урусию, где их ожидают богатство и кровь. Кровь врага — она пьянит и возбуждает, она манит воина.

А к стану, взбудораженному, гудевшему подобно пчелиному рою, подъезжали и подъезжали сотня за сотней. И от этой суеты в стане, от выкриков, которые, видимо, напоминали ордынцам боевой клич, князю Федору делалось страшно.

Нет, не такой поддержки он искал у Ногая. Хан мог отобрать власть у Дмитрия и передать ее городецкому князю. Но такое воинство будет разорять землю русскую, прольется кровь русичей, станут гореть не только города, но и деревни.

Ярославскому князю сейчас бы закричать: «Остановитесь, не того я пришел искать здесь!» Но внутренний голос подсказывал: «А чего? Разве ты не знал, чем обернется твой приезд?»

И князь Федор уходил в юрту, садился у войлочной стены на корточки и, обхватив ладонями голову, замирал.

Появлялась Зейнаб, успокаивала как могла. Она говорила:

— Не надо, Федор. Воины дадут власть князю Андрею. Он расширит свой удел, чему противился великий князь Дмитрий.

И ярославский князь мысленно соглашался с Зейнаб.

Ударили тулумбасы, и орда двинулась. Тронулась, казалось бы, нестройной массой. Но это для неискушенного: орда повиновалась своим тысячникам и сотникам…

* * *

Из дальнего дозора скакал во Владимир гридин великокняжеской дружины. Конь пластался в беге, а гридин, припав к гриве, приговаривал:

— Выдержи, Воронко, доскачи!

Застучали копыта по наплавному мосту через Клязьму. Провел гридин коня, выбрался на кручу и поскакал через посад к городским воротам, выкрикивая на ходу:

— Орда степь перешла! Скоро орда на Русь навалится!

Тревожно зазвонили колокола владимирских церквей, народ покидал торжище. Собирались люди. Семьями уходили под прикрытие городских укреплений.

Гнев охватил великого князя, лицо исказилось:

— Почто он зла отечеству ищет, почто разор затеял?

Во дворце, собрав бояр и воевод, Дмитрий наставлял Ростислава:

— Уводи, воевода, полки на Переяславль-Залесский. Жен своих и церковь будут оборонять засадный полк и люд владимирский. С ними и я буду.

— Нет, князь Дмитрий, тебе надобно уходить с дружиной, удельных князей звать, — глядишь, отобьемся.

— А гоже ли мне, Ростислав, город покидать на радость недругам?

— На севере, князь, ты ополчением обрастешь и Русь отстоишь. Так всегда было. А мне позволь, пока татары не подступили, город к защите изготовить…

Удалился воевода Ростислав, ушли с ним бояре из старшей дружины, а Дмитрий перешел в домовую церковь. Молился истово, у Бога просил помощи против врагов. Сам себя спрашивал: кто же они, враги? Ордынцы, да! Но отчего недругами сделались князь Федор Ярославский, князь городецкий?

Мягко ступая, вошел епископ Петр, остановился рядом.

— Отец мой духовный, сказанное тобой о драконе, преследовавшем жену, родившую младенца, о разрушенном храме разве не истина? И Русь наша как тот храм, какой иноверцы порушили… Но отчего наши князья их на нашу землю наводят?

— Молись, сыне, и кайся, — тихо ответил епископ. — Не в ярости Господней кара Божья. Господь велик, и он с нами. Помни о том, князь Дмитрий.

* * *

Не успел великий князь вывести дружину из Владимира, как пришло еще одно тревожное известие. Оно было из сторожи, что на Оке. Темник Абдул через реку переправился, в землю Рязанскую ринулся.

Великий князь теперь уже не стал собирать воевод, только и сказал Ростиславу:

— Пошлю гонца к Даниилу, чтоб Москву крепил да, ежели сумеет, князю рязанскому подмог.

— Малочисленна дружина у князя московского. Вот кабы ему Андрей Городецкий подсобил…

— Кабы, да откуда время брать?

— То так. Однако ты, великий князь, поторопись. Может, еще соберешь силы в один кулак.

Дмитрий усмехнулся, ответил с горечью:

— Аль мне не знать князей удельных? Поди, каждый норовит за своими стенами отсидеться. Мнят, минует их гроза, поозоруют ордынцы да и уйдут к себе в степи.

— В том-то и беда, — согласился Ростислав. — И так, сколь помню, князья наши врозь тянут.

— Потому и биты бываем.

По-прежнему, беспокойно звонили колокола всех владимирских церквей. Ростислав повел рукой:

— Владимирцы ополчение скликают. Попрощаемся, великий князь, пора уходить тебе.

Подобно стреле, пущенной из тугого лука, ринулась орда в набег. Гоном проходила она по княжествам. Никого не миновала. Осадила Владимир.

Под самые стены выехали сотни полторы ногайцев, заорали:

— Эгей, владимирцы, открывай ворота! Не то пожжем!

И, подняв луки, пустили на город горящие стрелы. Запылала солома на избах. Люд кинулся тушить пожары, а ордынцам весело:

— Эгей, урусы, жарко?

А им в ответ:

— Сунься-ка, орда ненасытная!

Дерзко вел себя воевода Ростислав, ночами вылазки делал. Распахнутся ворота, выпустят гридней, они возьмут ногайцев в сабли и снова укроются за городскими стенами. Видел воевода, нет у татар тарана. А когда они полезли на стены, засадный полк и люд отбили их.

Устремились ногайцы в обход Владимира, на удельные княжества, заполыхали городки. Появились ордынцы там, где их не ждали…

* * *

Лес уже зазеленел, пахло прошлогодними грибами, потрескивал под ногами сухой валежник.

Идет Будый, а мысли о бедах, кои навалились, жизнь ломают. Горем полнится земля русская. От сотворения Руси нет ей покоя. Будый уже со счета сбился, сколько раз бегал то от ордынцев, то от тиуна. А спросить бы Будыя, легок ли хлеб, какой смерд собирает? Тяжел труд землепашца. Зерно надо высеять и сжать, в суслоны поставить и под навес перетащить, цепом обмолотить.

А время подходит, боярину за землю дань плати, тиун свое берет, и от ордынских счетчиков не схоронишься…

Возвращался Будый довольный: хоть не отыскал борть, зато наткнулся на поляну. Ежели зимой ее очистить, кустарник вырубить и пожечь, можно рожью засеять.

Неожиданно с той стороны, где его изба, заржал конь. Бросился Будый, бежит, а мысль одна, тревожная: ужели татарин озорует? Вот и изба, дверь нараспашку. И ни коня, ни Аксиньи. Увез проклятый ордынец! Кинулся Будый по конскому следу, но где там…

* * *

Из Владимира на Суздаль, а оттуда на Переяславль-Залесский уводил дружину великий князь Дмитрий. Дрожала земля, храпели кони, сотня за сотней скакали гридни. А следом, в двух конных переходах, шла орда.

Нередко ее авангард сталкивался с арьергардом дружины. Наскочат ордынцы, выпустят рой стрел и унесутся либо в коротком сабельном бою схватятся, и тогда рубятся остервенело: звенят сабли, визжат татары, кричат гридни.

Великий князь понимал, что если он развернет всю дружину, то сомнет идущие по пятам отряды ордынцев, но это будет временная победа: подоспеют основные силы и дружина будет разгромлена.

Угрюм взгляд Дмитрия. У него свежи воспоминания о сражении с туменами хана Тохты на Клязьме, о первом удачном столкновении, после чего полки воеводы Ростислава укрывались в лесах. В них искал защиты от ордынцев и русский люд…

В Переяславле-Залесском дружина отдыхала. Дмитрий ждал удельных князей в подмогу. Вот только не слишком он надеялся на брата Андрея. Ненадежен городецкий князь. И уж конечно, изменил Дмитрию ярославский князь Федор, коли он, как пес смердящий, привел орду на Русь…

В бессонную ночь взойдет великий князь на воротную башню — где-то там, вдалеке, за сотни верст горит зарево пожаров, а копыта татарской конницы уже топчут землю его Переяславского удела. Запах гари преследовал Дмитрия.

Разоряет орда Русь, а удельные князья никак не урядятся. Как помирить их? Вот и ему с новгородцами тоже пора помириться, иначе потянется Новгород к Литве.

Из Переяславля-Залесского уведет он, великий князь, дружину в северные леса, в верховья Волги, куда должны подойти князья Белозерский и Ростовский…

А вести нерадостные: передовые отряды татар уже видели под Торжком и Волоком. Позвал князь Дмитрий боярина Романа, сказал, сокрушаясь:

— Кажись, сломали нас ордынцы, смяли. — Покачал головой: — Как думаешь, боярин, поди, городецкий князь спит и видит себя на столе владимирском?

Пригладил бороду боярин Роман, вперился маленькими глазками в князя:

— Отец мой, боярин Минула говаривал: поучай сына, покуда он поперек лавки лежит, а князь Андрей уже лет сорок назад вдоль лавки лежал. И еще. Сам, князь, ведаешь: каждый кулик свое болото ищет…

В ту ночь сон долго не брал Дмитрия. Все в раздумьях, хватит ли сил ныне, — эвон, как Русь разорили. Под самое утро почудилось ему, будто в опочивальню вошел отец, Александр Невский, остановился у лавки, на которой Дмитрий лежал, и, скрестив руки, заговорил:

— Здравствуй, сыне. Не ожидал меня?

— Истинно так, отец.

— Не устроена Русь, ох как не устроена. А во всем мы сами повинны — в разладе жили, в разладе живем…

— Истину глаголешь, отец.

— Какого совета ждешь, сыне? Не бегай от судьбы своей. Видать, не ко двору тебе, Дмитрий, великое княжение, коли удельные князья тобой недовольны. Пора Андрею эту ношу на себя брать…

Сказал это Невский и удалился.

Пробудился Дмитрий, враз осунувшийся. Будто наяву слышал голос отца. Велел кликнуть боярина Романа. Тот ждать себя не заставил, вскоре пришел в опочивальню.

— Выслушай меня, боярин. Говорю я тебе в уме трезвом. Властью великокняжеской я насытился и людскими страданиями сыт до предела. Знаю, брат мой, городецкий князь, алчет стола владимирского, так ты, боярин Роман, отправляйся в Городец, изустно передай князю Андрею, что во имя Отца и Сына и Святого Духа отрекаюсь я от стола великокняжеского, устал, в монастырь удалюсь. Его, Андрея, час настал стол владимирский на себя принять…

Закрыл глаза Дмитрий, гнев улегся, душа утихомирилась. И уже для себя он промолвил:

— Нет бессмертия, бессмертны лишь слава или бесславие…

Глава 5

Берендеево погружалось в ночь, когда Дмитрий подъехал к княжеским хоромам. Его не ждали, да и он никого не хотел видеть.

Теперь, когда Дмитрий не был великим князем, он надеялся побыть наедине со своими мыслями, не посвящать в них даже сына Ивана.

Из пристройки выбежала ключница Марфа, всплеснула ладошками:

— Батюшка Дмитрий Александрович, почто не упредил? Сейчас велю огня вздуть.

— Не хлопочи, Марфа. Есть не буду, а свечу в горнице пусть зажгут. Да князя Ивана не беспокой.

— Князь Иван в хоромах переяславских.

— Вот и ладно. Не вели за ним слать, завтра сам прознает.

На конюшне гридни расседлывали коней, звенела сбруя, а Дмитрий поднялся на крыльцо хором, приостановился, осмотрелся. Серели в сумерках хозяйственные постройки, бревенчатые поварня и конюшня, клети и голубятня, поднявшийся в небо колодезный журавль с бадейкой.

Князь долго не решался войти в хоромы. Знал, не выскочит навстречу княгиня Апраксия, не припадет к груди и не скажет: «Сокол мой ясный…»

Прикрыл веки, захлестнули воспоминания. Будто наяву жену увидел… А когда открыл глаза, все вокруг уже было во мраке. Толкнул дверь в просторные сени, она скрипнула. Ключница уже подняла хоромную девку, та зажгла свечу, приняла от князя круглую, опоясанную дорогим мехом бархатную шапку. Дмитрий прошел в горницу, молча сел на лавку у стены. Явился отрок, помог разоблачиться, и пока дворовые девки готовили князю баню, он взял из поставца свечу и медленно прошелся по хоромам.

Огонек выхватывал из темноты знакомые предметы: кованые сундуки, инкрустированные столики, развешанное на колышках оружие, всякую броню на лавках, полки с утварью и высокую печь в изразцах.

Бревенчатые стены потемнели от времени. Когда-то, в далекой юности, когда меняли старые бревна, их переслаивали мхом, чтобы холод не забирался в хоромы.

Дмитрий глядел на утварь, и ему стало тоскливо. А свеча все выхватывала и выхватывала забытые предметы…

На половине жены князь долго стоял у ее постели. После смерти Апраксии Дмитрий не велел ничего трогать в ее опочивальне. Ему почудился шорох ее сарафана, мягкие шаги. По заросшим щекам князя покатилась теплая слезинка…

Вошла ключница, позвала в мыльню.

После бани Дмитрий вернулся в хоромы, прилег на широкую лавку. В хоромах тишина, только слышно, как временами шуршат мыши или сами по себе скрипнут пересохшие половицы.

Дмитрий подумал, что в Переяславле-Залесском он не задержится, отъедет в монастырь и там примет постриг…

* * *

Страшная, непредсказуемая дикая степь…

Сначала она накатывалась на Русь печенегами, затем половцами, а когда пришли с востока силой несметной татары, сдалась Русь, напружинилась. Лишь бы не погибла. Приняла и баскаков поганых, и к ханам на поклон пошла…

Устоять бы, дай Бог терпения. Выиграть бы время, собраться воедино.

Издревле русичи искали спасения от поганых в Руси Залесской, где стояли города Ростов и Суздаль, Владимир и Москва, Стародуб и Городец, Переяславль-Залесский и Дмитров, Тверь и Нижний Новгород да иные городки, разбросанные между Верхней Волгой и Окой в Северо-Восточной Руси. Ныне Владимир ее стольный град…

В конце июня, когда жара уже прихватила степь и трава потеряла зеленую сочность, к Владимиру подъезжал ханский посол мурза Чета. От излучины Дона дорога на Русь вела берегом, поросшим тополями и вербами, колючим кустарником. Местами мелкий камыш выползал на дорогу.

За кибиткой ханского посла ехали два десятка конных татар, а замыкали отряд Четы несколько высоких двухколесных арб.

Сам мурза, тучный седой старик, едва ли не весь путь проделал, лежа в кибитке, и редко садился в седло. Не раз, бывая на Руси, Чета вспоминал рассказ матери, что где-то на Дону она родила его. Тогда хан Батый вел свое непобедимое войско покорять русичей.

Чета послан ханом Тохтой со строгим наказом — выяснить, почему баскаки не довезли ханский выход за прошлый год. Тохте стало известно, что за удельными князьями долг, он наделил мурзу большими полномочиями, и оттого посол горд и надменен. Мурза знает, что великий князь Владимирский сделает все, что велит ему ханский посол, и те пустые арбы, что катят за отрядом Четы, повезут немало добра в его становье…

Мурза еще ехал по землям Рязанского княжества, а весть о нем уже достигла Владимира. Великому князю Андрею Александровичу ведомо, у Четы серебряная пластина, мурза — важный ханский посол, и принять его требуется хорошо, дабы, не приведи Господь, не уехал с обидой.

На правом берегу Клязьмы, на виду города, Чета велел разбить свой шатер, а сам, сев в седло, отправился во дворец к великому князю…

* * *

Великий князь Андрей Александрович принимал ханского посла в своем дворце. Потчевал, улыбался, угодничал, разве что сам на стол не подавал, лакомые куски мяса на деревянное блюдо подкладывал. Знатный посол мурза Чета.

— Здрав будь, мудрый мурза. Допрежь скажи, почтенный посол, во здравии ли мой господин, великий Тохта-хан?

— Хан милостью Аллаха здоров и в благополучии.

— Слава Всевышнему, да продлит он годы нашего повелителя…

И князь Андрей снова засуетился вокруг Четы.

— Угощайся, мудрый мурза, — и в который раз поклонился.

Ханский посол обгладывал жареную баранью ногу, заедал пирогом с капустой, запивая все это холодным квасом. Мурза — круглый, как колобок, щеки от жира лоснятся — ел, чавкая от удовольствия, а великий князь свое:

— Чай, притомился с дороги, мудрый Чета?

У князя Андрея лик угодника и голос подобострастный. Отрекся Дмитрий от стола Владимирского, и хан посадил Андрея на великое княжение. С того часа он верно служит Орде…

Князь Андрей невысокий, широкоплечий, борода и волосы в густой седине, жизнь его на вторую половину века перевалила. Глаза глубоко запрятаны под кустистыми бровями.

Любезно говорил князь Андрей, в очи мурзе заглядывал, а на душе неспокойно: с чем хан прислал Чету? Беспокоиться великому князю есть о чем: накануне в Орде побывал тверской князь Михаил Ярославич — не оговорил ли? Так уж повелось — князья друг друга перед ханом оговаривали. Не так ли поступил и он, князь Андрей Городецкий, когда замыслил сесть великим князем вместо Дмитрия? Сколько подарков отвез хану и его женам, всем ордынским сановникам, пока Тохта не отобрал ярлык у Дмитрия…

Став великим князем, Андрей Александрович вздохнул спокойно, лишь узнав об отречении брата.

Вспомнил князь Андрей, как Даниил сказал: «Может, напрасно мы на Дмитрия ополчились, пусть сидел бы на своем княжении в Переяславле».

Князь Андрей на Даниила озлился: вишь, кается. Не поздно ли? Ему, Андрею, решение брата не в упрек: зачем Дмитрий за великое княжение держался? Андрею известно, что многие удельные князья его не любят, но он в том и не нуждается. Сказывают, народ его не почитает, да какая в том беда, главное — у хана в милости остаться…

Ханский посол нарушил мысли князя:

— Слышал я, конязь, у тебя молодая жена, красавица? — И мурза хитро ощерился. — Отчего прячешь от меня?

Князь Андрей вздрогнул: не ожидал, куда Чета нанесет удар. Кто-то успел нашептать мурзе: великий князь овдовел пять лет назад, а три года, как женился на дочери покойного князя Бориса Ростовского, на второй дочери которого женат князь Михаил Тверской.

Нахмурился Андрей Александрович, а посол свое:

— Нехорошо, конязь Андрей, великая княгиня к столу не вышла, не честит мурзу.

— Захворала княгиня Анастасия, вторую неделю недомогает.

Татарин укоризненно покачал головой:

— Плохо, плохо, конязь Андрей, а знаешь ли ты, что великий хан на тебя гнев положил?

— В чем вина моя, мудрый мурза, чем не угодил я хану?

— Хе, гнев и милость — родные сестры. Какая сестра склонилась к ушам ханским и что напела ему?

— Мудрый мурза, — встревожился князь Андрей, — неужели я обошел кого в Орде? Аль мало одаривал?

— Вы, конязи урусов, холопы хана, его данники. Нойоны доложили Тохте, малый выход собрали баскаки в прошлую зиму. Может, конязь Андрей, у тебя нет силы держать великое княжение? Тогда хан передаст его другому конязю. Знаешь ли ты, что хану приглянулся тверской конязь Михаил?

— Мурза Чета, ты мудр, и от того, к чему склонишь великого хана, зависит судьба моя. Я прах у ног хана. Ты покинешь Владимир довольным и повезешь в Орду весь выход сполна, а своим женам богатые подарки.

Мурза встал из-за стола:

— Твой голос, конязь, подобен пению соловья, но смотри, чтобы руки твои были так же щедры.

— Мудрый мурза, ты останешься доволен.

— Хе, ты накормил меня, а теперь я спать хочу. Там, за мостом, меня ждет шатер и храбрые богатуры.

* * *

Проводив ханского посла, великий князь уединился в думной палате, куда иногда звал бояр для совета. Но сегодня он хотел побыть один. Приезд мурзы напомнил ему о прошлогоднем наезде баскаков. Нойоны наговорили хану лишнего: баскаки собрали выход сполна. Они увезли даже больше, чем определено ханом. Удельные князья жаловались: баскаки брали сверх меры. Но почему Тохта прислал Чету? И как ханскую волю не исполнить? Не держал бы Тохта зла на него, князя Андрея, не отнял бы великий стол…

Обхватив ладонями седую голову, князь закрыл глаза. Надобно, думал он, позвать удельных князей, пусть везут во Владимир дары, иначе не миновать набега. А главное, не лишиться бы великокняжеской власти…

Когда он вел борьбу с Дмитрием, то не чувствовал угрызений совести: братьев никогда не мирила одна кровь, не сближало родство даже при жизни отца, Александра Ярославича. Зависть порождала ненависть. Он, Андрей, завидовал каждой удаче Дмитрия, особенно когда старший брат, посланный отцом к карелам, одержал победу. Когда же Дмитрий сел великим князем, мог ли городецкий князь примириться с этим? Андрей не любил и Даниила, но ему удалось склонить московского князя против Дмитрия, посулив прирезать к Москве коломенские земли. Однако, сделавшись великим князем, Андрей Александрович постарался забыть свое обещание.

Даниил напомнил ему о том, но Андрей удивился: о каких землях брат ведет речь? И Даниил затаил неприязнь к великому князю.

Мысль перекинулась с брата меньшего на тверского князя Михаила Ярославича. Упрям Михаил, свое гнет. Вместе с ярославским князем Федором еще при великом князе Дмитрии выспросил у хана Тохты для себя независимости и ныне мнит себя самовластным. Его примеру готовы последовать иные удельные князья, но он, Андрей Ярославич, такого не допустит…

Князь Андрей поднялся, в коленях хрустнули косточки. «Ужели старею?» — подумал и направился к жене в горницу. Шел тесным переходом, освещенным волоковым оконцем, и под грузными шагами поскрипывали рассохшиеся половицы.

Когда князь Андрей женился, знал — молодую жену берет, однако не устрашился, в себя верил. И, кажется, не ошибся: Анастасия ему верна и понимает его.

Княгиня сидела в горнице одна. На стук отворяемой двери обернулась. В больших голубых глазах удивление: в такой час дня князь редко захаживал к ней.

— Аль случилось что?

Княгиню известили о приезде ханского посла.

— Да уж чего хуже, чем мурзу принимать.

Помолчав, великий князь добавил:

— Обиду выказал, что тебя за трапезой не было.

Анастасия нахмурила брови:

— Много мнит о себе татарин.

— Он посол хана.

— Нет, князь Андрей, негоже великой княгине ублажать мурзу, хоть он и ханом послан. Для того ли я замуж шла?

Она прошлась по горнице, статная, даже во гневе красивая. На белом лице румянец зардел.

— Будет тебе, князь, ведомо: унижения не прощу.

Андрей Александрович уже познал жену: она слов попусту не бросает.

— Успокойся, Анастасьюшка. Позволю ли я выставить тебя на поругание? Не с тем явился. Завтра шлю к князьям гонцов, совет держать станем, как посла ублажить и чем от хана откупиться.

— И князь Михайло Ярославич приедет? — посветлела Анастасия. — Ужели и сестру мою Ксению привезет?

— Передам просьбу твою — увидишь сестру. А ты уж постарайся не попадаться на глаза мурзе, ухмылки его мне душу выворачивают. — Князь почесал голову. — Ксении шепни, пусть она Михайлу упросит ко мне ближе быть, чай, мы свояки. Чую, он Даниилу заступник и ему готов при нужде плечо подставить.

— Даниил брат твой.

— Мне ль то не ведомо? Известно и иное: Даниил и Иван Переяславский друг к другу зачастили. Спроста ли?

Анастасия промолчала.

— Не осуждаешь ли меня, княгиня?

— Как могу я судить тебя, великий князь! Ты перед Богом за все свои деяния ответ понесешь.

Князь насторожился, уловив в словах жены скрытый смысл. Не намекает ли она на то, как великокняжеский стол добыл? Заглянул ей в глаза, но ничего не понял.

Светлицу покинул с неясной тревогой. На красном крыльце остановился. По княжьему двору бродили ордынцы, возле поварни несколько татар выжидали, пока дворский выдаст им хлеб и иную провизию. Вскоре, нагрузившись, они убрались за мост, где белел шатер Четы. Князь Андрей видел, как там разгорался костер, подумал — еду ордынцы варят. Солнце клонилось к закату, и горела заря.

По ступеням, припадая на больную ногу, поднялся тиун, проворчал:

— Орда ненасытная, этак по миру пойдем, княже, — эвон, сколь пожирают.

Князь отмахнулся:

— Не тебе говорить, Елистрат, не мне слушать. Аль иное присоветуешь?

Тиун плечами пожал, а Андрей Александрович свое:

— Даст Господь, покинет мурза Владимир.

— Поскорей бы.

— Ордынцам в еде не скупись.

— Мерзопакостные, — буркнул тиун и спустился с крыльца.

Князь Андрей и без тиуна это знает, но как иначе поступать, коли он силой ордынской на великом княжестве держится? Пока хан к нему благоволит, кто из удельных князей может ему противиться?

* * *

Неспокойно по городам и селам Залесской Руси. Известие о приезде баскака взбудоражило люд. Удельные князья на совете долго решали, как ханский гнев от Руси отвести, да не пришли к согласию. Князь Андрей предложил князьям собрать дань и привезти ее во Владимир, но получил отказ. Князья заявили: ханский выход баскаки взяли еще на Рождество, а вдругорядь они, князья, ордынцам не пособники.

И тогда великий князь послал собирать дань самих ордынцев, а для безопасности приставил к ним гридней…

Объехали сборщики даже южную окраину Суздальского княжества, а в субботу явились в Суздаль.

Татары вваливались в дома и избы, шарили по клетям, выгребали зерно и все, на что глаз ложился, грузили на высокие двухколесные арбы. Противившихся били, а дружинники великого князя на все взирали бесстрастно.

Ударили суздальцы в набат, собрался люд у белокаменного собора:

— Мужики, берись за топоры и дубины!

— Круши ордынцев!

Гридни толпу оттеснили, дали баскаку с обозом покинуть Суздаль. Но по дороге во Владимир ордынцев остановили лесные ватажники. Пока к баскаку подмога подоспела, мало кто из сборщиков дани в живых остался.

* * *

Мурза ворвался в хоромы разъяренный. Брызгая слюной, кричал:

— Конязь Андрей, в Суздале твои холопы баскака убили и выход забрали!

Побледнел Андрей Александрович, а посол, бегая по палате, сверкал глазами:

— Хан пришлет воинов, и мы разорим твою землю, города урусов сровняем с землей, и пламя пожаров будет освещать нам путь!

Выждав, пока мурза стихнет, князь Андрей вставил:

— Ты — посол великого хана, а мы — его холопы, так к чему хану зорить своих холопов, чем платить хану дань будем? А тех, кто поднял руку на баскака и сборщиков выхода, я сам накажу достойно.

— Хе, — хмыкнул мурза, — ты хитрый конязь, но я хитрее тебя.

— Мудрый мурза Чета, ты возвратишься в Орду с хорошими подарками для тебя и твоих жен.

— Хе, я подумаю.

Князь Андрей взял его за руку:

— Пойдем, посол, в трапезную, изопьем общую чашу, чтоб была меж нами дружба…

* * *

В конце августа из Владимира на Суздаль выступил великий князь. Суздальцы не сопротивлялись, открыли ворота. Андрей Александрович велел гридням сечь и казнить непокорных, дабы впредь не смели идти против воли великого князя.

Переяславский князь Иван — племянник московскому, но годами они мало разнятся и живут между собой в согласии. Даниил при случае с радостью наезжает в Переяславль, а Иван — частый гость в Москве. Бог не дал Ивану детей, и он привязан душой к сыновьям Даниила Юрию и Ивану. Как-то сказал переяславский князь:

— Ты, Даниил Александрович, помни: коли помру я, княжество Переяславское за Москвой оставлю…

Кто-то из недоброжелателей Ивана передал те слова великому князю Андрею Александровичу, и затаил он зло на переяславского князя. Иногда появлялась мысль, не извести ли князя Ивана? Однако подавлял такое желание: и так черная молва о нем, Андрее, гуляет. А то скажут: «У брата старшего, Дмитрия, великое княжение отнял, теперь его сына Переяславского княжества лишил…»

«Ладно, ужо погожу», — говорил сам себе Андрей Александрович.

…Из Суздаля великий князь направился в Ростов. Для незаморенных коней дорога заняла два перехода. Переяславль князь Андрей объехал стороной: не захотел встречаться с Иваном.

Ростов Великий открылся издалека. Стенами дубовыми прижался к озеру Неро, башнями стрельчатыми прикрылся, храмами в небо подался. А посады по крыльям рвами опоясаны да валами земляными, поросшими кустарником в колючках.

Копыта застучали по деревянным мостовым, местами подгнившим, давно не перемощенным. Завидев великого князя Владимирского, стража распахнула ворота, и по брусчатке Андрей Александрович въехал на княжеский двор, тихий и безлюдный. Никто здесь великого князя не ждал. С той самой поры, как одолели распри ростовских князей и брат пошел на брата, опустели княжеские хоромы…

Прибежал старый тиун ростовских князей, придержал стремя. Андрей Александрович грузно ступил на землю.

— Почто, старик, не встретил?

— Упредил ты, княже. Сейчас потороплю стряпух.

— Передохну с дороги, тогда и потрапезую.

Сон был короткий и тяжелый. Брат Дмитрий привиделся. Будто огонь лижет крепостную стену, а за ней стоит Дмитрий в алом корзно и говорит: «Что, Андрей, смертью моей доволен? Того алкал, когда великое княжение у меня отнимал? Моим корзно любуешься? Так это кровь моя…»

Пробудился князь Андрей — голова тяжелая, и на душе муторно. Попытался успокоить себя, сказав мысленно: «Не убивал я тебя, Дмитрий, всем то ведомо. Кто попрекнет меня, разве что сын твой, князь Переяславский, неприязнь ко мне держит. А чего ожидать от него?»

Не успел князь Андрей покинуть опочивальню, как явился боярин Аристарх, старый товарищ его детских игр:

— Князь Андрей, там люд собрался.

— Чего надобно? — спросил тот недовольно.

— С жалобой на баскаков.

Опоясавшись, Андрей Александрович вышел. Увидев его, народ заволновался, загалдел.

— Тихо! — гаркнул боярин Аристарх. — Пусть один сказывает, а не сторылая толпа!

Вперед выбрался крупный мужик в войлочном колпаке и домотканом кафтане, поклонился:

— Великий князь, аль у нас две шкуры? Зачем дозволил баскаку брать дань повторно?

— Кто ты? — грозно спросил князь Андрей и насупил кустистые брови.

— Меня, великий князь, весь Ростов знает. Староста я кузнечного ряда, и кличут меня Серапионом.

— Да будет тебе, Серапион, и всему люду ростовскому ведомо: дань собирали волей хана. Коли же хан укажет, то и два, и три раза в год платить станете.

Толпа заволновалась, надвинулась:

— Твои гридни с ордынцами были!

— По неправде живешь, князь!

Андрей Александрович шагнул назад, подал знак дружинникам, и те, обнажив мечи и выставив щиты, двинулись на толпу. Когда двор очистился, князь велел боярину Аристарху:

— Выступаем немедля, не то и Ростов, как Суздаль, покараю.

Подошел тиун, спросил удивленно:

— Так скоро, княже? Стол накрыт.

Князь Андрей ответил сердито:

— Людом ростовским сыт я по горло, старик.

* * *

Лет полсотни тому назад могучий хан Батый, внук величайшего из величайших полководцев, Чингисхана, повелел заложить в низовье Волги-реки столицу Золотой Орды город Сарай. Место удобное, рукава реки обильны рыбой, по камышам во множестве водятся дикие кабаны и иное зверье, а в степи щедрые выпасы с табунами и стадами. По степному раздолью кочуют орды. В весеннюю пору, когда сочна зелень в клевере и горошке, в одуванчиках и ярких тюльпанах, в степи ставят ханский шатер, а вокруг него шатры его жен и сановников. Здесь хан вершит государственные дела, принимает послов и зависимых князей, творит суд и расправу.

Ханы всесильны, и гнев их страшен, однако сыскался в Орде воевода, посмевший пойти против ханской воли. Им оказался Ногай. Со своими туменами и вежами он откочевал в степи Причерноморья и провозгласил себя ханом Ногайской Орды. Гнев хана Берке не смог достать Ногая, и его Орда кочевала от Кубани до Карпатских горбов. Отныне русские князья кланялись и хану Берке, и хану Ногаю, а после смерти Берке — хану Тохте. Начав борьбу со старшим братом Дмитрием за великий стол, городецкий князь Андрей получил поддержку и хана Тохты, и старого хана Ногая.

В прошлый год с весны до первых заморозков Андрей Александрович провел в Орде — сначала в Сарае, затем в кочевье у Ногая. Он ползал на коленях перед Тохтой, оговаривая Дмитрия: тот, дескать, в Псков удалился и с Литвой заодно. И хан, озлившись на князя Дмитрия Александровича, вручил ярлык на великое княжение Андрею.

Пнув носком туфли русского князя, Тохта сказал своим вельможам:

— Орда могущественна, а конязи урусов — шакалы. Они рвут свою землю. Урусские конязи подобны червям.

Возвращаясь на Русь с ярлыком, Андрей Александрович побывал у Ногая. Одарив старого хана, Андрей и здесь оклеветал Дмитрия.

Хан угощал князя Андрея. Они сидели на белой кошме под раскидистой ивой на берегу степной речки. Ногай бросал кости своре собак и, прищурив глаза, смотрел, как они грызлись между собой. Наконец хану это надоело, и он заметил с хитринкой в сощуренных глазах:

— Урусы уподобились этим псам.

Князь Андрей Александрович обиду не заметил и даже улыбнулся подобострастно. Пусть хан Ногай говорит, что его душа пожелает, лишь бы не защищал Дмитрия. Теперь, когда в его, Андрея, руках ярлык на великое княжение, он чувствует себя уверенно даже в Орде. В том князь Андрей убедился, когда, возвращаясь на Русь, на него наскочил тысячник Челибей. Его воины охватили небольшую княжескую дружину полукольцом и готовы были обнажить сабли. Челибей сидел подбоченясь. Он не любил русского конязя за то, что тот, бывая в Орде, обходил его дарами. Теперь тысячник возьмет себе все, что везет конязь урусов.

Но тут Андрей Александрович полуобернулся в седле так, чтобы тысячник увидел ханский знак.

Челибей, слетев с седла, склонил голову. Его воины расступились, и дружина князя Андрея в молчании двинулась своей дорогой.

А когда городецкий князь Андрей вернулся на Русь с ханским ярлыком, то потребовал к себе удельных князей, и тогда никто не посмел его ослушаться, враз забыли, что Дмитрий был великим князем.

Не питали удельные князья любви к князю Андрею, но всем ведомо, что он в Орду дорогу протоптал, приведет ордынцев — и разорят неугодного князя…

Велика Русь Залесская — земли ее от Белоозера до Рязанщины и от Ладоги до Урала, топчут ее копыта татарских коней, и стонут русичи от ордынского ига. Господи, вопрошают они, минет ли Русь чаша горькая или изопьет она ее до дна? Только тебе это и ведомо!

Однако князя Андрея совесть не трогала: о чем мечтал, получил — из Городца сел во Владимире великим князем и тем Орде обязан. Кланялся ханам, но тому находил оправдание: разве отец его, Александр Невский, не стоял перед ханом Берке на коленях? А не он ли, славный князь Новгородский, гнев татар на меньшего брата Андрея обратил? Власть сладка, даже кровь родная, и та не всегда к разуму взывает. Эвон, еще со времен Киевской Руси распри среди князей были, брат на брата войной шел…

* * *

Ковер в ярких цветах по всему шатру. Если долго смотреть на него, то видится весенняя степь. Ногай любил степь. Много-много лет назад мать рассказывала ему, что он родился в дни цветения трав, и то известно луне и звездам.

Хан убежден, он живет под покровительством луны, небо свидетель тому. Ногай пережил уже не одну жену, и конязь Андрей обещал привезти ему юную красавицу из Урусии. Ногай изъявил ему свое желание и спросил, верно ли говорят, будто у Андрея молодая и красивая жена.

Конязь урусов испугался, как бы Ногай не потребовал к себе Анастасию, но хан заметил, смеясь, что сорванный цветок быстро вянет…

Дождь лил всю ночь, и лишь к утру распогодилось и засияло солнце. Когда Ногай, откинув полог, вышел из шатра, омытая степь блестела и чистый воздух был подобен родниковой воде. У шатра стояла грозная стража, на древке обвис бунчук — символ ханской власти, а на дальнем кургане маячили дозорные. К хану подскочил начальник стражи, богатур Зият, поприветствовал Ногая. Тот кивнул, не проронив ни слова.

В степи видны редкие юрты. Вчера утром Ногайская Орда откочевала к гирлу Днепра. Угнали стада и табуны, а сегодня свернут ханский шатер. Верные темники Сартак и Сагир поведут за Ногаем его любимые тумены.

Хан щурился и потирал ладонью изрытое оспой лицо, поросшее жидкой седой растительностью. День обещал быть не жарким, не изнуряющим. Старый раб поднес хану парное молоко кобылицы. Ногай выпил молча, пожевал испеченную на костре лепешку, после чего подал знак, и ему подвели тонконогого скакуна. Воин придержал стремя. Хан — и годы не помеха — легко оказался в седле. Заиграли трубы из буйволиных рогов, и тотчас из-за дальних курганов одна за другой вынеслись сотня за сотней. Горяча коней, темники подскакали к Ногаю, и по повелительному жесту хана тумены выступили в поход.

Пропустив войско, Ногай привстал в стременах, еще раз оглядел степь, пустил повод. Изогнув шею дугой, конь легко взял в рысь. Следом тронулись верные телохранители. Они ехали в безмолвии, не нарушая мыслей хана. Глаза у Ногая — узкие щелочки, и не поймешь, смотрит ли он. Но это обманчиво: хан все видит и слышит. Легкий ветерок обдувает его задубевшее от времени лицо, ерошит неприкрытые волосы. Ногай верит телохранителям, преданным богатурам, их жизнь принадлежит ему, хану огромной Ногайской Орды.

Когда темник Ногай откочевал от Золотой Орды, Берке был во гневе, но что он мог поделать с Ногаем, чье войско по численности не уступало ханскому?

Тохта, сделавшись ханом с помощью Ногая, смирился с его независимостью, признал его ханом Ногайской Орды. Но Ногаю известно, как коварен хан, и потому он давно не появлялся в Сарае и не встречался с Тохтой, хотя тот и зазывал его.

Ближе к обеду Ногай, не покидая седла, пожевал на ходу кусок лепешки с сушеной кониной, запил глотком кумыса из бурдюка, поданного слугой.

Еда подкрепила хана, и теперь он продолжит путь, пока солнце не коснется кромки степи.

За Ногаем не следуют кибитки его жен, они впереди, вместе со всеми вежами; и сыновья хана не прячутся за спину отца, они в передовом тумене и, если потребуется, первыми примут бой.

Ногай взял в жены сыну Чоке дочь болгарского царя Тертерия. Не раз вторгались татары в Венгрию и Болгарию, и брак дочери болгарского царя и сына Ногая должен был обезопасить болгар, но Орда продолжала разорять их страну. И тогда Тертерий бежал в Византию, но император, остерегаясь хана, не предоставил царю болгар убежище…

Сколько видят глаза Ногая — всюду степь и травы. Они сочные и шелковистые. Но Ногай ведет орду в те места, где травы под брюхо коню и степные реки полноводные. Там и разобьет вежи его орда. Хан знает, это не понравится Тохте, но Ногай независим от Сарая, и его степи не часть Золотой Орды. Где степи топчут скакуны Ногая, там и его земли, хочет того Тохта или нет. Хан Золотой Орды однажды попытался силой оттеснить ногайцев к Бугу, выставив заслон, но его смяли, и Тохта смирился. Он даже предлагал Ногаю в жены свою сестру, но Ногай возразил: она-де не младше его средней жены.

В кубанских степях орда не разбивает вежи, там владения многочисленных касожских племен. Ногайцы живут с ними в дружбе; случается, роднятся: у Ногая одна из жен дочь касожского князя. Хан Ногай убежден: если Тохта нашлет на него свои тумены, касоги будут вместе с ногайцами.

К вечеру хан велел располагаться на отдых. Ногайцы расседлали и стреножили коней, выставили караулы. Темная южная ночь, небо вызвездило. А далеко в той стороне, куда удалилась орда, небо пылало огнем. То ногайцы жгли костры.

Поев сыра и запив кипятком, в котором варилась молодая конина, Ногай улегся на расстеленную попону и уставился в небо. Звезд великое множество. У каждого человека, что живет на земле, своя звезда. Но которая из них его, хана Ногая? Может, та, что светит ярче всех?

Когда совсем сморил сон, Ногаю вдруг пришел на память совсем недавний разговор со старым мурзой Ильясом. Ему давно отказали ноги, и он, обложенный подушками, лишь сидел. Мурза напоминал Ногаю облезшего, шелудивого пса, но хан иногда навещал его, не забывая, что в молодости он был храбрым, лихим воином и обучал совсем юного Ногая владеть саблей и стрелять из лука.

В последний раз, когда хан вошел в шатер Ильяса, тот пил кумыс и разговаривал сам с собой:

— Ох, Ильяс, Ильяс, разве забыл ты, каким богатуром был? Но почему уподобился ты подбившемуся коню? Ты не можешь вскочить в седло, и теперь твоя рука не тверда и не удержит саблю. Кому нужна такая жизнь?

Увидев Ногая, мурза обрадовался, плеснул в чашу кумыса, протянул. Его рука дрожала, и кумыс расплескался на войлок.

— Ты видишь, могучий хан, что делают с человеком годы? Знаешь, о чем я тоскую? Уже не доведется мне водить мою тысячу на врага, слышать, как плачут жены врагов, и видеть, как льется вражеская кровь. Но ты, хан, еще поведешь тумены и насладишься сражением. Только не относи это в далекое, не жди, пока лета сделают с тобой то же, что и со мной.

«Истину говорит Ильяс, — подумал Ногай. — Давно не топтали кони моих туменов землю урусов. Но к тому не было причины». Если великий конязь урусов Андрей забудет дорогу к нему, Ногаю, и не станет привозить дары, он, Ногай, пойдет на Русь и возьмет все силой. Ногай ощерился…

А перед утром он увидел сон, будто находится во Владимире, в княжеских хоромах, а перед ним стоит княгиня Анастасия, такая красивая, что Ногай даже слова сказать не может.

Хан проснулся, и на душе у него сладко. Он решает: если великий конязь Андрей привезет ему молодую жену и она не понравится Ногаю, то он потребует княгиню Анастасию. И пусть конязь Андрей откажется — тогда хан отнимет ее.

* * *

В древнем городе Пскове, что стоит при слиянии рек Великой и Плесковы, вот уже на который месяц повернуло, как сыскал себе приют бывший великий князь Дмитрий. Постарел, осунулся, волосенки и тощая борода в седине.

Живет он в хоромах князя Довмонта. Вспоминает, как давно в Копорье говорил Довмонту: «Может, настанет час, мне у тебя, во Пскове, убежища просить доведется…»

То было время, когда он, Дмитрий, на великом княжении сидел. Теперь все припоминается, как далекое прошлое… Об Иване, сыне, думает, об уделе Переяславском…

Иногда мысли поворачивают к тем дням, когда решил великокняжеский стол брату Андрею отдать. Да и как было иначе, если ордынцы землю русскую разоряли. Из Переяславля-Залесского во Псков, ровно тать, пробирался, на разруху и пожарища нагляделся.

В мысли укрепился. Отсюда, из Пскова, ему одна дорога — в Вышний Волочек, в монастырь. Отныне удел его — сан иноческий…

Псков — город вечевой, меньший брат Великого Новгорода, и сюда ордынцы реже заходили. На Псков больше Литва и немцы зарятся. Но на их пути князь Довмонт стоит. А прежде псковичи защиты у Невского искали… Может, потому они его, Дмитрия, приютили?

Долгими бессонными ночами, когда диким волком завывал ветер в низине рек, вспоминалось Дмитрию, как ездил он на Белоозеро за невестой Апраксией. В ту пору была она здорова, молода и белотела. А глаза у нее были ровно воды реки…

С той поры промчалось много лет, но Дмитрий не забыл ее взгляд, завораживающий, тихий смех, подобный плеску речных волн…

Вспоминалось, как на переправах он переносил ее на руках, и казалась княгиня совсем невесомой.

Дмитрий припоминал это и, вздыхая, повторл:

— Апраксия, Апраксеюшка, ужели в той будущей, потусторонней жизни душе моей не доведется встретиться с твоей?

Мысли на сына Ивана перекинулись. Как-то он там, на уделе, сидит? Опорой ли ему бояре переяславские? Поди, неуемный Андрей на Переяславль-Залесский зариться станет. Ему все мало.

* * *

Воротившись с охоты, Даниил принял баню, велел накрыть стол. Трапезовали втроем. По правую руку от отца сидел Юрий, по левую Иван. Ели молча, а когда принялись за пирог с грибами, в трапезную вошел старый дворский. Князь поднял глаза. Дворский шагнул к столу:

— Княже, там гонец из Волока, от архимандрита, в монастыре князь Дмитрий скончался.

Даниил поднялся резко, перекрестился.

— Упокой его душу. — Повернулся к дворскому: — Готовь коней, поеду с братом проститься.

Выехали на рассвете, едва засерело небо и начали гаснуть звезды. За князем следовало с десяток гридней, стремя в стремя скакал ближний боярин Стодол. Он с Даниилом с того часа, как отец, Александр Ярославич, ему Москву в удел наделил. Тому минуло три десятка лет.

Даниил перевел коня на шаг, пригладил пятерней бороду:

— Помнишь ли, Стодол, тот день, когда мы из Новгорода в Москву уезжали? Мне в ту пору десятый годок пошел, а ты в молодых боярах хаживал, и отец меня поучал: «Пусть те, Данилка, старшие братья за отца будут. Да землю бы вам заодно беречь». А по отцовской ли заповеди прожили?

Стодол промолчал, а Даниил вздохнул:

— Простишь ли меня, брате Дмитрий, и по правде ль мы жили?

Боярин повернул голову:

— Ты о чем, княже?

Даниил отмахнулся:

— Сам с собой я.

Господи, отчего ты создал человека так, что не всегда по желанию его память возвращает в прошлое, хорошее ли оно, плохое? Подчас человек и думать о том не хотел бы. Даниил встряхнул головой, словно прогоняя непрошеное, ан нет, вот оно наплыло…

Нелегко начинал княжение Дмитрий. После смерти Невского его ближайшие бояре пытались подбить юного Дмитрия, княжившего в Новгороде, против великого князя Ярослава Ярославича. В ту пору Даниил совсем малым был, и Дмитрий опекал его, жалел…

В лето шесть тысяч семьсот восемьдесят четвертое, а от Рождества Христова тысяча двести семьдесят шестое, Дмитрий сел на великое княжение.

Вскорости заехал в Москву к Даниилу средний брат Андрей, князь городецкий. Долго сидели в трапезной вдвоем, выпили медовухи с вином заморским, захмелели, а когда перебрались в палату, Андрей Городецкий язык развязал.

— Брате, — сказал он с дрожью в голосе, — как смирюсь я с властью Дмитрия над собой? Ужли тебе великое княжение Дмитрия по нраву?

И Даниил хорошо помнит, что ответил Андрею:

— Малое княжение Москва, Дмитрий сулил земли прирезать, да дальше посулов не пошел.

Андрей подогрел:

— Дмитрий о себе печется, о нас забыл. Ты меня держись, Даниил, единой бечевой мы повязаны.

И он, Даниил, пока Дмитрий на великом княжении сидел, заодно с Андреем был, хоть и видел, городецкий князь на место великого князя рвется…

От Москвы до Владимира дорога долгая, все вспомнилось, и теперь, когда не стало Дмитрия, Даниил вдруг подумал: а может, они с Андреем не по правде жили? Трудно было княжить Дмитрию, а на чье плечо оперся? Князья усобничали, татары разоряли Русь, прибалты Новгороду грозили. И они, братья родные, злоумышляли на Дмитрия.

Лесная дорога узкая, едва разъехаться, кони князя и боярина жмутся друг к другу. Но вот лес сменился мелколесьем, и вставшее солнце первыми лучами пробежало по кустарникам.

— Как мнишь, Стодол, поди, князь Андрей возликовал, проведав о смерти Дмитрия? Чать, ему отныне спокойней на великом княжении сидеть?

Но боярин отмолчался. Он недолюбливал городецкого князя, коварный Андрей и Даниила за собой потянул. А Стодолу великого князя Дмитрия и укорить не в чем, княжил по уму и будто не во вред Руси. Эвон, едва великое княжение принял, как хан Менга-Тимур потребовал князей к нему в Орду, послать, непокорных кавказских алан. И отправились князья. А кто их повел, не великий князь Дмитрий, а городецкий князь Андрей и с ним Борис, князь ростовский… Федор Ярославский да Глеб Белозерский — все заединщики. Слава Богу, Даниил в ту пору занемог, в Москве отсиделся, не запятнал себя пособником недругам-татарам. А Андрей, из того похода воротившись, кичился: мы-де алан одолели и город их Дедяков взяли, и за это хан нам милость выказал. Чему возрадовался, с супостатами заодно встал!.. Всем ведомо, Андрей Городецкий во всем на Орду оглядывается, а ныне, когда великим князем стал, аль по-иному мыслит? Неужели Даниилу то невдомек?

Заночевали на поляне. Гридни развели костер, в казане сварили кашу. Даниил есть отказался, пожевав хлебную горбушку, улегся на потник. Спать не хотелось, и он смотрел в чистое, звездное небо. Их густая россыпь проложила молочный путь по небу. Даниил подумал, верно, на небе столько звезд, сколько людей на земле.

Костер горел жарко, в огне сушняк потрескивал, выбрасывая рой искр; взметнувшись, они исчезали в выси.

Подобна искрам жизнь человеческая, сверкнет — и вмиг гаснет. Погасла искра отца, Александра Ярославича, потухла брата Дмитрия, канет где-то в выси и его, Даниила… Минут века, и исчезнет память о них. А может, вспомнят? Вот хотя бы об отце, Александре Ярославиче. Ведь назвал же народ его Невским… Может, и Дмитрия помянут. Копорье-то он строил. А он, Даниил, какую о себе память оставит?

И сызнова мысли к покойному брату вернулись. В душе угрызения совести ворошились. Вспомнил козни Андрея, тот татар на Дмитрия водил. И новгородцы чем, как не коварством, Дмитрию отплатили за Копорье? Когда карелы отказались платить дань Новгороду, новгородцы Дмитрию поклонились, и великий князь повел полки в землю карел. Сломив непокорных, Дмитрий велел разрушить деревянную крепость Копорье и возвести каменную, а в ней оставил своих воинов.

Новгородцы недовольство проявили: дескать, карелы их данники, а не великого князя. И быть бы Новгороду наказанным, не вмешайся новгородский архиепископ. Приехал во Владимир, уговорил Дмитрия не готовить войско. Великий князь встал на Шелони и дождался, пока новгородцы не ударили ему челом и дарами, да ко всему признали великого князя на Копорье.

А уж сколько княжьи распри забот Дмитрию доставили! Не успели схоронить князя ростовского Бориса Васильковича и супругу его Марию, как вскорости умер и Глеб Белозерский, наследовавший Ростов. Тут и началась вражда между сыновьями Бориса. Дмитрий и Константин отняли у Михаила, сына Глебова, наследственную Белозерскую область. Назрело кровопролитие. Великому князю Дмитрию удалось помирить братьев. Он отправился в Ростов и унял межусобину…

К полуночи сон сморил московского князя, и страшное ему привиделось. Гикая и визжа, мчатся на своих косматых лошадках татары, горят избы и дома, разбегается люд, а татары их саблями рубят. И привел ту орду князь Андрей. Он на коне, позади его дружина, и князь городецкий взирает на то, что татары творят. Подъехал к нему Даниил, спросил:

— Брат, к чему Русь губишь?

Андрей ощерился:

— Аль не сказывал я, мне великое княжение надобно…

Пробудился Даниил и удивился — сон, а ведь такое наяву было.

Задумав отнять у Дмитрия великое княжение, Андрей отправился в Орду с богатыми дарами и оклеветал брата. С татарами и ханским ярлыком на великое княжение он появился в Муроме и велел князьям явиться к нему. Те прибыли с дружинами и признали Андрея великим князем. Татары разорили Муром, Владимир, Суздаль, Ростов, Тверь. Там, где прошла орда, остались пепелища. Сжегши Переяславль и получив от Андрея богатые дары, татары покинули Русь…

Дождавшись утра, Даниил велел трогаться в дальнейший путь. Отдохнувшие кони пошли весело, а московский князь, сидя в седле, снова ударился в воспоминания.

…Дмитрий бежал в Новгород, однако новгородцы отказались его защищать и потребовали покинуть Копорье. Они разрушили Копорье и признали Андрея великим князем.

Дождавшись утра, Даниил велел трогаться в дальнейший путь. Отдохнувшие кони пошли весело, а московский князь, сидя в седле, снова ударился в воспоминания.

…Дмитрий бежал в Новгород, однако новгородцы отказались его защищать и потребовали покинуть Копорье. Они разрушили Копорье и признали Андрея великим князем.

Когда татары оставили Русь и убрались в Орду, Дмитрий вернулся во Владимир, но Андрей снова отправился в Сарай за подмогой, а Дмитрий поехал к хану Ногаю искать правды.

Ногай возвратил ему великое княжение, после чего Андрей до поры не оспаривал право старшего брата. На виду помирились, однако городецкий князь затаился, выжидал…

— Княже, — сказал Стодол, — второй день пути, а ты все молчишь. Ужли смерть брата гнетет?

Даниил повернулся к боярину:

— Твоя правда. — Чуть помолчал, снова сказал: — У нас с Дмитрием и Андреем одна кровь, так отчего мы запамятовали о том? Злобство и алчность одолели нас. Ныне терзаюсь я.

— То, княже, кончина Дмитрия тя к совести, к ответу воззвала.

Даниил коня приостановил:

— Эко, боярин, мне бы ране очнуться, а не слепцом хаживать и брату Андрею в его кознях помогать да татар на Русь водить. Эвон что татарские баскаки вытворяют. Чать, не запамятовал, как баскак Хивинец курскую землю разорил, а князья Олег Рыльский и Святослав Липецкий в межусобице смерть себе сыскали. Князья русские друг друга режут, а ханам того и надобно.

Отмолчался Стодол, да и что сказывать? Лишь подумал: «Поздно каяться, не вдвоем ли с Андреем вы злоумышляли против Дмитрия, не ты ли, Даниил, городецкому князю угождал, Андрея на великом княжении алкал видеть? Это вас остерегаясь, великий князь Дмитрий сына своего Александра к Ногаю отправил, и тот там скончался. Вы же, боль отцовскую поправ, склонили на Дмитрия князей удельных и с зятем Ногая Федором Ярославским в Орде Дмитрия оболгали и привели на Русь татарские полки. Их царевич Дюденя разорил землю Русскую…»

Стодол покачал головой. Даниил догадался, о чем боярин подумал.

— Да, я впустил царевича Дюденю в Москву, но как было иначе?

Стодол не стал пререкаться, мысленно сказал себе: «Да, иначе и не могло быть, ведь вы с Андреем сообща Дмитрия изводили. В тот раз разве что Михаил Тверской собирал рать на татар. Но ни ты, Даниил, ни кто иной из князей Михаила не поддержал, а когда татары в Орду удалились, Андрей аль без вашей помощи принудил Дмитрия от великого княжения отказаться! Не от тоски ли Дмитрий постриг принял?..

— Чать смерть князя Дмитрия угомонит князя Андрея, — насмешливо промолвил Стодол.

Но Даниил промолчал. Да и о чем ему было сказывать, когда вся жизнь картинами виделась ему.

Рассказать бы о том сыновьям и внукам. О брате Андрее и о старшем Дмитрии, почему он в монастырь ушел…

* * *

По весне Волга делается полноводной, местами выходит, подступает к крайним домикам Сарая-города. Волга затопляет маленькие островки, рвется на множество рукавов, и молодой камыш зелеными стрелками начинает пробиваться по заводям, где кишит рыба и полно всякой птицы.

Дворец хана Золотой Орды Тохты огорожен высоким глинобитным забором, увитым зеленым плющом. Бдительная стража день и ночь несет охрану, оберегая покой того, в чьих жилах течет кровь Чингисхана.

Над Сараем с рассвета зазывно кричит мулла, созывая правоверных на намаз. Звонит колокол к заутрене для православных, бредут в синагогу иудеи.

Татары веротерпимы. Еще Чингисхан завещал не трогать ни попов, ни раввинов, ибо они молятся своим богам, не ведая того, что Бог един для всех.

Худой и высокий, как жердь, хан Тохта редко покидал дворец и даже в весеннюю пору не выезжал в степь, не разбивал свой шатер в тени ив и дикорастущих деревьев у берегов тихих рек. Тохта любил полумрак дворцовых покоев, редкий свет, пробивавшийся через узкие зарешеченные оконца, и тишину. Никто не смел разговаривать громко, тем паче смеяться, — хан жестоко наказывал за это. Тохта рано укладывался спать и поздно пробуждался, у него был крепкий сон и полное равнодушие к женщинам. У Тохты три жены, но он редко навещал их, был к ним безразличен. Хан неприхотлив в пище. Ел совсем немного, и то лишь жареное мясо молодой кобылицы, приправленное восточными пряностями, да сухой урюк.

Водилась за Тохтой слабость — любил льстецов и наушников. Выслушивал их, не меняясь в лице, и было непонятно окружающим, как он воспринимая сказанное. Подчас это сдерживало доносчиков.

* * *

В полдень хан выслушивал мурзу Ибрагима, ведавшего всеми делами в Золотой Орде. От него Тохта узнал, что Ногайская Орда откочевала в низовья Днепра. Нахмурился хан, и мурза Ибрагим безошибочно определил: Тохта недоволен сообщением. Всем известно, что хан Золотой Орды считает Ногая своим недругом и был бы рад покарать его, но у того многочисленное войско. Тохта выжидает своего часа, он выберет момент и уничтожит Ногая. Суд его будет жестоким, и хан великой Золотой Орды насладится местью.

К вечеру, если хорошая погода, Тохта прохаживался по дворцовому саду, где растут яблони и груши, вишни и иные деревья, привезенные из Бухары и Самарканда. Виноградная лоза, распятая на кольях, провисает от тяжелых гроздьев. Хан присаживается на мраморную скамейку и смотрит на речной разлив. В тихую пору кажется, что Волга застыла и нет у нее течения, а заходящее солнце золотым мостом соединяет берега.

Глядя на застывшую воду, Тохта думает о вечности жизни. Он убежден: люди, жившие до него, умирали, но его смерть минует, у него впереди много-много лет и он волен распоряжаться человеческими судьбами. От него зависит, смотреть глазам человека или нет, дышать или не дышать. Только по одному его жесту людям ломали хребты либо отсекали головы. Великий Чингисхан учил: когда тебя не будут бояться окружающие, перестанут содрогаться и враги…

Тохта хочет быть достойным покорителя вселенной и его внука Бату-хана. Внук Чингиса водил полки к далекому морю. Копыта его скакунов топтали землю многих королевств, а князья урусов признали себя данниками Золотой Орды. Но Берке-хана Тохта презирал. Разве отделился бы Ногай от Орды при Чингисе или Батые?

Тохта давно забыл и не вспоминал о том, что ханом Золотой Орды он сделался только после того, как Ногай убил его, Тохты, брата Телебуга.

Когда солнце пряталось за краем земли и сгущались сумерки, Тохта возвращался во дворец, съедал пиалу урюка и отправлялся в опочивальню.

* * *

Сухая весна, и редкие короткие дожди. С востока подули жаркие ветры и понесли на Сарай пыль. Она была такой густой, что солнце через нее казалось огненным.

Никто не упомнит, когда такое случалось. Пыль и песок скрипели на зубах, ложились толстым слоем на листву, заносили городские водоемы, засыпали сады и улицы.

Стада сбивались в гурты, косяки коней — в табуны. Рев и ржание тревожили кочевников. Степь-кормилица была в опасности. В церкви, в мечети и в синагоге молились, просили Бога смилостивиться. И Господь услышал страдания человека. На шестые сутки пыльная буря унялась, прошел обильный дождь.

Буря обошла стороной днепровское гирло, и Ногай, выходя из шатра, подолгу беспокойно смотрел на темную грязную тучу, нависшую над Волгой и Сараем. Хану ведомо, какую беду причиняет пыльная буря, и потому, когда на исходе недели увидел проглянувшее солнце и чистое небо, обрадовался — беда миновала.

* * *

Пыльная буря застала Сарайского епископа Исмаила на подъезде к Сараю. Исмаил возвращался из Владимира, от митрополита Максима, где собирались все иерархи Русской православной церкви.

Исмаил еще в отроческие годы принял монашеский обет. Два десятка лет он отправлял службу в приходе сарайской церкви, и епископ Феогност считал его достойным преемником. Видимо, об этом стало известно и митрополиту Максиму, который после кончины Феогноста призвал Исмаила во Владимир на рукоположение.

Облеченный высоким саном, ехал епископ Исмаил, с тревогой взирая на стену пыли, нависшую над городом и степью. Хвост пыльной бури тянулся к горбам Кавказа и Причерноморью.

Монах, правивший лошадью, шептал молитвы, а Исмаил молчал. Возок катился медленно, конь шагал нехотя, будто понимая, что ожидает его впереди. Иногда мысли Исмаила перескакивали с горестных размышлений к заботам, какие отныне возложены на него, епископа, — жить и нести службу в городе, где почти все православные — невольники, выслушивать страждущих, врачевать их души и словом лечить их сердца. И все это теперь доверено ему.

Когда епископ Исмаил въехал в город и увидел, как проясняется небо и оседает пыльная буря, он воспринял это, как доброе предзнаменование, и широко перекрестился.

* * *

Начиная от Берке-хана, ислам господствовал в Золотой Орде. Однако рядом с главной мечетью стоял и православный храм. Церковь возвели стараниями русских князей. Деревянная, одношатровая, она была поставлена такими российскими плотницких дел умельцами, какие строили и дворец хана Батыя. С утра открывались двери церкви, впуская всех желающих.

Чаще всего здесь служил молебен епископ Исмаил. С давних пор, еще при Феогносте, так повелось: тянулись к Исмаилу обездоленные, и он, сухой, высокий, тихим, чуть приглушенным голосом успокаивал, вселял в человека надежду.

Жил Исмаил рядом с церковью, в бревенчатом доме, крытом дранкой, с навесом над дверью. Вокруг домика разрослись кусты сирени и жасмина, и оттого всю весну и в первую половину лета душисто пахло.

Рядом с церковью еще Феогност лет десять тому назад посадил несколько березок. Они выросли, и по весне, когда лопались их клейкие почки, одевались в зеленые сарафаны.

Феогност любил березки, часто простаивал под ними. Видно, они напоминали ему далекую родину — Москву.

Исмаил пробуждался на рассвете, едва серело небо и гасли звезды. Начинали петь первые птички, и дьякон открывал двери храма. Епископ здоровался с ним, вдвоем они проходили в алтарь, где дьякон помогал Исмаилу облачиться.

К тому времени уже появлялись прихожане, и начиналась ранняя заутреня. Исмаил знал судьбу каждого посещавшего приход. Она была трудной и горькой, а он, владыка, отпуская грехи, не мог себе ответить, в чем они, а потому не раз спрашивал у Бога, вправе ли он быть этим страдальцам судьей.

За многие годы, прожитые в Орде, Исмаил исповедовал и праведных, и грешных. Ему доверялись беглые и воры, грабители и душегубцы. «Господи, — просил Исмаил, — прости им, грешным, ибо не ведают, что творят».

Возвращаясь из Владимира и проезжая русскими селами и деревнями, взирая на их разорение, Исмаил с горечью думал о княжеских раздорах. Вспоминался последний приезд в Сарай князя Андрея Александровича, добивавшегося у Тохты ярлыка на великое княжение.

«Господи, — говорил Исмаил, — брат восстал на брата. Гордыня обуяла князя Андрея. К добру ли?»

Явился Андрей Александрович, тогда еще городецкий князь, в церковь, а он, Исмаил, и скажи ему:

«Князь, не умышляй зла против великого князя Дмитрия, стойте заодно».

Но городецкий князь сердито оборвал его:

«Не лезь, поп, не в свое дело!»

И хоть в церкви был полумрак, Исмаил не увидел, догадался — князь Андрей во гневе. Не сказав больше ничего, он положил на блюдо несколько монет и покинул храм…

С заутрени Исмаил вернулся в свой домик, где его ждала еда: гречневая каша и кружка козьего молока. Старая монашка, многие годы прислуживавшая еще епископу Феогносту, подала на стол и тут же удалилась. Монашка была молчаливой, и Исмаил не мог даже вспомнить, какой у нее голос. Но он был благодарен ей, что после смерти Феогноста не ушла в монастырь, а осталась следить за хозяйством в доме.

После утренней трапезы владыка отправился на узкие кривые улочки города, где жил русский мастеровой люд, стучали молотки, звенел металл и пахло окалиной…

Сарай — город многоязыкий, шумный, здесь, казалось, собрался народ со всей земли. На огромные, богатые базары съезжались купцы отовсюду. В городе селились кварталами. Те, которые начинались от церкви, — православные, христиане; от мечети — мусульманские; от синагоги — иудейские.

Исмаил обходил русские кварталы, заходил к тем, кто по каким-то причинам не мог бывать в церкви, поддерживал их словом, а иногда и деньгами.

Беден приход в сарайской церкви, разве когда помогут наезжающие русские князья. На их подаяния и живет храм в Орде…

* * *

Покидая Ростов, великий князь узрел юную холопку. И хоть была она еще отроковицей, но обещала превратиться через год-другой в стройную, пригожую девицу.

Спросил:

— Чья девка-то?

Тиун ответил поспешно:

— Князь Константин из Углича привез, да так и прижилась.

— Девку на себя беру, — бросил князь Андрей и велел собрать ее. — Зовут-то как?

— Дарьей, — снова ответил тиун. — Только уж ты, князь, не обидь ее, смирна она.

— Твое ли дело, старик…

Повыла Дарья да и села в телегу. А чтоб не сбежала, приставили к ней для догляда молодого гридина Любомира.

Везут Дарью, а рядом гридин на коне и на нее поглядывает. Гридин собой пригож, рослый, широкоплечий, все норовит в глаза Дарье заглянуть. И невдомек ей, что он уже утонул в ее голубых очах.

Млеет Любомир, и сердце счастливо постукивает. Догадался: не любовь ли к нему явилась? Одно ему невдомек: зачем великий князь забрал отроковицу во Владимир.

* * *

Лето на осень повернуло. Первые заморозки тронули траву. Она прижухла, и лист на деревьях прихватило. Ярче заалела рябина, ждала зимнего снегиря. Заметно укоротился день.

Сразу же за городом, где лес почти подступил к крепостной стене, гридин Любомир поставил силки. Хитро приспособил на лису и изловил-таки, крупную, огненную. Обрадовался: не для себя изловил — для Дарьи. Снял шкуру, вычинил и принес в холопскую, где Дарья жила.

— Будет тебе шапка в зиму, — проговорил он, смущаясь.

Покраснела Дарья, однако от подарка не отказалась. Никогда и никто не баловал ее. А гридин ей приглянулся еще с того дня, как везли ее во Владимир из Ростова.

На княжьем дворе Дарью приставили к княгине Анастасии. Строга княгиня, но Дарью не обижала. А вот великого князя Дарья побаивалась — всегда хмур и взгляд колючий. Заметил он, что гридин Любомир на Дарью заглядывается, одернул сурово:

— Холопка эта не для тебя, гридин.

Озадачил Любомира, призадумался тот, почему князь сказал так.

* * *

Незаметно и осень миновала, зима не заставила себя ждать. Завалила снегом Русь, замела дороги, заковала реки в ледовые мосты, давят морозы.

По первопутку, едва унялась погода, приехал во Владимир из Москвы князь Даниил Александрович. Великий князь встретил брата в сенях. Обнялись и, дождавшись, когда Даниил скинет шубу и шапку, направились в гридницу.

Великий князь удивился приезду брата: московский князь в последнее время наезжал редко. Но не спросил, что привело Даниила во Владимир, решил дождаться, когда тот сам расскажет. А Даниил не спешил, посетовал на скудную дань: в полюдье столько собрали, дал бы Бог до нового урожая дотянуть. А еще пожаловался на бедность Московского княжества, посокрушался, что отец, Александр Ярославич, его, Даниила, обидел. Видать, решил, коли Даниил молод и несмышлен, спорить не станет, так дал ему в удел малую волость…

Великий князь слушал молча. Да и о чем речь вести? Чай, не на него, Андрея, Даниил жалуется, а на отца.

Ко сну Даниил отошел, так и не заведя разговора, с чем приехал. И лишь на другой день, когда собрался уезжать, сказал:

— Ты, Андрей, великий князь, над всей Русью встал. Так к чему еще глаз положил на Переяславскую землю? Поди, ведаешь, что князь Иван завещает ее мне после смерти своей?

Великий князь отвел глаза, пробормотал:

— Еще князь Иван жив, а ты, брат, делишь шкуру неубитого медведя.

— Нет, Андрей, не хочу меж нами распрей и оттого приехал к тебе, чтоб помнил и на Переяславль не зарился.

— Что плетешь?

— Истину зрю. Не чини мне обиды, не озли меня.

— Аль с угрозами?

— Кой там. Не заставляй нас с Иваном слезами омываться, управы у хана искать.

Ухмыльнулся князь Андрей:

— На великого князя замахиваешься? Думал, ты ко мне, Даниил, с добром. Я ведь тебя любил как брата меньшего.

— Коль любишь, так и чести. Помни, отец у нас один — Невский.

— Мне ли не ведомо? Аль я от отца отрекаюсь? Поди, не забыл, как он завещал о единстве Руси печься? Оттого и хочу, чтоб вы все под единой властью ходили.

— Под твоей?

— Я — великий князь.

— Ну-ну…

С тем московский князь покинул Владимир.

* * *

Зимой князья и бояре отправились в полюдье, объезжала деревни, собирали дань. Ехали санные поезда в сопровождении дружин. Нередко дань приходилось отнимать силой. Да и по лесным дорогам ватаги гулящего люда подстерегали обозы, лютились с гриднями топорами и рогатинами, шестоперами и вилами-двузубцами.

В деревнях смерды твердили: мы-де прошлым летом ханским баскакам двойную дань отдали.

Великий князь сам в полюдье не поехал, послал тиуна с дружинниками. Месяц объезжал тиун села и деревеньки, а на обратном пути свернули в Переяславскую землю — с переяславских смердов дань собирать. Но тут мужики стали на дороге. Староста первой деревни, угрюмый бородатый смерд, уперся:

— Мы князю переяславскому дань платим, уезжал бы ты добром, тиун.

Озлился тиун, велел гридням отстегать старосту плетью.

— Ты, староста, и все вы, смерды, под великим князем ходите, такоже и князь ваш Иван. Как великий князь повелит, так тому и быть.

Взяли гридни хлебные запасы смердов, забрали солонину в бочках, кожи и холсты, какие бабы наткали, и уехали.

Староста в Переяславль, к князю Ивану, поспешил, и тиун великого князя не успел еще во Владимир вернуться, как переяславский князь узнал о произволе великого князя. А на следующий день из Переяславля в Москву в санях отъехал князь Иван, дабы с князем Даниилом совет держать о бесчинстве великого князя Андрея Александровича.

* * *

В опочивальне стены новыми, смолистыми досками обшиты, а потому пахли сосной, а еще сухими травами. В волоковое оконце хитро заглянул краешек луны, будто намеревался подсмотреть. Где-то за печью, что в другой горнице, застрекотал сверчок, да так ладно у него получалось — то короткими, то длинными переливами. На дворе мороз трескучий, зима в силу вошла, а в княжеских хоромах жарко, дров не жалеют — эвон, леса какие. Еще с осени дворовые холопы навезли, поленницу сложили целую гору, до самой весны хватит.

Князь Андрей Александрович вошел в опочивальню тихо, стараясь не шуметь, чтобы княгиня Анастасия не пробудилась. Разоблачился. Босые ноги утонули в медвежьей шкуре, раскинутой на полу. Улегся на широкой деревянной кровати, на осколок луны поглядел. Чего он в опочивальню заглядывает? Не Анастасией ли залюбовался? Есть чем. Молодая, ядреная, рядышком разбросалась, горит, коснись — обожжет. Князь даже опасается: слишком горяча. Однако сам себе не признавался, что стар для нее, потому и ревнив.

Приезд Даниила на память пришел, его угроза искать управы у хана. Зло подумал: «Надобно по первому теплу в Сарай отправиться да хвосты прижать и Ивану Переяславскому, и брату Даниилу тоже».

Сказал вслух:

— На кого замахиваются!

Анастасия не спала, спросила:

— Ты о чем?

— Брата Даниила припомнил. Они с Иваном Переяславским замышляют на меня жалобу хану принести. Весной в Сарай поедут.

— До весны еще зиму пережить нужно.

Она положила руку ему на грудь, придвинулась. Князь отстранился: не хотелось близости, знал — попусту, уж сколько раз пытался. А потом упреки.

Анастасия догадалась, отвернулась, лишь спросила обиженно:

— Для чего в жены брал?

— Ты повремени. Аль все прошло?

— Да уж не все, малая надежда осталась. — И фыркнула: — Ты, княже, ноне пса напоминаешь, кой и сам не гам, и другому не дам.

— Говори, да не заговаривайся, — озлился князь Андрей, — не то поучу.

Затихла княгиня. Замолчал и князь, а вскоре сон сморил его.

* * *

Занесло Москву снегом, сугробы окольцевали бревенчатый Кремль до самых стрельниц. Не успеет люд дороги расчистить, как снова метет.

От Переяславля до Москвы в добрую пору дорогу в день можно уложить, а в такое время едва на третьи сутки добрался князь Иван до Москвы. Местами гридни сугробы разбрасывали, чтобы коней не приморить. Ночевали в деревнях, отогревались. Князю Ивану стелили на полатях, у печи. К утру избу выстуживало, и переяславский князь под шубой досыпал. Но сон тревожный: не давала покоя обида, какую претерпел от великого князя. Узнав от старосты, что Андрей Александрович пограбил его, переяславского князя, смердов, князь Иван хотел было броситься вдогонку за тиуном и силой отбить дань, но потом передумал: у владимирского князя и дружина, и хан за него. Разорит великий князь Переяславль да еще в Сарае оговорит!

У самой Москвы переяславского князя встретил московский разъезд. Гридни на конях, в шубах овчинных, луки и колчаны к седлам приторочены. Старший — борода, не поймешь, седая или снегом припорошена, — молвил простужено:

— Князь Даниил четвертый день как из полюдья воротился, успел до непогоды.

Над Москвой поднимались дымы. Они столбами упирались в затянутое тучами небо. Снег белыми шапками укрывал избы и стрельницы, боярские терема и колокольни Успенского храма, княжьи хоромы и кремлевские постройки.

На Красном крыльце холоп метелкой из мягких ивовых лап обмел переяславскому князю валяные сапоги, распахнул дверь. В сенях помог скинуть шубу, принял шапку. А палаты уже ожили, и князь Даниил, радостный, с улыбкой, встречал племянника:

— Я и в помыслах не держал, что ты в такую пору выберешься.

— Верно сказываешь. В снегопад и метель в хоромах бы отсиживаться, да обида к тебе пригнала.

Брови у московского князя удивленно взметнулись:

— Уж не от меня ли?

— Что ты, князь Даниил! Какую обиду ты можешь мне причинить? Нет у меня человека ближе, чем ты, а потому и поспешил к тебе. Великий князь переяславского князя не чтит. Даже его тиун волен обзывать меня холопом великого князя и моих смердов грабить.

Насупил брови князь Даниил:

— О чем речь ведешь, князь Иван? — Но тут же произнес: — Что же мы в сенях остановились! Пойдем в хоромы, передохнешь, потрапезуем, тогда и поделишься своим горем. Мы, чай, вдвоем удумаем, как поступить.

За столом, когда князь Переяславский отогрелся, Даниил спросил:

— Что, князь Иван Дмитриевич, какие слухи об отце имеешь?

— До этих метелей в Волочке побывал, повидал его.

— Что же брат мой, здоров ли?

— Вот уже скоро на второе лето, как схиму принял, а страданиями одержим. Телом совсем немощен, будто и нет уже его, великого князя Дмитрия. А когда провожал меня, одно и сказал: «Ты, сыне, коли чего, удел Переяславский Данииловичам завещай — Юрию и Ивану».

Князь Даниил перекрестился:

— Душа у Дмитрия добрая. Сколь обид ему чинили… — Вздохнул: — Отмолим ли мы свои вины за грехи наши?

Чуть повременив, закончил:

— А на великого князя, Иван, сообща управу искать будем…

* * *

Дарью поселили в холопской избе, что прилепилась в углу княжеского двора. Кроме нее здесь жили другие холопки. С утра до ночи они ткали холсты. Большие рамы на подставках служили основой стану-кросну, а по ней взад-вперед сновал в искусных руках мастерицы челнок с нитью. Пробежит влево, вправо возвратится, а ткачихи нить тут же деревянным бердом пристукнут да еще прижмут, чтобы холст плотней был.

Вернется Дарья от княгини, ее немедля за стан усадят, дабы зря время не теряла. Дарье ткать не ново. Прежде чем ростовский князь увез ее из деревни, Дарья жила с мачехой и с детства привыкла к стану. Холстом дань князьям выплачивали, из холста рубахи и сарафаны шили, порты и иную одежду.

Оказавшись в Ростове, Дарья по деревне не скучала: несладко жилось ей у мачехи, особенно после смерти отца. Не видела она добрых дней, а здесь, во Владимире, словно лучик протянулся, когда приметила гридина Любомира. И добр он, и пригож. Улыбнется ей, остановится, робко окликнет по имени — Дарье приятно. А когда Любомир с тиуном в полюдье отправился, Дарья с нетерпением ожидала его возвращения. В зимние дни Дарья подхватывалась рано, на дворе еще темень. Высекала искру, раздув трут, зажигала лучину и принималась за печь. Это доставляло ей удовольствие. Березовые дрова разгорались мгновенно, огонь горел весело, поленья потрескивали, и вскоре тепло разливалось по избе. Холопки пробуждались и с зарей садились за станы.

* * *

Дарья исчезла. День был воскресный, во Владимир, на торжище, съехались из окрестных городов и деревенек смерды и ремесленники. Многолюдно сделалось в стольном городе. Только в ночь холопки, жившие в избе, обнаружили: нет Дарьи. Сказали о том тиуну, а тот — великому князю. Разгневался Андрей Александрович, велел искать. Ночью и в следующий день все обыскали — нет холопки…

А Дарья уходила от Владимира все дальше и дальше. Сначала упросила смерда, и тот довез ее до своей деревни. Здесь она и заночевала. На другой день тронулась в путь. От деревни к деревне шла, кормилась людским подаянием. Радовалась, что сбежала от великого князя. Одно огорчало: не увидит теперь она никогда своего доброго дружинника.

Накануне воскресного дня княгиня Анастасия, любуясь Дарьей, спросила:

— Знаешь, зачем привез тебя князь Андрей во Владимир? — И тут же ответила: — Подарит он тебя, Дарья, в жены старому хану Ногаю. По весне поедет в Орду и тебя с собой заберет.

Облилась Дарья слезами, а великая княгиня, помолчав, промолвила:

— Тут слезами не поможешь, одно и остается — бежать тебе.

Шла Дарья в сторону Твери, к сестре княгини Анастасии — Ксении. Наказывала великая княгиня Дарье:

— Как попадешь в Тверь, явись к княгине Ксении, у нее и приют найдешь.

Устала Дарья, и страшно ей, но еще страшнее мысль оказаться женой татарского хана.

Дорога безлюдная, а как заслышит она конский топот, спешит укрыться в кустарнике: вдруг за ней вдогонку скачут…

Много дней добиралась Дарья, пока не пришла в Тверь. Но сразу не осмелилась явиться к княгине, думала, ну как она в хоромы попадет, караульные прогонят ее да еще и на смех поднимут.

Смилостивилась над Дарьей нищая старуха, пустила пожить, а на Крещенье собралась в церковь за подаянием и взяла с собой Дарью.

— Пойдем, девка, — сказала она, — глядишь, подадут на пропитание.

Примостилась Дарья на паперти, и стыдно ей: отроду не протягивала руку за милостыней. Мимо люди в церковь входили, вскоре княгиня Ксения прошла, Дарью едва не задела. Дарья вперед подалась, а княгиня уже в дверях храма исчезла.

Обедня Дарье показалась долгой, она вся сжалась от мороза. А когда закончилась служба и княгиня снова поравнялась с Дарьей, та осмелилась.

— Княгиня, — едва прошептала она, — я из Владимира, и великая княгиня Анастасия наказала, чтоб к тебе явилась и все поведала.

Посмотрела Ксения на Дарью — совсем еще девчушка, худая, большеглазая, языком едва ворочает, видно, совсем замерзла. Сжалилась:

— Иди за мной.

Дарья заспешила вслед за княгиней.

* * *

Сам не свой бродил Любомир в свободное время по Владимиру. В неделю исходил город неоднократно, пропала Дарья. Кого только ни расспрашивал, никто не видел ее. Наконец тиуна спросил, а тот ответил:

— Видать, прознала девка, что великий князь намерился ее в жены хану Ногаю отдать, вот и сбежала.

Лишь теперь понял Любомир, почему князь Андрей сказал, что Дарья не ему суждена. Огорчился гридин, но время взяло свое, постепенно забылась Дарья. А однажды на княжьем подворье Любомир едва не столкнулся с княгиней. Метнула на него Анастасия взгляд, шаг замедлила, может, произнести что-то хотела, однако ни слова не промолвила. Но с той поры Любомир часто ловил на себе пристальный взор молодой княгини.

* * *

Задумав по весне отправиться в Орду, великий князь решил взять с собой и Анастасию. Та не возражала, но пожелала ехать в облике дружинника.

— Ханам и его мурзам и бекам ни к чему знать, что с великим князем едет его жена, — сказала Анастасия. — Ты, князь Андрей, вели кому-либо из гридней обучить меня в седле скакать и меч в руке держать.

Великий князь согласился. Верно рассудила Анастасия: чай, на коне до самого Сарая добираться. Ответил:

— Аль мало, княгинюшка, гридней, избери сама, и он при тебе неотлучно будет. Конь, какого подберешь, твой.

Глава 6

Первыми о весне возвестили перелетные птицы. Они летели караванами с юга на север к гнездовьям, и ночами слышались в выси их крики и курлыканье.

С весной ожил слепой старый гусляр, не единожды исходивший русскую землю, отогрелась стылая кровь. Отрок Олекса радовался, говорил:

— Живи, дедко!

В сумерки Олекса выбирался из кабака, слушал, как перекликаются птицы. Москва погружалась в темноту, и вот уже гасли свечи в оконцах боярских хором, а в избах тухли лучины.

По воскресным дням на торгу у самого Кремля, до спуска к Москве-реке, собирался народ, было шумно. Мужики, приехавшие из деревень, заходили в трактир похлебать щей в жару, выпить хмельного меда или пива. В такие дни старец брал в руки гусли, потешал люд игрой и пением. Голос у него был глухой, дребезжащий: сказывались годы.

Услышал однажды князь Даниил звон струн, заглянул в кабак, удивился:

— Ужели ты, старый Фома? Мыслил, тебя нет. А вот и отрок твой. Возьму-ка я его в свою дружину, чай, не забыл, сам просил меня о том.

И князь увел Олексу.

* * *

К утру в келье сделалось холодно и сыро. Власяница, надетая поверх обнаженного тела, совсем не грела. Однако Дмитрий молился истово, отбивал поясные поклоны, а губы шептали слова молитвы. Лик у инока строгий. Он просил у Господа дать ему покоя душевного, забыть жизнь мирскую, простить вины его.

А в чем они, Дмитрий и подумать не осмеливался. Знал только: человек грешен от рождения, а отпустить грехи, помиловать — в воле Бога единого.

Горит лампада перед образом, высвечивая всевидящие Божьи очи. Скрипнула дверь кельи. Молодой послушник, согнувшись, внес охапку поленьев, сложил у печи. Долго возился, разжигая огонь. Вот пламя от лучинок перекинулось на дрова, и послушник вышел, чтобы вскоре вернуться с чашей воды и куском ржаного хлеба. Поставил все перед Дмитрием и снова покинул келью.

Сколько молился Дмитрий, он не знал. Одно ведал: грехи свои земные замаливал.

Присев на краешек ложа, пожевал хлебушка, запил водой. И не хотел, ан вновь на мысль пришло, как сытно едал в Берендееве…

Не успел отогнать греховную мысль, как память привела его на Белое море, к рыбакам, когда они сетью выволокли множество семги. Мясо у нее розоватое, во рту тает. Этакую рыбицу Апраксеюшка любила, ела, прихваливала: «Ровно девка в соку…»

Перекрестился Дмитрий, прошептал:

— Господи, сызнова впал я в искушение. Плотское желание во мне превозмогло, одолело душу мою. Спаси меня, Господи…

День за днем инок Дмитрий жизнь свою судит. Хотелось справедливости, да всегда ли удавалось?.. Исповедается у игумена, будто облегчит душу болезненную, да ненадолго!

И опять становится князь Дмитрий, принявший схиму, перед святым образом, молится, поклоны отбивает. А из оконца кельи доносится шум леса, голоса птичьи. Мирская жизнь — она искушает Дмитрия.

Инок прикрыл глаза иссохшей ладонью, вздохнул. Неожиданно узрел Апраксию, какую в молодые лета повстречал: здоровую, улыбчивую. И спрашивает она: «Ужели не забыл ты меня, князь Дмитрий?»

Он хочет крикнуть: «Как я могу забыть тебя, любимая!» Но ни слова, из горла лишь хрип, ровно стон, вырвался.

Опустился на колени, заплакал:

— Боже, Боже, за что караешь меня? Призови грешного на суд твой праведный!..

* * *

Непривычно Олексе в княжеской дружине: и годы у него малые, и воинские науки постигаются не сразу. А боярин, обучавший его бою, над ним потешался: то коня будто ненароком кольнет и тот взовьется, сбросит Олексу, то ловким ударом саблю из рук выбьет. Гридням дай позубоскалить.

Увидел князь, пожурил боярина и гридней:

— Аль вы враз воинами родились? У отрока рука еще нетвердая, да и на коне сидел ли? Вы вот так, как Олекса поет и на гуслях играет, сумеете ли?

В трапезной стряпухи Олексу баловали, лучшие куски подсовывали. И Олекса год от года мужал, сил набирался. Князь Даниил брал Олексу с собой, куда бы ни отправлялся. Без Олексы ни один пир не обходился.

В один из наездов в Тверь Даниил Александрович взял и Олексу. Здесь, в гриднице у князя Михаила Ярославича, Дарья впервые услышала голос Олексы.

Московский князь приехал в Тверь к двоюродному брату Михаилу жаловаться на великого князя. Немало обид накопилось на князя Андрея Александровича: и в полюдье в Московский удел залезает, и смердов из деревень свозит, а паче всего на Переяславское княжество зарится, ждет не дождется смерти переяславского князя Ивана. Об алчности и коварстве великого князя шла речь между московским и тверским князьями на пиру.

Кроме Даниила и Михаила в гриднице находились еще несколько ближних бояр. Время от времени сидевший у самой двери Олекса, слегка касаясь струн, играл и пел. Зажигая свечи, Дарья заслушалась: уж больно голосист отрок.

В тот же день она увидела молодого гридина с гуслями за спиной. Отрок как отрок, ничем не выдался: ни ростом, ни осанкой, разве что глазаст и голова в льняных кудрях.

Прошел гусляр мимо Дарьи, внимания на нее не обратил, на коня сел, следом за своим князем выехал за ворота детинца…

Теперь Дарья не скоро встретится с Олексой.

* * *

Однажды великий князь, остановив Любомира, велел сопровождать княгиню в ее конных прогулках. Гридин удивился: он видел, как уверенно сидит княгиня в седле, — но князю Андрею лучше знать. Да и мог ли перечить Любомир своему господину!

Своенравная молодая княгиня, бывало, по полдня с конем не расстается. За город выберется и скачет бог знает куда, а Любомир от нее не отстает.

Вскоре гридин заметил, как поглядывает на него княгиня Анастасия. Поначалу смущался, потом привык. Да и чудно ему: с чего бы княгине так смотреть на гридина? Но вскоре поймал себя на том, что любуется красотой княгини. Испугался: ну как догадается княгиня Анастасия, пожалуется великому князю.

Но однажды случилось то, чего так боялся и о чем мечтал гридин в тайных мыслях.

В тот день княгиня выехала из города и поскакала проселочной узкой дорогой, так что ветки деревьев хлестали по лицу. Конь княгини шел широкой рысью, и Любомир опасался, как бы не засекся тот о корягу. Гридин держался от Анастасии поодаль.

Неожиданно набежала туча и начал накрапывать дождь. Княгиня углубилась в лес, перевела коня на шаг, но вскоре остановилась, соскочила с седла, позвала Любомира, передала повод. Бросила коротко:

— Привяжи.

Гридин спешился, набросил поводья на сук. Анастасия обняла его, принялась целовать. Любомир не успел опомниться, как его корзно уже валялся на траве, и он, гридин, легко подняв княгиню, бережно положил ее на брошенную одежку…

* * *

От дозоров во Владимире, выставленных на рубеже с Рязанской землей, стало известно, что переяславский князь Иван проследовал в Орду. Разгневался великий князь Андрей Александрович: не иначе Переяславец к хану с жалобой поехал — и послал вдогонку полусотню гридней, велев воротить князя Ивана, а коли тот сопротивление окажет, то и убить.

Опасался князь Андрей, что оговорит его переяславец перед Тохтой.

Неделю затратили гридни, ан не догнали: налегке шел князь Иван, без обоза, дары везли на вьючных конях. Узнав о том, великий князь спешно стал готовиться ехать в Орду, и ежели не опередить переяславца, то хотя бы не отстать намного.

Отправились тоже неотягощенные, одвуконь [27]. Великого князя сопровождали три десятка гридней и боярин Брема. С большой дружиной русским князьям в Орду дорога заказана. Одному Невскому дозволял хан Батый брать с собой до тысячи гридней. У Мурома по наплавному мосту перебрались на правый берег Оки, выехали в степь. Ржавая дорога оборвалась за сторожевыми курганами. Остались позади редкие березы, кустарники. Впереди, до самой столицы Орды — Сарая, степной путь…

Ранней весной степь дивная, в цветении, воздух настоян на разнотравье. Днем путников сопровождало пение жаворонка, а ночами убаюкивал стрекот кузнечиков.

С виду степь пустынна, но она живет по своим законам, только ей понятным. Бродят по ее просторам табуны диких коней — тарпанов, встречаются небольшие стада буйволов. Они не страшатся редкого в степи человека.

По ночам степь оглашается волчьим воем. Волки пели свою песню. О чем она?

На привалах князю и княгине ставили шатер, а гридни коротали время у костров, спали на войлочных пропахших потниках.

Анастасия засыпала не скоро. Она подолгу слушала степь и думала о своем, потаенном. Рядом похрапывал князь, но она не любила его, да и было ли когда к нему чувство? А может, разобралась в его коварстве?

С той поры, как ее сердцем овладел Любомир, мысли Анастасии были лишь о нем, ему она принадлежала и душой и телом.

Сладок запретный плод, и вдвойне сладок, ибо княгиня видит, что любима. Она замечает, как смотрит на нее гридин, когда подает ей коня и держит стремя. Но Анастасия держится с ним холодно, ей ведомо: князь Андрей хоть и не ревнив, но упаси бог, ежели что заподозрит. Теперь только по возвращении из Орды она сможет уединиться с Любомиром.

По утрам, на заре, зазывно кричали перепела: «Пить пойдем, пить пойдем». Анастасии чудились шаги за стеной шатра, и она знала — это бродит ее Любомир. Ей хотелось отбросить полог и оказаться в объятиях гридина, почувствовать его молодые, сильные руки…

Душно в шатре, сквозь плотные войлочные стены слабо проникает прохлада степи. С шумом дышит князь, и Анастасии вдруг делается жалко своей жизни. С той самой поры, как князь Андрей взял ее в жены и привез в Городец, она поняла всю неправду часто слышанной пословицы: «Стерпится — слюбится». Нет, с ней такого не случилось. Не могла она не увидеть всю кривду его жизни: как извел старшего брата Дмитрия, власти алкая, а ныне всех удельных князей принижает, мыслит их земли под себя подмять, готов у хана сапоги целовать, дабы тот помогал ему.

Княгиня брезгливо морщится. Ей припомнился давний разговор с князем.

«Ты не любишь Даниила, а ведь он брат твой младший», — молвила она.

Князь Андрей хмыкнул:

«Аль он красна девица, какая любви достойна?»

«Ужели и кровь родная в тебе не говорит?»

«Даниил на моем пути встанет, ему Переяславское княжество покоя не дает».

Анастасия удивилась:

«Но Переяславское княжество князя Ивана!»

«Хворый Иван, помрет — мне, великому князю, а не Даниилу наследовать…»

«Лютой ненавистью и алчностью обуян князь Андрей, потому и спешит к хану на поклон», — думала княгиня.

Не удивилась Анастасия, что князь согласился взять ее с собой. В те лета и иные князья, отправляясь в Орду, брали жен: ведь нередко жили в татарской столице годами. Случалось, неженатый князь в Орде женой обзаводился…

И снова почудились княгине шаги за стеной. Может, кто из сторожей? Но Анастасии хочется, чтобы это был Любомир. Сомкнула глаза, и предутренний сон сморил ее. Но и во сне виделся ей гридин, шептал что-то ласковое, и она тянула к нему руки…

На десятые сутки повстречался татарский разъезд. Конные ордынцы сопровождали русичей до самого Сарая.

Оставив дружину на окраине города, князь с княгиней и несколькими гриднями направились в караван-сарай — там им предстояло жить. По пыльным улицам, где за глинобитными заборами прятались домики, проехали почти через весь город. У самого берега Волги князь остановил коня, указал на большое подслеповатое строение о двух ярусах, обнесенное высокой каменной стеной:

— Вот и жилье наше, княгинюшка. Небогатое, не палаты княжеские, ан ничего не поделаешь, мы люди подневольные, под ханом ходим. Ну да тут все посольства проживают, кои в Орду прибывают, и гости торговые.

Анастасия и прежде слышала, в каких каморах живут русские князья в Орде, но одно дело — услышать, другое — увидеть. Стены в каморе голые, в сырых потеках, глинобитный пол выбит, а свет едва проникает в малое оконце под потолком. И ни печи — лишь жаровня для углей, — ни кровати.

Гридни втащили ковер, раскатали его по каморе, потом внесли кованый сундучок с вещами княгини, второй — с одеждой князя.

Анастасия вздохнула:

— Не чтут ордынцы князей.

Великий князь промолчал. Он был озабочен. Накануне Тохта покинул Сарай, откочевал в степь и, сказывают, поставил свой шатер у Белой Вежи, а отъезжая, велел князю Андрею дожидаться его возвращения.

Но не это встревожило Андрея Александровича, а то, что хан взял с собой переяславца…

Великий князь, не теряя времени, принялся обхаживать ханских вельмож, которые могли замолвить за него слово, задаривал их.

* * *

Медленно и утомительно потянулись дни. Сначала княгине было любопытно бывать на базарах, где собирался торговый люд со всего мира. Чем только не вели торг! С Руси привозили меха и кожи, холсты и воск, с Востока — пряности и оружие, из стран, что за горами, — сукна и всевозможные украшения. Даже из свейских земель добирались в Сарай гости с броней и иными товарами.

По дувалам развешаны чудесные ковры, пестрят расцветками. Ковры разбросаны по земле, по ним топчется народ, мнет пыльными ногами, убеждая покупателя в прочности шерсти и вечности красок.

Анастасия бродила по торговым рядам, заглядывала в лавки, видела русских мастеровых, угнанных в неволю. А однажды вышла на рынок, где торговали рабами, и ужаснулась: детей отрывали от родителей, мужа от жены. Продавали здесь и русичей. Рабов было много, к ним приценивались, ощупывали, заглядывали в зубы, ровно барышники, покупавшие коней.

Горькая мысль овладела княгиней: уж не по вине ли ее мужа продают этих русских рабов? Ведь он, князь Андрей, звал татар на Русь, приводил с собой орду. Татары помогали ему укрепить власть, а потом делали невольниками не одну сотню русских людей.

На торгу нелюбовь Анастасии к мужу обратилась в ненависть. Он, Андрей, повинен в страданиях этих русичей. Он наводил на Русь татар, и они жгли и разоряли города и деревни, проливали кровь, угоняли народ в рабство.

Княгиня просила у Господа кары для великого князя за его преступления. Она понимала, что творит грех, потому как стояла с князем Андреем под венцом.

А еще княгиня знала, что даже на исповеди не назовет имени Любомира. Она покается лишь на Господнем суде, когда Всевышний призовет ее. За своего гридина она готова нести Божий приговор, каким бы суровым он ни был.

* * *

Весна повернула на лето. В один из дней из ханского летнего становища приехал мурза Чета, явился в караван-сарай с повелением хана: князю Андрею возвращаться во Владимир, а с ним поедет мурза и именем хана Тохты рассудит князей по справедливости.

Великий князь не поскупился на подарки, и Чета добавил: хан задержит переяславского князя в Орде, а как долго, ему, мурзе, о том неведомо…

И снова стлалась под копытами русичей дикая степь, днем изнуряя зноем, ночами освежая прохладой.

Вслед за гриднями, гикая и визжа, мчалась сотня татар мурзы Четы. Весело ордынцам: на Руси их ожидала хорошая добыча. Сам великий князь наделит их всяким добром. Они получат и серебро, и меха…

Князь Андрей ехал, далеко опередив дружинников. Позванивала сбруя. Приподнявшись в стременах, великий князь посмотрел вдаль, но ничего, кроме курганов, не увидел. Князю Андрею, однако, известно, что за степью следят зоркие караулы. От них не укрыться, они все заметят и обо всем успеют донести тем, кто послал их в дозор.

Обочь князя Андрея скакал Чета. Он держался в седле подбоченясь. Чета ухмылялся: отныне урусский великий конязь зависит от него, мурзы, ханского посла, и коли Чета пожелает, он, возвратясь в Сарай, наговорит на конязя Андрея хану, и Тохта сменит милость на гнев, отберет ярлык на великое княжение и передаст его другому конязю. Но Чета поступит так, только если великий конязь Андрей окажется скупым на дары.

Мысль у мурзы парила соколом. Одного не ведал он: минуют годы, и внук его осядет в Москве, получит поместье, примет православную веру и от него пойдет на Руси род Четы, из которого выйдет царь Борис Годунов…

Думы у мурзы о власти, ее сладости. Власть над людьми замешена на крови и насилии. Ханы приходят к власти, убивая друг друга. Тохта тоже сел на ханство, убив брата. И этот конязь урусов Андрей сколько крови пролил, чтобы сесть великим князем. Не для того ли к хану приезжал? Испугался потерять власть над другими конязями…

С кургана сорвался орел, поднялся ввысь, завис над степью. Иногда сделает взмах, опишет круг. Орлиный полет. Мурза знает, что орел — царь птиц, потому что сильнее всех. Но у людей не всегда так. Люди коварны и хитры и часто этим достигают власти.

Мысли Четы нарушило пение воина. Татарин пел о красавице жене, сравнивал ее с весенней степью. А еще его песня о том, какие подарки он привезет ей и как она будет ласкать его, когда он вернется к ней в шатер…

Хорошая песня, песня настоящего воина, и мурза подпевает ему. Чете известно это счастье: оставлять за своей спиной покоренные народы, хмелеть от крови врага и возвращаться в улус отягощенным богатством, добытым в бою. Мурза хорошо помнит, каким славным воином был его отец. Чета завидовал ему, ведь он водил тысячу воинов и вместе с самым храбрым и мудрым богатуром Бату-ханом подчинил Орде вселенную. Копыта его коня топтали землю до самого последнего моря.

Из частых походов отец привез одну из жен, совсем еще девочку, мадьярку. Она превратилась в красавицу. Чета любил ее. А когда отец ушел в мир иной, он, мурза, сделал мадьярку своей первой женой. Сейчас она старуха, но Чета уважает ее. Лучшие подарки он привозит мадьярке и младшей жене.

К вечеру в степи зажглись костры, и в подвешенных над огнем казанах варился ужин, пахло молодой кониной, и далеко окрест разносились окрики караульных.

Размяв ноги, затекшие от долгого сидения в седле, и поев, мурза улегся на кошме и, глядя в звездное небо, крепко заснул. Его густой храп заглушал все остальные степные звуки.

* * *

Ночь была душной, и к рассвету разразилась гроза. Раз за разом блистали молнии и гремел гром. Временами молния ярко освещала келью, и тогда, разрывая небо, грохотала поднебесная.

Вспышки озаряли лик Всевышнего на иконе, строго смотрели глаза Иисуса.

Подобную грозу Дмитрий пережил когда-то давно, в юности, живя в вотчине отца, в Берендееве.

Там, в Переяславле-Залесском, юный Дмитрий был убежден, что вся его жизнь, все будущее должно быть связано с этим удельным княжеством. Что не будет великого стола владимирского — его займет старший брат Василий, не возникнут распри между ним, Дмитрием, и братом Андреем, не случится ордынских разорений, какие происходят по вине городецкого князя…

В Берендееве по весне Дмитрий любил выходить в поле, наблюдать, как смерды поднимают первую борозду, как деревянное орало под рукой пахаря режет поле, а к полудню по первой пахоте неторопливо прыгают грачи и воронье, выискивая корм.

Порой Дмитрий присаживался к пахарям, когда они принимались за немудреную еду: ржаной хлеб, луковицу, иногда сало. Запивали острым, шибавшим в нос квасом…

Бывал юный княжич и у рыбаков. Выходил с ними снимать сети, смотрел, как бьется в ячейках рыба, варил на костре уху, хлебал из одного казана с рыбаками, вдыхая горький дымок костра.

В такие дни Дмитрий не мог и подумать, что его ожидает жизнь неуемная…

Инок Дмитрий опустился на колени, перекрестился и, отбив земной поклон, прошептал:

— Господи, Боже правый, прости прегрешения мои в делах и помыслах…

И Бог будто услышал молитву инока. Гроза уходила от монастыря все дальше и дальше, реже слышалось урчание грома и виделись вспышки молнии, а вскоре все стихло.

Совсем неожиданно пробилось воспоминание детских лет. Они с отцом, Александром Ярославичем, ехали из Великого Новгорода в Переяславль-Залесский. Дорога тянулась все больше лесами, иногда выводила на простор. Встречались редкие деревеньки, речки, болотистые поляны. Ночевали в крестьянских избах, подчас у костров.

Однажды довелось спать в избе, на полатях. Сквозь прогнившую солому на крыше виднелось звездное небо. Дмитрий слышал голос отца спрашивающего старуху хозяйку:

«Где старик твой, Василиса?»

«В ордынский набег убили», — был ответ.

«Прости, Василиса Много таких, как ты, на земле русской…»

Спал Дмитрий, прильнув к отцовской груди, и не почувствовал, как Невский подхватился поутру, покинул избу.

Пробудился Дмитрий от дыма. Старуха топила печь, гремела ухватом. Дым стлался над полатями, тянуло к дыре в крыше.

Выскочил Дмитрий во двор. Отец стоял на лесенке, сбрасывал с крыши прогнившую солому, а гридни подавали ему охапки свежей.

Когда крышу в избе перекрыли, Невский отряхнулся, сказал:

«Дело доброе завсегда в радость. Теперь и в дорогу можно».

* * *

В Москве тверского князя не ждали. Тверские князья считали Москву малым городом, а московских князей — меньшими братьями. Тверь издавна вела с Владимиром спор, какому князю быть великим. Тверской князь Михаил Ярославич даже на ханский знак ссылался.

Михаил Ярославич, высокий, широкоплечий красавец, вступил в горницу, чуть пригнувшись в дверном проеме, опустился на лавку.

— Я к тебе, Даниил Александрович, завернул, из Переяславля ворочаясь. Поди, мыслишь: эка крюк дал, неспроста!

Князь Даниил умостился напротив, не перебивал, а Михаил Ярославич продолжал, потерев тронутые сединой виски:

— Ты, чай, слышал, князь Андрей сызнова навел ордынцев на Русь, с ним мурза Чета. Сказывают, князей на съезд созывают. Чета нас рассудить намерился. Князь Андрей на переяславского Ивана замахивается. Просят меня переяславские бояре в отсутствие князя Ивана в защиту переяславцев голос подать. Могу ли я на твою помощь положиться, Даниил?

Московский князь насупился, ответил резко:

— Я ли не просил брата Андрея на Переяславль не зариться? Не послушался. Ежели соберется съезд, нам с тобой, княже Михайло Ярославич, пора Андрею место указать.

— Истину глаголешь, Даниил Александрович. Аль неведомо, какие козни творит Андрей? Еще с тех лет, как отцом, Александром Ярославичем Невским, в Городце посажен, алчность свою неуемную никак не сдержит, Дмитрия со свету сжил.

— То так, — согласился Даниил. — Прежде я ему верил… Одним словом, осатанел князь Андрей, теперь на все пойдет, дабы власть свою укрепить.

— Коли мы ныне друг дружке в помощь не встанем, князь Андрей нас порознь подомнет.

Тверской князь поднялся:

— Час пробил, мне в дорогу пора.

Князь Даниил решительно разбросал руки:

— Никуда я не отпущу тебя, Михайло Ярославич. Сейчас потрапезуем, в Москве переночуешь, а поутру с богом. Стыдоба-то какая: татарин-мурза нас, князей, судить будет…

* * *

Возвратился великий князь из Орды и почуял — размежевались князья. Сторону Андрея Александровича взяли князь Федор Ростиславич Ярославский и князь Константин Борисович Ростовский. А Михаил Ярославич Тверской и Даниил Александрович Московский пошли наперекор — в защиту князя Ивана Переяславского поднялись. Съехались князья во Владимире, а вместо переяславца явились его ближние бояре.

Собрался съезд в просторной гриднице великого князя. Расселись за столом возбужденные, злые. Мурза с одного князя на другого рысий взгляд переводит. Думает: «Урусы подобны волкам в стае». Но тут же на ум пришло иное: «А не так ли и в Сарае? Путь к ханской власти кровью полит».

Великий князь повысил голос:

— Ты, князь Михайло Ярославич, давно на меня зло умышляешь. На то и брата моего, Даниила, подбиваешь.

Тверской князь поднялся во весь рост, громыхнул кулаком по столешнице:

— Я честен и на чужое не зарюсь, как ты, князь Андрей! Отчего на Переяславль замахнулся? Аль запамятовал, что Переяславль за Дмитрием числился?

Тут переяславские бояре, сидевшие с краю стола, загалдели:

— Великий князь спит и видит землю нашу к себе прирезать. Это при живом-то князе Иване!

— Аль тебе, княже Андрей, не ведомо, что князь Иван, ежели что, Москве свой удел завещал?

— Я по праву и по ханской воле всем владею, бояре! — брызгая слюной, ярился князь Андрей Александрович. — Не у меня ли ярлык на великое княжение? И Переяславская земля подо мной должна быть!

Князья ростовский и ярославский голос подали, а московский бородой затряс:

— По какому праву?

— По праву старшинства!

Князья к мечам потянулись. Молчавший до этого Сарайский епископ Исмаил, в ту пору находившийся во Владимире, воздел руки:

— Уймитесь, братья, не распаляйтесь, ибо во гневе человек теряет разум! Прокляну того, кто кровь прольет!

Первым остыл тверич. Стихли остальные, а князь Андрей Александрович, подавляя гордыню, заговорил:

— Братья и племянники, пусть будет, как и прежде: кто чем владел, тому и впредь держать то княжество.

— Князья вольны в своей земле! — выкрикнул один из переяславских бояр.

Великий князь промолчал, поостерегся: не пролилась бы кровь, — эвон, как распалились. Мурза хмыкнул, вышел из горницы. Не прощаясь, покинули Владимир князья Михаил Ярославич и Даниил Александрович.

* * *

Возвращались князья одной дорогой, и на развилке верст через сорок Михаил Ярославич взял путь на Тверь, а Даниил Александрович повернул на Москву.

Но прежде в дороге переговорили о многом, о главном — как стоять заодно против князя Андрея Александровича. Оба понимали: великий князь зло затаил надолго и может попытаться не только коварством, но и силой завладеть Переяславлем. Потому уговорились князья при нужде встать на защиту переяславцев дружинами тверичей и москвичей.

Долгое время ехал Даниил, опустив голову. Мягко били по пыли кованые конские копыта, а мысли унесли Даниила в далекое детство… Княжьи хоромы в каменном, неприступном Детинце… Горластое вече, и отец, Александр Невский, на помосте… Крики и шум многолюдья Александр Ярославич, князь Новгородский, унял не сразу. Говорил Невский не торопясь, отчетливо, и народ постепенно утих, вслушиваясь, о чем князь речь ведет…

То были годы его, Даниила, детства. Юность он провел уже в Москве… Москва поразила его, и, сравнивая теперь свою вотчину с Новгородом, Даниил сокрушался. Новгород огромный, по обе стороны реки Волхов разбросался пятью концами, соборами, церквями, монастырями. Строения все больше из камня, улицы и мостовые в дубовые плахи одеты, а здесь, в Москве, все деревянное: и Кремль, и хоромы княжьи и боярские, и дома, и избы. И вся Москва, поди, менее одного конца новгородского. Однако он, князь Даниил, к своему уделу прикипел сердцем и верит — у Москвы еще все впереди. Нет, он, Даниил, Переяславля не упустит, а там, даст Бог, иные земли удастся прибрать к рукам. То и сыновьям своим завещает… Видится ему Москва в камень одетой, не ниже Новгорода по красоте и величию. Ведь смог же Владимир обустроиться…

Ночевать остановились в малой деревеньке на краю леса. Изба приземистая, с полатями и печью, топившейся по-черному. У стены стол с неструганой столешницей, лавки, полка с закопченной посудой, под балками нити паутины и развешанные сухие травы.

Хозяйка в летах смела с полатей тараканов, постелила цветастое рядно, но князь не спешил укладываться, а завел разговор с хозяином, седобородым смердом. Старик оказался занятным, и с его слов Даниил Александрович узнал, что в молодости тот был среди тех ратников, кто стоял против татар. Бежал из плена, был пойман, жестоко бит, лишился ушей, но снова ушел. На Русь пробирался ночами, брел степью.

Очутившись на Рязанщине, увидел безлюдье. Не стал задерживаться, отправился в землю Московскую, где, по слухам, ордынцы меньший разор учинили.

Так и осел здесь смерд, семьей обзавелся, землю пашет, князю дань платит.

Жаловался смерд на княжьего тиуна: в полюдье нередко сверх меры берет. А как жить крестьянину, коли неурожаи частые? Ко всему, было у смерда четверо сыновей, всего один остался: двух татары угнали, один на поле брани пал, и лишь меньшой при нем живет…

Стемнело, и в избе зажгли лучину. Она горела тускло, роняя нагар в корчагу с водой, шипела. Пригнувшись, вошел молодой бородатый мужик, отвесил князю низкий поклон.

— Сын мой, Симеон, — сказал старик. — Нонешней весной женю. То не изба, где не слышно детских голосов.

Помолчали. Потом старик произнес:

— Я, князь Даниил, отца твоего, светлого князя Александра, помню. Крутоват был, но справедлив и в делах воинских зело разумен.

Симеон молча уселся в углу, принялся чинить сбрую. За окном заунывно выл ветер. Хозяин заметил:

— К утру дождь надует.

Князь Даниил спросил:

— Какая судьба, старик, тебя с моим отцом сводила?

Хозяин усмехнулся:

— Такая, княже, какая и с тобой. Вот здесь, на этих полатях, спал он, когда однажды из Орды ворочался. Устал, видать, не до разговоров ему было и не в духе пребывал. По всему, горько на душе. Да и откуда сладости быть — у хана унижение, а на Руси все в упадке и запустении…

За полночь заснул Даниил Александрович. Спал не спал, а с рассветом на ногах. Дружинники, готовые к отъезду, ждали князя. Срывались первые крупные дождевые капли, когда Даниил Александрович пустился в дорогу.

* * *

Его окликнули, и он вздрогнул. Любомир узнал бы этот голос из тысячи. Ее голос, нежный, зовущий. Княгиня Анастасия стояла совсем рядом, и удивительно, как гридин не заметил ее.

— Любомир, — сказала она, — приведи коня, уж не отвыкла ли я сидеть в седле…

Она гнала все дальше и дальше от города, будто рвалась от своей любви, но та оставалась с ней, была близко, стоило лишь оглянуться. Любомир без доспехов и оружия, ворот рубахи расстегнут, русые волосы теребит ветер. Он не отставал от княгини, не спускал с нее глаз, а в них все: и нежность, и преданность.

Анастасия поняла: в Любомире вся ее жизнь. За долгие месяцы, которые она провела в Орде, истосковалась по ласке. Свернула в лес, натянула повод, и конь послушно замер…

* * *

Шатер Ногая стоял у самого Сурожского моря, за Доном, где берега были в тополях и тальнике. Весной тополиный пух и сережки верб падали в воду и уплывали в открытое море.

Море бывало то ласковым, как добрая женщина, то грозным, каким нередко бывал и он, Ногай. В его власти огромная орда. Хан волен казнить любого, будь то простой воин или ханский родственник. Так случилось и в тот день, когда Ногай привел орду к морю. Он заподозрил мурзу Селима в измене и велел умертвить его. Подобное постигнет всякого, кто замыслит против хана.

И еще Ногай уверен, что его главный враг — Тохта. Тот Тохта, который сделался ханом Большой Орды не без его, Ногая, помощи.

Тохта коварен, и мурза Селим подтвердил это перед казнью. Хан Большой Орды склонял его к измене. Неблагодарность Тохты — плата за добро, оказанное ему ханом Ногайской Орды.

Небо хмурилось, и, подобно морю, мрачнел Ногай. Из степи, где пролегала татарская тропа на Русь, донесли: из Сарая возвращается во Владимир великий князь Андрей, а с ним мурза Чета.

Ногай недоволен: конязь Андрей миновал Ногайскую Орду и не оставил хану даров. Великий конязь искал милости у Тохты, но потерял ее у хана Ногайской Орды, а потому, сказал сам себе Ногай, он поможет тому урусскому конязю, кто обратится к нему. Пусть это станет уроком для тех удельных конязей, какие не хотят замечать его, хана Ногая. Пусть они, направляясь в Сарай, прежде поклонятся хану Ногайской Орды…

Волна за волной накатывались на берег. Соленая пыльца оседала на лице Ногая, и он тыльной стороной ладони время от времени отирался. Хан слушал море, в его грозном гуле чудился рев тысяч и тысяч воинов, рвущихся в бой. В нем хан выделял голос отца, сотника Исмета. Ногай помнил, как отец привел его, мальчишку, к морю и сказал: «Сюда нас привел Бату-хан, ты же отправишься к другому морю и там разобьешь свою вежу».

Ногай исполнил завет отца: от моря Хвалисского, где жили улусы Большой Орды, он увел свою орду к водам морей Сурожского и Русского. Здесь его, Ногая, степи, его становища. Если обратиться лицом к восходящему солнцу, там владения Тохты; по правую руку аулы закубанских касогов; по левую — лесные земли урусов, а тут, где заходит солнце, его, Ногая, степи.

Хан тронул коня и вскоре увидел свой стан, шатер и множество шатров своих вельмож.

* * *

Ногай пробудился от окриков караульных и неистового собачьего лая. Откинув полог, в шатер заглянул раб, прислуживавший хану.

— Что за голоса я слышу? — нахмурился Ногай.

— Приехал переяславский конязь.

— Пусть поставит свой шатер, а когда я пожелаю, то позову его.

Ногай зевнул, подумал, что переяславского конязя привела сюда не иначе как княжеская распря. Верно, станет просить помощи. И хан усмехнулся: вот и настало время, когда не к Тохте, а к нему явился с поклоном один из удельных конязей…

Переяславца Ногай принял на третий день, на заходе солнца, когда жара спала и повеяло прохладой. Хан восседал на кожаных подушках, набитых верблюжьей шерстью, ел вареное мясо барашка и запивал кумысом. Князь Иван остановился у входа, низко поклонился.

— Проходи и садись рядом со мной, — милостиво указал Ногай на место на ковре.

Сел князь Иван, а вслед гридни внесли подарки для хана.

Ногай рассмеялся:

— Ты, конязь, не получил поддержки Тохты, потому и завернул ко мне.

— Нет, хан, и в том ты можешь убедиться по моим дарам.

— Хм! Тохта благоволит к конязю Андрею, ты беден. Но я поддержу тебя и не позволю великому конязю чинить тебе обиды.

И хан снова усмехнулся, подумав о том времени, когда они с Тохтой водили дружбу. Тогда Тохта еще не был ханом и только мечтал о власти, заверял Ногая в дружбе. Он усыпил его бдительность, и темник Ногай помог Тохте сесть на трон в Большой Орде.

Позже Ногай понял свою ошибку и откочевал из владений Тохты, его вежи расположились у Днепра. Но Тохта не преследовал Ногая: царевичи и мурзы отговорили, а темники сказали хану: «К чему проливать кровь?..»

А на второй год Ногай объявил себя ханом своей Орды, и Тохта смирился.

Прищурившись, Ногай долго смотрел на покорно стоявшего переяславского князя, наконец произнес:

— Ты, конязь Иван, впредь не в Сарае защиты ищи, а у меня. Садись рядом, отведай мяса молодой кобылицы, испей кумыса. Я знаю, у тебя нет детей, это беда. Хочешь, я дам тебе в жены свою сестру? Она родит сына, и будет он конязем Переяславским!

Князь Иван потупился.

— Ты думаешь? — спросил Ногай.

— Хан, — ответил переяславец, — чую, дни моей жизни сочтены, и к чему немощному молодая жена?

— Хе, ты рассуждаешь, как древний старик. Юная жена — добрый лекарь.

— Умирающего не оживить.

— Твое дело, конязь, — недовольно промолвил Ногай. — Но, если ты когда пожелаешь, я исполню обещанное.

— Добро, хан. Я чуял, что найду в тебе покровителя. Теперь, коли великий князь Андрей замыслит что-то против меня, я знаю, где сыщу заступника.

Ногай кивнул:

— Ты сказал истину, конязь Иван.

* * *

Не ведала, не гадала Дарья, что уже этим летом она окажется в Москве и осядет здесь до конца жизни.

А все случилось неожиданно. Возвращался из Великого Новгорода московский торговый человек, и в Твери, остановившись на отдых, увидел юную и пригожую Дарью. И торговый гость тоже был молод и статен, а в делах удачлив. Приглянулась ему девица, и задержался он в Твери. Узнав, что зовут ее Дарьей и нет у нее родных, укараулил, когда она шла от обедни, да и предложил:

— Выходи за меня, Дарьюшка, замуж. Я не беден и тебя в обиду никому не дам. А зовут меня Парамон, и в Москве среди купцов я человек известный.

Недолго думала Дарья: Парамон из себя видный и, по всему, добрый — эвон, как ласково на нее поглядывает. Согласилась.

Привез Парамон Дарью в Москву и вскоре отправился по торговым делам на Белоозеро, да там и сгинул. Видно, лихие люди подстерегли купца в пути.

С той поры жила Дарья в верхней части Великого посада, где монастырь Николы Старого, в купеческом домишке, сажала в огороде лук и капусту, а по воскресным дням, когда шумело торжище, продавала пироги с капустой.

Ни вдова Дарья, ни мужняя жена…

* * *

На заре борьбы Твери с Владимиром за великокняжеский стол Москва была малым городом, не соперничавшим ни с Тверью, ни тем паче с Владимиром.

Кремль бревенчатый, что в ширину, что в длину чуть более полета стрелы, стоит на холме, стрельницами красуется, а понизу узкая полоса подола, заселенная литейщиками и кузнецами, сапожниками и иным ремесленным людом. А в Верхнем посаде жили ювелиры, строили свои хоромы и бояре, кому в Кремле места не досталось. В последние годы обживалась правая сторона — за Москвой-рекой, на Балчуге. Его облюбовали кожевники-усмошвецы.

Когда Александр Ярославич Невский выделил малолетнему Даниилу Москву, удел был нищенский, впору с сумой по миру ходить. Вырос Даниил и понял: надобно земли к Москве приращивать, без того не подняться Московскому княжеству. Потому и взял столь ревностно сторону тверского князя Михаила Ярославича против Андрея Александровича.

Даниил начал день с заутрени. Отстояв в церкви Успения, покинул храм, а к нему уже бежит отрок с вестью радостной: князь Переяславский в хоромах дожидается.

Иван Дмитриевич сидел в гриднице с его, Даниила, сыновьями Юрием и Иваном, беседовали. На стук входной двери переяславский князь оглянулся и, увидев Даниила, встал, шагнул навстречу. Князья облобызались.

— Заждался я тебя, князь Иван.

Даниил радостно смотрел в глаза переяславцу.

— А у нас тут на съезде свара случилась с братом моим, великим князем Андреем, — промолвил он.

— Мне о том уже ведомо от мурзы Четы. У Рязани повстречал его. Говорил, великий князь недоволен съездом. У меня, князь Даниил Александрович, обратная дорога долгой получилась, из Сарая попал я к Ногаю, его поддержкой заручился.

— То и добро, — довольно кивнул московский князь. — Пусть не мыслит владимирский князь, что с помощью Тохты всех нас за бороды возьмет. Пока Тохта с Ногаем враждуют, нам дышать легче.

Переяславский князь неожиданно сказал:

— Ногай женить меня удумал, сестру свою отдаст.

Даниил нахмурился.

Иван рассмеялся:

— А я отговорился: куда мне жена молодая, я едва по земле ноги волочу. Эвон, с тобой речь веду, а у самого дыхание перекрывается…

* * *

Еще не улегся гнев великого князя на Даниила и на Михаила Ярославича, выступивших в защиту переяславцев на съезде, как новое известие распалило владимирского князя. Иван возвратился и успел в Москве побывать. Снова против него, великого князя, злоумышляли. А Иван совсем плох — соглядатаи уведомили, в пути из Орды едва не скончался. Прибрал бы Господь Ивана, тогда он, великий князь, взял бы на себя землю Переяславскую и силой принудил Даниила признать это княжество за Владимирским. А ежели воспротивится, то и Москву великий князь возьмет на щит. Сказывают, Ногай Ивану воинов обещал, да разве станет хан Ногайской Орды затевать вражду с Тохтой?

«Брат Даниил мнит, что коли помог мне на великое княжение сесть, так я ему за это земли прирежу! Как бы не так, буду я Москву усиливать!.. Хочу единовластно всей Русью владеть, а князья удельные под моей волей чтоб ходили. Того добьюсь, хана Тохту улещу, татар наведу, они помогут», — думал великий князь.

Разве не хан Золотой Орды помог ему, городецкому князю, сесть на великокняжеский стол и ярлык вручил?

Сколько раз ездил он в Сарай, на коленях молил хана, на брата Дмитрия хулу возводил, а потом, возвращаясь на Русь, сердцем радовался: скачет за ним не одна тысяча татар, они его опора. Хоть и знал городецкий князь, что татары будут жечь города, убивать и угонять в Орду русичей, но никаких сомнений, никаких угрызений совести при том не ощущал, жаждал великокняжеской власти и получил ее…

В горницу вошел боярин Ерема. Под кустистыми седыми бровями бегали маленькие хитрые глазки. Сказал, покашливая:

— Ростовские бояре говорят, Владимир-де не по чести стольным городом именуют. Надобно стол великокняжеский в Ростове держать.

— Пора языки им укоротить.

— И то так.

Ерема распушил бороду, помялся:

— Княже Андрей, княгиня Анастасия город покинула.

— Одна ль?

— Да уж нет. Как всегда, при ней Любомир.

— Он гридин надежный, коли чего, в беде не оставит.

Боярин хмыкнул:

— Разве что. Да уж больно часто отлучается княгиня, не случилось бы лиха.

Князь оставил его слова без ответа. Сказал о другом:

— Ты бы, Ерема, послал кого-нибудь в Москву, к боярину Селюте. Он, глядишь, и поведает чего-то о замыслах Даниила и Ивана.

— Да и без того известно.

Князь поднял бровь:

— Либо дружину на Переяславль навести?

Боярин промолчал, а князь свое:

— Иван на Ногая полагается.

Ерема вставил:

— Он и на Михайлу Ярославича как на спасителя смотрит. Эвон, тверич на съезде переяславских бояр поддержал.

— Дойдет черед и до тверского князя.

— Вестимо.

— Однако ты, Ерема, подошли к боярину Селюте. Хочу знать, чем Даниил дышит.

Уже когда боярин подошел к двери, сказал вслед:

— Московский князь из друга и брата в недруга обратился.

* * *

День клонился к вечеру, когда Анастасия подъезжала к городу, оставив Любомира далеко позади. Отпустив повод, она всю обратную дорогу думала о случившемся. С той поры, когда ее сердцем завладел этот гридин, княгиня жила двойной жизнью. Она боялась выдать себя и давала волю своим чувствам, лишь когда покидала Владимир. Анастасия видела, что Любомир любит ее, и это еще больше пугало княгиню: ну как станет известно обо всем князю Андрею?

Каждый раз Анастасия собиралась сократить поездки за город, но не решалась, потом подумала, что настанет осень и зима и все само собой образуется… А Любомир был ненасытен в любви. Княгиня радовалась и огорчалась. Она молила Бога о прощении, но, греша, тут же оправдывала себя: зачем судьба дала ей немощного мужа?

Вот и сейчас Любомир едет позади. Анастасия мысленно сравнивает его с князем, и сравнение не в пользу последнего.

Миновав посад, через каменные ворота въехала в детинец. Остановив коня, дождалась, когда Любомир принял повод, легко взбежала на высокое крыльцо. В дверях столкнулась с боярином Еремой:

— Князь в гриднице?

— Там, княгиня-матушка.

Анастасию при слове «матушка» покоробило. Ерема называл ее так всегда, хотя сам годами вполовину старше ее. Ужели не хочет замечать, что она совсем молода?

Когда Анастасия вступила в гридницу, Андрей Александрович сидел у стола на лавке, покрытой красным сукном, обхватив голову ладонями. Увидев княгиню, положил руки на столешницу, улыбнулся:

— Я только что о тебе подумал.

— Отчего бы?

— Все резвишься.

— Лета мои такие, а когда постарею и ноги отяжелеют, тогда на лавке отсиживаться стану.

Князь вскинул брови:

— Уж не на меня ли намек?

— Нет, князь Андрей, ты еще легок на подъем. Что стоит тебе многоверстный путь в Орду проделать!

— В Сарай езжу не скуки ради, а козни княжьи упреждал.

Анастасия скрестила на груди полные руки:

— Ох, князь Андрей, не криви душой, ты за власть брата родного не щадишь. Аль не помнишь, как на великого князя Дмитрия в Орде клеветал и татар на него водил? Все великого княжения алкал.

— Дерзка ты, Анастасия, — нахмурился князь, — я терплю тебя, ибо люблю. А что так жестоко истину глаголешь, то коль не я, так меня — жизнь такова. Сама, поди, ведаешь: дай тверскому князю волю, он меня с потрохами сожрет. А брат Даниил пощадит ли?

— Но Даниил на тебя обиду держит, потому как ты мыслишь Переяславское княжество перехватить.

— Аль я скрываю, что хочу один всей Русью править?

— Лаком пирог, да ухватишь ли весь враз?

— У меня пасть огромная.

— Ну-ну, князь Андрей.

— Поди, думаешь, подавлюсь? Так я вином запью.

— Смотри не захмелей.

— Я, княгиня, крепок.

— Мне ли того не знать. А теперь отпусти, князь Андрей, я отдохнуть желаю.

* * *

В тесной келье полумрак и звенящая тишина. Блеклый свет еле пробивается сквозь волоковое оконце, затянутое бычьим пузырем. В святом углу на князя Дмитрия строго глядит Иисус Христос, исполненный на доске неизвестным иконописцем.

Перед образом в медном поставце догорает свеча, и воск, оплавляясь, стекает ручейками.

В темном монашеском одеянии, больше напоминающем рубище, Дмитрий подходит к налою, крестится, и огонек свечи покачивается. А за бревенчатой стеной кельи по-прежнему шумит лес и кричит какая-то птица. Дмитрий смотрит на догорающую свечу и думает, что она, как его жизнь, воспламенилась, отгорела и вот уже тухнет.

Пройдет совсем короткое время, свеча вспыхнет последним пламенем и погаснет. Наступит тьма, лишь через оконце будет еле брезжить свет, означающий, что жизнь еще продолжается.

Князь Дмитрий был когда-то великим князем… А ныне кто он? Инок, заканчивающий свое мирское существование здесь, в монастыре, среди нищей братии, проводящей дни в молитвах. А ведь ему ведомо и иное время: не монашеское одеяние, не смиренная ряса, а княжеские одежды и жизнь во дворцовых хоромах.

Вздрогнул Дмитрий, перекрестился, зашептал:

— Господи, Владыка небесный, я раб твой, но греховные мысли одолевают меня. По скудоумию богохульствую я, без умысла злобного, прости меня, Боже… Ты даровал мне дыхание, ты волен отнять его у меня. Тебе, Всевышний, принадлежат дни мои последние…

Бесшумно ступая, в келью вошел игумен. Худой, с лицом аскета, он смотрел на инока из-под нависших, кустистых бровей, и Дмитрию казалось, что от игумена ничто не скроется. И он вымолвил:

— Твоя правда, отец духовный. Схиму приняв, чую душу мою грешную. Бытие, мирская жизнь меня одолевает. Не могу отрешиться от нее ни постом, ни молитвами.

Нахмурился игумен:

— Мне страдания твои ведомы, и душа твоя для меня не потемки. Когда схиму принимал, мыслил я, что отречешься ты от власти великокняжеской. Ан нет, прочно она тебя ухватила. Ныне зрю, в ските ты покаяние сыщешь. Завтра и проводим тебя…

* * *

Страшная была ночь, душная, обжигающая. Князь Андрей рвал на себе рубаху, ворот перехватывал дыхание. Хотел звать на подмогу, но голос пропал, из горла лишь хрип вырывался. А за оконцем сыч кричал, ухал, и князю чудилось, что птица плачет по нем. Ужели смерть к нему подступила? Навалилась, подмяла, душит костлявой рукой, хохочет.

Князь Андрей Александрович норовил вывернуться, да сил нет. Мысль в голове одна — не умереть бы, пожить. Хотелось дохнуть во всю грудь, но воздух был горячий, словно кипяток.

Только к утру полегчало. Князь кликнул отрока, спавшего у двери:

— Выставь оконце.

Отрок поспешно вынул из оконного проема свинцовую раму, и утренняя прохлада влилась в опочивальню…

А приснилось князю, будто осадили Владимир враги и нет ни из города, ни в город пути. Полыхает пригород, и лезут недруги на приступ. Но кто они — татары или русские князья, кои посягнули на его, Андрея, великокняжескую власть? Он, великий князь, поднимается на стену, его тяжелый меч опускается на вражеские головы. Но почему он стоит в одиночестве, где его гридни, его дружина?

Но что это? Ближайший к нему враг поднял голову, и князь Андрей Александрович узнает тверского князя Михаила Ярославича. Тот возносит меч, но князь Андрей успевает отбить удар. Тверич кричит и снова бросается на великого князя. Вдругорядь князь Андрей Александрович отражает удар. Он ясно слышит звон мечей, рев множества глоток, и ему становится страшно. Неужели суждено погибнуть от меча тверича?..

Неожиданно лик князя Михаила Ярославича преображается в лик Даниила. Он грозно вопрошает: «Брате Андрей, ты ненасытен, аки волк, ты алчешь, не зная меры. Не мы, князья русские, тебе друзья, а ордынцы, и Господь за все с тебя спросит!»

Даниил заносит меч над головой Андрея, но тут меж князьями неожиданно возникает княгиня Анастасия. Она простирает руки, и князь Андрей четко слышит ее голос: «Князья, уймитесь, вы братья единокровные!»

И Даниил опускает меч, отворачивается. Ох как хочется Андрею в этот момент ударить Даниила, но он понимает, что его меч падает не на московского князя, а на Анастасию.

Вдруг в мгновение исчезают и Даниил, и враги, а княгиня смотрит на него с укором и говорит: «Вот до чего довела тебя, князь Андрей, твоя ненасыть…»

В голосе Анастасии ему чудится столько презрения, что он пробуждается.

* * *

Гридни разожгли на высоком берегу костер, жарили на вертелах убитого вепря. Мясо было жирным, и сальные брызги шкварчали на углях. Тянуло духмяно, гомонили гридни, лишь Любомир, отойдя в сторону, уселся на сваленное ветром дерево и задумался. Как давно это было, когда он жил в деревне, под Городцом. Отец, смерд, пахал землю, сеял рожь, а мать помогала ему и ухаживала за скотиной. В хлеву у них стояли корова, несколько овечек, а за перегородкой откармливались два кабанчика. Когда в полюдье являлся за данью княжий тиун, он забирал часть урожая, мясо — солонину и свежатину — да еще немало того, что семья припасла с осени.

Тогда подросток Любомир ненавидел тиуна и гридней, которые собирали дань. Но прошло несколько лет, и Любомир попал в дружину князя. Теперь он сам ездит с князем в полюдье, творит несправедливость. А еще вспоминалась Любомиру соседская деревенская девчонка, какая нравилась ему. Потом на мысль пришла Дарья. Явилась и исчезла, а сознание подчинила княгиня. Анастасия ворвалась в его сердце неожиданно и завладела им. Трудно Любомиру сдерживать свои чувства, он знает, это тайная любовь, и не может предсказать, чем она закончится… Сладкая и горькая любовь. Гридин по нескольку раз в день видит княгиню, слышит ее голос, но должен таиться, скрывать свои чувства. Он боится, чтобы кто-нибудь не проведал о его любви, опасается навредить княгине. В последний выезд за город, когда они остались наедине, Анастасия сказала ему, что скорее удалится в монастырь, чем согласится потерять его, Любомира. Но ведь и он теперь не мыслил себе жизни без княгини…

У костра громко переговаривались гридни, весело смеялись, и им было непонятно уединение Любомира. Наконец кто-то позвал его, и гридин поднялся, нехотя подошел к огню.

* * *

Подул резкий ветер, и понесло первые снежинки. Вдруг снова потеплело, но было ясно, что это последние дни перед зимними холодами. В такую пору смерды заканчивают подготовку к зиме, а бабы и девки ходят в лес, собирают морошку, клюкву.

Ближе к зиме в городах искали приюта лихие люди, жили таясь. Сыскав какую-нибудь избу-убежище, днями отсиживались в кабаке, пережидая морозы, и с нетерпением ждали весны, когда их охотно примет лес.

В Москве ватажники облюбовали кабак Ермолая: хоть Кремль и под боком, но хозяин надежный, не выдаст. Старый гусляр Фома, расставшись с Олексой, последние дни доживал у кабатчика. Лихих людей он узнавал по имени, и они его узнавали, звали за стол, угощали.

Забрели как-то в кабак три товарища, уселись за стол. Подмигнул один из ватажников Ермолаю — тот им мигом на стол выставил капусту квашеную, дымящиеся щи с потрохами, хлеб ржаной да жбанчик пива хмельного.

Ватажник, кряжистый, крупный, с бородой до пояса, позвал старца, стоявшего поодаль:

— Садись с нами, Фома, поведай, что на свете слыхивал?

— Эк, Фома, тебя и годы не берут! — заметил второй ватажник.

— Я однажды смерть ждал, а она меня пожалела, Сорвиголов, — отшутился старец. — Верно, там во мне нет нужды.

А Сорвиголов бороду огладил, посмеялся:

— Может, с нами в зеленый лесок потянет?

— Да уж нет, Сорвиголов, от Ермолая никуда, а коли выгонит, тогда у меня одна дорога — к тебе.

— Приходи, только гусли с собой захвати.

— Эк, вспомнил, гусли-то я Олексе отдал. Но я и без струн вас потешать буду.

— Ежели так, рады тебе будем.

И, налив в глиняную кружку пива, Сорвиголов протянул ее старцу.

— А Олексу, слыхивал, князь Даниил в дружину взял.

— Что ж ему горе мыкать да у меня, старца, в поводырях ходить?

Промолчали ватажники, принялись хлебать щи, а Фома, прихватив щепотку капусты, долго жевал ее беззубым ртом. Наконец проглотил, покачал головой:

— Ужели и я когда-то был молодым?

Кабатчик сказал:

— Чему сокрушаешься, Фома, ты сегодня старец, мы — завтра.

— То так, все мы гости на земле, а настигнет час — и примет нас Господь в жизнь вечную.

Сорвиголов отложил ложку:

— Однако, Фома, я на этом свете еще погулять хочу.

— Гуляй, молодец, но помни о суде Господнем.

— Мы, Фома, и на этом свете судимы, — добавил другой ватажник. — Здесь над нами суд вершат князья и бояре да их тиуны.

Сорвиголов перебил его:

— Ежели мы до них добираемся, тогда наш суд над ними вершим, по нашей справедливости.

В кабак вошел гридин, и ватажники замолчали, продолжая хлебать щи. Гридин подсел с краю стола, попросил пива, и Ермолай принес ему чашу. Дружинник пил мелкими глотками, косясь на ватажников. Наконец оставил чашу, спросил:

— Откуда и кто такие, молодцы?

За всех ответил Сорвиголов:

— Люди мы пришлые, нужду мыкаем, версты меряем от Ростова до Москвы.

— Кхе. — Гридин допил пиво, стукнул чашей. — Тогда ясно, соколы.

Встал и, не проронив больше ни слова, вышел.

Поднялись и ватажники:

— Прощай, Ермолай, спасибо за хлеб-соль, а нам здесь ныне оставаться небезопасно, Ты же, Фома, ежели надумаешь, нас сыщешь.

* * *

И еще одна зима минула. С метелями, снеговыми заносами, когда от деревень к городу пробивались по бездорожью. Сани не катились, плыли, глубоко зарываясь в снег. Пока доберется смерд до города на торжище, кони из сил выбивались.

В такую пору торг скудный, а к престольным праздникам, когда накатают дорогу и потянутся в Москву либо в другой город санные обозы с ближних и дальних погостов, шумно делалось. В Москве торговые ряды тянулись вдоль Кремля от переправы и вверх, к площади. Смерды привозили зерно и мед, мясо и птицу, меха и овчину. Расторговавшись, приглядывались к товару, выставленному ремесленниками. Многолюдно было в кузнечном ряду. Смерды приценивались к топорам и пилам, лопатам и серпам. Да мало ли чего требуется в крестьянском хозяйстве. А накупив, заворачивали в ряды, где ленты разложены, а то и на башмаки и сапожки разорялись, покупали подарки дочерям и женам.

Кое-кто из смердов останавливал сани у кабака Ермолая. В такие дни здесь было шумно, пахло овчиной, распаренными щами, жареным луком.

На рождественские праздники Олекса из церкви выбрался, долго бродил по торжищу. Оголодал и, оказавшись в калашном ряду, купил пирог. Вокруг голосисто кричали пирожницы и сбитенщики, но Олекса точно не слышал их. Он жевал пирог и смотрел на молодайку, продавшую ему кусок пирога. Молодайка была милая, румяная, ее большие голубые глаза лучились.

Осмелел Олекса, спросил у молодайки имя, а узнав, что ее зовут Дарьей, похвалил пирог.

И снова, чуть побродив, вернулся в калашный ряд, снова купил у Дарьи пирога. Та уже домой собралась, Олекса за ней увязался. Шел до самого Дарьиного домика. Выведал дорогой ее несладкую судьбу, а прощаясь, попросил:

— Можно мне, Дарья, навещать тебя, пирога купить либо щей твоих поесть?

Ничего не ответила она, лишь густо покраснела.

Глава 7

Великий князь зиму не любил. Когда за оконцами хором выла метель, ему чудилась волчья стая. Когда он был мальчишкой, они с отцом возвращались в Новгород. Князь Александр Ярославич закутал сына в тулуп и, придерживая, успокаивал.

— Не боись, — говорил он, — волки опасны одиночкам. А с нами, вишь, гридни.

Кони пугливо храпели, рвались из постромок, сани дергались. Волчья стая бежала в стороне. Иногда вожак останавливался, и стая усаживалась. Волки начинали выть, нагоняя на маленького Андрея страх…

Зимой великий князь не находил себе дела. Раньше будучи князем Городецким, он в такую пору отправлялся в полюдье и большую часть зимы проводил в сборе дани. Теперь это удел тиуна и бояр.

Зимние месяцы казались Андрею Александровичу долгими и утомительными. Они нагоняли тоску, напоминая о бренности жизни. А вот весной, когда все вокруг пробуждалось от спячки, великий князь взбадривался, оживал. Он совершал объезд своих городов, смотрел, как смерды трудятся в поле, прикидывал, сколько зерна они получат и какой мерой рассчитаются с ним в полюдье, сколько соберет он дани.

К неудовольствию князя Андрея, смерды были бедны, деревни нищие. Разоренная Ордой земля из года в год не могла поправиться, но великий князь винил не татар и не себя и своих бояр, а смердов, попрекал их леностью.

Зимой Владимир лежал под снегом, торг затихал, и только в ремесленных концах дни протекали в труде, похожие один на другой. Звенели молоты, из открытых дверей кузниц тянуло окалиной, черные гончары обжигали в печах глиняную утварь, стучали топоры плотников, избы кожевников пахли кислым духом выделываемых кож, а в избах шерстобитов стучали битни, искусные владимирские мастера катали плотные и теплые валенки.

По берегу Клязьмы бабы отбеливали холсты, переговариваясь, иногда беззлобно переругиваясь, а с городских стен и стрельниц раздавались окрики стражи.

Нахлобучив соболиную шапку и кутаясь в шубу, великий князь подолгу стоял на высоком крыльце, поглядывал на обложенное тучами небо, переводил взгляд на дымы над крышами. Они стояли столбами. Андрей Александрович знал — это к морозу, еще впереди вторая половина зимы, и чем ближе Крещение, тем сильнее холода.

Протянув руки, князь сорвал несколько ягод калины, бросил в рот. Куст рос у самого крыльца. Перемерзшие, заиндевелые гроздья оттягивали ветки.

Кисло-горьковатый привкус калины во рту напомнил князю Андрею, как в детстве его отпаивали при простуде калиновым отваром.

Великий князь хоть и не любил зимние месяцы, но видел в них некое преимущество: в такую пору редко какой татарский мурза наезжает на Русь. А к концу зимы, едва морозы спадут, зачастят с поборами баскаки, потянутся в Орду груженные товаром санные обозы. И такое из года в год, с той поры, как хан Батый поработил русскую землю. Ханские баскаки с серебряными пластинами чувствовали себя на Руси хозяевами, и князья покорялись им. Лишь он, великий князь Андрей Александрович, наделенный золотой пластиной, чувствовал себя независимым от ханских посланников. За этот знак он вел упорную борьбу со старшим братом Дмитрием, протоптал дорогу в Орду, к хану, враждовал с князьями, затаил нелюбовь к меньшему брату Даниилу…

Из хором вышла княгиня Анастасия в серой беличьей шубке, красных сапожках, а из-под цветастого платка выглядывала шапочка. Поклонилась князю, сказала:

— К обедне пойдешь ли?

Великий князь отмахнулся:

— Постой и за меня.

Княгиня спустилась с крыльца, величаво неся голову, направилась к храму.

Великий князь посмотрел ей вслед, и тревожная мысль шевельнулась в нем. Молода княгиня Анастасия, а он стар. Ужели запамятовал слова отца Александра Ярославича: «Руби дерево по себе»? Не срубил ли он, Андрей Александрович, дерево, какое поднять ему не по силам?

Ох как не хотелось великому князю согласиться с этим! Сорвав еще пару ягод калины, Андрей Александрович направился в хоромы.

* * *

Княгиня шла в церковь легко. Поскрипывал снег под ногами, встречные раскланивались с ней, и она кивала им. От мороза щеки у нее раскраснелись, и дышалось, будто пила чистую родниковую воду.

С детства Анастасия любила зиму. Живя в отцовском доме, с дворовыми каталась на саночках с горок, играла в снежки. Со старшей сестрой Ксенией гадали у свечей и еще чего только не придумывали в долгие зимние вечера.

Теперь они с Ксенией видятся так редко, что, поди, и голоса друг друга позабыли.

Анастасия зиму и сейчас любит, но весны ждет с нетерпением. Весны, которая принесет ей счастье вновь обняться с Любомиром. По теплу она возобновит конные прогулки, и ее будет сопровождать Любомир. Они, как и в прошлые разы, уединятся, и лес укроет их. Лес сохранит тайну их сладкой любви.

Нет, Анастасия теперь не терзается сомнениями, она уверена: Господь подарил ей счастье за постылого и старого мужа, какой повел ее под венец. Может ли усохшее дерево дать плоды? Может ли увядший цветок опылить распускающийся? А она, Анастасия, подобна свежему цветку, горячая кровь переливается в ее жилах, будоражит, зовет пусть к запретному, но сладостному. Великий князь сам повинен: зачем взял ее в жены? Аль не ведал, что жена, хоть и княгиня, живой человек?

Когда Анастасия встречает Любомира, ее сердце рвется к нему, но она умеет скрывать свои чувства. Анастасия боится за гридина, как бы глаза Любомира не выдали его. Княгиня даже на исповеди не говорит о своей любви. Но там, в Орде, когда сарайский епископ спросил, отчего она грустна, Анастасия едва не открылась ему…

Весной великий князь может отправиться в Орду. Неужели Любомир попадет в число охранной дружины, какая уедет с ним? Княгиня молила Бога, чтобы этого не случилось. Если князь Андрей возьмет с собой Любомира, то она, Анастасия, увидится с ним не раньше конца осени… А там снова зима и долгие ожидания.

Анастасия взошла на церковную паперть, когда служба уже началась, прошла вперед и встала ближе к алтарю. Молилась, просила у Господа прощения, но грешные мысли не отпускали ее. Она видела лицо Любомира, его добрую, ласковую улыбку, чувствовала прикосновение его рук, и ей было радостно. Анастасия думала, что Бог простит ее, и ей хотелось плакать от счастья.

* * *

Однажды на охоте между Даниилом и боярином Стодолом произошел разговор. В тот день они оказались в землях Рязанского княжества, вблизи Коломны.

Князь начал первым:

— Когда отец наделял меня Москвой, я малолеток был, ныне же Юрий и Иван скоро княжений потребуют, а мой удел рукавом накрыть можно.

— То так.

— На лов выбрались, а копыта коня уже по чужой земле стучат.

— Коломна у Москвы под боком.

— И я тако же мыслю.

— Не пора ли рязанцам указать на это?

Даниил будто не расслышал вопроса, однако погодя сказал:

— Я, боярин, о том думаю…

Крики и лай собак оборвали разговор. Князь хлестнул коня. Впереди затрещали ветки, из чащи выскочил лось. Остановился, тряхнул ветвистыми рогами. Даниил успел наладить стрелу, спустил. Она взвизгнула. Лось сделал скачок и рухнул на снег…

Возвращались поздно. Солнце уже коснулось земли, когда вдали завиднелся кремлевский холм. Неожиданно князь Даниил, будто продолжая прерванный разговор, произнес:

— Княжество Рязанское Ордой вконец разорено, Рязань едва стоит.

— Не бывает того года, чтобы ордынцы по ее землям с набегом не пронеслись. Люд спасения ищет.

— Близится время, когда Коломну под защиту московского князя возьмем.

— Дай Бог.

— Коломна и Переяславль — две руки тела московского.

— Зело взъярится великий князь.

— Зависть гложет брата Андрея. Он на Дмитрия завсегда зубы точил.

— Великий князь алкает все под себя подмять.

— Допрежь обманывали, ныне убедился — злобствования его родную кровь пересиливают.

Помолчали и снова заговорили:

— Не пойдет ли великий князь на Москву? Чай, у него сил поболе. Да и хан на его стороне.

— Думал о том, боярин. Андрей ежели и пойдет, то хан в наши распри не вмешается. Ему в радость наша грызня. А коль подступит великий князь к Москве, то мы объединимся с тверским князем. Сообща отобьемся.

— Истину сказываешь, княже. Михайло Ярославич любви к Андрею Александровичу не питает, хотя и держат в женах родных сестер.

Разговор перекинулся на Анастасию и Ксению.

— Княгиню Анастасию жалко. Сколь вижусь с ней, тоска ее гложет, — заметил Даниил.

Стодол усмехнулся:

— Мне, княже, под седьмой десяток добирается, а коли б женку мне годков тридцати, ее бы тоска не заедала.

— Немало лет прошло, как городецкий князь Андрей Александрович взял в жены Анастасию, а Михайло Ярославич — Ксению. В Твери мир и согласие, голоса княжат слышатся, а у великого князя незадача…

— Красива Анастасия. О-хо-хо, мысли грешные.

— Не возжелай жены ближнего твоего — аль позабыл, боярин, заповедь?

— Как забыть, коли лукавый под ребро толкает.

Въехали в московский посад. Стража с башен издали углядела князя, подала сигнал, и кремлевские ворота распахнулись, впустив всадников.

* * *

Первым, кого Даниил встретил, войдя в палаты, был Юрий. Невысокий, коренастый, с русой бородкой, княжич был похож на отца: такие же глубоко прячущиеся под нависшими бровями глаза, мясистый нос и одутловатые щеки.

— Сыне, — сказал ему Даниил, — весной отправлю тебя к хану Тохте, повезешь ему дары московские. Настает такое время, когда Москва Владимиру противостоять должна, а без благосклонности хана нам не удержаться.

— Как велишь, отец. Хотя Москва княжество малое и богатством ноне обижена, однако в Орду есть с чем ехать.

— Трапезовали?

— Тебя, отец, дожидались.

— Тогда зови Ивана и вели стряпухе стол накрывать, я переоденусь да умоюсь с дороги. Эвон, морозом лик прихватило, и борода не спасение.

Даниил рассмеялся.

— Ты чему, отец? — удивился Юрий.

— Тому, сыне, что, по всему, кровь моя уже не греет, а я на мороз пеняю.

— Ты, отец, еще в теле.

— В теле-то в теле, да куда годы денешь, а они сказываются.

С тем в опочивальню удалился. Гридин помог князю разоблачиться, подал рубаху, но Даниил молвил ему:

— Потом надену, сейчас прилягу, чуть передохну перед трапезой.

Сомкнул глаза и не заметил, как заснул. Юрий заглянул в опочивальню, увидел спящего отца, сказал гридину:

— Не буди, пусть спит, — видать, умаялся.

* * *

Ох, Дарья, Дарья, крепко же ты запала в душу Олексе. С того памятного воскресного дня, как поел он Дарьиных пирогов на торгу да провел пирожницу домой, улучит свободное время, так и бродит вокруг ее домика. Он у нее ладный, на каменной основе стоит, бревна одно к одному подогнаны, тесом крыт. И месяц и другой все не решается гридин постучать в двери Дарьиного дома.

Но однажды к калитке вышла сама Дарья, улыбнулась по-доброму:

— Терпелив же ты, гридин.

— Да уж как видишь.

— А ежели прогоню?

— Ходить буду, пока не примешь.

— Коли так, что с тобой поделаешь, заходи.

Слегка пригнувшись под дверным проемом, Олекса вошел в сени, снял подбитый темным сукном полушубок и шапку, повесил их на колок, вбитый в стену. В полутемной горнице в печи весело горели дрова, на лавке стояла кадка с кислым тестом. Хозяйка готовилась печь пироги.

Олекса сел. Дарья встала в стороне, скрестив на груди руки. Улыбнулась:

— Гляжу, все топчешься, топчешься. Неделю и месяц. Ну, мыслю, замерзнет гридин, а с меня спрос.

— Князю Даниилу ответила бы.

— А мне князь Даниил Александрович не указ, мне мое сердце судья.

Дарья достала из печи горшок со щами, налила в чашу, поставила перед гридином:

— Ешь, Олекса, чай, оголодал, с утра бродишь.

Гридин ел охотно. Щи были наваристые, обжигали. Когда чаша оказалась пуста, Дарья положила перед Олексой добрый ломоть пирога, пошутила:

— Есть ты горазд, а как в работе?

— А ты испытай.

— И испытаю. Вон ту поленницу возле избы видел? Переколи.

— В один день?

— Нет, — рассмеялась Дарья, — в неделю.

— Справлюсь. Лишь бы не передумала.

— Да уж нет, раз впустила.

— Не пожалеешь.

— Дай Бог. Как на гуслях играл и пел, в Твери слыхивала, сердце тронул, а каков человек — время покажет.

— Правда твоя, принимай какой есть.

— Был бы без гнили и червоточины в душе.

— Чего нет, того нет.

* * *

Только зимой владимирский боярин Ерема выбрался в Москву. Никого не стал посылать, сам отправился. Оно сподручней: и наказ великого князя исполнит, и боярина Селюту, старого товарища, проведает. Дорога сначала тянулась вдоль Клязьмы-реки, затем сворачивала на лед, и копыта звонко стучали по толстому настилу. Кованые полозья саней скользили, легко повизгивая, а боярин мечтал, как его встретит Селюта: они попарятся в бане, потом усядутся за стол и до темноты, а то и до полуночи будут вспоминать прожитые годы.

На вторые сутки крытые сани уже катили по земле Московского княжества. Ерема доволен: скоро Москва, конец пути, хотелось размяться, вытянуть ноги. Выглянул боярин в окошко и с ужасом увидел, как из леса бегут к саням наперерез человек пять ватажников, потрясая топорами и дубинами.

Закрестился Ерема, затряслись губы, погибель учуял боярин. И случиться бы с ним медвежьей хворобе, да ездовой выручил: гикнул, привстал, хлестнул коней. Рванули они и, чуть не опрокинув повозку, понесли. Засвистели, заулюлюкали ватажники, но боярские сани уже проскочили опасное место. Глядя им вслед, один из ватажников, мужик кряжистый, бородатый, сдвинув шапку, почесал затылок:

— Жа-аль, ушел.

— Ниче, Сорвиголов, вдругорядь не сорвется! — весело успокоил товарища второй ватажник…

К обеду владимирский боярин Ерема подъехал к усадьбе московского боярина Селюты, что в Зарядье, и, выйдя из саней в распахнутые ворота, направился в хоромы. Шел, ног не чуя, словно они рыхлые, — то ли от долгого сидения, то ли испуг еще держался в теле. А навстречу ему катится колобком боярин Селюта. Разбросав руки крыльями, приговаривает:

— Не ожидал, не ожидал боярина Ерему!

— Поди, и не дождался бы, коли бы я в лапы ватажников угодил. Под самой Москвой насели. Бог отвел, а кони унесли.

— В лесах зимой ватаги редки. Они по теплу плодятся. Ну, проходи в хоромы, боярыня моя о тебе уже прослышала, ждет. Как великий князь?

Пока в сени вступали, боярин Ерема на вопрос Селюты ответил:

— Андрей Александрович тебя, боярин Селюта, и службу твою помнит. Сказывал: «Передай Селюте, чтоб, как и в прежние лета, верным мне был, хоть и в Москве живет, у князя Даниила. Его очами и ушами был бы».

— Я ль не стараюсь…

— Потому и послал меня к тебе великий князь. Мнится ему, не с добром к нему князь Даниил.

Не успел Селюта и рта открыть, как на Ерему боярыня с охами и ахами насела. Селюта, улучив момент, хитровато подмигнул:

— Я, боярин, обо всем поведаю, дай срок, вот только от боярыни отобьемся.

* * *

Этой зимой Олекса и Ермолай похоронили старого гусляра. Лег с вечера, а утром кинулся к нему Ермолай, а старик уже мертв. Лик у покойного умиротворенный, благостный. Видать, смерть пришла к нему по-доброму, не терзала и не брала его в муках.

Отходил старый гусляр по миру, отмерил землю, и всюду с радостью слушали его игру и пение. Был Фома желанным и в княжьих, и в боярских хоромах, в домах и избах смердов и ремесленного люда.

Хоронили старого гусляра всей Москвой: пришел народ из Ремесленного посада и княжьи гридни, помянули Фому добрым словом. А на второй день явились в кабак к Ермолаю Сорвиголов с товарищами. Сказал атаман ватажников:

— Прослышали, что не стало Фомы, помянем его.

Выставил кабатчик на стол хмельной мед, глиняную миску квашеной капусты, приправленной кольцами репчатого лука, отварное мясо дикого вепря.

— Пусть Господь не оставит своей милостью нашего Фому, — промолвил Сорвиголов и разлил медовуху по чашам.

Заглянул в кабак Олекса. Увидел Сорвиголова, присел на лавку, к краю стола.

— А, гридин, — раздвинулись ватажники, — деда твоего поминаем.

Олекса вздохнул:

— Он мне жизнь показал, уму-разуму наставил.

— Это ты верно заметил, — согласились с ним ватажники. — Фома многое знал, верный человек был.

Олекса придвинулся к Сорвиголову:

— Скажи, Сорвиголов, не твои ли товарищи на владимирского боярина на прошлой неделе насели? Тот боярину Селюте жаловался, а Селюта князю Даниилу сказывал, и князь велел изловить ватажников.

Сорвиголов презрительно скривил губы:

— Владимирского боярина упустили! слишком тяжелый дух из него исходил, и след желтый до самой Москвы тянулся.

Ватажники весело рассмеялись, а Сорвиголов продолжил:

— Однако спасибо тебе, Олекса, упредил. Береженого и Бог бережет.

* * *

Из кабака Ермолая Олекса выбрался, когда солнце подкатилось к полудню. Его по-зимнему яркие блики осветили кремлевские стрельницы, искрились на снежных сугробах. Но Олекса не замечал этого. Он корил себя, что последнее время редко навещал деда и даже вспоминал о нем от случая к случаю. А ведь старику гусляру Олекса был обязан своим спасением. В годину разорения Переяславля, что под Киевом, увел гусляр Олексу, со стариком он чувствовал себя спокойно: они кормились, побираясь от деревни к деревне, платили люду игрой на гуслях и пением. Фома знал много сказаний и былин, и Олекса у него всему учился. Так почему же он забыл своего спасителя и учителя? Но забыл ли?

Нет, Олекса не мог запамятовать старого гусляра, просто, оказавшись в княжьей дружине, он с головой окунулся в иные заботы, а теперь вот Дарья.

Олекса вдруг заметил, что ноги несут его не в Кремль, а на Лубянку, к домику Дарьи. На сердце стало тепло: какое счастье досталось ему — повстречаться с Дарьей!

Он ждал, когда назовет ее своей женой, поселится в ее домике. По утрам будет пробуждаться от ее напевного голоса и видеть ее проворные руки и добрую улыбку. Но такое время наступит, когда сама Дарья пожелает этого.

* * *

Протоптанная в снегу тропинка тянулась вверх, на горку, мимо огороженных домиков с глухими воротами и калитками. За высокой бревенчатой оградой просторные, на подклети хоромы боярина Стодола, старого княжеского дружинника. Стодола не только гридни младшей дружины побаивались, сам князь Даниил к нему с почетом обращался, потому как Стодол у самого Александра Невского служил. А когда князь своего меньшего сына на московский стол посадил, велел Стодолу быть для него дядькой верным. Напутствуя сына, говорил: «Ты, Даниил, к разуму боярина прислушивайся, он за тебя и твое княжество радеть будет…»

С той поры четыре десятка лет минуло, постарел Стодол, но меч в руке еще крепко держал и советником у князя был первым. Случалось в Орду князю Московскому ехать, боярин Стодол отправлялся с ним.

* * *

На Великом посаде тропинка раздваивалась: налево вела в Кузнечную слободу, направо, ближе к Москве-реке, селились лубяных дел мастера, скорняки, огородники, пирожники и всякий иной люд. Олекса свернул направо и вскоре очутился у Дарьи. Хозяйки дома не оказалось. Открыв сени, гридин отыскал топор, скинув суконный кафтан и шапку, принялся колоть дрова. Не заметил, как и Дарья вернулась, поставила на порог плетшую корзину, прикрытую белым льняным рушником, расцвела в улыбке:

— Поди, оголодал, работничек?

* * *

А у Стодола хоромы просторные, в подклети холопы холсты ткут, и чеботари у боярина свои, да вот сиротливы палаты. В молодости все недосуг было жену отыскать, а пролетели годы — оглянуться не успел, как уже будто и ни к чему. В палатах у боярина не слышалось детских голосов, а за стол усаживался он один как перст.

Однако привык к тому, словно по-иному и жить нельзя. Ночами, когда не было сна, память к прошлому возвращала, все больше к детским и отроческим годам в Новгороде Великом. В ту пору там княжил Александр Ярославич, народ его чаще Невским называл. Он-то и приметил Стодола, сына плотника, — тот с отцом в то лето княжьи хоромы обновлял.

Взял Александр Ярославич Стодола в дружину, а вскоре за сметливость и храбрость перевел из младшей дружины в старшую, боярскую. Вместе с Невским Стодол и в Орде побывал, повидал хана Берке, на княжьи унижения насмотрелся. А когда Александр Ярославич. сыновей уделами наделял, Стодола к Даниилу приставил. Боярин обещал князю быть при малолетнем князе преданным советником.

Не всегда княжил Даниил так, как хотелось Стодолу. Не оправдывал боярин князя, когда тот руку брата, городецкого князя Андрея, принял и они вместе на великого князя Дмитрия войной ходили, татар на Русь наводили, принудили Дмитрия то в Новгороде, то в Литве отсиживаться. И уж как доволен ныне Стодол, когда прозрел Даниил, уразумел, какие козни творил городецкий князь Андрей и чем грозит это Московскому княжеству.

Кабы сбыться замыслам князя Даниила, Коломну и Переяславль к Москве присоединить — враз Московское княжество мощь обрело бы.

Часто память обращала Стодола к тому дню, когда он узнал о смерти князя Александра Ярославича, вспоминал, как отирал глаза князь Даниил на похоронах отца и не сдерживал слез он, Стодол, да и все, кто съехался ко гробу Александра Невского.

А еще запомнил боярин величественно-спокойный лик Александра Ярославича и голос епископа, сравнившего его с солнцем земли русской…

В тот самый день, когда гридин Олекса проходил мимо боярского подворья, Стодол повстречал владимирского боярина Ерему. Тот шел с боярином Селютой от Зарядья к Кремлю, и Стодол долго гадал, зачем владимирец прикатил в Москву и что за дружба у него с Селютой. Но ответа на свой вопрос так и не нашел, а потом и вовсе позабыл о том и лишь спустя неделю, столкнувшись с Селютой на паперти Успенского храма, вспомнил:

— Зачем боярин Ерема в Москву наезжал?

Селюта растерялся от неожиданности, помялся, а Стодол новым вопросом озаботил:

— В этакую пору в дорогу от нечего делать пускаться кто решится?

— Воистину. Боярину Ереме кто-то наговорил, что боярыня моя скончалась, вот он и побывал в Москве.

Стодол хмыкнул:

— Твоя боярыня, Селюта, вас с Еремой переживет.

Селюта сердито затряс бородой:

— Не плети пустое, боярин.

Стодол рассмеялся:

— Аль тебе, Селюта, боярыня опостылела, что хочешь ее смерти?

Селюта гневно пристукнул посохом:

— Я ли тебе, Стодол, зла какого причинил?

На том и расстались. И невдомек Стодолу, что лазутчиком великого князя Андрея наведывался Ерема в Москву.

* * *

Суровая жизнь забирала у Даниила все, учила его коварству, на подлость брата Андрея он отвечал подлостью. Но самое страшное — он, Даниил, уподобился Андрею и перестал считать зазорным в междоусобной войне с братом искать подмогу у ордынцев. Как обыденное воспринимал он платой за эту помощь разорение городов и деревень своего противника. «Русь отстроится, — говорил Даниил, — лесов много, а бабы нарожают детишек».

Его одолевала мысль: не позволить великому князю перехватить Переяславль и сделать так, чтобы тот не помешал прирезать к Москве Коломну.

С конца зимы московский князь начал готовить подарки хану и его окружению, дабы хан Тохта не принял сторону брата Андрея. Не заручится великий князь поддержкой Орды — не пойдет на Москву, Москва же заодно с Тверью противостоят великому князю.

Дворский проверял пушнину, его цепкие глаза не пропускали ни малейшего повреждения шкурки: упаси бог, узрит хан порчу меха, взъярится и окажет князю немилость.

Меха укладывали в берестяные короба, а в ларцы из липы — украшения из золота и камня, серебра и эмали…

Ближе к весне собралась в княжеской гриднице старшая дружина, расселась за длинным дубовым столом на лавках, обитых темным бархатом. Даниил восседал в торце стола на высоком кресле. Повел из-под нависших бровей очами, сказал голосом глухим, покашливая:

— Всем вам ведомо: посылаю я сына моего Юрия в Орду челом бить великому хану Тохте. Брат мой Андрей обиды нам чинит, княжество Московское, сиротское, и то мыслит урезать.

— Алчность великого князя Андрея нам ведома, — разом зашумели бояре.

Тут Селюта, улучив момент, когда бояре унялись, вставил:

— Орда дары любит, а московская скотница скудная.

Даниил нахмурился:

— Наскребем. А для хана святыню передам, чем отец мой гордился, — меч ярла Биргера. Его Александр Ярославич в бою с варягами обрел.

— Невский мечом тем дорожил, — вставил Стодол, — то память о его первой большой победе.

— Тогда он Новгород отстоял. И хоть дорог нам меч, но не поскуплюсь, дабы княжество Московское упрочить.

* * *

Весна настала ранняя, со звонкой капелью, с шорохом падавшего с крыши снега. С грохотом срывались со стрельниц снежные пласты. Снег стаивал, пар поднимался от мостовых, а по канавам и рытвинам уже пробивались первые ручейки. Дружно оголялись лоскуты озими, все чаще выходили в поле смерды, готовились к посеву яровых, в лесу остро запахло прелью, и с раннего утра весело пели птицы, порхали суетливо. Весна брала свое.

За утренней трапезой Даниил сказал Юрию:

— Скоро, сыне, просохнут дороги и ты тронешься в путь.

Юрий только голову склонил в знак покорного согласия. Его одутловатое лицо с едва пробившейся русой бородкой было непроницаемо. Он принимал поручение отца как должное, был готов к нему, но внутренний холодок нет-нет да и проникал в душу. Эта его первая поездка в Орду бог знает чем закончится: ну как подвернется он хану, когда тот не в духе, либо кто-нибудь из ханских ближних наплетет чего-то на Юрия…

Сидевший рядом с Юрием Иван помалкивал. В Орду ехать не ближний свет. Пока до Сарая доберешься, не одна опасность в пути подстережет. Каждый удельный хан мнит себя потомком если не Чингиса, то Батыя или Берке и норовит свою власть показать. А то и половецкий хан, который давно уже потерял свое ханство и ходит в псах у хана Золотой Орды, норовит укусить. А уж сколько пакостей накатывается на того князя, кто до Сарая добирается…

Посмотрел Иван на Юрия, пожалел брата, но с отцом согласен: Орды не минуешь, по-иному Москве не устоять и земель не прирезать. Эвон, на великого князя Андрея отец замахнулся, а тот в Сарай дорогу накатал, подарками всех улещивает…

Князь Даниил будто прочитал думы меньшего сына:

— Вам, Данииловичи, завещаю я и после моей смерти княжество наше крепить. Чую, настанет час, и Москве стол великий достанется. Я начало тому положу, а вы продолжите. Да зла друг на друга не держите, козни друг другу не творите; одно дело вершите, то, что имеете, приумножайте, где умом раскидывайте, где сети хитрые плетите, а коли силу почувствуете, и ею не гнушайтесь.

Иван согласно кивал, а Юрий был недвижим. Мысленно он далеко, в Сарае. Пуще всего опасается Юрий ханского гнева. Тогда кто спасет его? Юрию так хочется еще пожить, сесть князем после отца, власть познать.

А власть сладка, и бремя ее Юрию пока неведомо. Оно тяжко и таит опасности, но Юрий о том не думает.

Он вздрогнул от отцовского голоса, обращенного к нему:

— На той неделе проводим тебя, сыне. Земля просохнет, степь оживет, в первую траву оденется, кони веселей пойдут. Бог даст, удачи тебе, сынок. Помни, не для себя, труды твои — для княжества нашего. Не дадим неверному князю Андрею, аки волку ненасытному, терзать Москву.

Даниил помолчал. Потом заговорил снова:

— Я же, дети мои, к Михайле Ярославичу Тверскому отправлюсь. Рядиться с ним буду, дабы заодно стоять против великого князя. Покуда не ворочусь, Москву на тебя, Иван, да на боярина Стодола оставлю…

Иван провожал брата. Они ехали круп в круп.

— Осенью встречу тебя, Юрий.

— Не явился бы в Орду князь Андрей и хулы на меня не возвел. Его и кровь родная не остановит.

Иван придержал коня:

— Попрощаемся, брат.

Они обнялись. Иван въехал на взгорочек, смотрел, как удаляется старший брат, а за ним десяток гридней. Следом тянулось несколько груженых телег.

Долго глядел вслед малому поезду княжич Иван, и, лишь когда отъезжающие скрылись за лесным поворотом, он покинул взгорок и не торопясь направился к Москве.

* * *

Позабавил боярин Ерема великого князя, рассказав, что Даниил шлет в Орду княжича Юрия. Андрей Александрович смеялся, бороду поглаживал:

— Тьма братцу моему очи застила, коль не видит, что племянник-то мой, Юрий, еще в разум не вошел, а ему велено посольство править. Да и Тохта, поди, не допустит его к себе. И что Даниил пошлет в Сарай, коли у Москвы в скотнице одни тараканы?

Ерема соглашался, подхихикивал:

— А что, великий князь Андрей Александрович, нонешним летом мы без ордынцев обойдемся?

— Поглядим, боярин, чего еще братец Даниил вытворит…

В тот день князь Андрей поведал княгине Анастасии о том, о чем рассказал боярин Ерема. Та обрадовалась: может, услышал Бог ее молитву и не покинет Любомир город Владимир. А вслух великая княгиня поддержала:

— Молод Юрий, чтоб тебе, Андрей Александрович, в Орде противостоять. Ты, чай, у хана Тохты в чести.

— Верно, княгинюшка, голубица моя.

Поморщилась Анастасия. Голубицей зовет ее и Любомир, то ей сладко, но слышать такое от постылого князя!

— Не голубица я, великий князь, не зови меня этим именем. Голубица голубят высиживает, мне же этого не дано.

Насупил кустистые брови князь Андрей: больно, ох как больно ударила его Анастасия! Ой ли, она ль виновата, кто ведает, отчего нет у Анастасии детей? Обнял ее, но княгиня отступила.

— Будто чужд я тебе? — сказал князь с горечью.

В ответ ни слова.

— Ох, Анастасия, кабы не любил тебя…

Анастасия насмешливо обронила:

— Того мало, в соку березка!..

Уходил он от княгини с горечью в сердце и не мог понять: злость ли его гложет, тревогу ли какую посеяла в его душе Анастасия? Встречному отроку бросил резко:

— Вели коня седлать!

Учуяв княжий гнев, отрок метнулся, а Андрей Александрович, накинув на плечи корзно, вышел на высокое крыльцо, посмотрел на Клязьму. Она уже вскрылась и несла остатки льда, коряги и все, что подхватывала с берегов.

Ворота детинца распахнуты. Опираясь на копья, стояла в проеме стража в стеганых теплых кафтанах и войлочных колпаках, с пристегнутыми к боку мечами. Перегнувшись, осматривал даль караульный гридин. Князю видна только его спина, и он не понял, кто это из дружинников. От причала отплыл верткий челн: какой-то владимирский рыболов вышел на лов. В Кузнечной слободе звенели молоты.

Отрок подвел коня, но великий князь уже передумал ехать, вернулся в хоромы, позвал Ерему:

— Выведывай, боярин, чего еще Даниил выкинет. Эвон, с Дмитрием сообща тягались, а ноне московский князек шубу вывернул.

* * *

Версту за верстой топчут копыта безлюдную степь. На ночь гридни стреноживают коней, выставляют чуткий караул. Спят на траве, разбросав войлочные потники и положив под головы седла.

Молодая трава пахла свежо, и к утру было прохладно. Ночи стояли лунные, крупные звезды редки, лишь наезженная дорога тянулась, ровно молочная, с юга на север. По ней ночами мчались на Русь тумены хана Батыя, вели в набег свои полчища разные ханы и царевичи, разоряли княжества, жгли города и деревни, гнали в Орду многочисленный полон. Такое Юрию ведомо не из рассказов, он знал, чем заканчиваются княжьи распри, особенно когда князья зовут на подмогу ордынцев. К ней всегда прибегает великий князь Андрей Александрович. За помощь он позволяет ордынцам грабить Русь и убивать всех, кто сопротивляется.

Княжич Юрий уверен: если ему не удастся склонить на сторону Москвы хана Тохту, князь Андрей снова приведет ордынцев и беда постигнет Московское княжество.

От предстоящего — встать перед грозными очами могущественного Тохты — Юрию становится страшно, его пробирает внутренний холод от самого живота. Мнится ему: вот он на коленях перед ханом, вот палач волочет его на казнь, уже занес над ним саблю…

Все ближе и ближе конец пути, и сон у Юрия делается беспокойным, а ночи длинными, утомительными. Если бы вновь очутиться в Москве и не чувствовать ужаса от будущей встречи с ханом! Он вспомнил прежнюю жизнь, и она почудилась ему прекрасной и далекой. Юрий молил Бога быть к нему милосердным в этом ужасном логове, где каждый захочет вцепиться в него, московского княжича…

На исходе мая-травня показалась столица государства Золотой Орды: ханский дворец и мечети, дворцы вельмож и дома, обнесенные глинобитными заборами, православный деревянный храм и синагога и еще множество иных построек огромного города Сарая, заселенного разноплеменными народами, города, на много верст прилепившегося к полноводной Волге-реке.

Провожая сына, князь Даниил напутствовал его:

— В Сарае перво-наперво навести владыку. Епископ Исмаил подскажет, кто у хана в особой чести. С того и начинай, одари. Как вельможи нашепчут Тохте, так и отзовется.

А еще велел передать князь Даниил владыке кожаный кошель с деньгами на храм.

— Нищ дом Христа в средоточии неверных, и нищ приход, а страждущих великое множество, — говорил московский князь. — Пусть малый дар княжества Московского примет владыка Исмаил, от чистого сердца даю…

Въехав на грязную улицу, княжич Юрий направил коня к караван-сараю. Следом за ним ехали гридни, скрипел обоз.

Жилище у епископа Исмаила бедное, комнатенка ровно келья монашеская; зарешеченное оконце, своды низкие, под писанным на доске образом столик-налой. У стены широкая лавка, войлоком покрытая, на ней епископ спит.

У оконца стол с вычищенной добела столешницей. Старуха внесла миску с ухой из осетрины, вареное рыбье мясо с очищенной луковицей, хлеб на деревянном подносе, удалилась молча. Исмаил уселся в плетеное креслице, указал Юрию на место напротив:

— Отведай, княжич, еды нашей, чай, устал в дороге.

— Не токмо телом, владыка, но и душой. Терзаюсь: впервой ведь такое посольство правлю, хан в нас, русских князьях, данников своих зрит.

Епископ поднял очи к иконе:

— Господь не оставит тебя, княжич, уповай на него.

— Молюсь, владыка.

— Что великий князь Андрей?

— Козни творит, княжество Московское от него обиды терпит, притеснения. На Переяславль глаз положил и не хочет признать, что переяславский князь Иван свое княжество Москве завещает.

— Алчен великий князь Андрей и скуп, — согласился епископ. — Я ли того не ведаю? В Сарае бывая, щедр к ханским слугам, а церковь стороной обходит. В прошлый приезд лишь княгиня Анастасия побывала в нашем храме… А ты ешь, княжич. Верно, хан к тебе милостив будет, только ты гордыню смири, не показывай.

— Да уж, владыка, не до гордыни.

— Воистину, сыне. Как ни храбр был дед твой, князь Невский Александр Ярославич, но и того Орда сломила: преклонил колени перед ханом Берке. Если бы не согнулся, смерть лютая ждала его. Ты, княжич, времени не теряя, ищи тропинку к сердцу хана через мурзу Чету и иных, кто к Тохте близок. От них хан либо любовью к тебе проникнется, либо ненавистью. Ту тропинку рухлядью устилай.

— Молю Бога, владыка, чтоб не появился в Орде великий князь.

— Торопись, сыне.

Епископ встал, осенил Юрия двуперстием. Княжич опустил голову.

— Пусть благословен будет путь твой, — сказал Исмаил. — Господь не оставит тебя. Молю Господа, чтобы разум озарил князей и распри не раздирали землю нашу. Князю Даниилу передай поклон и спасибо за щедрое пожертвование. На него начнем строить в Сарае еще церковь с золотыми крестами на куполах да подворье при ней, чтоб князья русские, в Орду приезжая, на владычном подворье останавливались, а не гнулись по-собачьи в караван-сараях…

* * *

Минул месяц, прежде чем княжич Юрий вошел в большой зал ханского дворца. Ноги отказывались идти, но будто кто-то неведомый толкал его вперед к месту, где на возвышении восседал тот, кто держал в страхе и повиновении полмира.

Следом за Юрием гридин Олекса нес на вытянутых руках меч, а другой гридин — серебряное блюдо с золотыми украшениями.

Юрий видит хана. Он сидит неподвижно, прищурив и без того узкие глаза. На Тохте расшитый золотой и серебряной нитью зеленый халат, из-под которого виднеются носки сапог красного сафьяна.

Вокруг ханского помоста толпятся татарские царевичи, вельможи, чиновники — нойоны. Они непроницаемы. Юрий не замечает их, сегодня все ему на одно лицо. Но у каждого Юрий успел побывать накануне и всех одарил богатыми дарами.

Олекса подал княжичу меч, после чего Юрий опустился на колени и протянул оружие. Один из ханских телохранителей принял меч, другой — блюдо с драгоценностями.

— Великий хан, этот меч дед мой Александр Ярославич Невский добыл в бою с варягами, им сражался ярл Биргер.

— Ты внук конязя, любимца ханов Батыя и Берке, — заговорил Тохта, и голос у него был тихий, с хрипотцой. — И ты ищешь у меня защиты. Я дал ярлык на великое княжение сыну Невского, конязю Андрею. Но чем не угоден конязь Андрей конязю Даниилу?

— Мы все, великий хан, твои данники.

Губы Тохты искривились в улыбке. Он кивнул, а Юрий продолжал:

— Москва совсем малый и бедный удел, но великий князь Андрей ненасытен, он норовит отобрать у княжества Московского даже то малое, чем оно владеет.

Тохта нахмурился:

— Мне о том известно, и не для того я дал ярлык конязю Андрею, чтобы он творил насилие над другими конязями. Возвращайся, Юрий, в Москву и передай конязю Даниилу: только великий хан имеет право давать и отбирать у конязей их уделы и вершить над ними свой суд.

Тохта слегка повел ладошкой, и этот жест означал, что Юрий свободен. Княжич поднялся с колен и, пятясь, продолжая кланяться, покинул зал.

* * *

При впадении Твери в Волгу много лет назад срубили новгородцы городок и нарекли его по имени реки Тверью. Входила Тверь в состав Переяславского княжества, но вскоре город вырос, окреп и стал самостоятельным княжеством, а удобное положение на торговом пути сделало Тверь богатым городом.

В посадах тверских укреплений селился мастеровой люд. Особенную славу Твери составляли каменщики-строители.

В лето тысяча триста первое приехал в Тверь князь Даниил Александрович и был любезно принят своим двоюродным братом, князем Михаилом Ярославичем.

В ту пору еще не наблюдалось распрей между Тверью и Москвой, оба князя боялись великого князя Андрея, его неуемной алчности. И речь вели московский и тверской князья о том, как совместно противостоять ему.

Михаил Ярославич говорил:

— Князь Андрей опасен коварством. Всем известно, он орду на Русь наводит, а татары грабежом промышляют.

— Я Юрия в Орду направил, авось Тохта от Андрея отвернется.

— Не думаю. У великого князя в Орде немало доброхотов. Однако согласен, брат Даниил, надобно Андрею Александровичу сообща противостоять: коль он пойдет на Москву либо на Переяславль, перекроем ему дорогу нашими дружинниками. Нам бы раньше единиться, когда…

Даниил покрутил головой:

— Обманулся я, брат Михайло. Ужели мог помыслить, что за Дмитрием и на других князей замахнется Андрей!

— То так. Дмитрия в смертных грехах обвинял, нас против великого князя настроил, овцой прикидывался, а обернулся серым волком.

Даниил вздохнул:

— Ноне казнись не казнись, а нам друг за дружку горой стоять.

— Когда Юрий из Орды воротится, гонца пришли.

— Незамедлительно. Я сам сына жду не дождусь.

— Чую, великий князь первым делом на княжество Переяславское покусится, ан не дозволим ему разбойничать…

Держали князья ряду один на один, а как солнце коснулось дальнего леса и начало темнеть в гриднице, холопы зажгли факелы, позвали бояр. На длинные столы выставили еду: мясо вареное и жареное на дощатых подносах, рыбу всякую, окорока копченые, пироги подовые с грибами и ягодами, мед хмельной и пиво. Шумели бояре, славя своих князей, а первым кубком помянули Александра Ярославича Невского и тверского князя Ярослава Ярославича, жизнью своей прославивших землю русскую.

* * *

С отъездом Олексы опустел Дарьин домик. Лишь теперь поняла она, что не гостем хотела бы видеть гридина, а хозяином. Часто вспоминала, как, являясь, Олекса вешал на колок, вбитый в стену, кафтан и шапку и сразу же находил своим рукам дело: то забор поправит, то навес над сенями смастерит, а то и дров наколет. И все у него так ловко получалось.

Дарья считала дни, когда Олекса вернется, и по всему выходило, коли все добром кончится, ждать надо к концу лета.

А Москва жила прежней жизнью. Начало дня возвещал колокольный звон с деревянного храма Успения, что в Кремле, рядом с княжьими палатами. При ударах колоколов с криком срывались со звонницы стаи воронья. Пробуждался мастеровой люд, затихали голоса гридней на стенах, распахивались городские ворота, у колодцев собирались бабы с бадейками, на буйной траве под заборами паслись козы.

По воскресеньям в торговые ряды сходился народ, открывали свои лавки ремесленники и торговые гости, съезжались смерды из подмосковных деревень, голосисто зазывали пирожницы и сбитенщики. Появлялась на торгу Дарья с берестяным коробом, полным румяных пирогов. Торгуя, поглядывала, не видать ли ее Олексу. А вдруг да объявится, скажет: «Угости, Дарьюшка, пирогом…»

Она улыбалась, представляя, как встретит гридина словами, что согласна быть его женой.

* * *

Под самое утро на владимирском посаде разразился пожар. А перед тем бездождевая гроза стреляла молниями, перерезая устрашающе черную тьму.

Княгиня Анастасия испуганно ежилась при громовых раскатах, закрывала глаза при ярких вспышках.

В палатах не спали, бегали, суетились, а когда загорелся посад, тушить его кинулись все гридни и холопы. От Клязьмы таскали воду бадейками, заливали огонь, а чтобы не перескакивал с избы на избу, по бревнышку раскатывали все строения. Только к полудню, когда выгорело полпосада, пожар загасили.

В ту ночь княгиня вдруг почувствовала под своим сердцем ребенка. Обрадовалась и испугалась. Анастасия была убеждена — это дитя Любомира, плод их греховной любви. А если догадается о том князь Андрей? Однако успокоилась. Откуда князю известно о ее тайной любви с Любомиром, не будет же она сама рассказывать? Пусть князь Андрей радуется: у него появится наследник.

Но Анастасия не станет скрывать это от Любомира, он должен знать, чьего ребенка она носит. Княгиня надеялась, что тайну отцовства Любомир пронесет через всю жизнь, оберегая честь ее, Анастасии. А как загордится великий князь, ожидая рождения ребенка!

Утром вернулся князь Андрей Александрович с пожарища, скинул у крыльца рубаху, долго смывал сажу с лица и рук, а когда вступил в гридницу, первой попалась Анастасия. И была она так удивительно красива и величественна, что великий князь даже поразился. Такой он ее никогда не видел. Остановился, посмотрел на нее с восхищением, и невдомек ему было, что произошло с княгиней.

* * *

Великий князь с ближними боярами гонял лис, вытоптали зеленя. Явился к князю смерд, справедливости искал: поле его погубили. Князь Андрей велел гнать его батогами, прикрикнув:

— Знай, холоп, свое место!

Великий князь пребывал не в настроении. В это лето не собирался в Орду, а приходилось. Узнал Андрей Александрович, что брат Даниил в Твери побывал и против него, великого князя, уговор с Михаилом держал.

Ох, неспроста князья Московский и Тверской встречались. Ко всему еще одно известие: Юрий в Сарае был принят ханом. Прыток Даниил. Переяславль ему покоя не дает. Но он, великий князь, татар наведет и Переяславль на себя возьмет, а Даниил пусть и не мыслит — хан его сторону не примет: Орда ненасытна, на дары падка, а Москва бедна.

Князь Андрей Александрович все думал, не стоит ли, направляясь в Сарай, завернуть к Ногаю, выведать, не приезжал ли к нему княжич Юрий и не просил ли подмоги. Но засомневался: не озлится ли хан Тохта, узнав, что князь Андрей навестил Ногая?

В канун отъезда княгиня порадовала. Сколько ждал великий князь этого часа! Уединившись в горнице с Анастасией, наказывал, чтоб береглась, о том и дворецкого упредил, спрос с него за княгиню.

— Слушай, боярин Ерема, — сказал ему князь Андрей Александрович, — ежели что случится, ты в ответе за все, а за Анастасию вдвойне.

Уже в пути вспомнился разговор с Еремой. Старый боярин оставался во Владимире, и великий князь молвил ему:

— Ты, боярин Ерема, всюду, коли пожелаешь, проникнешь.

Ерема кивал согласно, а великий князь продолжал:

— Нет уж ноне в тебе той отваги, видать, годы свое взяли. Однако зрю в тебе советника, а посему вызнавай, кто и где мои недруги, дабы душить их в зачатии. Соглядатаями обзаведись, не скупись. Сорную траву с корнем вырвем, никому пощады не дадим.

— Я ль, княже, не слуга тебе, или сомнение ко мне держишь?

— Нет, Ерема, не было у меня боярина надежней, и не ко всем у меня такая вера, как к тебе, потому и речь эту завел…

* * *

Боярин Ерема давно учуял: не все чисто у княгини и гридина Любомира. Конные дальние поездки и то, какими глазами поглядывал Любомир на Анастасию, наводили боярина на догадки. Попробовал намекнуть о том великому князю, но тот не уразумел, о чем дворецкий речь ведет…

А ныне, когда княгиня ждет ребенка, боярин рукой махнул. Разве что заставил великого князя взять с собой в Орду Любомира: он-де и молод, и силой не обижен…

При том разговоре Анастасия оказалась. И сколько же неудовольствия уловил боярин на ее лице! А все из-за гридина. Значит, верны его, Еремы, догадки.

Однажды, когда великий князь в Орду отправлялся, княгиня высказала Ереме:

— Отчего, боярин, зла мне желаешь?

Отпрянул Ерема. Взгляд у Анастасии неприязненный, губы поджаты.

— Я ль, княгиня-матушка? Откуда мысль у тебя такая?

— Вижу. Норовишь, как меня больнее лягнуть… И достал.

Высказавшись, удалилась, оставив Ерему одного. Тот потер затылок, раздумывая, как могла Анастасия догадаться, что у него, боярина, на уме?

Сам себе молвил: «С княгиней держи ухо востро, боярин Ерема». И, решив больше не испытывать судьбу, покинул гридницу.

* * *

В Москву Юрий вернулся с добрыми вестями, несказанно обрадовав отца. Князь Даниил немедля отправил в Тверь боярина Стодола. Вскоре стало известно: великий князь Андрей в Орду отъехал.

Неделю за неделей выжидали князья Даниил и Михаил, гадали, с чем возвратится Андрей Александрович. Коли с ордынцами, то жди беды.

Если же Москва и Тверь попытаются сопротивляться, то хан в гневе пошлет на Русь свои полчища, и они разорят Московское и Тверское княжества, а на самих князей падет ханская кара. Разве забыто, как городецкий князь Андрей, начав борьбу с братом Дмитрием за великий стол, навел татар? Горела и стонала земля русская, бежал Дмитрий, а князь Андрей с ханским ярлыком сел на великое княжение…

И снова съехались тверской и московский князья, теперь уже в Переяславле, у постели больного князя Ивана Дмитриевича, и сказал Михаил Ярославич:

— Ежели явится князь Андрей с Ордой, то беда неминуема, разор и поругание отечеству нашему. Перед силой ханской нам не устоять. Но, мнится мне, хану разорение Руси ныне ни к чему. Что станут собирать баскаки с нищих княжеств?

Тяжко больной переяславский князь Иван, поминутно задыхаясь, кивал, а Даниил Александрович брови супил, соглашался:

— Твоя правда, Михайло Ярославич, но, коль без Орды пойдет Андрей на наши княжества, не дадим себя в обиду, укажем ему место.

Иван приподнялся на подушках, заговорил хрипло:

— Князь Михайло Ярославич, — он взял тверского князя за руку, — в тебе я всегда видел старшего брата, ныне, чую, последние дни жизни отведены мне. Когда возьмет меня смерть, княжество мое отойдет к Москве. Ты, князь Михайло Ярославич, прими это как должное, а боярам моим слово мое ведомо. Не дайте волку серому, великому князю Андрею, растерзать вас…

Заметив тень неудовольствия, проскользнувшую по лицу тверича, князь Иван сжал его руку:

— Помню, князь Михайло, было время, Тверь в Переяславское княжество входила, но теперь твое княжество разрослось, с Владимиром соперничает, а Московское княжество слабое, и у князя Даниила сыновья. Настанет время им уделы выделять. Не держи зла на меня, Михайло Ярославич.

Тверич усмехнулся:

— Я ль перечу, князь Иван? Нам с князем Даниилом не враждовать, нам бы выстоять перед алканием князя Андрея.

* * *

Стояли жаркие дни. С безоблачного неба знойно палило солнце, степь выгорела, а все живое затаилось, не подавая признаков жизни. Даже не верилось, что скоро и листопаду время. Так бывает разве что в июле-страднике либо в августе-густаре.

Старались передвигаться больше ночами, вдоль древних рек Итиля — Волги, Танаиса — Дона, их больших и малых притоков.

Едва горячее солнце начинало доставать землю, гридни стреноживали коней в какой-нибудь впадине, располагались на отдых. Великому князю разбивали шатер, и он, молчавший всю обратную дорогу, уединялся, хмурый и чужой для всех…

Было отчего задуматься великому князю. Псом побитым возвращался Андрей Александрович домой. Богатыми подарками наделил он ханских вельмож и, уверенный в ханской милости, предстал перед его очами. Но хан был грозен, он спросил:

— Дал ли я тебе, конязь Андрей, ярлык на великое княжение?

— Я ль не твой верный холоп, могучий хан?

— Ты не ответил, конязь, получил ли от меня грамоту?

— Я ль не обласкан тобою, великий и могучий хан?

Князь Андрей на коленях пополз к ханскому возвышению.

— Ужели в чем виновен я?

Тохта поднял руку, и могучие богатуры схватили русского князя за плечи, готовые привести в исполнение ханский приговор. Но Тохта повременил. Он сказал:

— Я поставил тебя, конязь, старшим над всеми конязями, чтобы выход, какой платят мне урусы, множился! Ты должен помогать баскакам собирать ясак. Так ли? Но ты забыл это и затеваешь свару с братом своим Даниилом. К чему? Разве это нужно Орде? Я знаю, ты станешь просить у меня воинов, чтобы власть твоя усилилась. Но ты их не получишь, и знай, конязь Андрей, если урусы поступят с моими баскаками так, как они повели себя с мурзой Четой, то я посажу на великий стол другого конязя.

Тохта не пожелал слушать оправдания князя Андрея. Под смех царевичей и мурз, окружавших ханский престол, князя Андрея вышвырнули из дворца. Очутившись за оградой, он покачнулся, в глазах у него потемнело, и разум померк. Великого князя подхватили у ворот гридни, принесли в караван-сарай, стянули рубаху и сапоги, поминутно прикладывали ко лбу и груди тряпицы, смоченные холодной водой, пока сознание не вернулось к нему.

А поутру еще один позор пришлось испытать князю Андрею. Явился мурза Чета, остановился у дверей каморы и голосом, не терпящим возражений, изрек:

— Конязь Андрей, могучий и великий хан всех монголов велел тебе возвращаться на Русь. Но ты оставишь в Сарае десять гридней. Такова воля великого и могучего хана Тохты…

Мог ли он воспротивиться повелению хана?

Случившееся в Сарае не прошло бесследно: князь Андрей почувствовал боль в груди. Сердце словно опрокидывалось и замирало, напоминая Андрею Александровичу трепыхание раненой птицы. Мысль, что Тохта отберет у него ярлык на великое княжение, омрачала даже предстоящую встречу с Анастасией. Князь Андрей злобствовал и на тверича, и на брата Даниила. Тверской князь давно уже мнит себя великим, а Даниил его руку держит.

Подъезжая к Владимиру, Андрей Александрович решил: пойдет войной и на Михаила, и на Даниила, а с собой позовет князей Федора Ростиславича Ярославского и Константина Борисовича Ростовского и Угличского. Они его сторону держат. Он, князь Андрей, силой овладеет Переяславлем…

* * *

Сумеречные тени просачивались в горницу. Гасли последние солнечные блики, падавшие через высоко прорезанные узкие оконца, взятые в кованые решетки. И тишина, будто вымерли хоромы великого князя.

Но вот издалека, из гридницы, донеслись голоса и смолкли. Скрипнули половицы. Анастасия вздрогнула, решив, что это направляется к ней князь Андрей. Но то холопка внесла свечу.

— Погаси, — промолвила княгиня.

Задув свечу, холопка удалилась. Густеющая темнота скрадывала бледное, грустное лицо Анастасии. Видит Бог, как ждала она возвращения великого князя из Орды. Не его, Андрея Александровича, а Любомира. А великий князь вернулся, оставив половину сопровождавших его гридней у хана, а с ними и Любомира. И никто не ответил ей, княгине, долго ли им суждено прожить там и на что обречены гридни в Орде…

В сумерках и в тишине Анастасия вспоминала те — теперь уже далекие — дни, когда уединялись они с Любомиром и за городом, в лесу, гридин принадлежал только ей. И как трудно было им таить любовь, оказавшись среди людей.

Княгиня больше всего страшилась потерять Любомира и потому не могла простить князю Андрею, что гридин в Сарае. Может, князь сделал это с умыслом, догадался, кем был для нее Любомир?

Исчезли в горнице последние блики, и стало совсем темно. На стенах детинца перекликались дозорные, а Анастасия оставалась наедине со своими думами.

Вспоминала, как Любомир подводил ей коня, придерживал стремя, а на поляне снимал ее и легко нес на руках… Добрые и ласковые глаза Любомира она, княгиня, запомнила навсегда. Разве когда-нибудь смотрел на нее так князь Андрей?

К полуночи сон сморил Анастасию, и привиделся ей Любомир. Его большие и сильные руки лежали на ее плечах. Княгиня чувствовала их тяжесть. Гридин спрашивал: «Княгинюшка, любовь моя, ужели судьба разлучила нас навсегда?»

Анастасия хотела закричать: «Нет!» — но голос пропал, а слезы застлали глаза. Она пробудилась и почувствовала, что плакала по-настоящему, лицо было мокрым. Вытерлась ладонью. Спать расхотелось. Как наяву Любомир перед ней. Анастасия гадала: к чему он так говорил ей? Неужели им не суждено больше встретиться? И Анастасия молила Бога, чтобы сон не сбылся: ведь накануне отъезда она так и не улучила мгновения поведать Любомиру об их ребенке.

Глава 8

Весной, когда оглушительно затрещал лед на Оке, на крутой берег высыпала вся Рязань — посмотреть, как змеятся трещины по синей глади и оживает река, лезет льдина на льдину, открывая темную воду.

Появился на берегу и князь Константин Романович, раздобревший, лысый, с редкой бороденкой и нависшими бровями. Постоял, поглядел и, вдохнув сырого воздуха, отправился в палаты.

Вот так всегда, из года в год. Сойдет лед, очистится река от шуги, и поплывут по Оке корабли и разные суденышки в опасный торговый путь к Волге, к Дону, а там к морям Хвалисскому и Сурожскому…

Княжество у Константина Романовича неспокойное: уперлась в южное подбрюшье Дикая степь, и редкий год обходится, чтобы не топтали Рязанщину копыта татарских коней.

Рязань для Руси что грудь: она первой принимала на себя удар степняков, печенегов и половцев. Сшибались в жесточайшей сече рязанские ратники со степняками, звенела сталь, и падали воины среди березовых перелесков и древних курганов.

А с той поры, когда страшным ураганом прошелся по Рязанской земле и Залесской Руси хан Батый, постоянная угроза нависла над Рязанщиной, над ее городами: Пронском и Белгородом, Переяславлем-Рязанским и Зарайском, Борисовом-Глебовом и Ростиславлем, Коломной и самой Рязанью. Отстроятся рязанцы, возведут бревенчатые стены детинца, и снова какой-либо татарский царек стучится в ворота.

Избы и домишки ремесленного люда жмутся к кремлевским стенам. С трех сторон город прикрывают вал, ров и овраги, а четвертая сторона прилепилась к речной круче.

В детинце княжьи хоромы, каменные Успенский и Борисоглебский соборы, хозяйственные постройки, поварня, клети с зерном и продовольствием, скотница, которую строго берегут княжьи дружинники.

Константин Романович среди удельных князей слыл человеком скупым, домовитым. Даже полюдье не доверял тиуну или боярам, сам объезжая княжество; почитай, всю зиму в санях проводил, дань со смердов выколачивая, только и передыхал в Муроме, Пронской Коломне.

Между Константином Романовичем и Андреем Александровичем была неприязнь: великий князь на северо-восточную часть Рязанщины зарится, а с прошлого лета стали до Рязани доходить слухи — у московского князя Даниила волчье желание овладеть Коломной. Рязанский князь сыновей Александра Невского бранил, корыстолюбцами их величал. А когда во Владимире на съезде мурза Чета пытался их примирить, Константин Романович обиды набрался, высказался. Андрей Александрович взъярился.

— Хулу возводишь! — кричал великий князь.

А Даниил руками разводил:

— Поклеп. Хоть, по справедливости, Коломна к Москве ближе и ею Ярославичи владели.

— Когда? — возмущался рязанский князь. — В помыслах разве? Я суда у хана искать буду!

— Ты? — рассмеялся Даниил Александрович. — Так-то тебе хан веры даст! А вот я пожелаю да и возьму Коломну на щит!

Константин Романович плюнул в Даниила Александровича, а тот саблю обнажил. И ежели бы не мурза и епископ сарайский, быть беде…

С той поры два года минуло, но князь Рязанский угрозу Даниила не забыл. Неспроста, ох неспроста говорил московский князь, что Коломна Москве сподручней, — вдруг да попытается исполнить свой замысел? Тогда не миновать кровопролития между дружинами.

Коли же такое случится, он, князь Рязанский, призовет в подмогу хана Ногая…

* * *

Вернувшись с реки, Константин Романович, потрапезовав и передохнув, намеревался чинить суд. Покликал пристава:

— Собрались ли истцы и ответчики?

Пристав промолвил:

— Готовы, князь.

Константин Романович вершил суд на княжьем дворе. Усевшись в высокое кресло, обтянутое красным бархатом, подал знак, и толпившиеся вокруг бояре и гридни притихли. Народ вперед подался. День-то воскресный, люда собрал немало.

Творил князь суд, как уж с древних лет повелось, со времен Ярослава Мудрого, по «Русской правде». Первой привели истицу, рябую девку. Жаловалась она на торгового человека, который сулил жениться, а как прознал, что она непраздна, так сбежал. В подтверждение сказанного девка поглаживала большой живот.

Князь посмотрел на купца с укоризной:

— Чуешь грех за собой?

Замялся торговый человек, а Константин Романович уже приговор объявляет:

— Платить тебе, торговый человек, за посрамление молодки пять гривен.

Посмеялся народ над незадачливым купцом: эка, какая дорогая любовь оказалась, — а пристав с гриднями уже другого на суд приволокли. Детина здоровый, рыжий. Разбоем промышлял.

Грозно нахмурился князь:

— Почто же ты, вор и душегубец, не с трудов праведных живешь? Сыт кровушкой людской?

Расхохотался разбойник:

— Ужели ты, князь, сеешь и жнешь? Ты ведь пахаря-смерда обижаешь, грабишь, клети свои его добром набиваешь.

Махнул Константин Романович приставу:

— Разболтался вор, разумничался. Утопить его в Оке, дабы другим неповадно было…

Расходился народ, одобряя суд князя:

— По справедливости приговор княжий, — эвон, сколь разбойного люда бродит.

* * *

Константин Романович не раз мысленно обращался к спору на съезде. Да, он отправится к Ногаю, и, коли князья за то его попрекнут, Константин Романович им ответит: «Что же вы великого князя не судите, не у него ли в привычку вошло Орду впереди себя пускать?»

Иногда он думал о том, что никто из князей не встанет в защиту Рязани, побоятся братьев Даниила и Андрея. Единственный, кто правды ради голос подать может, — это Михаил Тверской, но он за рязанского князя не вступится, а все потому, что между ним, князем Рязанским, и Тверским давняя неприязнь. Все из-за княгини Ксении. Было время, послал князь Константин бояр сватать Ксению, а та Михаила предпочла. И хоть тому не одно лето минуло, а Константин Романович тверичу простить не мог, что помешал его счастью. В первый год даже войной на Тверь замышлял пойти, да бояре отговорили. И он согласился: ну что сказали бы о нем люди? А на Ксению князь Константин обиды не таил: ему ли тягаться с Михаилом? Тот высок, широкоплеч и ликом выдался. Тем, верно, и взял Ксению.

Ныне у рязанского князя своя семья, жена, дети, но он, князь Константин, нет-нет да и вздохнет, Ксению вспомнит. Сначала имя жены путал — Ксения перед глазами стояла.

И снова рязанский князь думал о том, что ни Ярославль, ни Ростов с Угличем, ни уж, конечно, Тверь и Рязань не встанут против князей Владимирского и Московского, а те всегда готовы Рязанское княжество пощипать, от его земель крохи отхватить.

Как только Константин Романович о том задумывался, так Ногая вспоминал. Как-то несколько ногайских улусов подкочевало чуть ли не к верховьям Дона, в Пронске даже тревогу ударили. Пришлось рязанскому князю дары везти степняку, бить челом, чтобы убрались его улусы с Рязанщины.

Ногай тогда принял Константина Романовича благосклонно, угощал, сажал с собой рядом, в дружбе заверял. Правда, хан слово сдержал и татары его Орды редко набегали на Рязанщину.

Прознав о поездке Константина Романовича к Ногаю, Тохта потребовал явиться в Сарай. Вот уж когда князь страху натерпелся, совсем было с жизнью простился, но Тохта помиловал, а уж как изгалялся — поди, на коленях поболе, чем в храме, настоялся.

Размышляя о том, рязанский князь лишь вздыхал: разве он один такой, в Орде все проходят через унижения, никого горькая чаша не минет. Да и здесь, на Руси, последний мурза с ханской пластиной мнит себя выше русского князя. Перед этой пластиной со знаками все склоняли головы. Русские князья мечтали о ней как об охранной грамоте. Батый жаловал золотой пластиной Невского, поэтому Берке прощал Александру Ярославичу своевольство. Даже когда тот, возвращаясь из Орды, порубил татар, попытавшихся заступить ему дорогу, хан Берке не обвинил Невского.

Тохта хоть и дал Андрею Александровичу ярлык на великое княжение, но пластиной не наделил. Верно, оттого удельные князья не слишком боятся великого князя Владимирского. Константин Романович, как и другие князья, не чтит Андрея Александровича, но понимает: если Москва и Владимир на Рязань пойдут, ему их не одолеть…

Рязанский князь подчас задает себе вопрос: отчего русские города каждый сам за себя, недружны, спорят; войной ходят друг на друга; не желают признать, что сила Руси в согласии, а не в раздорах? Алчность князей обуяла, без злобы жить не могут. Он, Константин Романович, довольствуется тем, что имеет. Объехал в полюдье свою землю — и полны клети и амбары. Ан нет, на его добро посягают. Возомнили, будто у рязанского князя нет дружины и он на Даниила и Андрея управы не сыщет.

Как только Константин Романович начинал думать об этом, его забирал гнев. Единственное средство успокоиться князю ведомо. Он зовет дворского, велит истопить баню. Полежит Константин Романович на полке, попарится — уймется волнение…

— Мыльня наша, — говорил князь, — самая отменная!

Со съезда во Владимире, где Даниил Александрович похвалялся отнять у Константина Романовича Коломну, минул год. Улеглись страсти, пришло к рязанскому князю спокойствие. Однако подчас предчувствие беды накатывалось на него.

* * *

Прискакал из Коломны в Рязань боярин Ведута с горькой вестью: занял Даниил город, а тех бояр, какие не взяли его сторону, казнил.

Случилось это неожиданно, когда в Коломну съезжались на торг смерды из окрестных деревень. На рассвете спустились по Москве-реке ладьи с московскими дружинниками, бросились к городу. Ударили коломенцы в набат, едва успели ворота закрыть. А к берегу все новые и новые ладьи причаливали. И тут в Коломне изменщики: отыскались, часть бояр сторону московского князя приняла, открыла ворота.

С московским князем явилась вся его дружина. Ко всему, великий князь Владимирский обещал прислать в подмогу Москве своих ратников да еще передал: «Ежели рязанский князь не смирится, то и Муром у него отнимем».

Не стал дожидаться Константин Романович, пока братья Даниил и Андрей изгонят его из Рязани, отправился в степь, к Ногаю.

* * *

Выступили из Коломны полки московского князя. Шла дружина с развернутыми стягами. Переяславль тысячу воинов прислал Даниилу.

Вел князь Даниил Александрович полки к бродам через Оку, чтобы на переправе встретить рязанского князя.

Пять тысяч ратников выставила Москва, у Рязани побольше. Еще с князем Константином Романовичем три тысячи татар. На них у рязанцев надежда.

Хан Ногай наставлял тысячников:

— Конязь Даниил ко мне не приезжает. Он улусник Тохты. Идите с конязем Константином, накажите московитов…

Скачут татары, клубится пыль, визжат и воют воины. Они видят исход. Сомнут вставшие на их пути московские полки, смерчем пронесутся по земле московского князя и вернутся в степь, отягощенные добычей.

Рязанский князь доволен: он вернет Коломну и за урон, какой нанес ему Даниил, потребует заплатить сполна.

Ертаулы донесли: Даниил стоит на бродах и с ним не одна тысяча воинов. Но Константин Романович спокоен: не выдержит московский князь уже первого удара, который нанесут татары. Вон они мчатся обочь рязанской дружины. Привыкшие побеждать, они сомнут и погонят полки князя Даниила Александровича, на их спинах ворвутся в Москву. Горько пожалеют братья, что обрели в рязанском князе врага.

А Даниил Александрович молча взирал на вздымавшиеся до самого неба тучи пыли, слышал далекие отзвуки приближавшейся конницы. Знал, то мчится к переправе татарское войско. Московский князь определил безошибочно: нагоняя страх, истошно кричали ордынцы.

Он подозвал боярина Стодола, воеводу полка большой руки:

— Выдвини вперед пеших ратников. Им первым принять бой. Пусть дадут конным переправиться.

Стодол засомневался:

— Устоят ли?

— Должны. А тем часом на левое крыло ордынцев ударит воевода Касьян с переяславцами. Мы же навалимся на правое крыло.

— Замыслил хорошо, князь, но помнить надобно: татары станут прорывать пеших воинов.

— Пусть ратники напружинятся. И запомни: устоять должно. Ежели побегут, татары посекут…

Татарское войско приблизилось к переправе. Передние достигли Оки, направили коней в воду. Видит Даниил Александрович — на том берегу, на возвышении, остановился темник, а с ним князь Константин. Теперь будут ждать, когда начнется сечь и дрогнут московские ратники.

Вспучилась Ока от множества коней и люда. По левому краю переправляются рязанские дружинники. «На переяславцев выйдут», — подумал Даниил.

Передние ордынцы уже на берегу завязали бой с пешими воинами. Ратники щитами огородились, копья выставили. Смотрит князь Даниил — почти весь тумен перебрался на левый берег. Положил московский князь руку на рукоять сабли, бросил коротко:

— Поднимите стяги! Пора!

И кони, ломая грудью перелесок, вынесли гридней на правое крыло татарского войска. А в тот же час на левое, рязанцев, обрушились переяславцы…

Зло рубились ордынцы, яростно крушили москвичи и переяславцы. Трещали копья, звенела сталь, храпели кони, крики и стоны разносились над Окой. Колыхнулись стяги русичей, нагнулись татарские хвостатые бунчуки. Долго без перевеса длилось сражение. Но вот попятились ордынцы, повернули конец к переправе, а их настигали, секли. Тех, кто в воде оказался, добивали стрелами. В том бою не одна тысяча ордынцев и рязанцев полегла в поле, утонула в реке. Немало московских и переяславских ратников осталось лежать на берегу…

Послал князь Даниил Александрович вдогонку за бежавшими боярина Стодола:

— Лишней крови не жажду, воевода, добудь князя Константина.

* * *

Переправившись на правобережье, воевода Стодол повел дружину вслед за уходящим от преследования рязанским князем.

Даниил Александрович наказывал боярину:

— Уйдет князь Константин в степь, к Ногаю, — явится сызнова с еще большим войском…

Пригнувшись к гриве, вырвался Олекса вперед. В бою он был в самой гуще, и, может, посекли бы его татары, да не раз спасала легкая сабля, успевал уворачиваться.

Со времен Александра Невского многие князья отказались от мечей и вооружили дружины татарскими саблями…

Сильный конь, хоть и подуставший, легко нес гридина. Под копытами мелькала земля. По ту и другую сторону редкие перелески, кустарники, овраги. Скоро начнется степь, и тогда уйдет рязанский князь. В степи и на ордынцев наскочить можно.

Торопит Стодол дружинников. А гридни и сами чуют — приустали кони: из этакой сечи да вдогонку…

Рязанцев увидели неожиданно. Они отдыхали, не ожидая преследования. Не успели коней взнуздать, как московская дружина налетела.

— Князь Константин! — закричал Стодол. — Не будем рубиться, не прольем кровь, аль мы не русичи? Князь наш хочет тебя на Москве видеть!

— В плен берешь, воевода?

— То как разумеешь, но жизнь тебе и гридням твоим обещаю…

* * *

Безлунная ночь. Тишина в Москве, лишь перекликается на стенах стража да лениво перебрехиваются на посаде псы.

Не спится Даниилу Александровичу, задумчиво идет он по Кремлю, и мысли его о рязанском князе, которого он вот уже месяц держит в темнице.

Вчера гонец привез из Твери письмо князя Михаила. Пишет тверской князь: «Доколе ты, Даниил Александрович, будешь таить Константина Романовича? Зачем глумишься? Коломной овладел, и ладно…»

Даниил, однако, опасается отпустить рязанского князя: освободит его, а он к Ногаю кинется, и тот его пригреет, своих воинов даст, и хватит ли тогда у Москвы сил отбиваться?

Сам того не замечая, князь оказался у темницы, бревенчатого сруба с дубовыми дверями, на которые навешан тяжелый замок.

Караульный узрел князя.

— Не уснул, страж? — спросил Даниил.

— Как можно, княже.

— Олекса, кажись?

— Я самый, князь.

— Доволен ли службой, гридин?

— Уж куда как.

— И добро, стереги пленного в оба.

— Аль отсюда побежишь?

Промолчал Даниил Александрович, ушел, оставив Олексу размышлять о предвзятостях судьбы. Вот хотя бы Константин Романович. Княжил в Рязани, владел городами и землями, а ныне в темнице томится. Видать, истину сказывал старый гусляр: «Жизнь, Олекса, ровно поле в оврагах и рытвинах, того и гляди, ногу сломаешь…»

Князь Даниил спросил, доволен ли Олекса княжеской службой. А что ответить? Олекса сыт, одет, по миру не скитается с сумой… А еще Дарью повстречал… Тепло сделалось на душе у гридина, и не будь он караульным, так бы и пустился в пляс…

А князь Даниил Александрович поднялся по ступеням крыльца, посмотрел на небо, затянутое тучами. Ни просвета, хоть бы где дыра открылась, звезда показалась.

В опочивальне, разоблачаясь, князь решил поутру призвать князя Константина, попытаться договориться с ним по-доброму.

* * *

Побив на Оке не одну сотню татар, Даниил Александрович понимал: за это придется нести ответ. Позовет его Тохта, и как оправдаться? Московский князь готов был и смерть принять, сыну Юрию наказы давал. Однако теплилась надежда, что те татарские воины были из орды злейшего врага Тохты — Ногая.

Близилась осень. Молчит Сарай. Может, хан не обратил внимания, что князь Даниил прирезал к своему княжеству Коломну?

Со временем улеглись страхи, и теперь уже Даниил Александрович поверил: Тохта не придал значения своеволию московского князя и не разорит его княжество.

* * *

Они сидели в трапезной друг против друга и, хоть стол был едой уставлен, к пище не прикасались.

Утром рязанскому князю истопили баню. Он попарился, грязь, какую собрал в темнице, смыл и сейчас настороженно слушал, о чем говорит его недруг Даниил:

— Ты, князь Константин, не гляди на меня волком. Я, может, для тебя и серый, но меня жизнь принудила. Коломна-то город земли Московской.

— Московской? — взбеленился рязанец. — С каких пор? Говори, Даниил, да не завирайся. Отколь Коломне в Московском княжестве быть?

— Аль отец мой, Александр Ярославич, не владел ею?

— Нет, не припомню такого!

— Не желаешь вспомнить, то твое право. А была, была!..

— Ты, князь Даниил, байки для других побереги.

— Ко всему, князь Константин Романович, Коломна у Москвы под боком. Ты же, поди, не забыл, как меня мальцом в Москве князем посадили. Княжество малое, нищее, и городов нет. Ты же землей Рязанской завладел, одних городов у тебя пять, не меньше. Ужели умалится княжество Рязанское, коли на нищету мою Коломну выделишь?

— Тебе, Даниил, Коломну, Андрею — Муром… Вы, братья, звери хищные, ненасытные. Не так ли вы и великого князя Дмитрия терзали? А он, как помнишь, на рязанские земли не зарился.

Даниил прикрыл глаза:

— Попусту злобствуешь, Константин Романович. Коломна была рязанской, ныне московская, а ты у меня в плену, и я волен в жизни твоей и смерти.

— Не стращай!

— Я не стращаю, сказываю, как есть.

— Чего хочешь?

— Ряду подпишем.

— О чем?

— Коломну за Москвой признай.

— С ножом ко мне, ровно тать!

— Не суди строго. Была бы твоя сила на Оке, ты бы с ордой Москву разорил.

— Орда, уходя, Пронск пожгла.

— Ты татар сам навел. Давай миром ряду подпишем, и отпущу тебя в Рязань.

— А ежели не подпишу?

— Ох, князь Константин, не пытай меня.

— Видит Бог, душегубствуешь.

— Суди как хочешь.

— Жизнь нас рассудит.

— Как знать. Так как, Константин Романович, станем писать ряду?

— Зови бояр. Сегодня быть по-твоему.

* * *

Мало прожил Олекса, да много повидал, иному и на две жизни достанет. С дедом-гусляром странствовал, гридином стал, копыта его коня топтали дороги от Москвы до Твери, до Переяславля, теперь в Рязань послал его князь Даниил — сопровождать рязанского князя.

С Олексой еще два гридина. Третий день в пути, обо всем переговорили. Князь Константин впереди едет, в седле скособочился, у него, видать, свои мысли.

Чудно Олексе: зачем московский князь рязанского в темнице держал? От боярина Стодола слышал, за Коломну князья спорили. А о чем говорить, ежели Москва Коломной овладела?

Гридин считает, жизнь княжеская слишком суетная. Неймется князьям, друг против друга злоумышляют, войны ведут, норовят у соседа землицы урвать, смерда пограбить. Ко всему, татар с собой приводят…

Размышляет об этом Олекса и удивляется княжеской алчности. Ужели мало им того, чем владеют, и отчего не берегут они Русь? Для того ли власть им дана, чтоб разбои учинять?

Задает себе Олекса вопрос, а ответа не находит. Чаще думает гридин о Дарье… Его, Олексу, в Москву дед Фома привел, а Дарью судьба из Владимира в Тверь вела, оттуда в Москву, и все для того, чтобы они встретились. Разве это не счастье?..

О счастье Олекса слышал в юные годы от кузнеца. Как-то забрели они со старым гусляром в Чернигов, и на ночлег их пустил кузнец. Его кузница стояла за воротами города, вросшая в землю, крытая дерном. Гарью тянуло в открытую нараспашку дощатую дверь.

Кузнец поделился с гостями хлебом и луком, а из бадейки, стоявшей в углу, почерпнул квасу. Дед Фома заметил:

— Скудно живешь, мастер.

Кузнец снял кожаный фартук, поправил волосы, перетянутые ремешком, промолвил:

— Это, дед, с какой стороны подходить: коли с живота, может, ты и прав. А я вот жизнью своей счастлив: людям добро несу. Бедный аль богатый что-нибудь подаст за мой труд и ладно. Все едино нагими родились, обнаженными и в могилу сойдем…

На пятый день издалека увидел Олекса главы рязанских церквей, стены кремлевские. Рязань открыла князю Константину Романовичу ворота…

* * *

В пути подстерегла Олексу беда. Под Коломной хворь с ним приключилась. Горит гридин огнем, и все у него плывет, как в тумане.

В какую-то деревню въехали, Олекса с коня сошел и, едва несколько шагов сделав, упал. Не слышал, как его в избу втащили, на лавку уложили, и, велев хозяевам выхаживать гридина, товарищи уехали.

Врачевала Олексу старуха, травами всякими поила, даже кровь отворяла, и только на десятый день гридин пришел в себя. Обрадовалась старуха, а к вечеру вернулись и хозяин с сыном.

— Ожил? — спросил старик. — Мы, грешным делом, думали — не жилец. Теперь день-два — и на ноги встанешь. Коня твоего сохранили…

Накануне отъезда Олекса сидел за столом. Старики трапезовали, а гридин долго смотрел на хозяйского сына. Был он крупный и сильный, малоразговорчивый и добродушный. Звали отрока Петрухой, и Олекса спросил:

— Не отправиться ли тебе, Петруха, со мной на Москву? Князю Даниилу такие воины нужны.

Старик отложил ложку, на Олексу из-под густых бровей покосился. Недовольно заметил:

— Ты, гридин, Петруху не искушай. Он смерд, пахарь, и его дело землю обихаживать. Ты вот от земли отошел, он уйдет, другие побегут, а кто хлеб растить станет? А без хлеба, гридин, как жить? Так что у Петрухи судьба ратая.

Накануне отъезда Олекса пробудился затемно. В избе горела лучина и пахло свежеиспеченным хлебом. Этот дурманящий хлебный дух живо напомнил гридину Дарью. С радостью подумал о предстоящей встрече…

Провожали Олексу всей деревней. Старуха положила в суму хлеба, а когда гридин ступил в стремя, отерла слезу:

— Прикипела к тебе, ровно к сыну.

А старик заметил:

— Ты, отрок, не обессудь, что Петруху не отпустил: его удел пашню холить…

Застоявшийся конь легко нес гридина лесами-перелесками. Ближе к Москве потянулись сосновые и березовые леса. Места ягодные, грибные. Глаза Олексы часто натыкались на целые семьи грибов. Мясистые, не тронутые червями, они красовались темными и красными шапками. Не баловал, по всему видно, эти края грибник. Деревни редкие, малолюдные, земля ордынскими конями избита. Не успеет смерд хозяйство поднять, так то орда налетит, то баскак заявится. И в поисках спасения уходил люд в глубь лесов.

О приближении деревни Олекса судил по редким хлебным полям. Они начинались у самых изб. Время осеннее, и поля щетинились жнивьем.

Приближалась зима. Пожухлая листва, налившиеся алым соком кисти рябины.

О близости зимы говорили прохладные утра, лишь к обеду грело солнце. Оно ходило низко в небе, и едва выберется из-за Москвы-реки, как тут же спешит укрыться где-то за дальними лесами.

В дороге Олекса думал о Дарье. Ежели прознала она о его болезни, наверно, мыслит, что и в живых Олексы нет. Да и как иначе, коли август на исходе, листопаду начало, а Олекса все не возвращается.

А может, позабыла его Дарья? И, подумав о том, гридин заторопил коня. Ему не терпелось поскорее оказаться в Москве…

* * *

Вырвавшись из московского плена, князь Константин Романович потребовал созвать съезд. Съехались удельные князья в Дмитрове, но, прежде чем съезд начать, уселись за общим столом, уставленным обильной едой, друг на друга поглядывают. Но вот поднялся старейший по годам смоленский князь Святослав Глебович, повел взглядом из-под седых бровей:

— Поднимем, братья, кубки с медом сладким, и пусть не будет меж нами распрей.

Не успели князья к кубкам приложиться, как возмущенный голос Константина Романовича остановил их:

— О каком согласии речь ведешь, князь Святослав Глебович, когда Даниил нож мне в спину всадил?!

Загудели разноголосо за столом, кто в поддержку, кто против. Однако кубки осушили и спор продолжили. Тверской князь за Москву голос подал:

— Малый удел у князя Даниила, а у него два сына в возрасте, им самим скоро наделы выделять.

— Так ты, Михайло Ярославич, считаешь, за счет Рязани? Коли ты такой добрый, от Твери оторви.

Молчавший до того великий князь Владимирский в спор вмешался:

— Ведь ты, Константин Романович, с Даниилом ряду подписывал!

Рязанец вскипятился:

— Брат твой, аки тать, за горло ухватил! Ко всему, ты, князь Андрей, его руку держал!

— Говори, князь Константин, да не завирайся, — огрызнулся Андрей Александрович. — Княжество твое эвон какое раздольное, и сам ты пауку уподобился — лапы разбросал.

— Я паук? Нет уж, великий князь, это вы с братом сети плетете!

— Доколе, братья, вы будете ножи точить друг против друга? — снова подал голос князь Смоленский. — Не пора ли нам один за всех, все за одного стоять, все полюбовно миром решать?

— Истину глаголешь! — враз поддержали его князья Ярославский и Ростовский.

— Того и я прошу, — раздался скорбный голос князя Даниила. — Пусть Коломна будет на нищету княжества моего.

— И то так, — согласился смоленский князь. — Поди, не оскудеешь, князь Константин.

— Ох, чую, князь Святослав, когда князь Московский тебя щипать примется, по-иному взвоешь! — выкрикнул с обидой рязанский князь. И махнул рукой: — Вы, князья порубежные, к Литве тянете. Оно все легче, чем татары, а сами к согласию взываете!

— Я к Литве? Побойся Бога, князь Константин! Подобру ли Черная Русь под Литвой? Аль мы ей заступ? Каждый о своем мыслит, а нас татары и литовцы ровно клещами жмут.

Ростовский князь поддержал смоленского:

— Воистину, Святослав Глебович, ежели бы мы против татар заедино стояли, может, и ханские чувяки не лизали.

Великий князь побагровел, но смолчал.

Сгустились сумерки, и холопы внесли свечи. Помолчав, князья снова принялись за разборки. Спорили до хрипоты, к еде не притрагивались. Наконец устали, и князь Андрей Александрович сказал резко:

— Поелику между Москвой и Рязанью ряда о Коломне, то пусть будет, как ею определено, но впредь подобного не допускать.

Великого князя поддержал тверской, а следом и другие подали голос одобрения, и только Константин Романович зло выкрикнул:

— Во имя такой справедливости съезд собрали?

И возмущенный князь покинул палату. Даниил вскочил, с шумом отодвинул лавку:

— Чую, наведет рязанец татар, коли отпустим его с миром…

Верстах в десяти от Дмитрова налетели на рязанских дружинников гридни московского князя, кого саблями посекли, кого копьями покололи, а тех, кто ускакать попытался, стрелы догнали. Самого же князя Константина с коня сбили, связали и в Москву увезли.

Кинули рязанского князя в поруб на долгие годы, и словно забыли о нем удельные князья.

Глава 9

Осенью на Плещеево озеро по утрам ложились холодные туманы. В их молочной гуще растворялась водная гладь.

Тихо. Иногда тишину нарушат голос и плеск весла. Из густого тумана выскользнет длинная рыбацкая ладья, направится к невидимому берегу.

Славится Плещеево озеро светлой жирной сельдью. Ею в обилии торгуют в Переяславле. Бочонки с сельдью развозят по всей русской земле.

А еще кормит Плещеево озеро переяславцев сушеными снетками. Со свежими снетками переяславские бабы пекут сочные пироги.

Переяславль всем городам русским город, потому как нет на Руси земли богаче. Здесь поля под рожью и пшеницей, овсом и гречей всем на удивление. Бог наградил переяславцев полями.

За неделю до Покрова скончался переяславский князь Иван Дмитриевич. Гроб с телом стоял у самого алтаря каменной церкви Спаса, возведенной еще Юрием Долгоруким. В те лета этот князь велел перенести Переяславль от Плещеева озера и заселил город людом.

Два дня провели у гроба переяславские бояре в ожидании приезда князя Даниила.

Московский князь приехал с сыновьями Юрием и Иваном. Явились Михаил Тверской, Константин Ростовский, Федор Ярославский, не было лишь великого князя Владимирского.

В церкви у гроба Ивана Дмитриевича епископ объявил волю покойного: Переяславская земля отныне едина с княжеством Московским…

Разъезжались князья с похорон недовольные, косились на князя Даниила. Каждый мыслил прирезать от Переяславского княжества кусок к своему уделу, ан Москве все досталось.

Провожая Михаила Ярославича, Даниил спросил:

— Князь Михайло, ведь ты не запамятовал наказ Ивана Дмитриевича, так ужели и ты зло на меня поимел?

Тверской князь огладил бороду, ответил миролюбиво:

— Помню, Даниил Александрович, но, вишь, Федор и Константин обиду затаили — не попрощавшись, Переяславль покинули. Чует мое сердце, вместе с великим князем Владимирским пойдут на Переяславль.

— В силе уговор наш, князь Михайло?

— Ряду не порушим, Даниил. Дружины тверская и московская, а ныне и переяславская противостоят великому князю Андрею, коли чего.

— Спасибо, князь, успокоил ты меня, врозь мы против Андрея не устоим, подомнет он нас поодиночке. Слышал, воротился он от хана несолоно хлебавши. А без татар великий князь — волк беззубый.

— То так, Даниил, да не совсем. Он ведь и подручных себе сыщет. Сам зришь кого.

— И то верно, но, ежели что, обнажим сабли.

На том и разъехались.

И вспомнилось Даниилу, как однажды по осени, когда лист уже привял и начал осыпаться, он собрался на охоту. Но приехал в Москву великий князь Владимирский Дмитрий. По пути в свой любимый Переяславль-Залесский завернул. Даниил брату не слишком возрадовался: чуял, жаловаться начнет на Андрея.

Так и случилось. Едва облобызались, как Дмитрий завел:

— Я, брат, поплакаться к тебе. Сызнова Андрей козни творит. Сколь терпеть?

Тогда он, Даниил, Дмитрию не посочувствовал, сам обиду на великого князя таил. Эвон, Московский удел в черном теле держит. Нет бы деревенек от богатого Переяславского княжества прирезать…

В тот день они с великим князем засиделись. Уж он, Даниил, как ни убеждал Дмитрия, что Андрей не великого княжества алчет, а правды: почто отец ему Городецкий нищенский удел отвел?

Однако он, Даниил, Дмитрия не убедил, и тот покинул Москву в обиде на Андрея…

Теперь, когда сам Андрей великим князем сел, он княжество Переяславское замысливает на себя взять, Московский удел обидеть.

* * *

Нет, не таким теперь видится Даниилу брат, великий князь Дмитрий. Он обид князьям не чинил и жалость к люду питал. Вспомнилось московскому князю, как после первого ордынского набега, когда Андрей навел татар на Русь, Дмитрий бежал в мещерские края. Возвратившись в Переяславль-Залесский на пожарище и увидев слезы мужиков и баб, услышав рассказы об угнанных в плен, князь Дмитрий выгреб все золото и серебро, какое у него имелось, созвал своих бояр и сказал им:

— Зрите, на что обрекли татары Русь. Андрей, брат мой, в том повинен. Стон и плач в земле нашей. Поспешайте, бояре, несите в Берендеево все, кто чем богат. Нет гривен, давайте рухлядь, кожи. Мы поскачем вдогонку за уходящей ордой, выкупим полон.

Великий князь Дмитрий так и поступил. Он настиг татар на переправе через Оку, отдал им все, что собрал, и вернул пленных домой…

* * *

На удивление прохладно встретила Дарья Олексу. Почему? И сама не поняла. А ведь как мечтала и ласку ему выказать, и угостить знатно. Еще собиралась назвать Олексу мужем…

Гридин даже решил, что не мил он Дарье. Ел нехотя, разговор не вязался. А когда стал прощаться, Дарья даже не проводила к калитке.

Закрылась дверь за Олексой, а Дарья ойкнула, на лавку опустилась и, положив голову на столешницу, запричитала вполголоса:

— Натворила ты, Дарья, бед, потеряла головушку. Оттолкнула судьбу свою, любимого. Ну как не придет он к тебе более, забудет?..

А Олекса дорогой гадал, сожалея: чем же не угодил он Дарье? И решил: завтра пойдет к ней, спросит…

Но наутро, едва заря зарделась, Олексу растолкал боярин Стодол. Вскочил гридин, спросонья не сообразит. А боярин ему наказ дает:

— Немедля поскачешь в Тверь, к князю Михаилу Ярославичу, с грамотой от князя московского.

Олекса наспех перехватил хлеба с куском вареного мяса вепря, коня оседлал, из Кремля выехал. И такое у него было желание хоть на минутку к Дарье завернуть, но пересилил себя, взял путь на Тверь. Мысленно прикинул: коли удача будет, в неделю туда-сюда обернется, тогда и Дарью повидает…

Малоезженая, поросшая блеклой, высохшей травой, дорога брала на северо-запад. По сторонам часто виднелись латки золотистого жнивья, иногда близко от дороги встречались избы смердов с постройками и копенками свежего сена, огородами, обнесенными жердями от дикого зверя.

Деревеньки в три-четыре избы. И повсюду стоял стук цепов. То на плотно убитых токах, под крытыми навесами, смерды обмолачивали снопы пшеницы.

Когда Олекса с гусляром бродили по миру и ночевали в деревнях, во время обмолота дед брал в руки цеп и вместе с мужиками обивал колосья, а Олекса с бабами и ребятней подносили снопы, на ветру провеивали зерно, и мучная пыль висела над током.

Отдыхал гридин в деревеньке, в самом верховье Клязьмы-реки. Деревенька совсем малая, двудворка: в одной избе старик со старухой и молодайка с тремя детишками живут, в другой мужик лет за тридцать с женой и отроковицами-погодками, девками горластыми, драчливыми.

Старуха угостила гридина хлебом из муки свежего помола, холодным молоком и медом, добытым, как поведала хозяйка, в ближних лесных бортях.

Влез Олекса на сеновал. Душисто пахло сушеным разнотравьем, весенним цветеньем, будто и не зима на носу. Спал как убитый, ночь мгновением пролетела. Пробудился гридин от гомона: то хозяева уже суетились на току. А когда Олекса выехал из деревеньки, его далеко сопровождал перестук цепов.

К обеду Олекса сделал привал на берегу озера, поросшего камышом и кугой. Два паренька варили на костре раков, зазвали гридина:

— Поди к нам, воин, раков поешь.

Один из парней слил из казана воду, высыпал на траву красных, паривших раков, промолвил:

— Раков тут, в камышах, тьма.

— Поедим, наловим домой, — добавил второй.

— Изба-то где? — спросил Олекса.

— Вон, вишь поворот, там деревня наша.

— В обмолот — и за раками?

— Управились. Хлеб ноне у нас скудный.

Олекса поел, поблагодарил мальчишек, вскочил в седло. Конь с места взял в рысь.

По правую руку, верстах в двадцати, остался Дмитров, городок Переяславской земли, ныне княжества Московского. Олекса не бывал прежде ни в Дмитрове, ни в Переяславле, но, став дружинником князя Даниила, он надеялся непременно повидать эти города.

Гридин перевел коня на шаг, запел вполголоса. Скорее замурлыкал. А песня была о любимой, о ней мечтал и хотел видеть своей женой. В песне не было склада, ее придумал сам Олекса, но ведь пел он о ней, о Дарье…

Минуя курган, сотня за сотней, тысяча за тысячей следовали тумены. За первым прошел второй, третий…

Потрясатель вселенной учил: монгол, посягнувший на великого хана, царя царей, не должен дышать. Тохта чтил закон Ясы, боготворил величайших Чингиса и Батыя, а себя мнил им подобным. Он говорил: «Темник Ногай не хан, я наступлю на горло возмутившемуся и непокорному».

На совете темников Егудай сказал:

— Ногай был храбрым темником, но, возомнив себя ханом, он потерял разум. Ты, мой повелитель, ведешь на Ногая двадцать туменов, и горе постигнет Ногайскую Орду, а сам Ногай приползет к тебе, великий хан, как побитая собака ползет на брюхе к своему хозяину…

Тохта сам ведет войско, потому как ему хочется насладиться унижением Ногая. Тохта вырежет всех темников, жен Ногая отдаст Егудаю, а остатки орды хана поселит у моря, где ей будут грозить касоги.

Тохта поманил темника:

— Егудай, ты пошлешь верных людей, они пустят слух, что три тумена пойдут вдогонку за улусом Ногая.

Отправив темника, Тохта снова вернулся к своим мыслям. Когда Ногай узнает, что он, Тохта, разделил тумены, то решит побить хана Большой Орды порознь. Ох как жестоко он ошибется! Постарел, постарел Ногай, мудрость порастерял, и зубы стерлись, а все мнит себя клыкастым. Тохта выбьет Ногаю последние зубы, наденет на ноги колодки и отправит к женщинам собирать бурьян и делать кизяки.

Тохта оскалился. Давно он не чувствовал себя таким счастливым, даже день не казался ему жарким.

Когда войско миновало курган, Тохта обратился к сопровождавшей его свите:

— Так будет со всеми, кто нарушит закон Ясы!

* * *

Любомир держал коня в поводу и вместе со своими товарищами-гриднями ждал, куда хан поведет войско. Страшно русичам: ужели ордынцы нацелились на Русь? Любомир и его товарищи представляют, как вся эта огромная силища навалится на русскую землю, как загорятся ее города, прольется кровь, в дыму и пожарищах связанных попарно людей погонят в Орду и станут продавать на невольничьих рынках.

Тумен за туменом промчались мимо кургана, татары горячили коней, и тысячи их растворялись в степи. Любомиру ведомо — это отлично организованное мощное войско, беспрекословно подчиняющееся своим начальникам, а те — хану.

Тревожатся гридни, переговариваются:

— На погибель обрек хан княжества наши.

— Совладать ли с такой силищей?

— Кабы князья заедино держались, то, может, и отбили бы недруга…

У Любомира все больше и больше зрела мысль: как стемнеет, он постарается покинуть ордынцев и поскачет вперед ханского воинства на Русь, предупредит великого князя Андрея Александровича…

К полудню, однако, стало ясно: не на русскую землю идут тумены. Они направляются на запад, к Танаису, к морю Сурожскому.

Любомир предположил: не на касогов ли нацелился хан?

К вечеру определилось: Тохта ищет Ногая…

* * *

В неделю мыслил уложиться Олекса, но судьба распорядилась по-иному. Гридин к Твери подъезжал, а князь Михаил Ярославич на охоту отправился.

Дворский грамоту принял, велел ждать князя: вдруг вздумает Михаил Ярославич отписать что-то московскому князю.

Жил Олекса в гриднице с отроками из младшей дружины. Спросил у гридней, подолгу ли князь на охоте бывает, и когда услышал, что, случается, и по месяцу, охнул: ну-тка и впрямь столько ждать?

Томительно медленно потянулись дни, гридин им и счет потерял. Лишь когда первый мороз тронул землю и серебряный предутренний иней опорошил траву, а прихваченный лист пожух, начал свертываться, вдалеке затрубили трубы и залаяли охотничьи псы, а вскоре в детинец въехал и сам князь Михаил Ярославич. В тот же день Олексу позвали в княжью палату.

— Ты, гридин, отправляйся в Москву и передай Даниилу Александровичу: я наш уговор не запамятовал.

Подминая легкими сапогами пушистый восточный ковер, князь прошелся по палате. Остановился рядом с Олексой.

— Еще скажи Даниилу: ведомо мне, великий князь намерился по весне звать во Владимир князей Константина Борисовича и Федора Ростиславича с дружинами. Чую, воевать удумал князь Андрей.

* * *

От жары пересохшая степь волнуется под седым ковылем, перекатывается вспененными валами, шумит, будто волны сползают по песчаному берегу.

А в зеленом логу, где от родников струится прозрачный ручеек, под высокими деревьями стоит ханский шатер. День и ночь переговаривается листва тополей, а от сочной травы тянет прохладой. Сюда, в лог, казалось, переселились птицы со всей степи.

В откинутый полог шатра заглядывают косые лучи солнца. Два великана сторожат покой Ногая, а в становище все двигается и гудит. Ногайцы разбирают шатры, ставят кибитки на высокие колесные арбы, сбивают в косяки стада и табуны коней, откочевывают улусами. Вчера вечером, когда Ногай, сытно поев, отдыхал на кожаных подушках, лениво потягивая холодный кумыс, прискакал из далекого караула дозорный с тревожной вестью: Тохта идет!

И тотчас затрубили трубы, заиграли рожки, и становище пришло в движение. Тысячные собирали воинов, а темники сколачивали их в десятитысячные тумены.

Раб, много лет преданно служивший Ногаю, помог ему надеть кольчужную рубаху — подарок великого князя владимирского Андрея Александровича, подал саблю. Раб верен Ногаю. Лет десять тому назад хан привез его из страны ясов и с той поры неразлучен с ним.

В шатер шагнул темник Сатар, поклонился:

— Хан, тумены готовы в путь.

Тяжелый взгляд Ногая остановился на темнике:

— Мы встретим Тохту у Саркела и не дадим ему перейти Танаис, отрезать наши вежи от Днепра.

Когда Ногай вышел из шатра, вокруг сновали пешие и конные воины, толпились военачальники. С появлением хана все стихло. Ногаю подвели высокого тонконогого коня, помогли сесть в седло, и хан, разобрав поводья, тронулся. Следом застучали по сухой степи многие тысячи копыт.

На север, к Саркелу, двинулась конная орда Ногая. Она спешила на перехват орде Тохты.

Под топот копыт Ногаю думалось легко. Он слышал за собой силу и был уверен — его орда осилит орду Тохты. По всему видно, Тохта плохой воин. Ногай перережет путь его туменам и нанесет удар первым. Как в прежние годы, Ногай поведет в бой своих воинов. Сражение будет жестоким и беспощадным. Когда ногайская орда одолеет орду Тохты, Ногай будет преследовать своего врага до самого Сарая и заставит Тохту признать Ногая ханом…

В голове первого тумена ордынский богатырь везет ханский знак, бунчук, — конский хвост на высоком копье. Бунчуки поменьше у каждого тумена, а у тысячных свои знаки.

Далеко впереди рыщут ертаулы, а по сторонам сотни прикрытия. На полпути к Саркелу глаза и уши орды — дозоры — выведали: Тохта идет с двадцатью туменами. Пять из них он пустил вдогонку за улусом.

Ногай возликовал: нет, он даже не предвидел, что темники Тохты допустят такую ошибку. Он подозвал темника:

— Сатар, тебе известно, что сделал Тохта? Как мы поступим?

Темник нахмурился:

— Если дозоры привезли истину, то кто скажет, зачем Тохта разбросал тумецы?

— Разве у Тохты есть ум военачальника? Мы уничтожим его тумены порознь, пока военачальники Тохты не объединились…

Ногаю весело: никогда еще победа не была так близка. Глаза хана блуждали по степи. Взгляд зоркий. Вот вспугнутая лиса юркнула в терновник, — видно, там у нее нора. Где-то вскрикнули перепела, а любопытный заяц, прежде чем пуститься наутек, сел на задние лапки, осмотрелся.

Под конскими копытами потрескивал высохший бурьян. Заунывно затянул песню кто-то из богатуров, а в чистом небе проплыл орел.

Из-за гряды дальних курганов выскочил всадник. Сатар указал на него. Ногай буркнул:

— Вижу! С чем этот вестеносец?

Всадник поравнялся с Ногаем и, еще не осадив коня, пал ниц:

— Хан, я целую прах у копыт твоего коня!

Ногай стегнул вестеносца плетью:

— Что привез ты, сын ворона?

— Хан, там тумены Тохты изготовились к бою!

Ногай недовольно поморщился:

— К чему орешь?

Подозвав темника, он распорядился:

— Разворачивай тумены лавой, Сатар. При мне останется тумен Еребуя.

* * *

Олекса приподнялся в стременах, насторожился. За кустами без умолку трещала сорока. Гридин знал, так неугомонно ведет себя эта птица, если ее что-то беспокоит. Натянул повод, всмотрелся. Будто никого.

День клонился к концу, и Олекса решил остановиться на ночлег в первой же деревне. Пригляделся. Птица вроде начала затихать. Тронул коня. Снова подумалось о Дарье. Завтра он увидит ее…

Вдруг с высоты раздался резкий свист, и кто-то крупный и сильный свалился на Олексу. Его окружили, стащили с седла, били под бока, приговаривая:

— Попался, голуба!

— Потроши его суму! Кажись, там не бедно!

Один из ватажников склонился над гридином, закричал:

— Робя, это же Олекса, гусляра Фомы выкормыш!

Теперь и Олекса признал Сорвиголова с товарищами. Гридина подняли, усадили, прислонив спиной к дереву.

— Эвон, голуба, не признали мы тебя.

Олекса потирал ушибленные бока, сетовал:

— Поколотили вы меня изрядно, как в седле удержусь?

— Воздай хвалу Всевышнему, что кистеня не отведал, — рассмеялись ватажники. — Поведай, откуда путь держишь?

— Из Твери, гонял с грамотой князя Московского к князю Тверскому.

— То нам ни к чему, — прервал Олексу Сорвиголов, — а коль желание поимеешь, прокоротай с нами ночь, раздели трапезу, а с рассветом и дорога ближе покажется, да и конь передохнет.

Они углубились в лес, и на полянке Олекса увидел крытый еловыми лапами шалаш. Один из ватажников высек искру, раздул огонь под костром, другой снял с дерева оленье мясо, завернутое в мокрую холстину, порубил на куски.

Постепенно затихал лес, сгущались сумерки, жарилось на угольях мясо, и неторопливо вели беседу ватажники. Слушал их Олекса, дивился — от рождения не ведает человек, какие испытания ему посланы Господом, какую чашу испить, каким горем закусить.

— Мы, — говорил Сорвиголов, — мнишь, удачи ищем, но на легкую тропу нас злая судьба загнала. Вон Лука, ты порасспроси его. Боярин от него женку увез, да еще глумился: тебе, сказывал, смерд, женка ни к чему, эвон, в избе соседа полно девок.

Сорвиголов перевернул мясо, продолжил:

— Ведь и у меня своя судьба. Княжий тиун в полюдье клети мои обчистил, а весна голодна, дитя померло, следом и хозяйку схоронил. Оттого и в лес подался, на боярах да княжьих угодниках злобу вымещать.

Немало земель исходил Олекса с дедом-гусляром, много бед повидал, но разве когда задумывался, что же гнало людей в лес, заставляло сколачиваться в ватаги, промышлять воровством, разбоем? Прежде считал — бегут от ордынцев, от разорителей-баскаков, а теперь вот услышал и иное.

За полночь перевалило, луна временами пряталась в облаках. Разгреб Сорвиголов уголья костра, разостлал на горячей золе армяк, сказал:

— Ложись, Олекса, может, сон увидишь сладкий.

* * *

Сердце-вещун, сердце-провидец — таким создал Всевышний человека…

Второй день княгиню Анастасию не покидала тревога. Она была с ней неотступно, болела душа. Предчувствие беды давило тяжелым гнетом. Княгиня не могла ответить, есть ли тому какая причина. Мысль назойливая: не стряслось ли чего с Любомиром?

Анастасия не ела, не отлучалась из горницы, а на другой день, когда солнце поднялось к полудню, кликнула отрока и велела оседлать коня.

Накануне ее осмотрел лекарь и поведал великому князю:

— Сие не болезнь, сие предстоящее материнство сказывается. Жди, великий князь, княжича…

Выбравшись за город, княгиня пустила коня в рысь. Сама того не замечая, ехала той дорогой, какую наездили они с Любомиром.

Послушный конь с рыси то переходил на широкий шаг, то пускался вскачь. Отрок едва поспевал за Анастасией. «Верно, — думал отрок, — княгиня в деревню едет, что в той дальней низине».

Княгиня неожиданно перевела коня в намет, помчался за ней и отрок. Вдруг конь под княгиней, учуяв зверя, прянул в сторону, и Анастасия не удержалась в седле, выпала на дорогу.

Когда отрок склонился над ней, она корчилась от боли:

— Там, в деревне, старуха… Скачи…

Великий князь отдыхал после сытного обеда. Вздремнет, пробудится, снова вздремнет… Отрок ворвался в опочивальню с криком:

— Княже, княгиня убилась!..

Когда князь Андрей Александрович прискакал в деревню, Анастасия лежала на лавке, и слезы скатывались по ее щекам. Она прошептала:

— Не бывать дитяти, князь Андрей, не бывать…

* * *

Конь вынес Ногая на курган, и увиденное на мгновение озадачило хана. Опытный воин, он сразу понял замысел Тохты. Хан Золотой Орды развернул на Ногая все свои тумены, а те, которые послал будто вдогонку за ногаевскими улусами, — не ударят ли они в разгар сражения в спину орде Ногая?

Хан насупил брови:

— Сатар, у вестника, что не увидел тумены, выколи глаза и вырви язык.

И снова Ногай быстрым взором окинул войско Тохты от правого крыла до левого. Вон за передним полком толпятся ханские советники, военачальники, нукеры. Ногай глазами отыскал Тохту. Тот, верно, думает, что Ногай струсит и не примет бой? Нет, у Ногая холодная голова и ясный разум — так говорил Берке-хан, когда Ногай первым переправился через Клязьму-реку и вместе со своим десятком врезался в строй русского князя Андрея Ярославича.

В ту пору Ногаю едва перевалило через шестнадцатую луну и он водил всего десяток воинов. За тот бой Берке сделал Ногая сотником.

— Сатар, — спросил Ногай, — если тебе надо расколоть камень, что ты делаешь?

— Я бью его молотом, хан.

— Перед тобой каменный щит, и мы должны раздробить его.

Темник кивнул.

— А ответь, Сатар, как поступишь ты?

— Хан, по левую руку Тохта поставил основные силы. Видишь, как там крепко сбились в кулак тысячи воинов? Хан думает, что мы не осмелимся ударить по этому кулаку и повернем на правое крыло. Может, так и лучше, но я ударю Тохту по левую руку, где нас меньше всего ждут. Когда мы завяжем бой, Тохта постарается повернуть на меня свое чело [28] и нажмет на нас грудью.

— Ты мудро рассудил, Сатар. Когда правое крыло обнажит сабли и насядет на тебя, оно непременно повернется ко вше боком и я шиплю на него темников Сургана и Надира. Тохта не выдержит паники, тут я с тремя тысячами вступлю в сражение. Мы одолеем Тохту и заставим его бежать, как трусливого шакала.

* * *

На дальние курганы выскочили первые всадники, крутнули коней и исчезли, а вскоре в степи появились сотни и тысячи воинов. Они выстроились в боевой порядок, подняли бунчуки, застучали в тулумбасы. Раздались звонкие команды, и в сухую землю ударили тысячи копыт.

Орда пошла на орду.

Сшиблись. Звенел металл, лязгала сталь сабель, визжали и хрипели воины. Ржали, грызли человека дикие татарские кони. Степь кричала и стонала, щедро лилась кровь; под конскими копытами трещали кости воинов.

В битве сцепились две конные силы, и никогда прежде не доводилось видеть. Любомиру такую жестокую сечь. Накануне боя мурза Чета сказал русским гридням:

— Кто приведет хану на аркане ослушника Ногая, тот, милостью величайшего, будет вознагражден.

— Зрите, Ногай на кургане! — выкрикнул Любомир и первым толкнул коня в сечу.

За ним помчались другие гриднн.

— Заедино держитесь! — подал толос Любомир и занес меч.

Долго рубились русичи, и там, где гуляли их мечи, пролегали улицы. К исходу боя половина русичей пала под татарскими саблями.

Сначала бой склонялся в пользу Ногая. Вот качнулось левое крыло орды Тохты, но вскоре выровнялось. Не повернул хан Тохта и чело. Тогда ударили по нему ногайцы, задев и правое крыло. Будто изогнулось золотоордынское воинство, но спустя время тоже выровнялось.

С тревогой следил за сражением Ногай. Так, как он рассчитывал, бой не получился. И хан сказал:

— Пора!

Принял из рук нукера шлем, надел и, подняв руку в кожаной рукавице, дал знак тысячникам.

Три тысячи воинов, подчиняясь ханскому приказу, такая и визжа, помчались в сражение.

Прищурившись, взирал на битву Тохта. Он видел, как упорно наседают на него ногайцы. Но вот хан заметил и другое — в сражение вступил сам Ногай.

— Егудай, кажется, Ногай задыхается, — сказал Тохта.

— Он задохнется, когда я пошлю на него еще два тумена.

— Ты это сделаешь сейчас?

— Я подожду, пока за спиной Ногая не окажутся темники, какие отправились в обход.

— Но почему они задерживаются? Не опоздают ли?

— Я ожидаю их, когда солнце перевалит за половину своего пути.

— Ха, — выдохнул Тохта, — но это скоро…

Тумены появились совсем неожиданно для Ногая. Свежие, совсем не измотанные. Их удар был настолько стремительным, что ногайцы перестали сопротивляться. Они попятились, заметались. Ногай вздыбил коня. Кто-то из нукеров ухватил его за повод, потащил из боя. На нукеров наскочил Любомир, ударил одного. Краем глаза успел заметить, как в него метнули аркан. Упал на гриву. Петля пронеслась над ним. Мелькнула мысль: миновал плена.

На Любомира налетели два ногайца, а хан Ногай занес саблю. Отбив удар, гридин сшибся с Ногаем. Хан хоть и стар, а рубился ловко. Но на подмогу Любомиру подоспели товарищи. Они сбили ногайцев, прикрывавших хана, а Любомир, извернувшись, достал его…

Рассеяв и уничтожив большую часть ногайской орды, Тохта потерял интерес к сражению. Он ждал, когда к нему пригонят, как побитую собаку, того, кто вздумал называться ханом. Тохта станет глумиться над своим недругом и заставит его встать на колени на устрашение всем мурзам и темникам, толпившимся за хвостом ханского коня.

— Егудай, почему не ведут Ногая? — спросил Тохта у темника.

— Великий хан, — темник потупил голову, — его зарубил в бою русич. Он привез тебе голову непокорного.

Лицо Тохты искривилось в гримасе, он хлестнул темника плетью.

— Где этот гридин?..

Любомир спешился, поцеловал землю у копыт коня Тохты. Хан дышал тяжело, замерла его свита.

— Ты не исполнил моего повеления, русич!

Любомир поднял голову, смело взглянул хану в глаза:

— Величайший из величайших, Ногай погиб, как подобает воину, с саблей в руке.

Тохта поднял плеть, но удара не последовало. Голос хана был хриплым:

— Ты не притащил мне живого Ногая, но совершил над ним суд, какой вправе вершить только я, а потому я казню тебя.

К Любомиру подскочили нукеры.

— Поступите с ним так, как он с Ногаем.

Нукеры кинулись на гридина, но тот оттолкнул их:

— Не троньте, сам пойду!..

* * *

Княгиня Анастасия лежала на высоких подушках, и мысли ее были далеко, там, где в Дикой степи хан казнил Любомира. О том поведали гридни, поздней осенью вернувшиеся из Орды.

Говорят, беда не ходит в одиночку, — княгиня в том убедилась. «Для кого теперь жить? — задавала она не раз себе этот вопрос. — Почему не убилась тогда, падая с лошади?»

Скрипнула дверь, и в опочивальню вошел князь Андрей. Анастасия насторожилась. Он уселся в ее ногах, долго молчал. Она ни о чем не спрашивала. Пожалуй, Анастасия знала, какой разговор поведет Андрей Александрович. Последнее время он избегал княгини, все дни был пасмурным, готовился к зимнему полюдью.

Князь вздохнул:

— Ты не убереглась, Анастасия, и горько наказала меня.

— Аль я того хотела, княже Андрей Александрович?

— Сколько лет ждал я!

— Видно, так Богу угодно.

— За чьи грехи? — усмехнулся он.

В опочивальне снова наступила тишина. Наконец князь промолвил:

— Кому стол наследовать?

Что она могла ответить ему?

— Когда я брал тебя в жены, то мыслил о сыне, но ты долго жила пустым цветом.

— Моя ли в том вина?

— Господь рассудит.

Сказал князь и будто хлыстом ударил княгиню. Она сжалась, попросила:

— Дозволь, великий князь, мне в монастырь удалиться.

— В келье покоя ищешь? Либо есть покой на земле?

— Богу послужить хочу, вины свои отмолить.

При тусклом свете лампады, тлевшей под образами, Анастасия увидела, как зло сверкнули глаза князя.

— Сердцем чуял, не любила ты меня уже с того часа, как взял тебя в жены.

Ничего не возразила Анастасия. Великий князь встал, подошел к двери и, взявшись за ручку, бросил резко:

— Поступай, как душа тебе подсказывает.

От княгини Анастасии он возвращался, будто пива хмельного перебрал, покачивался. Мысли горькие: чем жил в последние месяцы, чему радовался?

Ждал, что родит Анастасия наследника, будет кому княжение передать. Ан нет, не привел Господь испытать отцовства. Зачем жил?

Неожиданно остановился. Будто молния ослепила.

«Есть, есть Всевышний, есть суд Божий. За грехи мои тяжкие, видно, карает меня Господь…

Дмитрий, брат мой, за козни мои, что творил я, за обиды, какие наносил тебе, несу я ныне крест страдания…

Брат мой, Дмитрий, ужели не простил ты меня, и в монастырь удалившись? Не таи досаду на меня, ибо ты, схиму приняв, вскоре в иной мир удалишься. И там, на суде Божьем, не обвиняй меня. Во грехе своем готов я нести покаяние…»

Качнулся, едва не упал. Следовавший за ним боярин Ерема успел подхватить, сопроводил великого князя до опочивальни, помог разоблачиться.

Не могло укрыться от великого князя владимирского, что теряет он ханское благоволение. Почему? И так и этак гадал князь Андрей, ум отказывался понимать. Ужели зерно недоверия посеяли брат Даниил и племянник Юрий?

Угроза потерять расположение хана страшила Андрея Александровича больше, чем просьба княгини Анастасии об уходе в монастырь.

Теперь хан Тохта обрел невиданную силу, его власть распространилась от седых гор Урала и Закаспия до горбов Карпатских; и отныне ни один из князей не будет искать защиты у Ногая.

Дабы сохранить великокняжеский стол, владимирский князь Андрей Александрович весной отправится на поклон в Орду, но прежде пойдет на Переяславль, заставит переяславцев покориться его воле.

Нельзя сказать, что он не задумывался над словами Анастасии и ее желанием уйти в монастырь. Он не только не возразил, но даже одобрил ее готовность стать монахиней, Ежели ей не суждено сделаться матерью, к чему быть женой?

В гридницу заглянул тиун:

— Кажись, к снегу повернуло, ветер с моря задул.

— Все ли готово к полюдью, Елистрат?

— Два десятка саней да полсотни гридней дожидаются санного пути.

— С тобой боярин Ерема поедет. Смердов не жалей, они на слезу давят. Особо проследи, чтоб порченую рухлядь не подсовывали, мех самолично проверяй. Кто из мужиков дань начнет утаивать, того на правеж, дабы другим неповадно было.

Князь Андрей потер крупный нос:

— Вели печи топить, ночью колею.

И снова о полюдье заговорил:

— Поторопись, Елистрат, не то баскаки наедут за ордынским выходом.

— Люд злобится, хан ясак на откуп отдал.

— На то ханская воля, и нам ей не перечить.

— Я ль перечу? Откупщики-нехристи шкуру сдирают, как бы до смуты не довели.

— Баскак — слуга хана, у него охранная грамота. Хан за баскаков с нас спросит. Поди, не забыл, как мурзу Чету ублажали за бунт суздальцев? Кабы Тохта о том прознал, помыслить страшно, что было бы. Все мы под его властью ходим и дышим по ханской милости.

— Слух есть, княгиня нас покидает.

Князь Андрей Александрович строго посмотрел на тиуна:

— Я княгине волю дал, и епископ благословил, пусть поступает, как ей Бог повелел. О том более не вопрошай.

Тиун, прихрамывая, удалился.

— Покличь боярина Ерему! — вслед ему крикнул князь.

* * *

Узнав о смерти Ногая, княжич Юрий со смешком сказал брату Ивану:

— Хан хана жрет и тем сыт бывает.

На что Иван заметил:

— Мыслю я, брат, настанет та пора, когда источится сила ордынская.

— Не верится — велика она.

— Ныне велика, а завтра? Печенежские аль половецкие орды малы были? Время, брат, все перетрет.

— Когда такое случится, нас жизнь сомнет. Не доживем мы до ордынской погибели.

— Нас не будет — другие увидят. Мыслю, к тому времени князья наши в разум войдут, к единению Руси потянутся.

— А до той поры мы еще не раз псами лютыми друг другу горло грызть будем.

Иван ответил с сожалением:

— Тут я, брат, с тобой согласен.

* * *

Зима легла ровная, снежная, унялись ветры, и не давили морозы. Ночную тишину нарушали лишь караульные со стен:

— Вла-ди-мир!

И снова все замирало.

А на рассвете город пробуждался от колокольного звона: звали к ранней заутрене.

На первой неделе после Покрова покидала Владимир княгиня Анастасия. Умостилась в широких розвальнях вместе с холопкой, согласившейся разделить с госпожой ее долю.

На розвальнях поклажа, вещи Анастасии, в руках холопки ларец из кипариса с серебряными монетами — вклад княгини в монастырь.

Накануне отъезда Анастасию навестил епископ Владимирский, грек Андриан, напутствовал.

— Дочь моя, — говорил епископ, — в молитвах и послушании обретешь покой мятущейся душе…

Утром, в час отъезда, вошла княгиня к мужу — попрощаться. Тот встретил ее холодно, промолвил:

— С Богом. Замаливай не только свои грехи, но и мои.

И отвернулся…

Сани окружила дворня, приковылял тиун, скинул шапку, поклонился низко, чуть не коснулся снега бородой:

— Путь тебе добрый, княгинюшка, завсегда помнить тебя будем.

— Ты, Елистрат, за великим князем доглядывай, он ныне в тревогах.

Анастасия поманила тиуна и чуть ли не в ухо шепнула:

— Заблудший он, на брата Даниила замахивается. Отговори. Или Дмитрием не сыт?

— Ох, княгинюшка, аль тебе норов великого князя неведом? Ему власть превыше всего, за нее он и Орду на Русь наведет.

— Мне ли того не знать, оттого и волнения мои. Коли не сам, так руками ордынцев народ русский изводит…

Сани тронулись, и княгиня бросила на ходу:

— Прощай, Елистрат, и вы, холопы, буду за вас Всевышнего молить…

* * *

Съехались во Владимире. Уж больно загадочно звал их, князей Ярославского и Ростовского, великий князь. Собрались в гриднице хозяин Андрей Александрович, Федор Ростиславич да Константин Борисович. О делах, зачем званы, говорить не торопились, пили пиво хмельное и меды выдержанные, закусывали выловленной из проруби стерлядью, жареным и вареным мясом молодой лани-важенки, солеными груздями и пирогами с брусникой.

Ели, перебрасывались редкими словами, ждали, когда начнет разговор хозяин. А великий князь на пиво нажимает да все знак отроку подает, чтоб кубки наливал. Князь Константин Борисович разрумянился, глаза озорные.

— Впору девок-холопок, князь Андрей Александрович, пощупать!

Но великий князь шутку ростовского князя не принял, да и ярославский князь из-под седых бровей бычился. Буркнул:

— Тебе, князь Константин Борисович, девки к чему? Разве подержаться?

— Обижаешь, Федор Ростиславич, у меня в палатах не одна девка забрюхатела.

— Грозился беззубый кобель волка загрызть.

— Но-но, гости, к чему перебранка, поди, каждый свою силу имеет.

Тут отроки наполнили кубки медом, пареным на вольном духу и настоянным на ягоде малине. По гриднице потянуло таким запахом, что князья головами закрутили:

— Славный медок, славный! Видать, великий князь, медовар у тебя знатный.

Князь Андрей Александрович улыбнулся, довольный:

— Помню, такой мед любил пить отец, Александр Ярославич.

— Грех не пивать, — сказал князь Ростовский, — от такого медка душа распахивается.

— Когда мурзу Чету ублажал за суздальцев, сколько истратился, — такого меда ордынец выдул, поди, с десяток бочонков да еще пяток с собой прихватил.

— Э-э-э, — протянул Федор Ростиславич Ярославский, — дешево отделался.

— Я ль один? И от вас грозу отвел. Ну-тка наедал бы хан ордынцев — всем княжествам горе.

— Да уж воистину, — кивнул Константин Борисович, — умеют татары Русь разорять. У них, пока одни воюют, другие грабят и полон берут…

— Знамо. А медок у тебя, великий князь, хорош…

Но князь Андрей Александрович видел: князей не мед интересует, ждут, о чем речь хозяин поведет. Отставил кубок:

— Что не сидит с нами брат мой, Даниил Александрович?

Посмотрел на одного князя, на другого. Ростовский князь развел руками:

— Вы, Александровичи, Невского сыновья, сами меж собой разберетесь.

— Твоя правда, князь Константин Борисович, — кивнул великий князь. — Но по чести ли живет Даниил? Отчего смолчали вы, когда он от Рязанского княжества Коломну урвал?

— Остерегались, не с согласия ли хана подмял Коломну, да и на тебя, великий князь, глядели.

— Не было там ни ханского, ни моего добра. Ужели потерпим, чтобы Москва и Переяславль к рукам прибрала?

— Московское княжество, ровно жаба, раздулось, — зло кинул Федор Ростиславич.

Константин Борисович огладил шелковистую бороду:

— Разрослось, разрослось княжество Московское. Может, унять Даниила-то?

— Для того и покликал вас. Весной на Переяславль пойду и вас позову. Заставлю переяславцев власть великого князя признавать, а вам от княжества Переяславского земли прирежу.

— Наказать Даниила, — поддакнули оба князя. — Только уж ты, князь Андрей Александрович, переяславскими сольницами по справедливости распорядись, чтобы вместе ими владеть.

Великий князь помолчал, зевнул. Холопы зажгли плошки, подкинули дров в печь. Наконец князь Андрей Александрович предложил:

— Не пора ли нам, князья, по лавкам? Утро вечера мудренее.

— И то так, — согласились князья.

* * *

Ночь еще простирала свои крылья над Москвой, а Олекса уже пробудился. Стараясь не шуметь, выгреб золу, заложил в печь приготовленные с вечера дрова и высек искру. Когда трут затлел, Олекса раздул огонь.

Ему нравилась эта ранняя пора, пора тишины и сонного покоя. Сладко спала на широкой лавке Дарья, подсунув ладонь под щеку, и при отблеске пламени Олекса дивился ее красоте. Он любил Дарью, ставшую его женой, любил ее неторопливые движения, напевность ее говора.

В день, когда Олекса вернулся из Твери, был поздний час, и он не пошел к Дарье, а увидел ее на следующий воскресный день на торгу. Как всегда, она продавала пироги. Олекса стоял за ее спиной, и она не замечала его, пока одна из торговок не окликнула Дарью:

— Не тебя ли, молодушка, гридин вместо пирога купить намерился?

Дарья оглянулась и ойкнула:

— Олекса!

И он понял, что она ждала его…

Печь жарко горела, когда Дарья пробудилась. Она завела опару на тесто, поставила варить щи с потрохами. Олексу радовал тот день, когда Дарья пекла хлебы и в избе надолго повисал хлебный дух.

Дарья выгребала жар из печи, сажала в нее разрезанное на куски тесто, обмятое ладонями, закрывала печь. Готовые горячие хлебы с румяной корочкой Дарья сбрызгивала водой и укутывала холстиной. Хлебы отходили, начинали дышать.

Дарья пекла хлебы, как, наверное, пекли ее мать, бабка и прабабка, как пекли все женщины на Руси, но Олексе казалось, что не было никого искусней, чем его жена, чем его прекрасная Дарья — дар, ниспосланный ему Господом.

Когда Олекса в карауле сторожил Москву от недругов, он знал, что бережет Дарью. Сколько таких, как она, угнано ордынцами либо гибло в княжьей усобице… Он думал: ужели настанет время, когда ордынцы не будут разорять Русь, а удельные князья ходить войной друг на друга? Бродил ли Олекса по миру с дедом-гусляром, ночевал ли в избах смердов и ремесленников, повсюду видел он эту озабоченность.

Посылал князь Даниил Олексу к князю Михаилу. Гридин знал, московский князь с тверским уговорились сообща стоять против великого князя. Да и как иначе, коли великий князь владимирский волю покойного переяславского князя Ивана Дмитриевича нарушить вздумал: Переяславль у Москвы захотел отнять. Корысть князя Андрея Александровича душит, богатства Переяславской земли покоя не дают, от одной соли в княжью скотницу сколь серебра поступает! Да и опасается великий князь: усилится Москва — не станет повиноваться Владимиру, как и Тверь. Эвон, тверской князь Михаил Ярославич давно считает себя равным великому князю Владимирскому.

Князья власть делят, каждый норовит какой-нибудь городок либо деревеньку прихватить, а о смерде и не помыслит. А он ту землю пашет и хлеб растит…

Не раз слышал Олекса об этом от деда Фомы, когда они бродили по свету и видели, как горе людей пилит. Но в ту пору до малого летами Олексы тревога деда почти не доходила, не то что ныне. Да и немудрено: Олексе на семнадцатый год повернуло.

Взятый в младшую дружину князя Даниила, Олекса привык к этому городу, нравился он ему, хоть и нет здесь каменных построек, как во Владимире. Все из дерева: бревенчатый Кремль на холме, княжьи и боярские палаты, крытые тесом, храм Успения, а за стенами Кремля домишки и избы, торговые ряды и лавки, мастерские ремесленного люда. А у Москвы-реки, на Зарядье, лепятся хибары и кузницы, бани и причал…

Жизнь в городе начиналась затемно, как и в домишке Олексы и Дарьи. Кузнецы раздували мехами огонь в горнах, кожевники вытаскивали из дубовых бочек с едким раствором шкуры, принимались мять их, гончары грели печи для обжига горшков, стучали топоры плотников, а от коптилен тянуло дымом: здесь солили и коптили окорока, грудинку и иное мясо, птицу и рыбу к столу князя и дружины, да и для бояр и торга…

В Кремль Олекса направился с восходом солнца, минуя хижины и землянки, засыпанные снегом, — весной они утонут в жидкой грязи, — поднялся вверх, к торговым рядам, вошел в открытые кремлевские ворота. В Кремле гридни день и ночь несли сторожевую службу.

У княжеских палат Олекса повстречался со Стодолом. Не успел гридин боярину поклон отвесить, как тот спросил насмешливо:

— Сладко ль зоревал с молодой женой, отрок?

Покраснел Олекса: что Стодолу ответить? А тот на высокое крыльцо хором взошел, дверь в сени открыл, к Олексе голову повернул:

— Милуйся, гридин, покуда сила есть…

* * *

— Ты мыслил, сыне Юрий, я тебе после смерти князя Ивана Дмитриевича Переяславль в удел дам? Ан нет, у меня другие думы.

Даниил Александрович отрезал от свиного окорока кусок, положил на хлебную горбушку и лишь после этого поднял глаза на сидевших напротив сыновей Юрия и Ивана.

Шестой день они шли с егерями загоном. Отыскали стадо туров, удалось свалить одного, а в глухом лесу, под развесистыми дубами, наскочили на лежбище вепря, убили.

Пора бы и домой, да Даниил Александрович заартачился: «Хочу берлогу отыскать, поднять медведя на рогатину».

Глянул князь Даниил сыновьям в глаза, заметил у старшего беспокойство.

— Я, Юрий, разумею: тебе хочется удел свой иметь, князем сесть. Но я по-другому рассудил: Московскому княжеству надобно не дробиться, а земли собирать и усиливаться. Ныне Коломна и Переяславль тому начало, а вам продолжить. Настанет такое время, когда Москва за великий стол потягается.

Даниил Александрович с сыновьями сидел за столом в избе, на которую набрели в лесу. Горели дрова в печи, и дым тянуло в отверстие в крыше.

Промолчал Юрий: отец разгадал его тайное желание. Мечтал: умрет Иван Дмитриевич — сядет он, Юрий, князем Переяславским. Ан отец по-иному решил. Значит, не видать им с Иваном своих уделов. А Иван сторону отца принял, молвил:

— Коли Московское княжество обрастет землями, городами новыми, ее голос вся Русь услышит, а раздробимся — недругам в радость.

— Мудро сказываешь, сыне Иван, а княжить еще успеете, бремя власти носить тяжело, и надорваться можно. Умом и хитростью должно править, земли русские собирать воедино. А настанет час, и Орде место указать. Покуда же следует спину гнуть перед ханом, угождать, отводить грозу, дабы не извели ордынцы русичей. Но не так, как великий князь Андрей, — руками ордынцев нас разоряет и тем, мыслит, власть свою укрепляет.

Пока князь с сыновьями отдыхал, с полатей за ними наблюдали любопытные ребячьи глаза. Дети шепталась, иногда заводили спор, и тогда возившаяся у печи мать, еще молодая крестьянка, прикрикивала.

— Хозяин-то где? — спросил у нее князь.

— Прошлым летом медведь задрал.

— Так и одна?

— С ними вот. Они мне в крестьянском деле помощники.

— Ну-ну, — удивленно промолвил князь. — А в полюдье тиун к тебе наведывается?

— Ответь, княже, что ему брать у меня? Разве вот детишек.

— То так. — Даниил Александрович поднялся. — Однако ты дань не платишь, а как князю и его дружине быть? Она ведь вам защита.

Крестьянка руки на груди скрестила, спросила со смешком:

— От какого недруга, княже? От ордынцев меня лес спасет, а вот от гридней, когда они с тиуном в полюдье, ежели случай отведет.

Даниил Александрович недовольно бросил:

— Ладно, хозяйка, передохнули, спасибо. Пойдем медвежью берлогу поищем, накажем зверя, какой твоего мужа задрал.

* * *

Младший сын князя московского Иван Даниилович, роста среднего, русоволосый, с серыми, чуть навыкате глазами и пушком на верхней губе, имел от роду тринадцать лет. Но, несмотря на молодость, был умен и хитроват.

С братом Юрием он дружил и никогда ему не перечил. Иван понимал: если отец сказал, что не намерен дробить княжество Московское, значит, так оно и будет. А потому после смерти отца, князя Даниила Александровича, сидеть князем Московским по старшинству Юрию, а он, Иван, останется без удела. Но Иван и на то согласен и будет помогать Юрию сделать Москву богатой и княжеством великим.

Высказал Даниил Александрович мысль о Москве как о великом княжестве, и Иван об этом задумался. Понимал, трудным будет путь к величию Москвы. Первый, кто встанет на этой дороге, — родной дядя, брат отца, великий князь владимирский Андрей Александрович. Он уже готов обнажить меч на Переяславль.

Возвращались с охоты не спеша, не гнали приморенных коней, и каждый размышлял почти об одном и том же. По правую руку Даниила Александровича — Юрий, по левую — Иван, а позади гридни и санный обоз с добычей.

Князь Даниил будто догадался, о чем думал меньший сын, сказал:

— Весной, Иван, отправишься в Переяславль, встанешь над переяславской дружиной. Как проведаешь, что князь Андрей двинулся на переяславцев, заступи ему путь, а там и мы с князем Тверским подоспеем.

— Слышал, будто великий князь звал на нас князей Ростовского и Ярославского? — спросил Иван.

Князь Даниил кивнул.

— Не послать ли им, отец, грамоты, чтоб не держали руки великого князя?

— И я о том мыслил, Иван, да ретивы князья Константин и Федор.

— А ежели грамоту с посулами?

— Слыхал, они у Андрея просили переяславскими сольницами совместно владеть, — сказал князь Даниил Александрович.

— И что великий князь? — задал вопрос Юрий.

— Оставил без ответа, — усмехнулся Даниил Александрович. — Будто не слышал, чего князья просили.

Тут Иван снова голос подал:

— А ты, отец, посули, а тот посул посулом и останется.

Даниил Александрович кинул на меньшего беглый взгляд, подумал: «Хитро, хитро, посулить — не значит дать…» А вслух произнес:

— Разумно, сыне. Покумекать надобно. Как мыслишь, Юрий?

— Без того, что Иван советует, князей Константина и Федора от великого князя не оторвать.

— Так и поступим, — согласился с сыновьями Даниил Александрович. — Пошлем грамоты в Ростов и Ярославль.

* * *

При впадении Которосли в Волгу, на торговом пути, во времена Ярослава Мудрого заложили город и нарекли его Ярославлем. С той поры город разросся, обустроился, удивляя приезжающих обилием рубленых и каменных церквей, детинцем на холме и большой церковью на мысу — храмом Успения.

На княжьем дворе палаты и постройки всякие. А за детинцем посад Ремесленный, огороды и выпасы.

В Ярославле Олекса бывал лет пять назад. Они с дедом-гусляром пришли сюда из Ростова Великого, а ныне в Ярославль прислал его князь Даниил с письмом к князю Федору Ростиславичу. Прельщал московский князь ярославского сольницами переяславскими, обещал добром отблагодарить, коли Федор Ростиславич с Москвой заодно будет. Заманчиво писал Даниил, было отчего задуматься. Боялся великого князя, но посулы князя Московского перетягивали…

И тогда решил Федор Ростиславич на Переяславль с великим князем не идти, а послать полсотни дружинников с воеводой, самому же на болезнь сослаться. А потом что Бог даст. Будет удача у великого князя — с ним ярославский, воевода на Переяславль ходил, отобьется Даниил — он, Федор Ростиславич, всего-то малую часть дружин в подмогу князю Андрею Александровичу выделил. Попробуй попенять…

* * *

Колючий осенний ветер будоражил Волгу и Ахтубу, гнул камыш в многочисленных рукавах и, вырываясь в море Хвалисское, поднимал воду. Последние купеческие корабли покидали Сарай до заморозков, уходили к берегам Персии, а оттуда уже гости торговые отправятся караванами через пустыни и неведомые земли в Самарканд и Бухару, Хорезм и дальше, за грозные горы. За ними живут народы, торгующие шелками и еще многими чудесными товарами.

В ту осень на кораблях увозили невольников-ногайцев. Невольничий рынок в Сарае, на голом, продуваемом насквозь берегу, был наводнен рабами. Их гнали толпами, как отары, и продавали дешевле захудалой овцы.

Невольникам-ногайцам, чтоб не пытались бежать, набивали на ноги колодки или подрезали сухожилия. Такова была воля того, кто называл себя потомком великих Чингиса и Батыя. Он, непобедимый и могучий Тохта, покарал ослушника Ногая. Где теперь Ногай, возомнивший себя ханом? Труп этого шелудивого пса склевало воронье. И так будет с каждым, кто даже в помыслах посчитает себя равным ему, хану Тохте…

А остатки Ногайской Орды, переправившись в низовьях Дона, уходили берегом Сурожского моря к горбам Кавказа. Скрипели колеса двуколок, брели старики, женщины и дети, стада и табуны, чтобы на левобережье бурной Кубани-реки найти себе пристанище. Так побитый и пораненный зверь ищет логово, чтобы зализать раны.

* * *

С первым апрельским выгревом, когда стаял снег на полях, но еще оставался по лесным буеракам да по глубоким оврагам, из Владимира выступил великий князь с конной дружиной. По дороге к нему пристал князь Константин Борисович, а из Ярославля привел четыре десятка гридней воевода Дрозд, и полки сдвинулись на Переяславль.

Недоволен великий князь Андрей: схитрил ярославский князь, не прислал дружину. Хотел было не принять его воевода с малым отрядом, но до поры промолчал. Настанет день, и он, князь Андрей, напомнит об этом Федору Ростиславичу.

У великого князя на душе неспокойно. Не потому, что терзала совесть, — ведь на родного брата войной пошел. Но у князя Андрея нет угрызений совести, не испытывал их ни сейчас, ни тогда, когда против брата Дмитрия меч обнажал. Беспокоит его, отчего хан Тохта не дал ему воинов?

Прежде, когда Андрей с Дмитрием вражду за великий стол повел, ордынцы ему помогли, на великое княжение посадили. И хотя они немало зла на Руси наделали, крови русичей пролили и многочисленный полон угнали, князь Андрей по воле хана Русью владеет.

Мысль, что хан отказал ему в своей поддержке, тревожит князя Андрея Александровича. Чем вызвал он недовольство хана Тохты? Ведь угождал, землю у ног его целовал, а уж сколько всякого добра, золота и серебра подарил и хану, и всем, у кого хоть малая власть в Орде была.

Теплилась у князя Андрея надежда, что Даниил не посмеет сопротивляться, миром уступит Переяславль, чай, понимает, на великого князя замахнулся, у кого ханский ярлык на господство…

Может, оттого Андрей Александрович и двигался не торопясь, словно давая брату Даниилу, князю Московскому, время одуматься. А когда переступили рубеж Переяславского княжества, прискакал дозорный из ертаула с недоброй вестью: у Клещина озера собралась рать князей Московского и Тверского и дружина переяславцев. Кроме конных гридней выставили князья еще пеших ополченцев. Правое крыло московская дружина держит, в челе Михаил Ярославич, князь Тверской, встал, а по левую руку — переяславцы.

Позвал великий князь своих воевод, совет держал. Мялись они, никто первым не решался высказаться. Наконец князь Константин Борисович заявил:

— Как ты, великий князь Андрей Александрович, хочешь, а я своих гридней на истребление не дам, ты уж прости меня.

Его сторону принял и воевода Дрозд. Насупился великий князь, сказал резко:

— Устрашились воеводы.

— Пустые слова твои, великий князь, — недовольно промолвил князь Ростовский. — Аль недруги перед нами? Свои же.

— К миру с ослушниками взываешь?

— Кто ослушник, князь Андрей? — со смешком спросил князь Константин Борисович.

— Москва Переяславское княжество на себя приняла.

— По воле покойного князя Ивана Дмитриевича, — возразил ростовский князь.

— С Переяславским княжеством великому князю разбираться.

Пожал плечами Константин Борисович и встал:

— В таком разе и судитесь с Даниилом Александровичем.

Сказал и вышел из шатра, а за ним последовал воевода Дрозд.

Князь Андрей Александрович повернулся к боярину Ереме:

— Вели дружине изготовиться в обратный путь. Поклонюсь хану Тохте, чтобы рассудил нас с Даниилом. Ежели так далее пойдет, не будет сладу с Москвой.

* * *

Веселым хмельным застольем прощались Даниил Александрович и Михаил Ярославич. Вместе с ближними боярами пировали на горе. Сошлись в хоромах покойного князя Переяславского Ивана Дмитриевича. А кому места в просторной трапезной не досталось, тем столы во дворе поставили, благо день погожий, теплый.

По стенам трапезной — полки резные с посудой драгоценной, охотничьи трофеи, добытые переяславскими князьями, лук, который, по преданиям, повесил князь Ярослав Ярославич.

Князья Даниил Александрович и Михаил Ярославич сидели за дубовым столом на помосте, а ниже Юрий с Иваном да сын князя Тверского Александр, похожий на отца, — крупный, русоволосый, годами, как и Юрий.

Князья и бояре пили за дружбу, славили Всевышнего, что не довел до кровопролития, и удивлялись, отчего хан, милости которого так щедро сыпались на великого князя, на сей раз не послал Орду на Русь.

— Мыслимо ли, — говорил Даниил Александрович, положив руку на плечо Михаилу Ярославичу, — брат на брата войной шел!

Тверской князь кивнул, а Даниил продолжал:

— Мы с тобой, Михайло, от одних корней, Ярославовых, не забудем этого.

Иван к Юрию подался, шепнул:

— Предадут, ох как предадут, ровно Иуда Христа.

Александр услышал, однако не возразил. Может, и прав меньший Даниилович? Сыну тверского князя Иван не приглянулся: ни ростом не вышел, ни обличьем.

Говорили, умом Бог не обидел, но как в том убедиться, коли Александр с Иваном редко виделись?

— И оное случается? — насмешливо спросил Юрий у брата.

— Свершится, брат, и мы станем тому свидетелями.

— Ужели?

— Вспомни Священное Писание: когда пропоют петухи.

Юрий повернул голову к Александру:

— Чай, слыхал, о чем Иван плел, — так это хмель в нем взыграл, а то и потехи ради.

И поднял кубок:

— Мыслю, Тверь с Москвой одной веревкой связаны, пока Владимир над ними стоит.

В самом торце стола теснились переяславские бояре со своим посадником Игнатом, они тот разговор слышали. Посадник переглянулся с товарищами. Те кивнули, будто ведая, о чем Игнат сказывать будет. Встал кряжистый, седобородый посадник, заговорил трубным голосом:

— Князь Даниил Александрович, отныне ты нам князь и вместо отца. Одним уделом мы повязаны, и где главный город — Москва ли, Переяславль, — не о том мое слово. Мы, бояре переяславские, в чести были у князя Ивана, верим, и ты нас не обидишь.

Среди переяславцев прошел гул одобрения, а князь Даниил подошел к ним, руку поднял:

— Зрите, бояре, пальцы, и каждый из них мне дорог. Так и вы мне.

— Верим, князь.

А посадник свое гнет:

— Ужели кто в том сомнение держал? Мы, князь, не о том речь ведем: дал бы ты нам на княжение своего сына Юрия.

Нахмурился Даниил Александрович:

— Я, бояре, думал о том и с сыновьями разговор имел. Два удела ныне в один тугой узел связаны, и не дробить его — такова моя воля. Вас же, бояре, заверяю: вы мне так же любы, как и московские.

* * *

Над притихшим, спящим Переяславлем подрагивали редкие крупные звезды. Поднялся Даниил Александрович по крутой лестнице на угловую стрельницу, осмотрелся. В серебристом свете луны смутно угадывался ближний лес. Там две деревни, одна за другой, но князю их не видно: все сливается в ночи. Темнеет освободившееся от снега поле. Днем на нем зеленеют латки озими. Совсем рядом с городом заросший кустами овраг.

Кутаясь в шубу, князь слушал, как перекликаются на стенах дозорные. Вот заухал сыч, заплакал обиженно. Воздух свежий, с весенним ночным морозцем. Дышалось легко, будто пил князь хмельное вино.

Вчера утром князь Даниил проводил тверичей, обнимались с Михаилом, в дружбе клялись. А на той неделе покинет Переяславль и он, Даниил, а здесь, в Переяславле, останется посадник Игнат. Пожалуй, лучше не сыскать: и разумом наделен, и характером тверд, справедлив. Боярин и люду переяславскому по сердцу.

В эти размышления неожиданно вмешался внутренний голос: понапрасну ты-де благодушествуешь. Аль запамятовал брата Андрея? Не даст он тебе покоя, наведет на Русь татар… Голос тихий, въедливый.

Вздрогнул Даниил. Правду, истинную правду услышал. Не оставит Андрей своих подлых замыслов, отправится с жалобой к Тохте, и ежели хан поверит ему, то вернется великий князь с татарами, как уже не единожды случалось, причинят разор Москве и Тверь достанут. Эвон, когда Андрей с Дмитрием тяжбу за великое княжество затеяли, кто помог владимирскому князю? Ордынцы. И за то Андрей с ними Русью расплачивался…

Спустился князь с башенки, направился в хоромы. Теперь его мысли перебросились на те дни, когда Андрей с Дмитрием враждовали. Андрей начал и его, Даниила, втянул. А чем у хана доверие заслужил? Наговорил: Дмитрий-де не на Орду, а на немцев и Литву смотрит.

Тохта тем словам поверил, разгневался на Дмитрия, и пришлось тому горе мыкать. Сначала бежал в Новгород, от новгородцев и псковичей вернулся во Владимир. Его поддержал хан Ногай, и это совсем распалило Тохту. Он послал в подмогу Андрею тумен своих воинов, и те, как неводом, прошлись по русским княжествам и посадили Андрея на великокняжеский стол, а Дмитрий доживал последние годы в Волоколамском монастыре.

В опочивальне Даниил улегся на широкое ложе, прикрылся шубой и всю ночь не сомкнул глаз — все вспоминал. Думал о нелегкой судьбе Руси. На мысль пришел брат Андрей и брат Дмитрий. Вспомнил, как боярин Стодол возвестил о его смерти… А было все так…

* * *

Московские княжьи хоромы бревенчатые, между бревен сухим мхом переложены и оттого даже в самую лютую зиму жаркие. Палаты и сени просторные, с переходами, лесенками и башенками да все затейливой резьбой украшены. Хоромы поставлены три года назад и еще пахнут сосной.

У князя Даниила в волосах и в бороде уже седина серебрилась, он кряжист и в движениях нетороплив. Овдовел Даниил рано и с той поры так и живет с сыновьями. Старшему, Юрию, шестнадцать сравнялось, Ивану на четырнадцатое лето повернуло. Остальных трех Даниил Александрович в подгородном княжьем селе Ломотне держит под присмотром боярыни. Князь Даниил видится с ними время от времени.

В тот день воротившись с охоты, сели за стол. Трапезовал с сыновьями, когда вошел старый дворский. Даниил поднял глаза. Дворский сказал:

— Княже, гонец из Волока. Князь Дмитрий скончался. — И очи потупил.

Даниил резко поднялся, перекрестился:

— Упокой Господь его душу.

Повернулся к дворскому:

— Готовь коней, поеду с братом проститься.

Выехали на рассвете, едва засерело небо и начали гаснуть звезды. За князем следовало с десяток гридней, стремя в стремя скакал ближний боярин Стодол. Он рядом с Даниилом с того часа, как Александр Ярославич тому Москву в удел дал. С тех пор минуло три десятка лет.

Даниил перевел коня на шаг, пригладил пятерней бороду:

— Помнишь ли, Стодол, тот день, когда мы из Новгорода в Москву уезжали? Мне тогда десятый годок пошел, а ты в молодых боярах хаживал, и отец меня поучал: «Пусть тебе, Данилка, старшие братья за отца будут. Да землю бы вам заодно беречь». А по отцовской ли заповеди прожили?

Стодол промолчал, а Даниил вздохнул:

— Простишь ли меня, брат Дмитрий, и по правде ли мы жили?

Боярин повернул голову:

— Ты о чем, княже?

Даниил отмахнулся:

— Сам с собой я.

Господи, отчего ты создал человека так, что не всегда по желанию память возвращает его в прошлое, хорошее оно или плохое? Подчас человек и думать о том не хотел бы. Даниил встряхнул головой, словно прогоняя непрошеное, ан нет, вот оно наплыло…

* * *

Нелегко начинал княжение Дмитрий. После смерти Невского его ближайшие бояре пытались подбить юного Дмитрия, княжившего в Переяславле-Залесском, против великого князя Ярослава Ярославича. В ту пору Даниил совсем малый был, и Дмитрий опекал его, жалел…

В лето шесть тысяч семьсот восемьдесят четвертое, а от Рождества Христова тысяча двести семьдесят шестое Дмитрий сел на великое княжение.

Вскоре заехал в Москву к Даниилу средний брат, Андрей, князь Городецкий. Долго сидели в трапезной вдвоем, выпили медовухи с вином заморским, захмелели, а когда перебрались в палату, Андрей Городецкий язык развязал.

«Брат, — сказал он с дрожью в голосе, — как смирюсь я с властью Дмитрия над собой? Ужели тебе великое княжение Дмитрия по нраву?»

Даниил хорошо помнит, что ответил Андрею:

«Малое княжение Москва, Дмитрий сулил земли прирезать, да дальше посулов не пошел».

Андрей подогрел:

«Дмитрий о себе печется, о нас забыл. Ты меня держись, Даниил, единой бечевой мы повязаны».

И он, Даниил, пока Дмитрий на великом княжении сидел, заодно с Андреем был, хоть и видел, что Городецкий князь на место великого князя рвется…

От Москвы до Владимира дорога долгая, все вспомнилось. И теперь, когда не стало Дмитрия, Даниил вдруг подумал: а может, они с Андреем не по правде жили? Трудно было княжить Дмитрию, а на чье плечо оперся? Князья усобничали, татары разоряли Русь, прибалты Новгороду грозили. И они, родные братья, злоумышляли на Дмитрия.

Лесная дорога узкая, едва разъехаться, кони князя и боярина жмутся друг к другу. Но вот лес сменился мелколесьем, и вставшее солнце первыми лучами пробежало по кустарникам.

— Как мнишь, Стодол, поди, князь Андрей возликовал, проведав о смерти Дмитрия? Чай, ему отныне спокойней на великом княжении сидеть?

Но боярин хмыкнул. Он недолюбливал городецкого князя, коварный Андрей и Даниила за собой потянул. А Стодолу великого князя Дмитрия и укорить не в чем, княжил по уму и будто не во вред Руси. Эвон, только великое княжение принял, как хан Менга-Тимур потребовал князей к себе в Орду, воевать против непокорных кавказских аланов [29]. И отправились князья. А кто их повел? Не великий князь Дмитрий, а Андрей, князь Городецкий, и с ним Борис, князь Ростовский… Федор Ярославский да Глеб Белозерский — заединщики. Слава богу, Даниил в ту пору занемог, в Москве отсиделся, не запятнал себя подсобником недругам-татарам. А Андрей, из того похода воротившись, кичился: мы-де аланов одолели, их городок Дедяков взяли, и за это хан нам милость выказал. Чему возрадовался — с супостатами заодно встал!.. Старому и малому ведомо, Андрей Городецкий во всем на Орду оглядывается, а ныне, когда великим князем стал, аль по-иному мыслит? Неужели Даниилу то невдомек?

* * *

Заночевали на поляне. Гридни развели костер, в казане сварили кашу. Даниил есть отказался, пожевав хлебную горбушку, улегся на потник. Спать не хотелось, и он смотрел в чистое звездное небо. Густая россыпь звезд проложила молочный путь по небу. Даниил подумал, верно, на небе столько звезд, сколько людей на земле.

Костер горел жарко, в огне потрескивал сушняк, выбрасывая рой искр. Взметнувшись, они исчезали в выси.

Подобна искрам жизнь человеческая: сверкнет — вмиг гаснет. Погасла искра отца, Александра Ярославича, потухла — брата Дмитрия, канет где-то в поднебесье и его, Даниила. Минут века, и исчезнет память о них. А может, вспомнят? Вот хотя бы об отце, Александре Ярославиче. Ведь назвал же народ его Невским… Может, и Дмитрия помянут. Копорье-то он строил. А он, Даниил, какую память о себе оставит?

И снова мысли вернулись к покойному брату. Не давали успокоения угрызения совести. Даниил вспомнил козни Андрея, тот татар на Дмитрия водил. И новгородцы чем, как не коварством, отплатили Дмитрию за Копорье? Когда карелы отказались платить дань Новгороду, его жители поклонились Дмитрию, и великий князь повел полки в землю карелов. Сломив непокорных, Дмитрий велел разрушить деревянную крепость Копорье и возвести каменную, а в ней оставил своих воинов.

Новгородцы проявили недовольство: дескать, карелы их данники, а не великого князя, — и быть бы Новгороду наказанным, не вмешайся новгородский архиепископ. Он приехал во Владимир, уговорил Дмитрия не готовить войско. Великий князь встал на Шелони и дождался, пока новгородцы не ударили ему челом да ко всему признали право великого князя на Копорье…

А уж сколько забот доставили Дмитрию княжьи распри! Не успели схоронить ростовского князя Бориса Васильковича и его супругу Марию, как вскоре умер и Глеб Белозерский, наследовавший Ростов. Тут и началась вражда между сыновьями Бориса. Дмитрий и Константин отняли у Михаила, сына Глеба, наследственную Белозерскую землю. Назрело кровопролитие. Великому князю Дмитрию удалось помирить братьев. Он отправился в Ростов и унял междоусобицу…

К полуночи сон сморил московского князя, и ему привиделось страшное. Гикая и визжа, мчатся на своих косматых лошадках татары, горят избы и дома, разбегаются люди, а татары рубят их саблями. И привел ту орду князь Андрей. Он на коне, позади его дружина, и князь Городецкий взирает на то, что творят татары. Подъехал к нему Даниил, спросил:

— Брат, к чему Русь губишь?

Андрей ощерился:

— Аль не сказывал я, мне великое княжение надобно…

Пробудился Даниил и удивился: сон, а ведь такое наяву было.

Задумав отнять у Дмитрия великое княжение, Андрей отправился в Орду с богатыми дарами и оклеветал брата. С татарами и ханским ярлыком на великое княжение он появился в Муроме и велел князьям прийти к нему. Те прибыли с дружинами и признали Андрея великим князем. Ордынцы разорили Муром, Владимир, Суздаль, Ростов, Тверь. Там, где прошла орда, остались пепелища. Татары сожгли Переяславль, получили от Андрея обильные дары и покинули Русь…

Дождавшись утра, Даниил велел трогаться в дальнейший путь. Отдохнувшие кони пошли весело, а московский князь, сидя в седле, снова погрузился в воспоминания…

Дмитрий бежал в Новгород, однако новгородцы отказались защищать его и потребовали покинуть Копорье. Они разрушили крепость и признали Андрея великим князем.

Когда татары оставили Русь и убрались в Орду, Дмитрий вернулся во Владимир, но Андрей вновь отправился в Сарай за подмогой, а Дмитрий поехал к хану Ногаю искать правды.

Ногай возвратил ему великое княжение, после чего Андрей до поры не оспаривал право старшего брата. На виду помирились, но городецкий князь затаился, выжидал…

— Княже, — сказал Стодол, — второй день пути, а ты все молчишь. Ужели смерть брата гнетет?

Даниил повернулся к боярину:

— Твоя правда.

Чуть помолчал, продолжил:

— У нас с Дмитрием и Андреем одна кровь, так отчего мы забыли о том? Злоба и алчность одолели нас. Ныне терзаюсь я.

— То, княже, кончина Дмитрия тебя к совести, к ответу воззвала.

Даниил приостановил коня:

— Эх, боярин, мне бы ранее очнуться, а не слепцом хаживать, брату Андрею в его кознях помогать да татар на Русь водить. Эвон, что татарские баскаки вытворяют! Чай, не запамятовал, как баскак Хивинец Курскую землю разорил, а князь Олег Рыльский и Святослав Липецкий в междоусобице смерть себе сыскали? Князья русские друг друга режут, а ханам того и надобно.

Отмолчался Стодол, да и что говорить? Лишь додумал: «Поздно каяться. Не вдвоем ли вы с Андреем злоумышляли против Дмитрия, не ты ли, Даниил, Городецкому князю угождал, Андрея на великом княжении хотел видеть? Это вас остерегаясь, великий князь Дмитрий опоры у Великого Новгорода искал, но не находил. А вы в озлоблении на Дмитрия удельных князей подбивали, и с зятем Ногая Федором Ярославским Дмитрия в Орде оболгали, и привели на Русь татарские полки. Их царевич Дюденя разорил землю русскую…»

Стодол покачал головой. Даниил догадался, о чем подумал боярин.

— Да, я впустил царевича Дюденю в Москву, но как было иначе?

Стодол не стал пререкаться, мысленно сказал себе: «Да иначе и не могло быть, ведь вы с Андреем сообща Дмитрия изводили. В тот раз разве что Михаил Тверской собирал рать на татар. Но ни ты, Даниил, ни кто-либо иной из князей не поддержал Михаила, а когда татары в Орду удалились, Андрей не без вашей помощи принудил Дмитрия от великого княжения отказаться! Не от тоски ли он постриг принял и скончался?»

— Чай, смерть князя Дмитрия угомонит князя Андрея, — насмешливо промолвил Стодол.

Но теперь отмолчался Даниил… Память напомнила ему, как свиделись они с Дмитрием в последний раз. Это произошло, когда он, Даниил, был в Торжке. Отсюда, сделав изрядный крюк, завернул в Волочек. Подъезжая, издалека разглядел бревенчатые монастырские стены, стрельчатую часовню, трапезную и приземистые кельи.

Оставив коня гридину, Даниил через распахнутые ворота вступил на поросший травой двор. У двери часовни увидел игумена, маленького, древнего, как сам монастырь, старца Аввакума.

Даниил низко поклонился:

— Благослови, отче.

На московского князя смотрели мудрые, глубоко сидящие глаза. Тихо, но внятно Аввакум спросил:

— Ты, князь Даниил, инока Дмитрия повидать вознамерился? Ступай на задний двор, он там дрова колет.

Завидев приближающегося брата, Дмитрий отложил топор. В очах ни радости, ни удивления. Спросил глухо:

— Зачем явился ты, Даниил, в обитель?

Перед московским князем стоял исхудавший, осунувшийся старик в черном монашеском одеянии. Даниил и рта не успел открыть, как Дмитрий продолжил:

— В жизни иноческой, в молитвах утешения ищу. Зачем нарушил покой? И не суди меня, уезжай. Я сам себе судья, да еще Отец наш, Всевышний.

Склонился Даниил в низком и долгом поклоне, медленно вышел за ворота. Грудь сжало, понял: не видеться ему больше с братом…

Гридин подвел коня, придержал стремя. Отъезжая от монастыря, Даниил оглянулся, но Дмитрия из-за бревенчатого забора не увидел.

Глава 10

Стонала русская земля, кровавыми слезами умывалась. Уже шесть десятилетий прошло, как поработили ее татаро-монголы. Ведут учет русским людям ордынские счетчики, собирают выход — дань — ханские баскаки. На невольничьих рынках Сарая и Кафы торгуют рабами-русичами. Трудятся они в Орде и Константинополе, в Персии и на Востоке, за морем Хвалисским. Прикованы к скамьям на военных кораблях Византии и Венеции, их весла выгребают воды в Русском и Средиземном морях. Руками искусных мастеров из Руси отстраивается столица ордынцев и богатеет Золотая Орда.

Ордынская сабля нависла над Русью. Опасность подстерегала Русь не только с Востока, она подступила к ней и с Запада. Еще при жизни Александра Невского, княжившего в Новгороде, немецкие рыцари пытались прощупать русичей силой, но получили достойный отпор. Рыцарские ордены — Ливонский и Тевтонский — старались подчинить литовские племена. И тогда перед лицом опасности литовцы начали объединяться. Их князь Миндовг, заняв Новгородок, распространил власть не только на литовские племена, но и на некоторых русских князей, правивших в верховьях Немана. Под власть Литвы попали земли Черной Руси: Гродно и Минск, часть Полоцкого княжества, Витебского, Смоленского.

Теснимая с Востока и Запада, Русь сопротивлялась…

* * *

Чем больше лет прибывало князю Даниилу Александровичу и гуще покрывала седина голову и бороду, тем чаще и ярче подступали воспоминания о далеких годах детства в Новгороде, где княжил отец Александр Ярославич.

Буйный, горластый Господин Великий Новгород с его концами, в которых жили мастеровые и торговые люди, Волхов с наплавным мостом, соединяющий две стороны города, Детинец, собор Святой Софии, вече, собирающееся по ударам колокола, шумное, драчливое…

По теплу, когда вскрывался Волхов, новгородцы провожали ушкуйников — ребят лихих, отчаянных. Они уходили покорять для Новгорода новые земли, строить городки и укрепления. До самого Белого моря и до гор Уральских доставали ушкуйники.

Стоял Великий Новгород на перекрестке главных торговых дорог, собирал пошлину с гостей и сам вел торговые дела со многими землями.

О несметных сокровищах Новгорода говорили в замках шведских и датских королей, во дворце венецианского дожа и в палатах византийского императора, о богатстве Господина Великого Новгорода знали император германский и хан Золотой Орды.

Разрушив города Руси и сломив сопротивление удельных князей, хан Батый двинул свои несметные полчища на Новгород. Как саранча, летящая плотной тучей, поедающая все по пути, шла орда, и черный след оставался на земле после нее.

Страх обуял новгородцев. Но неожиданно Батый повернул орду и пошел на Киев, чтобы оттуда ринуться на венгров и поляков.

Что же остановило непобедимого хана, внука могучего Чингиса? Путь на Новгород перекрыли полчищам Батыя болота. Хан сам видел, как тонули в трясине его передовые отряды. Топи беспощадно поглощали и воинов, и коней, засасывали их, и тогда жуткий вой сотрясал всю окрестность.

Пользуясь ослаблением русских княжеств, скандинавские предводители, литовские князья и немецкие рыцари пытались овладеть землями Новгорода, но горожане дали им отпор.

Но когда хан Батый, вернувшись из Западной Европы, создал свое ханство — Золотую Орду, он призвал к себе русских князей и объявил их своими данниками. На Русь наехали баскаки и счетчики с многочисленными отрядами, а в Орду потянулись вереницы русских рабов, заскрипели колеса татарских высоких арб, груженных ордынским выходом. И не выстоял Господин Великий Новгород. И хоть не признали новгородцы себя покоренными, но отныне вынуждены были выплачивать Орде немалую дань.

Богател торговый город Новгород, твердо стоял на западных рубежах Руси.

Упрямы и непостоянны новгородцы: сегодня одному великому князю присягают, завтра другому. То великого князя Дмитрия Александровича признавали — ан не угодил им, то к Андрею Александровичу повернулись, его великим князем назвали… О псковичах и новгородцах думал князь Даниил, и вдруг явилась мысль: рассудил бы кто-нибудь их спор, спор братьев, сыновей Александра Невского!

Однако кто станет судьей? Был бы жив храбрый Довмонт, князь Псковский, — иное дело. Даниил видел Довмонта, когда молодой литовский князь явился в Псков и попросил убежища. До этого он служил великому князю литовскому Миндовгу, но, когда тот отнял у него жену, поднял против него мятеж, убил Миндовга и отправился на Русь. Довмонт княжил в Пскове больше тридцати лет и своими подвигами снискал себе славу. Не Довмонт ли предоставил последний приют переяславскому князю Дмитрию, когда тот отрекся от великого княжения в пользу городецкого князя Андрея?.. Второе лето, как нет в живых Довмонта. А перед тем одержал он победу над немцами из Ливонского ордена. Когда те осадили Псков, грабили монастыри, убивали монахов и женщин с детьми, старый, больной воевода Довмонт вывел из города свою дружину.

— Помните, — сказал он воинам, — за вами отечество! За веру Божью не знайте страха!

И здесь, на берегу реки Великой, Довмонт разгромил рыцарей.

Довмонт обнес Псков каменной стеной, и власть его простерлась почти до Полоцка.

После той победы над немцами Тохта позвал Довмонта, но псковский воевода умер, так и не изведав ордынского унижения…

* * *

Шло лето шесть тысяч восемьсот девятое, а от Рождества Христова одна тысяча триста первое. Великий князь владимирский Андрей Александрович принимал новгородское посольство. Много раз приезжали к нему новгородцы, просили помощи. Одолели шведы. Пятину, какую освоили ушкуйники, — карельские земли, — шведы посчитали своей. Их ярл Сиге заложил крепость и назвал ее Кексгольм.

К Кексгольму подступили новгородцы, взяли крепость на щит, не оставив в живых ни одного шведа. Новгородцы срыли вал и засыпали ров, а на берегу Финского залива восстановили свою крепость Копорье. Минуло пять лет, и огромный шведский флот бросил якоря в Неве. Его привел маршал Торкель Кнутсен — государственный правитель Швеции. Здесь, при устье Охты, шведы заложили крепость Ландскрону.

Засланные в стан новгородцев шведские лазутчики выведали, что их флоту угрожает опасность: новгородцы вознамерились пустить на шведский флот свои корабли на Ладожском озере.

Маршал Торкель тут же велел оградить Неву, а воевода Коттильмундсон встретил высадившихся новгородцев и разгромил их.

Ударил новгородский вечевой колокол, бурлил люд:

— Свеи отнимают у нас землицу карелов!

— Они закроют наш торговый путь!

И приговорило вече:

— Слать гонца во Владимир, молить великого князя Андрея Александровича прийти к нам с воинством, изгнать свеев из озерной Карелии…

* * *

В тот же тысяча триста первый год двинулась низовая рать в далекий путь, в край озер и вод — Карелию, чтобы очистить ее от шведов. Построив крепость Ландскрону и посадив в ней многочисленный гарнизон, они считали, что обосновались здесь прочно.

Шли ратники из княжеств Владимирского и Переяславского, Ярославского, Ростовского и Московского, из разных городов, а когда миновали Великий Новгород, пристало к ним новгородское ополчение.

Двигалось воинство на конях и пешим, а от Ладожского озера подняли паруса на своих ладьях ушкуйники, повернули к Охте.

Осадили русичи Ландскрону, потребовал великий князь Андрей от коменданта крепости ярла Стена сдачи, но тот ответил надменно:

— Здесь наш гарнизон, и он готов к сражению. Мы овладели этим краем не для того, чтобы его возвращать…

Месяц и другой осаждали русские полки Ландскрону. Голод и мор наступили в крепости. И тогда великий князь Андрей Александрович велел начать приступ.

В несколько дней русские ратники разрушили и подожгли укрепления, не ведая пощады, убивали шведов, и вскоре не осталось в живых ни одного защитника Ландскроны.

Взирая на пожар, слушая крики и вопли, князь Андрей Александрович говорил воеводе, боярину Ереме:

— Очистив от свеев землю карелов, я привязал разгульных новгородцев к власти великого князя владимирского, а будущей весной поклонюсь хану, и с его милостью Московское княжество ужмется до того удела, каким оно было во времена, когда Даниил получил его от отца, Александра Ярославича.

* * *

За два года до того, как ходила низовая рать на шведскую крепость Ландскрону, из Киева через Чернигов, Брянск на Москву, а оттуда в стольный город Владимир прибыл последний поезд с книжной библиотекой митрополита.

Давно понял владыка Максим, что миновали времена Киевской Руси, настала пора ростово-суздальских княжеств Руси Залесской, что отсюда начнется воссоединение русских уделов и освобождение русской земли от ордынского ига. Потому и перенес владыка митрополичий престол Русской православной церкви из Киева во Владимир.

С виду не жилец, Максим, высокий старик в обвисшей монашеской рясе на худом теле и черной бархатной скуфейке, прикрывающей редкий пушок на голове, несмотря на преклонные годы, сохранил на редкость здравый ум, трезвое суждение, а его мудрые глаза, казалось, замечали все.

Андрей Александрович побаивался митрополита, а потому редко являлся к нему. Великому князю чудилось: владыка Максим едва дышит, однако лезет своим оком в самую душу, читает его сокровенные мысли о власти, которую обрел, опираясь на татар.

Однажды митрополит явился в княжьи хоромы. Отрок торопливо распахнул перед ним двери, и Максим, постукивая посохом, вступил в палату. В ту пору князь вел речь с тиуном Елистратом о запасах, какие остались с прошлого полюдья. Увидев митрополита, князь пошел ему навстречу:

— Благослови, владыка.

Митрополит осенил его двуперстием, проделал то же с тиуном, после чего Елистрат удалился, прихрамывая, а князь молвил, указав на плетенное из лозы кресло:

— Садись, владыка, обскажи свои заботы.

Поправив рясу, митрополит сел.

— Редко вижу тебя в храме Господнем, великий князь, оттого и нужды наши тебе неведомы.

— О-хо-хо, владыка, в мирских хлопотах дни пролетают.

— Не приступай к делам мирским, не воздав хвалу Господу. На тебя, князь, люд взирает.

— Люд? — Князь Андрей Александрович усмехнулся. — Люд, владыка, волком на меня косится.

— А задумывался ли ты, княже, отчего?

— Ужели мне о том размышлять?

— Стоило бы, князь Андрей. Прежде на вас, Александровичей, люд как на сыновей светлой памяти князя Невского смотрел, когда он вам уделы выделял. Но когда вы распри меж собой затеяли да татар на Русь наводить принялись и зорить ее, а народ на поругание обрекли, за что любить вас?

— Дмитрий с Ногаем связался.

— А ты, князь, в Сарай дорогу протоптал. Слух есть, и ныне к хану намерился?

— Управы на Даниила и Михаилу искать. Они меня Переяславля лишили, а ведомо — я един, великий князь, на него право имею. Переяславское княжество от Владимирского повело начало.

— Мыслишь с татарами вернуться, кровью страх нагнать? Не суд — расправу чинить?

Андрей Александрович насупился:

— За этим пришел, владыка?

Митрополит вздохнул, поднялся:

— Беден народ наш, князь, обнищали и приходы церкви: скудны княжьи пожертвования. Припомни, великий князь, когда подавал ты на храм Господень? Ты хану отвозишь много боле, а все для того, чтоб ордынцы твою власть поддержали. Как ответишь ты, великий князь, на Божьем суде за свои деяния?

— Я сам себе судья на этом свете, владыка. — Андрей резко вскочил.

— Гордыней обуян ты, великий князь.

Вскинув голову, митрополит не спеша покинул княжьи хоромы.

* * *

От Владимира до Суздаля великого князя сопровождали боярин Ерема и десятка два гридней. До Боголюбова ехали берегом Клязьмы, затем дорога повернула к северу. Сначала она петляла лесом, но ближе к Суздалю вырвалась на равнину, где поля и деревни на открытом просторе далеко просматривались.

Ерема ехал с князем стремя в стремя. Кони шли шагом, позванивая сбруей, и боярин думал о том, что быть у князя первым советчиком — честь большая, но и опасная. Эвон, как было с Семеном Тонгалиевичем. Еще в Городце был он любимцем князя Андрея, и слух шел, что это он подбил городецкого князя начать борьбу за великое княжение.

Когда о том проведал Дмитрий, то подослал к боярину убийц, и те жестоко расправились с Семеном Тонгалиевичем…

При мысли об этом у боярина Еремы холод гулял под рубахой: ну как и его такая судьба ждет?

В пути князь Андрей вспомнил, о чем у него был разговор с митрополитом, молвил Ереме:

— Владыке бы Даниила воззвать к покорности, ан не поймет Максим, что великому князю без татар не обойтись. Звать их, да не токмо Даниила, но и Михайлу Тверского проучить. Вишь, возомнил себя выше великого князя! Владыке бы сказать: «К смирению приведи их, князь Андрей Александрович, и другие князья за ними потянутся…»

— Воистину, княже. Эвон, как Федор и Константин хвосты поджали, когда надобно было меч на Даниила и Михайлу обнажить. Только бы дал Тохта воинов — князей кровью умыть и княжества их разорить. Они того заслужили, великий князь.

Кивнул князь Андрей:

— Сказывал митрополит о нелюбви ко мне русичей: татар-де я привечаю. Аль мне с князьями удельными в мире жить, ежели они против меня злоумышляют? Меч мой кровью не измазан, а в саблях татарских я не волен. Хан своих воинов посылает на Русь власть великого князя укреплять.

— Твою власть хан ярлыком закрепил.

— Верно, боярин Ерема. А вон и главы собора завиднелись, поглядим, чем нас Суздаль порадует.

* * *

В безлесном плодородном ополье со времен первых князей встал Суздаль. Рубленый кремль на горке, у небольшой реки Каменки, впадающей в Нерль, хоромы и дома, торговые ряды и мастерские ремесленного люда, вал и ров, а над всем Суздалем высятся каменные церкви и собор Рождества Богородицы.

Посадские ремесленники на всякие дела тут горазды. Но особенно славен Суздаль искусными каменщиками.

Под горой, в зелени деревьев, Александровский монастырь, а в стороне обнесенная высоким тыном женская обитель с деревянными кельями, трапезной, рубленой церковкой и хозяйственными постройками. Монастырь малый, в нем десятка два монахинь и послушниц.

Подъехав к воротам, князь Андрей Александрович спешился и, передав поводья гридину, наказал боярину Ереме:

— Жди меня здесь.

Войдя во внутренний дворик, великий князь осмотрелся. Тихо и безлюдно, будто и жизни здесь нет. Молодая послушница провела князя к игуменье. Пригнувшись под притолокой, Андрей Александрович вошел в келью. В полумраке увидел Анастасию. Она стояла у налоя, спиной к двери, оглянулась, и князь смутно различил ее лицо.

— Здрава будь, Анастасия, — сказал князь.

Игуменья глухо, но внятно выдохнула:

— Здрав будь, великий князь.

— Вот приехал глянуть на тебя, Анастасия.

— Здесь нет Анастасии, великий князь, здесь игуменья мать Варвара.

— Может, дозволишь присесть, мать Варвара? — чуть насмешливо спросил князь Андрей. — В ногах-то правды, чай, нет.

— Садись, великий князь.

Игуменья дождалась, пока князь уселся, сама присела на скамью напротив.

— Скажи, великий князь Андрей Александрович, что привело тебя сюда?

— Аль не догадываешься? Я ведь и поныне люблю тебя, потому просить намерился: вернись.

Игуменья удивилась:

— Как можешь говорить о том? Я Богу служу и от мирской жизни отреклась.

Князь насупился:

— Не Варвара ты, не игуменья, а жена моя, Анастасия.

— Была, князь. Зри во мне и чти мать настоятельницу.

Долго сидели молча, наконец игуменья обронила:

— Очнись, великий князь, на жизнь свою взгляни.

— Чего зреть ее?

— Аль нечего? Ведь всем нам на суде Господнем ответ держать. Всегда ли по правде жил?

— Я не затем к тебе приехал, чтобы обиды выслушивать.

— Великий князь Андрей Александрович, я многогрешна и за то у Господа прощения прошу, ты же о своих прегрешениях подумай. А они у тебя тяжкие.

— В чем?

— Не одним днем живи. Помни, что скажут о тебе потомки, народ, коему жить суждено. О брате Дмитрии вспомни. В жизни его суетной не ты ли, Андрей, повинен?

Князь усмехнулся:

— Ты мыслишь умом монахини, а я великий князь и живу, как мне определено свыше.

— Ужели определено свыше не мир нести, а раздор, прожить в ненависти, а у потомков заслужить презрение?

— Умолкни, мать Варвара! — Князь поднялся. — Я подобное от митрополита слыхивал. Молись, игуменья.

Не прощаясь, великий князь покинул келью…

* * *

Во дворе великокняжеских хором собралась вся старейшая дружина. Провожали великого князя в Орду.

В том году Андрей Александрович и не поехал бы: время на осень повернуло, начались холода, дожди зачастили, развезло. Но ближе к зиме, когда уже ударили первые заморозки, появился во Владимире баскак Ахмат, служивший прежде Ногаю, но переметнувшийся к хану Тохте.

Был Ахмат послан на Русь собирать ордынский выход, и привез он князю Андрею Александровичу повеление явиться в Сарай.

Вызов Тохты нагнал на великого князя страх; но, сколько ни допытывался он у Ахмата, зачем вызван в Орду, баскак не ответил — видно, и сам не ведал.

Спешно собрался князь Андрей, нагрузили короба мехами, уложили в ларцы дорогие украшения, попрощались наспех и пустились в путь. В дороге и зиму встретили.

Колючий снег вперемешку с мелким дождем сопровождал спутников до самого Сарая. Обмерзали кони, обледеневала одежда на всадниках, колом стояли сыромятные гужи. Нудно скрипели колеса груженых телег, на которых везли не только дары и пропитание, но и дрова: в степи их не сыскать, а от мокрого бурьяна-сухостоя разве что едкий дым по сырой земле стлался.

У костров отогревались, варили еду, обсушивались и, соорудив из телег защиту, отдыхали, чтобы поутру снова отправиться в дальний путь.

Мрачен князь Андрей, и мысли у него мрачные. С того лета, как побывал у хана княжич Юрий, чует князь неприязнь Тохты к нему. Как бы не отобрал у него ярлык на великое княжение, не передал другому. И оттого делается князю Андрею Александровичу страшно.

Одно желание одолевает его — вымолить ханское доверие, заслужить милость Тохты, сохранить за собой ярлык. Ужели доведется погибель в Орде принять?

Гадал великий князь: кто ныне у хана в чести, кому первому подарки поднести, суметь ублажить, чтобы тот слово за него, Андрея Александровича, замолвил? Верная тропинка к сердцу через женщину, но известно, что у Тохты нет любимой жены. Некоторое время ханским доверием пользовался царевич Дюденя. Это он приводил к городецкому князю воинов и помог одолеть Дмитрия. С помощью Дюдени сел князь Андрей на владимирский стол.

В Сарае великий князь должен сначала повидать епископа Исмаила: кому, как не владыке, знать, кто у Тохты в любимцах. И лишь потом можно отправиться ко всем царевичам и мурзам и их многочисленным женам. Он будет низко кланяться им, одаривать, и чем влиятельнее сановник, тем богаче дары. Сколько раз он, князь Андрей, ублажал алчных ханских придворных, раздавал им золотые и серебряные украшения, камни драгоценные! Давал связками шкурки беличьи, куньи, соболиные и иные меха из зверя, какой водится в российских лесах…

На всем степном пути редкие татарские дозоры. Ордынцам некого остерегаться: разве есть сила, коя смеет обнажить сабли против тех, кто поставил на колени полмира и заставил содрогнуться вселенную? Перед великим и непобедимым ханом падают ниц короли и князья. Князю Андрею ведомо: отец, Александр Ярославич Невский, уж на что горд и своенравен был, однако сломился, отправился в Орду на позор и унижение.

И не мыслит князь Андрей, что настанет время, когда падет ордынское иго. Ужели такое может случиться? Кто сломает хребет Змею Горынычу? Откуда погибель на него нагрянет?

Невдомек великому князю Владимирскому, что сомнут ордынцев русичи, а первым нанесет удар праправнук Александра Невского, будущий князь Московской Руси Дмитрий, кого народ наречет Донским…

В пору излома, когда осень уступает зиме, уныла степь. Чуть не задевая землю, плывут рваные тучи. Попряталось все живое, и только на вершине кургана, каких множество в степи, хохлится орел.

Породистый конь под великим князем, мокрый от дождя и снега, прядет тонкими ушами, осторожно выбирает дорогу. Сутулясь, немного оборотясь в сторону, сидит в седле князь Андрей. Тяжелый меч оттягивает пояс. Но великий князь не упомнит, когда и обнажал его. Все, что имеет, даже великокняжескую власть, обрел интригами, заговорами. Оболгал брата Дмитрия перед ханом, навел на Русь царевича Дюденю. Разорили и ограбили татары города и деревни, проливали кровь, но он, князь Андрей, сам участия в том не принимал, только взирал со стороны…

— Княже, — сказал боярин Ерема, — Сарай близок, дымы чую. — И потянул мясистым носом воздух.

Князь осмотрелся, промолвил:

— За тем дальним курганом откроется…

* * *

Тлели в жаровне угли, и скудное тепло едва расползалось по темной каморе. На заплесневелых стенах поблескивали капли сырости. Скинув шубу и оставшись в меховой телогрее поверх суконного кафтана, князь грел над огнем руки. Он чувствовал, как лениво вливается в него тепло и морит сон. В который раз князь Андрей помянул недобрым словом ордынцев, что живут без стола и скамей, сидят на земле, свернув калачиком ноги. Никакого отдыха ни ногам, ни телу. Ко всему — нет душе покоя. Вчера навестил великий князь епископа Исмаила, весь вечер провел у него. Узнал, что Дюденя по-прежнему у Тохты в доверии, и от того, что он нашепчет хану, будет зависеть судьба князя Андрея Александровича. Теперь великий князь владимирский станет добиваться встречи с царевичем, но прежде надо попасть к его молодой жене, хорезмийке, коя, сказывают, имеет огромное влияние на Дюденю. Князь Андрей приготовил для нее золотые колты с рубиновыми каменьями, пояс в изумрудах да парчи штуку, серебряной нитью расшитую, не считая шелка да бархата. Великому князю обещали, что хорезмийка примет его…

Закрыл князь глаза, епископа вспомнил. Просил его Исмаил выкупить суздальского мастера: знатный-де каменщик, такие Руси сгодятся.

Уговаривал, а князь Андрей ему в ответ:

— Мастер? Русь мастерами добрыми богата, а на выкуп невольников у меня денег нет. И не желаю лишнего гнева ханского. Ну как скажет Тохта: вишь, разбогател, деньги-то откуда, может, выход утаиваешь? Нет, владыка, не проси. Значит, у того мастера судьба такая — хану дворец возводить.

В камору заглянул боярин. Князь Андрей открыл глаза:

— А, Ерема, умащивайся, ноги калачом сплетай. Сколь в Орду приезжаю, все не привыкну.

— Чай, не татарин.

— Что слыхивал?

— У мурзы Четы побывал, два десятка беличьих шкурок поднес, язык развязал. Сказывал, баскак Ахмат тобой недоволен, выход-де мал, и то до ханских ушей докатилось.

— Ахматка подл, а уж я ли его обижал? И откуда богатому выходу быть, скудеет земля.

Промолчал Ерема, а князь спросил:

— В великом ли гневе хан?

— Чета того не ведает.

— И на том спасибо. Знать будем, откуда ветер дует. Но Ахматкин навет еще не такая печаль — я думал, брат Даниил наследил. — Великий князь повеселел: — Утешил, боярин, теперь Тохту бы улестить, покланяться да посулить: добрый ясак-де баскак собирать будет.

— Еще прознал, будто Ахматка добивался получить сбор ясака в Ростовской земле на откуп.

Князь посмотрел удивленно:

Не сыты ли баскаки возмущением против хивинца?

— Мыслю, княже, дал бы нам хан ярлык самим собирать ордынский выход: и Орде спокойней, и нам, гляди, чего перепадет.

— Ты, Ерема, мудрец, но о том не время речь вести, ныне оправдаться приехали. Ко всему, княжье недовольство вызовем, скажут, великий князь баскаком сделался, в своей земле откупщик.

Помолчали. Но вот Ерема начал:

— Прости, княже, все не осмеливался вопрос тебе задать. В Суздале ты у княгини побывал — поди, звал воротиться?

Андрей Александрович недовольно поморщился:

— Пусть молится.

Боярин почесал затылок:

— Однако велик ли грех за ней?

— Ей виднее.

— Тебе бы, княже, с ханом породниться, взять в жены ту, на какую Тохта укажет. Тогда и князья удельные присмиреют.

— И без того хвосты подожмут. — Великий князь зевнул: — На сегодня довольно разговоров, боярин, спать хочу. Эвон, улягусь в уголке, будто пес бездомный. И это русский князь-то…

* * *

На левое и правое побережье Москвы-реки надвинулась иссиня-черная туча. Рванул ветер, завихрил, поднял не скованную льдом воду, сорвал местами плохо уложенную солому на крышах изб и утих разом, будто и не дул. Потом налетели крупные снежные хлопья, и вскоре снег валил белой стеной — в двух шагах человека не видно.

В такую пору в домике Олексы и Дарьи закричал младенец. Дарья родила. Старая повитуха выбралась из-за печи, где лежала роженица, поклонилась замершему у двери Олексе:

— Радуйся, молодец, дочь у тебя. Голосистая, крепкая.

От счастья Олекса не знал, что и отвечать, к Дарье кинулся. А она, уставшая, но умиротворенная, только улыбалась.

С того дня поселилась в домике еще одна живая душа — Марья.

Зима в силу входила. Марья росла здоровой, прожорливой. Бывало, воротится Олекса с княжьей службы, глянет на Дарью, головой покачает:

— Всю кровинушку она у тебя выпьет. Да не корми ты ее часто, себя пожалей.

Дарья посмеивалась:

— Пусть ест, молока много. Я тебе еще не одну выращу. Ты лучше поведай, где ноне дозорил, что повидал.

Расскажет ей гридин, как день в дружине провел, и бежит по хозяйству управляться. А оно у них немалое: корова, кабанчик да кур с десяток.

В субботний вечер Дарья заводила опару, замешивала тесто, пекла хлебы, а ранним воскресным утром, еще и заря не загоралась, вытаскивала из печи румяные да духмяные пироги, укладывала их в берестяной короб, укутывала и несла на торг…

Так и жили Олекса с Дарьей.

* * *

Не одну неделю сидит великий князь Владимирский в Орде. Уже и с Дюденей увиделся, и у хорезмийки обласкан был — она его дарам, ровно дитя малое, радовалась, — а Тохта все не допускает к себе.

Кинется русский князь то к одному ханскому вельможе, то к другому, но они ухмыляются. А ведь не с пустыми руками обегал их великий князь Владимирский: все, что в Сарай привез, порастряс, лишь придерживал подарки хану. Но когда позовет его Тохта к ответу — неведомо.

Великий князь и боится этого часа, и ждет его. Он падет ниц перед грозными очами хана, и тот будет волен в его жизни и смерти. Но князь Андрей воспринимает позор как должное. Чингис и Батый поставили Русь на колени, и с той поры ханы повелевают русскими князьями, словно улусниками. Великий князь Владимирский знает, как здесь, в Орде, у хана Берке, сломили гордого и храброго отца — Александра Невского.

Его определили в живую лестницу к ханскому трону, и нога старого Берке вот-вот должна была ступить на шею и голову князю Александру, но хан велел ему подняться и встать рядом с царевичами.

Князь Андрей Александрович не мог представить, что творилось в душе отца, потому как сам он гордость свою оставлял дома, на Руси, где милостью хана Тохты повелевал князьями. Но удельные князья строптивы и не всегда покорны. Между ними часты раздоры, особенно когда делят уделы, — вот так случилось с Переяславским княжеством. По какому праву Даниил обрел его, если им владел их отец Александр Ярославич? А ведь он, великий князь, поддержал брата, когда тот Коломну к Москве прирезал. Так-то отблагодарил его Даниил, с Михаилом Тверским связался, заодно против него, великого князя Владимирского!

Ох, если бы хан поверил ему и послал с ним, князем Андреем, свои тумены, чтобы наказать и Даниила, и Михаила, а заодно и Федора Ярославского!

От злости у князя Андрея желваки на скулах заиграли. Он представил, как будут метаться удельные князья, когда великий князь явится с ордынцами. Даниил отдаст ему Переяславль, а князья подпишут ряду.

Неожиданно вспомнил, как боярин Ерема говорил: мол, тебе бы, князь, в родство с ханом войти… Оно хорошо, да что он, старый князь Андрей, станет делать с молодой женой? Может, потому и Анастасия от него в монастырь удалилась?

Анастасия… Анастасия… Как он любил ее! Да и сейчас она будто заноза в его сердце. В Суздаль ездил — теплилась надежда вернуть ее из кельи в княжьи хоромы, чтобы скинула монашескую одежду и красовалась в наряде княгини.

Прошлое нахлынуло: как в Городец ее привез и она, ладная и статная, поразила всех своим великолепием и строгостью. На память пришло, что сестра Анастасии, Ксения, — Михаила Ярославича, а надо же! — никакого родства тверской князь к нему, князю Андрею, не питает. Да и что Михайло, когда брат родной, Даниил, на него замахнулся…

Открыв дверь каморы, князь Андрей покликал отрока:

— За жаровней следи, перегорит скоро. Князя заморозишь!

Гридин вошел с мешочком деревянных углей, насыпал в жаровню, подул на загасший огонек и, когда пламя ожило, заплясало, покинул камору.

Князь Андрей Александрович смотрел на разгорающиеся угли, и мысль о том, что жизнь человека подобна огню, неожиданно завладела им. Человек рождается с искрой, в молодости в нем бушует пламя, а в старости огонь гаснет. Таким Бог создал человека, чтобы прибрать к себе, когда жизнь ему станет в тягость. Одному Богу известны начало и конец жизненного пути человека, а тот суетится, хлопочет, не задумываясь о своем временном бытии на земле…

Странно, продолжал рассуждать князь Андрей, отчего же он сам забывает об этом? И ловит себя на мысли, что боится смерти, даже вспоминать о ней не желает. Ему кажется, смерть минует его, она подкарауливает других…

* * *

Набросив на плечи бобровую шубу, великий князь покинул караван-сарай. День клонился к вечеру. Осмотрелся князь Андрей. Во дворе редко гридина увидишь. Зимой в караван-сараях безлюдно, гости торговые еще по осени разъехались. Теперь до весны, когда в столицу Орды приплывут по морю Хвалисскому и Волге купеческие суда. Опасными путями от моря Русского и гор Угорских добирались гости из разных земель. Тогда тесно делалось в караван-сараях, оживали шумные базары, а сам Сарай, с пыльными кривыми улицами, с домами и дворцами, мечетями и синагогами, православным храмом, делался многоязыким, говорливым.

И так до самых холодов…

В осенние дожди Сарай тонул в лужах. Вода и грязь по колено. В колдобинах коню под брюхо.

Князь Андрей шел к епископу, сам не ведая зачем. Видно, намеревался получить душевное успокоение. Под ногами похрустывал ледок, припорошенный тонким слоем снега. Князь подумал, что в эту пору снег сугробами завалил Русь и будет лежать до самой весны, пока не начнет греть солнце и не зазвенит капель. Тогда снега начнут оседать, из-под них потекут ручьи, а отсыревший за день снежный наст ночной мороз схватит корочкой.

Великому князю так захотелось домой — хоть волком вой, но он не волен в себе. Пока шел, Новгород вспоминал, как с отцом жил, ловил на Волхове рыбу, зимой делал во льду лунки, ставил крючья на щуку. Ребята тешились кулачными боями конец на конец, но он, князь Андрей, не упомнит, чтобы сам дрался. Заводил мальчишек, а сам смотрел на драку со стороны. Верно, оттого и ныне у него целые зубы и не перешиблена переносица. Ведь в драке в ход шло все: палки и камни, — и всегда дело кончалось кровью…

Епископ встретил великого князя радушно:

— Я, грешным делом, думал, что забыл ты меня.

— Как мог я, владыка! Благослови.

Они сели в креслица у стола. Молодой чернец поставил перед ними глиняную чашку с мочеными яблоками, деревянный поднос с горячими лепешками и мисочку с пахнущим медом.

— Мед-то, сыне, с моей борти. Видал у оконца колоды? В зиму поднял на стойки от мышей — шалят. Да утеплил, чтоб мороз не пощипал божьих тружениц. Вот уж чудно устроены: себя кормят и нам подают. Живут по Священному Писанию.

— Людям бы так.

— Люди, великий князь, те, какие по Божьим заповедям живут, а иные предали их забвению.

Князь Андрей Александрович вздохнул:

— Воистину, владыка, и я в том повинен.

— Поступки свои сам суди, а что Господь скажет на своем суде, никому не ведомо. Человек о конце жизни мыслить должен, помнить о нем.

Князь печально усмехнулся:

— Ты, владыка, будто в душу мою заглянул. О том накануне думал.

Епископ подвинул князю яблоки:

— Отведай, великий князь, они хоть и мелкие, да сочные. Так, сказываешь, о смерти думал? Навестило тебя…

— Приходило такое. А еще о суете мирской.

— Ты дела свои государственные к этим думам примеряй… Слышал, княгиня в монастырь удалилась.

Андрей Александрович кивнул.

— Не печалься, она Господу жизнь свою вручила.

— Я, владыка, смирился.

— Ты, великий князь, еще гордыню свою смири. Как пастырь говорю тебе.

— Во мне и гордость?

Епископ прищурился:

— Я ли не вижу? Соразмеряй поступки свои, великий князь.

Исмаил помолчал и продолжил:

— А беды наши в княжьих сварах. Князья русские, родство презрев, сабли и мечи обнажают. — Добавил с огорчением: — Все, все от старейшин земли русской зависит, а они пакости друг другу творят. — С укором покачал головой: — Позабыли, что и Мономаховичи корнями от Ярослава Владимировича.

— Винишь? Я ль один, сам признаешь.

— Ты, великий князь, им в отцы дан. Отчего съезд не созвать да полюбовно разойтись? Я однажды, чай, не забыл? — едва вас утихомирил. Вы уж готовы были мечи в ход пустить. А ханский посол на вас смотрел да посмеивался. Ордынцам ваша брань ровно мед.

Исмаил постучал ногтем по мисочке…

Покинул великий князь епископа, когда тьма над Сараем сгустилась. Из-за Волги дул ветер, гудел заунывно, будто волчья стая. Пока до караван-сарая добрел, ни одного человека не встретил. У самых ворот татарин к нему приблизился, промолвил:

— Великий князь, от царевича я. Завтра к хану тебя поведут, смирись и раболепствуй.

Сказал и удалился, а Андрей Александрович шубу скинул и всю ночь у жаровни просидел, одолеваемый мыслями. Гнетет его все, и потолок каморы словно еще ниже опустился, давит, ровно крышка гроба. Даже войлочный шатер, в котором великий князь будет отдыхать, возвращаясь из Орды, покажется ему хоромами по сравнению с этой затхлой берлогой.

В столице Золотой Орды русским князьям было не велено ставить шатры, им определялось жить в караван-сарае. Одному отцу, Александру Невскому, хан Берке в знак своего расположения к храброму князю дозволил разбить шатер поблизости от дворца.

Тускло мерцал каганец, чадил, за стеной похрапывали гридни. Сон не морил князя. Он вышел во двор. Высоко холодным светом горели крупные звезды. В темноте не видно Сарая, ни огонька. Где-то там, у самой Волги, — ханский дворец… О чем спросит Тохта князя Андрея, в чем винить станет?

Почувствовав, как мороз лезет под суконный кафтан, князь возвратился в камору…

Долгая и утомительная ночь. Но вот рассвело, сквозь дверную щель пробился свет. Гридин внес в камору кувшин с водой, деревянную бадейку. Слил, подал льняной рушник.

Ел великий князь нехотя. Медленно жевал хлеб с куском вареного мяса, запил хлебным квасом и принялся ждать, когда за ним придут.

* * *

Во внутреннем дворике ханского дворца его подвергли унизительному досмотру. Заломив руки, проверили, не несет ли русский князь оружия. После он оказался в полутемных сенях, где теснилась верная ханская стража. Здесь великому князю велено было снять шубу и шапку. Начальник караула провел его через первый зал, где толпились те, кто не удостоился чести стоять у ханского трона.

Сколько раз бывал во дворце князь Андрей Александрович и всегда испытывал дрожь в коленях.

Два суровых богатура, положив руки на рукоять сабель и скрестив копья, замерли у двери. Там за ней, на высоком помосте, восседал тот, кого на земле сравнивали со Всевышним.

Прежде чем Андрею Александровичу предстать перед светлыми ханскими очами, в зал внесли дары великого князя. Как воспримет их Тохта?

Наконец стража отбросила копья, кто-то невидимый распахнул перед русским князем двери, и он вступил в зал. Теперь ему предстояло сделать несколько шагов к трону и, рухнув на колени, поцеловать пол, по которому ступали ноги Тохты.

Никого не видели глаза князя Андрея: ни нойонов, теснившихся по правую и левую руку от трона, ни стоявших у стены царевичей и мурз, весь он был во власти маленького и тщедушного человека, который восседал так высоко, что казался вознесенным к самому небу.

Стоя на коленях, князь Андрей Александрович услышал тихий, скрипучий голос:

— Отвечай, конязь, отчего скудеет земля русичей?

— Великий и могучий хан, твоя власть над всей поднебесной. Земля, какую доверил ты мне, не скудеет, и ты в том убедишься, когда пришлешь своих баскаков собирать выход.

— Но отчего не повинуются тебе удельные конязи? Может, постарел ты, конязь, и надо отобрать у тебя ярлык?

— Великий хан, я слуга твой верный и дышу, пока ты мне это позволяешь.

Тохта откинулся на спинку трона, рассмеялся мелко, и в угоду хану в зале захихикали. Но вот Тохта подался вперед, и все замерли. Глаза у Тохты злые и голос резкий.

— Ха! — выдохнул он. — Ты, конязь, тявкаешь, как щенок.

В словах хана князь Андрей учуял скрытую угрозу, и дрожь снова охватила его.

— Великий и могучий хан…

— Ты, конязь, мыслил, я дам тебе тумены и мои воины накажут тех урусских конязей, какие не слушают, что плетет твой язык? Но я не дам тебе богатуров: зачем мне разорять свой урусский улус? Убирайся, я подумаю, держать ли тебя великим конязем…

Боярин Ерема поджидал князя у дворцовых ворот и по тому, как, потупив голову, Андрей Александрович вышел, понял: хан принял великого князя сурово.

Ничего не спросил боярин, молчал и князь. Только войдя в камору караван-сарая, промолвил:

— Миновало бы лихо… Коли казнят меня в Орде, тело мое домой везите. Не во Владимир — в Городец, где был отцом на княжение посажен.

— Эк заговорил, великий князь. Бог даст, все добром кончится.

— Суров был хан, суровым и приговору быть. И чем не угодил я хану? Ответь, боярин.

— То одному Богу ведомо. Но, мыслю, ежели бы Тохта намерился казнить тебя, он бы приговор там и объявил. Ты на Русь великим князем явишься, не лишит тебя хан ярлыка.

— Красно говоришь, боярин Ерема. Коли ворочусь, ярлык сохранив, поплачутся у меня Даниил и Михайло.

Ерема поддакнул:

— По всему, так. Нет у меня веры ни Москве, ни Твери, но и Федор Ярославский чем лучше? Чай, не забыл, как он повел себя, когда ты его на Переяславль позвал?

— Настанет и его час. В том разе Федор на Данииловы посулы купился.

— Прежде за московским князем хитрости не водилось.

— То прежде…

— От боярина Селюты слыхивал, княжич Иван и разумен, и храбростью наделен.

— Племянник Иван еще молод.

— Аль у волчонка нет зубов? Брать надобно, пока у него оскал, а как заматереет, горло перережет.

— Ранее Юрия должно к рукам прибрать. О-хо-хо, послал Бог племянников.

Ерема спрятал ухмылку в бороде лопатой:

— Яблоко от яблони далеко ль катится?

— И то так.

В камору заглянул гридин:

— Великий князь, к тебе царевич.

Отстранив гридина, Дюденя ворвался в камору:

— Радуйся, князь Андрей, хан тебе жизнь даровал и ярлык за тобой оставил.

Великий князь перекрестился:

— Услышал Господь мою молитву. — Повернулся к боярину: — Принеси, Ерема, царевичу два десятка рухляди за добрую весть. Я ведаю, и его слово ханом услышано…

Проводив царевича, князь Андрей бросил Ереме:

— Вели, боярин, еды подать, оголодал я…

* * *

Съехались в Москве. Позвали и князя Федора, да тот отмолчался. Даниила и Михаила тревожило, с чем Андрей из Сарая воротился. Ужели татар наведет, как не раз бывало? Попытаться отпор дать, встать на их пути дружинами и ополчением, отразить недругов? Но тогда Тохта пошлет столько воинов, что они перебьют всех ратников, сожгут Москву, Тверь и иные города, разорят смердов, а ремесленный люд в неволю угонят.

— Как поступим, Михайло Ярославич?

— Мыслю, надобно дозоры в степь слать и, коли Андрея с ордынцами обнаружат, закрыть татарам дорогу на Москве-реке, рубить, не ведая пощады, как дядька наш, великий князь Андрей Ярославич, на Клязьме бился, реку ордынцами запрудил. Покажем татарам, что русские гридни славу сохранили, а князья честь не растеряли. Сразимся, а там будь что будет.

Долго молчал Даниил Александрович, бороду теребил, виски тер, наконец промолвил:

— Речь твоя хорошая, князь Михайло Ярославич, и я с тобой на том стоять буду. Бог не выдаст — свинья не сожрет, брат Михайло.

* * *

В глухую полночь ожили московские палаты князя Даниила. Зажглись свечи, и по скрипучим половицам в опочивальню Даниила Александровича прошагал боярин Стодол. Разбуженный шумом, князь одевался поспешно. Отрок подал теплые сапоги на меху, и Даниил, натягивая их, спрашивал гридина:

— Отчего тревога, Герасим?

— Не ведаю, князь.

В опочивальню вступил Стодол, и Даниил повернулся к двери:

— Орда?

— Нет, княже, весть добрая.

— Сказывай, — облегченно вздохнул князь.

— Дозор из степи: великий князь из Орды едет без татар. Бог смиловался над нами.

— Радость-то, радость, боярин. Шли гонца в Тверь.

— Да уж велел поднять гридина Олексу, одвуконь поскачет.

— Значит, не дал Тохта воинов! То-то огорчился брат Андрей! Поди, мыслил, как карать нас станет.

Расчесался костяным гребнем Даниил, бороду пригладил, потом вдруг спросил:

— А не прежде ли времени возрадовались? Ну как вслед за Андреем ордынцы нахлынут?

Посмотрел вопросительно на Стодола.

Тот ответил неуверенно:

— Допрежь такого не бывало. Вспомни, княже, брат твой, князь Андрей, самолично водил татар. Вон как нагрянул с царевичем Дюденей на Дмитрия Александровича — поди, не запамятовал?

Даниил нахмурился. Он не любил напоминаний о прошлом, тем паче когда с Андреем заодно против Дмитрия стоял.

— Дай-то Бог, чтоб так оно было. Однако поберечься надобно. Ты, Стодол, дозоры со степи не снимай и дружину наготове держи.

Вошли Юрий с Иваном. Старший сказал:

— Кажись, пронесло грозу.

— Погоди ликовать, — осадил Даниил сына, — ордынцы коварны.

— Ужели коварней дядьки нашего?

— Господь воздаст ему, — ответил Даниил. — Всяк за свои действия ответ понесет.

— Его люд сурово судит и по справедливости. А слово народа живуче, оно из поколения в поколение передается, — заметил Стодол.

— В крови тонет великий князь, — поддакнул Даниил.

Юрий хихикнул:

— Его грехи княгиня Анастасия отмаливает.

Иван посмотрел на брата осуждающе:

— Не тронь тетку, Юрий. От добра ль княгиня в монастырь удалилась?

— Иванова правда, — согласился князь, — у княгини Анастасии своя жизнь. — И уже Стодолу: — Проследи, чтоб Олекса не замешкался.

* * *

Дарья вытащила из печи тлевшую головешку, вздула огонь и зажгла фитилек плошки. Потом принялась собирать Олексу.

Из плотно укутанного холстиной берестяного короба извлекла хлебец, отрезала кусок сала, достала несколько луковиц, все уложила в кожаную суму.

Со двора явился Олекса, сказал:

— Ты еды-то поменее клади, чай, тверичи не дадут помереть от голода.

— Аль до Твери есть не намерен? Угораздило же меня за гридина замуж пойти, сколь раз зарекалась. И чем ты мне приглянулся?

— А я гуслями тебя взял.

— Только и того.

— Поди, помнишь, я в Твери у князя пел. Ворочусь, сниму гусли со стены, потешу тебя, Дарьюшка… Ну, мне пора. — Заглянул в зыбку: — Марья на тебя, Дарьюшка, похожа. Красавица.

— Уж и скажешь! — рассыпалась в сладком смехе Дарья.

— Какая есть.

И, поцеловав жену, Олекса ушел.

* * *

По снежному бездорожью гнал Олекса коней, пересаживаясь с одного на другого. А в Твери и передохнуть не дали, в обратный путь выпроводили.

Вез Олекса грамоту князю Даниилу Александровичу от Михаила Ярославича, и писал тот: если и явятся ордынцы, то ждать их надо по теплу, когда оживет степь и установятся дороги.

Всем известно — не любят ордынцы зимнюю степь. Покоится она под снегом, и от бескормицы падеж конский. Морозы и метели людей тоже не жалеют, особенно старых и хворых.

Уныло зимой в степи. Голодные волки к становищам близко подходят, воют тоскливо, скот режут и мало боятся человека. А весной, когда поднимется трава, татарин седлает отъевшегося на обильном пастбище коня и отправляется за добычей…

Скачет Олекса, и мысли скачут. О чем только не передумал он, а чаще всего Дарью вспоминал. Закроет глаза, и вот она с Марьей на руках.

Увидел бы его дед Фома, то-то обрадовался бы! Как беспокоился он, что умрет, а парнишка бездомным останется… Пошевелил Олекса губами, высчитал — получилось тому лет десять минуло. Как быстро летит время! А казалось, давно ли с дедом по миру хаживали?..

Уже под самой Москвой погода начала портиться, загудел ветер, повалил снег, да такой, что гридин сбился с дороги. На счастье, кони на избу наехали. Одна изба, и та в землю вросла, снегом засыпана и топится по-черному.

Олекса привязал под навесом коней, торбы с зерном на их морды надел, в избу вошел. Под осевшей притолокой едва ли не вдвое согнулся.

В избе лучина горит, старик, совсем белый, у огня сидит, гридину рад. Принялся выспрашивать, откуда и куда тот едет. Сказал Олекса, а старик опять с тем же вопросом. Понял гридин: глухой дед.

Долго не мог заснуть Олекса. Старик поведал ему, что была у него жена, да татары в неволю угнали, дети померли, и живет он теперь один, смерти ждет.

А еще вспоминал дед, как с великим князем Владимирским Андреем, прославленным братом Невского, ходил на ордынцев, и много их тогда побили…

«Видать, не менее восьмидесяти лет деду, — подумал Олекса, — а его еще ноги носят, и пищу сам себе добывает, силки ставит, и даже коза молочная у него есть…»

К утру снег перестал, и солнце заиграло. Оставив деду все, что в суме имелось, Олекса отправился в путь.

* * *

Минуло восемь лет, как Андрей Александрович сел великим князем Владимирским. В Городце княжил, Дмитрию завидовал. А чему? Удельные князья как брату не повиновались, так и его не слишком почитают, да еще в раздорах винят. Эвон, епископ Сарайский Исмаил не о том ли речь вел?

Но что может князь Андрей поделать? Уж он и татар приводил, страхом намеревался взять… Ордынцы побывали и ушли с добычей, а он, великий князь Владимирский, с князьями удельными остался, и те ему, как и прежде, не повинуются…

О том думал князь Андрей, возвращаясь из Сарая, благо живым да с ярлыком на великое княжение из Орды выпустили.

Злобился на брата Даниила: в дружбе заверял, а, как Переяславль ухватил, по-иному заговорил. Ко всему, Михаила Тверского на сопротивление подбил. Теперь, когда Тохта отказал ему, Андрею, в воинах, совсем потеряет он власть над удельными князьями.

Был бы жив Ногай, ему поклонился бы, попросил воинов, но Ногая нет, а остатки его Орды откочевали за Кубань.

На ночь гридни ставили великому князю шатер, себе походные юрты, и княжеский стан напоминал малый татарский улус. Горели костры, в казанах варили еду, и по заснеженной степи стлался дым, такой же горький, как и мысли у великого князя Андрея.

Он не замечал, что гнев затмил его разум, и ни о чем ином не думал, кроме как о власти. Для чего жил и к чему рвался, едва получив от отца Городец?..

Однажды гридни привели к нему смерда. Молодой, рослый. Сняли с него допрос, оказался отроком из дружины брата Даниила, послан следить, нет ли с великим князем татар.

Андрей Александрович велел отсечь московскому гридину голову. Вишь, даже в степи Даниил вознамерился иметь свои глаза и уши.

Отправляясь к хану, Андрей Александрович думал, как расправиться с непокорными князьями, а теперь, когда нет с ним татарских воинов, оставалось одно: поклониться новгородцам. Авось не откажет Господин Великий Новгород.

Поделился с боярином Еремой. Тот согласился:

— Новгородцам стоит на вече удила закусить.

И решили в Новгород не посольство слать, а самому великому князю ехать. Новгород гордый, не всякого принимает. Разве не известно, что люд новгородский даже Александра Ярославича Невского изгонял?

Глава 11

В истории Великого Новгорода немало страниц о сражениях со скандинавами. Они захватывали новгородские крепости на побережье, сажали в них свои гарнизоны и облагали данью карелов.

Новгородцы ходили войной на шведов, отбивали свои городки, а когда рыцари оказывали сопротивление и сломить их не удавалось, Новгород призывал на подмогу великого князя Владимирского.

Бывало, великий князь сажал в земле карелов своих посадников, и новгородцы затевали с ним тяжбу, считая, что великий князь посягнул на их собственность…

В лето шесть тысяч восемьсот десятое, а от Рождества тысяча триста второе приговорило новгородское вече слать послов к датскому королю Эрику VI, дабы прекратить с ним частые войны.

Мир был заключен, а на вече новгородцы решили: пора Господину Великому Новгороду сбросить с себя бревенчатое рубище и возвести и кремль, и стены, и башни новые из камня.

С того дня потянулись в Новгород телеги, груженные камнем, застучали молотки каменотесов, появились котлованы, вырытые землекопами, и медленно вставали каменные новгородские укрепления…

* * *

Никогда не лежала душа у боярина Еремы к Новгороду. Суетный, крикливый, а всему заводчики — торговые люди и бояре. Когда открывались дороги и вскрывались реки, Новгород принимал иноземных гостей. Здесь и дворы гостевые, где селились купцы и иной приезжий люд: Немецкий двор для купцов Ганзейского союза, Греческий — для византийцев, Варяжский скандинавам предназначался, был двор и для гостей из мусульманских стран. А на самой окраине Людинова конца стоял малый двор, обнесенный высоким бревенчатым тыном, где останавливались гости из загадочных земель — Индостана и Великой империи Китай. Гости из этих стран редко добирались до Новгорода. Они плыли и ехали кружным и опасным путем, затрачивали на это годы, старились и гибли в дороге…

В Новгород Ерему послал великий князь. Сам Андрей Александрович передумал ехать, а с боярином отправил епископа Луку.

Посольство великого князя встретили в Новгороде довольно прохладно. И посадник, и тысяцкий удивились, услышав, что боярин и епископ приехали просить помощи, чтобы покарать московского князя. Посадник переспросил:

— Ужели у князя Андрея недостало сил на младшего брата?

Новгородский архиепископ укоризненно покачал головой:

— Забыли люди заповеди Господа: брат на брата взывает…

Минул месяц. Боярин Ерема домой, во Владимир, засобирался. Накануне зашел в кабак, что на новгородском торгу, у Волхова, где мост наплавной. Кабатчик поставил перед ним миску со щами, положил кусок хлеба и луковицу. Ел Ерема, по сторонам поглядывал. Обочь него два мужика пили хлебный квас, переговаривались. Один, заметив, что Ерема смотрит на них, спросил:

— Отчего невесел, боярин? Поди, женка разлюбила! — и рассмеялся.

Ерема рукой махнул:

— Кабы женка! Меня, посла великого князя, Новгород слушать не желает.

— Эвон! Подсаживайся к нам да поведай свою беду.

Отодвинул боярин миску, подвинулся к мужикам, велел кабатчику подать жбан с хмельным пивом.

Пили мужики, а Ерема им на свои заботы жаловался: не желает посадник вече скликать, где бы люд послание великого князя выслушал.

Похлопал один из мужиков боярина по плечу:

— То ли беда, а мы на что?

— Так ли? — со смешком спросил Ерема.

— Аль не веришь? Ставь жбан пива…

Выпили, разошлись. На другое утро Ерема еще ото сна не отошел, как на весь Новгород зазвонил вечевой колокол. Ему вторили кожаные била на городских концах, и вскоре площадь напротив храма Параскевы Пятницы запрудил народ. Шли, спрашивали:

— Почто скликают?

— По чьей воле?

— По воле людства новгородского!

— Надо послушать, о чем послы великого князя Владимирского речи поведут.

На высокий помост взошли архиепископ, посадник и тысяцкий, а за ними боярин Ерема и епископ Лука. Поклонились на все четыре стороны, после чего посадник возвестил:

— Челом вам бьет великий князь Владимирский Андрей. Прислал он посольство, и просит князь защиты у Великого Новгорода от брата своего Даниила Александровича. Обиды чинит князь Московский другим князьям.

Из толпы выкрикнули:

— Аль запамятовал, люд новгородский, как князь Переяславский Дмитрий у нас от Андрея, князя Городецкого, защиты просил?

— Брат брата унять не может, ко всему, великим князем зовется!

— И то Невского дети!

Вече взорвалось криками:

— Послать ратников!

— К чему Новгороду в братние распри встревать! Сами разберутся!

Ерема хотел слово вставить, но его перебили:

— Для того ли мы с датским королем мир подписали, чтобы ноне в княжеские распри влезать?

— Твое слово, посадник! — подвинулся к самому помосту какой-то мастеровой.

Посадник руки разбросал:

— Как вы приговорите!

Кто-то крикнул:

— Молви, владыка!

Архиепископ вперед подался, сказал негромко, но внятно:

— Мало ли пролили мы крови в междоусобице?

— Послать! — напирали из толпы.

— Николи!

— Какой ваш приговор, люд новгородский? — спросили посадник и тысяцкий.

— Не посылать!

— Пусть братья замирятся!

— И то так!

Перекрывая все крики, тысяцкий пробасил:

— Передай, боярин, и ты, епископ: не станем люд наш губить и гнева ханского на себя навлекать…

Расходился народ, покидал площадь. Спустились с помоста епископ и боярин. Ерема легкую шапку из меха куницы поправил, промолвил с сожалением:

— Эвон, как повернули…

* * *

Из Москвы в Переяславль приехал боярин Стодол. Собрались в хоромах посадника Игната. Позвали и старого Стодолова знакомца — боярина Силу. Тот под стать своему имени: ростом хоть и не выдался, да здоров, несмотря на годы, кровь с молоком…

О чем ни говорили бояре, а все к одному сводилось: о жизни. Высказывался боярин Сила:

— Руси покой нужен.

— А откуда ему бывать? — сетовал Стодол.

Игнат поддакнул:

— Смутно, Орда непредвиденная. Татары нам словно кара Господня.

А Сила повторял:

— Покоя, покоя земля наша просит. Без него пахарь не пахарь, ремесленник не ремесленник, торговец не торговец. Без покоя не богатеть земле Русской…

От обедни вернулась жена посадника — высокая крутобедрая боярыня Фекла. Поклонилась Стодолу низко, а Силу поцеловала, прижав к груди. Боярин едва дух перевел:

— Ох, сладка ты, Феклуша, и в теле, не то что моя Арина.

— Чай, заморил ты ее, боярин Сила, — рассмеялась боярыня.

— Счастлив ты, Игнат, с такой женой ровно на печи жаркой спать, — притворно вздохнул Сила.

Боярыня хохотнула:

— Плоха та печь, коли на ней только спать. На ней и варить надобно.

Посмеявшись, ушла на свою половину, а бояре прежний разговор продолжили.

— Ты, Сила, о покое твердил — о каком? — спросил Игнат. — Эвон, великий князь из Орды воротился без татар, так, по слухам, в Новгород послов отправил, новгородцев звать, да у тех, слава богу, разума хватило в раздоры не встревать.

— О владимирском посольстве откуда прознал? — поднял брови Стодол.

— Из Ростова ветер принес. Послы князя Андрея в Ростове привал делали.

— Что же ты, Игнат, немедля князя не уведомил?

— Так о том вчерашний день лишь и прознал.

— Вчерашний день и гонца в Москву гнал бы. Ты посадник, должен догадываться, что не оставляют великого князя коварные мысли.

— Подл князь Андрей, ох как подл, — согласился Сила. — И когда уймется?

— Он себя обиженным мнит: Переяславль, вишь, ему не достался, — почесал затылок посадник. — Как тот медведь: зверя дерет — на весь лес рык слышится.

Дальше разговор не складывался, и Сила засобирался домой. Посадник провел гостя в верхнюю горницу, куда меньше доносился гомон.

* * *

Редким гостем Олекса был дома, все больше в дружине. То с поручением ушлют, то в карауле стоит, то в дозор ускачет. Да мало ли еще какие заботы у княжьего воина!

Дарья попрекала:

— Что за муж, коли не токмо тело, образ забыла. Прежде хоть на ночевку являлся, а ноне и спит чаще в дороге…

Марьюшка росла, уже первые шаги пробовала делать. Олекса посмеивался:

— Наша Марья скоро заневестится.

Но еще много воды унесет Москва-река, и немало лет тому минет…

А в то самое время, когда в домике Дарьи и Олексы качалась в зыбке Марьюшка, в степной юрте мурзы Четы рос внук, и тоже Чета. Седьмую зиму встречал он. От лютых морозов с ветром укрывался теплыми овчинами, а весной с утра и до первых звезд проводил с табунщиками.

С высоты седла любовался Чета степью, пил ее чистый, настоянный на первых травах воздух и оттого рос здоровым и не знающим страха. Он мог с камчой в руке преследовать волчью стаю или нестись наперерез напуганному косяку.

Знал Чета, пройдет день, следующий будет подобен первому. И так до той поры, пока он не станет воином…

Все представлял себе маленький Чета: и как, занеся саблю, скачет на врага, и как горят покоренные города и молят о пощаде люди. Одного не ведал: что настанет час, когда судьба сведет его с урусской девицей Марьей…

* * *

И сказал князю Андрею боярин Ерема:

— Смирись, княже, не то ныне время, чтоб против себя князей восстанавливать.

— К чему взываешь? — удивился великий князь. — Ужели слышу голос любимого боярина, советника?

— Затаись, княже, до поры, и твое время придет. Даст Тохта воинов, и ты с ними подомнешь удельников.

— Теперь не дал, отчего же вдругорядь пошлет?

— Как не даст, когда Даниил силу набирает. Хан такому князю завсегда на горло наступит. Только ты, княже, намекни: Москва-де ныне Коломну подмяла, Переяславль на себя приняла, а теперь князь Московский вокруг Можайска петли вьет. Ужели откажется Тохта осадить Даниилкину прыть?

Этот разговор князь и боярин вели сразу, как Ерема возвратился из Новгорода.

Услышав приговор веча, князь взбеленился:

— У Новгорода память короткая, забыли, как я прошлым летом землицу карельскую им отвоевал? Ужо погодим, а когда начнут свеи сызнова их щипать, поклонятся мне. А в Орду отправимся зимой, по санному пути, враз после полюдья.

— Еще и снегом не запахло, а баскаки уже наизготове, прежде времени заявились.

— Хватка у них волчья. Особливо теперь, когда хан сбор дани на откуп отдал.

Ерема поддакнул:

— За баскаками не поспеешь. Князь со смерда десятину берет, а баскак — сколь загребет.

Князь Андрей Александрович прошелся по палате, постоял у оконца, послушал, как шумит дождь по тесовой крыше. Заметил, сокрушаясь:

— Зарядили, льют месяц целый.

— И похолодало.

— Пора печи топить.

— В лесу развезло, бабы и грибов не набрали.

— Ударят морозы — послать за ягодой.

— С мороза морошка сладка. Пироги знатные. А уж до чего наливка духмяна!

— Ты, боярин, скажи Акулине, в трапезную не пойду, пусть принесет молока.

Ерема ушел, а великий князь снова из угла в угол прошелся. Вспомнил княгиню Анастасию — и так на душе заболело! Отчего в монастырь подалась? Ужели в княжьих хоромах хуже, нежели в келье?

В палату вплыла сенная девка, поставила на стол ковш с топленым молоком. У князя Андрея на губах усмешка. Крутобедрая девка, словно налитая. Великий князь ущипнул ее за грудь:

— Сочна, сочна… От тебя, ровно от печи, пышет, опаляешь.

Девка зарделась, хихикнула.

— Поди в опочивальню, постель изготовь.

Покачивая бедрами, девка удалилась, а князь, проводив ее взглядом, и сам вскоре отправился следом.

* * *

Как было — человек знает, но ведомо ли ему, что ждет его? В молодости мыслит, что жизнь долгая, все успеется, ан оглянулся — старость на пороге.

И гадает человек, чем встретит его день грядущий…

Испокон веков человек, в ком вера сильна, убежден: как Бог пошлет, так тому и быть.

Не в этом ли его терпение?

Многострадален русский человек, многострадальна его земля. Неужели во гневе на нее Господь? За какие прегрешения испытывает? И молятся люди истово: «Прости нам вины наши…»

Переяславцы свою землю чтут и холят. Она у них на урожаи щедрая, засухи редки, а леса оберегают пашенные поля от ветров. Ляжет первый снег ровно, прикроет посев озимых, и до самой весны, словно под теплым одеялом, растут зеленя.

У посадника, боярина Игната, земли сразу же за городской стеной. Тут и деревни малые, починки в три-четыре избы. Смерды на земле посадника живут и его пашню обрабатывают.

Боярин наделил смердов землей, и за то десятую часть урожая они отдают посаднику. Оно бы все ничего, но из того, что остается смердам, баскаку плати, князь в полюдье заберет…

Нередко бегут смерды от баскаков и тиунов, находят где-нибудь в лесной глуши свободные земли, распахивают их и живут починками, пока не наскочит на них княжий или боярский тиун…

Управляющий посадника Игната ввалился в боярские хоромы, когда день уже на ночь перевалил. Громыхая сапогами по выскобленным половицам, прошагал в горницу, где отдыхал посадник. Боярин удивленно поднял брови:

— Почто язык вывалил, словно свора псов за тобой мчалась? Эвон, наследил сапожищами.

— Беда, боярин: с двух починков смерды сошли. Староста Егор, сказывают, останавливал их, но мужики связали его да еще бока намяли… Перед полюдьем!

Посадник громыхнул по столешнице кулаком:

— Поутру сажай дворню на коней и скачи вдогонку. Ежели не воротишь, шкуру спущу со старосты. Эка, от дани скрыться замыслил!..

В полночь полил дождь, а на самом рассвете сменился густым снегом. Когда управляющий с холопами выехал с посадникова подворья, снег валил стеной. Он облеплял лицо, толстым мокрым слоем ложился на одежды, стекал по конским крупам.

Осадив лошадь у лесной кромки, управляющий долго соображал, в какую сторону подались смерды, да, так и не решив, вернулся в усадьбу…

К обеду непогода унялась, тучи разорвало и проглянуло солнце. С деревьев срывались крупные капли, мокрые ветки хлестали по лицам, но смерды уходили все дальше и дальше от прежних мест. Шли, размешивая лаптями опавшую листву и грязь, промокли, ворчали, ждали привала. Но староста будто не слышал, он злился и на дождь, и на свою нерасторопность, что не увел смердов до ненастья, а теперь вот бредут они, выбиваясь из сил. Но останавливаться на отдых староста не решался: ну как управляющий идет вдогонку?

Растянулись смерды. Бабы гнали скот, к коровьим рогам привязаны узлы с пожитками. Мужики вели коней, навьюченных мешками с зерном, колесами от телег, осями, сохами…

Старосту догнал высокий старик в зипуне, но с непокрытой головой. Плешь и редкие седые волосы, мокрые от дождя, еще не успели высохнуть. Старик тронул старосту за плечо:

— Утихомирься, Егор, гнев плохой советник, разум мутит.

— На себя злюсь. Запоздали.

— Народ морим, передохнуть надобно.

— Скажи люду, Захар, скоро конец пути, там и передохнем, обсушимся — и за дело. Я места давно приглядел — поляны под посевы, а неподалеку Волга… До снегов отсеяться надобно и жилье отрыть. Зиму скоротаем в землянках, а по весне избы срубим…

— Аль впервой? За свою жизнь, Егор, я четвертый раз переселяюсь, поле меняю. И на новом месте впряжемся, вытянем. Денно и нощно трудиться будем, а справимся. — Старик почесал лысину. — Пойду-ка порадую народ.

* * *

Перед самым Покровом ударил мороз, запушил землю. Приехал по первопутку в Переяславль князь Юрий — направлялся в полюдье по переяславскому краю. Боярин Игнат накануне в своих деревнях уже успел дань собрать. За трапезой в хоромах посадника боярин пожаловался на уход смердов.

— Без ножа зарезали, князь, — плакался Игнат.

Юрий пощипывал жидкую бороденку, глаза щурил. Боярин подумал, что молодой князь обличьем в отца, разве только ростом не вышел.

— Ты ль один, боярин? Смерды на Руси вольны в себе.

— Они на боярской земле жили, не с моей ли пашни жито собирали?

— На княжьей, на боярской, но как им в съездах перечить?

— А дань?

— Тут ты, Игнат, истину глаголешь. Коли дань не уплатили, судом княжьим их надобно судить.

Разговор перекинулся на погоду.

— Мокрый снег на сыру землю — к урожаю, — заметил посадник.

— Дай-то бог. Прошлым летом землю Московскую суховей прихватил.

— Переяславское княжество Господь миловал.

— Он вас любит.

— Не грешим.

Помолчали.

— Отпустил бы тебя, Юрий, князь Даниил Александрович к нам на княжение. Ась? Наша дружина боярская за тебя, князь, — вымолвил Игнат.

— Нет, боярин, не желает отец дробления, и мы с братом Иваном в том с ним в согласии. Разделимся — великий князь нас порознь сожрет и не подавится.

— Да уж то так. Много, много на нем русской крови, не отмоется.

Посадник пожевал губами, задумался ненадолго и сказал:

— Да и на ком ее нет? На одних — более, на других — менее, а вся она наша, русичами пролитая…

* * *

Сколько лет Захару, он и сам не ведает, но в его памяти смутно сохранилось, как мать, прижав его к себе, убегает в лес от татар.

Когда Захар подрос, он узнал от людей, что то был приход Батыя на Русь.

Несмотря на годы, Захар еще крепок и умом трезв. Бывало, зимой с рогатиной один на один медведя брал. Поднимет от зимней спячки, выманит из берлоги и одолеет. Случалось, и подминал его зверь, шрамы на лице и теле оставлял, но Захар изловчался, добивал медведя ножом.

Стоит Захар на краю поля и слезящимися глазами смотрит на толстый слой снега. Там, под его покровом, прорастает зерно, высеянное Захаром и другими смердами. Ночами они делали перекрытия на землянках, отрытых бабами. Из природного камня, принесенного с берега Волги, сложили печи, изготовились к зимовью.

Четвертый раз Захаров починок перебирается с места на место, бегут от боярина, когда невмоготу терпеть наезды тиунов и баскаков. Но едва обживутся, как сыщет их другой тиун и объявит, что земля эта боярская и они, смерды, должны платить дань боярину…

Захар тешил себя надеждой, что здесь, в лесной чащобе, они укрылись от баскаков и тиунов надолго. Весной мужики срубят избы и клети, доставят загоны для скота и ригу. А поодаль будет погост, и, верно, он, Захар, ляжет там первым. Так будет справедливо: старикам на покой, молодым жить.

Вчера Захар побывал на реке. Она еще не встала, но у берега начало натягивать пленку. Как только мороз закует Волгу, смерды прорубят лед пешнями и затянут сеть. Все еда будет. Еще на заячьих тропах силки расставят, а там, даст Бог, оленя посчастливится подстрелить либо берлогу отыскать…

Запахнув латаный нагольный тулуп, Захар повернул в деревню. Снег лежал шапками на елях, засыпал землянки, и лишь дым из печей, топившихся по-черному, указывал на жилье.

По вырытым ступеням Захар спустился в землянку. Едкий дух шибанул в нос. Вся семья была в сборе, и каждый занимался своим делом: Агафья, жена Захара, пряла, два его сына теребили лыко, невестка, жена старшего сына, помешивала в котелке похлебку, внучка, вся в деда, крепкая, как гриб боровик, скоблила стол, и только малый попискивал в зыбке.

Захар взглянул на невестку, и та качнула зыбку.

«Господи, — подумал Захар, — ужели и я был молодым и мой первенец вот так же лежал в зыбке? Теперь сын эвон какой вымахал, а дочь его в невестах хаживает…»

Присел Захар на лавку, на сыновей по-доброму посмотрел: они у него один другого краше. Скоро младшего оженит. Но будущая невестка не приглянулась Захару — с ленцой. Ну да ладно, поучит муж раз-другой, проворней сделается.

Ночью Захару сон привиделся. Он молодой, неженатый. И мать строгая, но справедливая. Отца Захар не помнил, его ордынец зарубил в первый набег… Мать подозвала Захара, сказала: «Ты семье корень и блюди ее честь…»

Пробудился Захар, прошептал:

— Матушка-страдалица, ты и с того света зришь дела мои. Упокой Господь душу ее мятущуюся…

Агафья уже встала, зажгла лучину. Она светила тускло, роняя обгорелый конец в корытце с водой. Поглядел Захар на жену — давнее нахлынуло…

В те годы жил он на самом юге Рязанской земли, близ Пронска. Край порубежный, редкий год обходился без ордынского разорения: то какой-нибудь тысячник наскочит, то царевич набежит, смерды едва успевали укрыться в лесу.

Но случалось, являлись ордынцы так внезапно, что и убежать не успевали. И тогда горели избы и угоняли людей в полон…

Однажды и на их деревню напали татары. Был вечер, и они выскочили из-за леса. Гикая и визжа, врывались во дворы, выгоняли мужиков и баб из изб, сопротивлявшихся рубили.

В ту пору Захар с охоты возвращался. Увидел, как татарин волочет на аркане Агафью, молодую жену соседа Гавриила.

Тянет ее ордынец, по-своему лопочет и Захара не замечает. А он за деревом затаился. Изловчился, прыгнул, всадил нож в ордынца. Срезал Захар с Агафьи петлю, в лес с ней кинулся. Не догнали их ордынцы. До полуночи все ездили, кричали. Совсем близко были от Захара и Агафьи, но темнота и густой кустарник спасли их…

В тот набег овдовевшая Агафья стала женой Захара. Тому пятьдесят лет минуло…

* * *

В покоях митрополита Максима тишина, лишь время от времени потрескивают в печи березовые поленья.

Жарко, но владыка того не чувствует: кровь плохо грела дряхлое тело. Склонившись над покатым налоем, митрополит вслух читал Ветхий Завет:

— «И сказал Господь: что ты сделал? Голос крови брата твоего вопиет ко мне от земли…»

Владыка поднял очи к образам, промолвил:

— Мудрость Священного Писания вечна. Не о князе ли Андрее слова сии?

И, опустив голову, прочел:

— «Кто прольет кровь человеческую, того кровь прольется рукою человека: ибо человек создан по образу Божию…»

За оконцем ночь, метель швыряет пригоршнями и поскуливает, словно щенок, отбившийся от матери.

Закрыв деревянную, обтянутую кожей покрышку книги и защелкнув серебряную застежку, владыка опустился в кресло. Сил не было, и мысли роились, а они о суетности жизни, о тщеславии и алчности.

— Господи, — шепчет митрополит, — ты даруешь человеку дыхание, ты наделяешь его разумом, так отчего забывчива его память?

Спрашивает владыка и не находит ответа.

Ему ли, черному монаху, побывавшему и архимандритом монастыря, и епископом Киевским, наконец, рукоположенному в митрополиты, понять волчий смысл мирской жизни удельных князей, а особенно великого князя?

С той самой поры, когда владыка перенес митрополию из Киева во Владимир, тщетно пытался он вразумить князя Андрея…

Восковые свечи в серебряном поставце зачадили, и владыка, послюнив пальцы, снял нагар. В чуть приоткрытую дверь заглянул чернец. Убедившись, что митрополит не спит, монашек удалился.

Владыка заметил. Подобие улыбки тронуло его поблекшие губы. Был ли он, митрополит Максим, таким молодым? Ныне то время отделялось от него вечностью. Тогда юный послушник жил в Киево-Печерской лавре. Не ведая устали, исполнял любую работу, на какую его ставили, за что был любим игуменом и келарем.

В то время являлся к нему, молодому монашку, искуситель в образе боярской дочери. Была она статной и красивой. Явится в монастырскую церковь, встанет у самого алтаря, и Максиму молитва не молитва.

Однако устоял послушник Максим от соблазна…

Прислушался владыка — стихает метель, не шуршит по италийским стекольцам. Видать, наладится погода.

Поднялся митрополит, направился в опочивальню.

* * *

Пустыми и холодными стали двор и палаты великокняжеские с того дня, как покинула их княгиня Анастасия. Часто думал о ней князь Андрей, и даже молодые холопки, с которыми великий князь делил ложе, не могли развеять тоску по бывшей жене.

Владимирские бояре советовали великому князю взять в жены дочь ярославского князя Федора Ростиславича Ирину. И обличьем недурна, говорили они, и здоровьем выдалась, кровь в ней играет, родит ему сына.

Андрей Александрович боярам не отказал, но и согласия не дал. Теплилась надежда, что одумается Анастасия, пробьет час — и пресытится она монастырской жизнью.

Боярин Ерема, возвратясь из Орды, предлагал жениться на какой-либо знатной татарке.

Заманчиво высказывался боярин, но великий князь шуткой отделался:

— Они, Ерема, мыльни нашей не испробовали: татарскую царевну, прежде чем на постель укладывать, отмыть надобно.

— Она кислым молоком, княже, отмоется.

— Духом от нее шибает.

— Привыкнешь. Аль до тебя русские князья не женились на монголках? Бают, и полонянок, и печенежек привозили. Зато от Тохты отказа не знал бы…

Шутил боярин, ан за шуткой князь уловил серьезность. «Ну что, — думал он, — поди, хан не поперечил бы какой-нибудь из своих родственниц христианство принять, замуж за великого князя пойти».

В ноябре-грудне огородились города и деревни снеговыми сугробами, сильными метелями занесло дороги, а в декабре-студне, когда погода чуть унялась, из Владимира выехал большой, саней в тридцать, поезд. Князь Андрей Александрович отправился в полюдье по Владимирской земле.

* * *

Легкие княжьи санки, расписанные по дереву киноварью, позванивая золотыми колокольцами, легко катили впереди обоза. Следом сани с гриднями. Дружинники — на последних розвальнях. Воины прикрывают поезд от лихих людей, каких особенно много во время полюдья. Они преследуют сборщиков дани, словно волки добычу, и стоит по какой-либо причине отстать саням от поезда, как раздается разбойный посвист…

Став великим князем, Андрей Александрович редко выбирался в полюдье, доверив все тиунам. Но в этот год, послав ближних бояр собирать дань по югу Владимирского края и в Городецкой земле, князь Андрей сам выехал на север, к Суздальскому уделу. Кто знает, отчего так решил, пожалуй, хотел отвлечься от дурного настроения, какое не покидало его с возвращения из Сарая.

Сбор дани князь Андрей начал с дальних деревень. В урожайные годы смерды платили исправно, но ежели случался голод, бунтовали, звали поглядеть на пустые закрома, и тогда их ставили всем селением на правеж, босых на снегу.

В полюдье князь ночевал в крестьянских избах. Гридни выгоняли хозяев, а старосты, собрав смердов, напоминали о размерах дани. На сани грузили кули с пшеницей и пшеном, мороженое мясо и рыбу, кадочки с бортевым медом и все, чем платили смерды князю. А еще брал князь дань кожами и мехами…

В полюдье князь объезжал княжьи деревни. В землях, какими он наделил бояр, дань собирал сам боярин. Князь жаловал боярина, а тот служил ему. Чем большим почетом пользовался у князя боярин, тем больше были его владения…

Ночью князь Андрей, улегшись на лавке в протопленной избе, вдруг принялся размышлять о превратностях судьбы. Господь сотворил его князем и наделил правом повелевать людьми. Но Бог послал на Русь неисчислимое татарское воинство, и великий хан стоит над ним, князем Андреем. Русские князья — смерды хана Тохты. Воистину правдивы слова Священного Писания: «Несть власти, аще не от Бога…» В январе-сечене, аккурат перед Крещением, великий князь вернулся во Владимир с полюдья. По скрипучему, накатанному снегу санки проскочили Золотые ворота каменного детинца, а следом втянулся в город груженый обоз. Шумными, радостными криками люд приветствовал гридней.

* * *

В урожайные годы Крещение на Руси веселое: в прорубях на реках крестили воду, и отчаянные головы принимали ледяную купель.

С ночи зазвонили колокола в бревенчатом храме Успения, что в Московском Кремле. Ему откликнулись другие церкви, созывая народ к ранней заутрене. И потянулись люди в храмы.

В Успенском соборе службу правил епископ Исидор. В тесном храме полно народа, горят свечи и красиво поет хор. Душно, хоть створы дверей и распахнуты. Помолился Олекса, выбрался на свежий воздух. Нищие на паперти теснятся.

Звезды гасли, скоро заутреня кончится, и народ повалит на лед, где уже ждет его иордань.

Любил Олекса поглазеть, как из толпы выберется какой-нибудь молодец, разоблачится и в чем мать родила ухнет в ледяную воду, а едва выберется из проруби, его тут же закутывают в тулуп, подносят кубок медовухи и под хохот и прибаутки тащат в натопленную баню, что стоит у берега реки…

На Москве морозный рассвет и сизые дымы. Поднималось красное солнце, заискрилось на льду. Запрудил народ реку от спуска с торга до Балчуга.

Огляделся Олекса — не видать Дарьи, верно, не стала Марьюшку холодить.

У самой проруби парни друг друга подзадоривали. Князь Даниил с сыном Иваном подошли. Княжич Иван Даниилович Олексу окликнул:

— Ужели побоишься, Олекса?

Гридин на княжича покосился, а тот усмешку в едва пробившемся пушке бородки придержал. Задело Олексу, шубу и кафтан долой, сапоги и порты стянул, босой на льду, ноги обожгло, подскочил к проруби — и в воду. Дух перехватило, тело сковало. Вымахнул. Выбрался на лед, а ему князь Даниил чашу с вином протянул, княжич Иван шубу на плечи набросил.

— Молодец, гридин, — сказал князь Даниил.

Разлегся Олекса в бане на полке, разомлел от пара, а отрок из гридней его веником березовым похлестал. Жарко сделалось Олексе, впору второй раз купель принимать…

Дома Олексу обед дожидается: щи с огня наваристые, ребра кабаньи жареные да пироги с грибами и кашей. Блаженствует Олекса: до чего же приятно жить на свете, коли, ко всему, посреди горницы зыбка подвешена…

* * *

А в тот час, когда Олекса к сытному столу садился, посреди просторного великокняжеского двора со множеством хозяйственных строений, что в стольном городе Владимире, стоял князь Андрей и из-под кустистых бровей следил, как холопы снимали с саней мешки с зерном, кули с мороженым мясом и вяленой рыбой, всякую солонину, кадки с медом, и все это исчезало в клетях, погребах, медовушах, поварне. Всего в обилии, но впору хватило бы до будущего полюдья: дружину корми, челядь многочисленную тоже, а ежели ненароком гости незваные нагрянут — ублажай. А для них князь Андрей столы накрывал щедро, особенно коли царевич либо мурза знатный пожалует, от коего судьба великого князя зависит.

Люд корил его: он-де к татарам льнет, а кого ему за опору держать, не князей же удельных? Эвон, Федор Ростиславич и Константин Борисович — всего единожды позвал их на Переяславль, а они к нему задом обернулись. Кто из них за князя Андрея доброе слово хану замолвит? Не жди. При случае еще и лягнут, как оболгал его племянник Юрий. Тот княжеской власти еще не испытал, однако по наущению Даниила ужа-лил и яд змеиный выпустил. Не с его ли злопыхательств хан Тохта прикрикнул на Андрея:

«Я оставил Переяславль за Москвой, но ты нарушил мою волю, конязь Андрей, пошел войной на московского конязя!»

От тех грозных слов он, князь Андрей, едва памяти не лишился, только и пролепетал:

«Великий хан, я часть Переяславского удела требовал, мне по праву принадлежащего».

Тохта насупил брови:

«Тебе, конязь, лишь то и принадлежит, чем я тебя наделил. И не своевольничай!..»

Приковылял, припадая на больную ногу, тиун. Молчал, смотрел, как сноровисто бегают с поклажей холопы. Великий князь повернулся к тиуну:

— Дань нищую привез ты, Елистрат, из полюдья!

Простуженный в дороге тиун ответил, кланяясь:

— Обеднели деревни за Клязьмой.

— Так ли? Уж не смерды ли разжалобили тебя, Елистрат? Жалеешь мужика, а он от князя ворует. Постояли бы на правеже, поумнели.

— Разорили ордынцы тот край. Шайки татарские на деревни наскакивали. Страдает люд, княже. Истощены мужики, а им хлеб растить.

— Мыслишь, поверю? — спросил князь насмешливо. — Нет, Елистрат, будущей зимой сам по тем землям в полюдье отправлюсь.

Холоп у саней замешкался, поскользнулся, мешок уронил, и зерно просыпалось на снег.

Андрей Александрович озлился:

— Вели, Елистрат, поучить холопа, дабы берег добро.

Зазвонили колокола к обедне. С купола собора сорвалась воронья стая, закаркала, закружила над детинцем, великокняжеским подворьем, «владычными сенями» и двором митрополита.

Князь Андрей с детства не любил эту проклятую птицу, жадную на падаль. Сколько раз заставлял отроков гонять ее, да все попусту. Спугнут стаю — она на купол другой церкви опустится. А когда орда шла, воронье со всего света слеталось в ожидании поживы…

И снова память повернула к недавнему разговору с митрополитом. Вспомнил, как Максим сказал: он-де, князь Андрей, запамятовал, что из рода Мономаховичей. Великий князь ему ответил:

«Я сын Невского, а ты вот, владыка, научи: коли я, князь Андрей, не встану перед ханом на колени и голову не склоню, как великое княжение удержать?»

Взор князя Андрея обратился на стремянного, вываживавшего княжеского коня. Застоявшийся, он бил снег копытами, перебирал ногами, рвался из рук. Стремянный натягивал недоуздок, наконец, не выдержав, осадил коня плетью. Князь прикрикнул:

— Ну-тка, бит будешь, Аким!

Стремянный погладил коня по холке, отвел на конюшню, а Андрей Александрович мысленно продолжил разговор с митрополитом:

«Великий князь Владимирский не токмо за удел свой в ответе, но и за всю землю русскую…»

А владыка в ответ:

«Почто же ты с удельными князьями враждуешь?»

«Не я, отче, они меня не чтут. Великий князь, да не вместо отца им…»

«Так что же ты о том не думал, когда с великим князем Дмитрием враждовал?..»

Из поварни выплыла дебелая стряпуха, проворковала:

— Время, князь-батюшка, трапезовать.

— Чем потчевать намерилась?

— Да уж постаралась, князь-батюшка. Ушицу стерляжью сготовила да ножку баранью в тесте запекла.

— Ну тогда веди к столу.

Еще раз окинув острым взглядом подворье, великий князь направился в трапезную.

* * *

Еще Александр Невский обратил внимание на пользу почтовых станций, задуманных Берке-ханом. Ямы, как звали их ордынцы, сначала появились на пути из Орды, но вскоре заглохли. Александр Ярославич велел поставить ямы на дороге от Новгорода до Владимира. Но на тех первых почтовых станциях никто лошадей не менял и на постой не останавливался. Ханские люди ездили отрядами, княжеские гонцы, либо какое посольство, обходились своими конями. И почтовые ямы, не успев возникнуть, исчезли. Потребуется сотня лет, чтобы на Руси начали действовать почтовые станции.

На одной из заброшенных ям между Тверью и Переяславлем рядом с переправой через Волгу поселилась ватага Сорвиголова.

Прошлым летом наскочили на нее дружинники и порубили ватажников, всего-то и уцелело — сам атаман Сорвиголов, Ванька Каин и Бирюк. В покосившейся от времени избе горели в печи дрова и дым по-черному вытягивало через крышу. Ватажники ждали возвращения Каина. Пятый день, как ушел он в поисках съестного. Еда у ватажников закончилась, силки зверь обходил стороной. Сорвиголов предлагал идти на Москву, где известно потайное жилье, а Бирюк звал в Тверь. Ватажники обросли, давно не мылись и не стирали. В избе студено, хоть и топилась печь. Ветер врывался в один угол, вылетал в другой…

— От голода в брюхе урчит, — плакался Бирюк, мужик тщедушный, гнилозубый. — Пропал Ванька.

— Каин из всех бед вывернется, — оборвал ватажника Сорвиголов. — Авось притащит хлеба.

И потер глаза: дым разъедал.

Бирюк поднялся, кинул в огонь поленья.

— Эк завел ты нас куда, — буркнул он.

— Благо, что живыми ушли, — почесал кудлатую бороду Сорвиголов. — Ниче, в Москве отпаримся и насытимся.

— Там нас каждая собака знает, схватят — в порубе сгноят.

— Здесь от голода сдохнем…

Смеркалось, когда в избу ворвался Каин, заорал:

— Деревню сыскал! Неподалеку!

— Велика ль?

— В землянках живут.

— Сколь мужиков? — Глаза у Сорвиголова заблестели.

— Пятерых видел.

— Все, други. Тут зимуем, завтра за добычей тронемся…

* * *

Не ожидал Захар таких гостей. В лесу с мужиками в тот день был, а когда вернулся, староста рассказал, что приходили разбойники, муку унесли и куль с солониной да еще насмехались: у вас-де много, всем достанется…

Ночью Захар не спал, точил топор, бормотал, а едва рассвет тронул небо, растолкал сыновей.

Шли по следу на снегу и, когда морозное солнце край показало, увидели избу.

— Тут ждите, — буркнул Захар и шагнул в дверь.

Перегрузившись сытной едой, спал Сорвиголов, спал Бирюк, и только не было в избе Ваньки Каина. У Захара злость взыграла — истинные волки в овчарней…

Сыновья дожидались недолго. Выбрался Захар из избы, снегом топор отер, перекрестился:

— Не чини смерду обиды, не для того от боярина уходили, чтоб разбойников кормить…

Уходили, дверь в избу открытой бросили. Захар сказал:

— Зверь дикий докончит.

* * *

— На русской кровушке земля русская стоит, — говорил Захар, — потом смерда пашня полита. Без воина и ратая нет Руси.

Старый смерд с меньшим сыном подсекали и валили деревья, вырубали кустарники, а весной выжгут — и вот оно, новое поле. Сколько таких полян подготовил Захар, и родились на них хлеба, кормившие русского человека…

Это был удел Захаровых деда и отца. Он помнил их. Когда вымахивали топорами, парнишка Захар складывал хворост в кучи, а став постарше, брался за топор, за ручки сохи.

Слова, какие Захар говорил сыновьям, он слышал от деда и отца. Настанет час, когда его, Захара, дети скажут их своим сыновьям и внукам…

Тяжелый топор оставлял глубокие зарубки, и белесые щепки покрывали снег. Треск рухнувших деревьев разносился далеко по лесу.

Несмотря на мороз, Захару было жарко. Он давно скинул тулуп, остался в рубахе навыпуск.

— Поспешаем, Онуфрий. — Захар отер пот с лица. — Еще пару сосен свалим, и домой. А что, сыне, на будущий Покров оженим тебя, пожил бобылем!

Онуфрий отмолчался, а Захар уже о другом заговорил:

— К весне венцы под избы свяжем, а отсеемся — ставить начнем. Нам одной мало, мы две срубим…

Но Онуфрий слушал отца вполуха, он о суженой думал. Она ему давно известна, старосты дочь… Будет у Онуфрия своя изба, а в ней детишки, да не два, как у брата, а пять-шесть, и мальчишки — его, Онуфрия, подсобники…

* * *

Земляной вал, опоясавший Московский посад, порос колючим терновником и сорным сухостоем. Зимний ветер согнал с вала снег, оголил веками слеживавшуюся землю.

На вал взбежал заяц, сел на задние лапки, посмотрел раскосыми глазками на человеческие жилища, на подъезжавшего к воротам всадника, но не это вспугнуло его, а лай собак. Заяц кубарем скатился в ров и, перемахнув, умчался к лесу, оставляя на снегу хитрые петли.

Земляной вал — первый защитный пояс Москвы. У ворот несли дозорную службу караульные. Поочередно они отогревались в деревянной будке.

Хоть и мала Москва, да через нее торговые пути проходят из Новгорода, Киева, Владимира и даже с Белоозера. Русские и заморские торговые гости Москву не минуют. Явятся из германских либо греческих земель и дивятся, отчего Москва деревянная: Кремль бревенчатый, княжьи и боярские палаты из бревен и теса, даже храмы рубленые.

Проехав ряд кузниц, что у самых ворот, Даниил Александрович чуть придержал коня. Кузницы приземистые, в землю вросли, в открытые двери окалиной тянет, огненными глазницами светят горны, чмокают мехи и стучат молоты по наковальне.

Выбравшись за ворота Земляного города, князь пустил коня в рысь. Дышалось легко, и будто не было ночного удушья. Последний год Даниил Александрович чувствовал, как болезнь одолевает его. Особенно замечал это к утру. Когда начинался приступ, князь садился на край постели, опускал ноги на медвежью полость и жадно глотал воздух открытым ртом, подобно рыбе, выброшенной на берег. Сидел, пока удушье не проходило, и только потом снова умащивался, клал голову высоко на подушку, но сна уже не было. Тогда Даниил Александрович принимался ворошить всю свою жизнь. Она пронеслась стремительно, и князь думал, он исполнил не все, что замышлял. Многое оставит довершить сыновьям Юрию и Ивану.

Память повернула к тому скорбному дню, когда он, Даниил, приехал в Переяславль-Залесский на похороны Апраксии. Андрей еще не появился. Ждали.

Дмитрий, великий князь, сидел в трапезной в окружении ближних бояр. На Даниила глядели глубоко запавшие, скорбные глаза. И ни слезинки. Сказал, словно выдавил:

«Вот, Даниил, не стало Апраксии. Ответь, зачем мне теперь жить? Одна она меня понимала».

«Брате, великий князь, слова твои в горести обронены. Сын у тебя, Иван, мы с тобой, князья удельные».

«Сын, сказываешь, Иван? Люблю его. Да как удел ему, бездетному, болезненному, передам? А назови мне, Даниил, князей удельных, какие со мной заедино. Одно-два имени — и на том спасибо. Андрей Городецкий, хоть и кровь у нас единая, смерти моей выжидает, чтоб самому на великом столе Владимирском умоститься…»

Вздохнул:

— Что было, то было…

Имелась у Даниила Александровича мечта, и ее он намеревался исполнить — забрать у смоленского князя Можайск. Московский князь искал для того удачного момента. Казалось, ждать осталось недолго. На Смоленское княжество Литва зарится, и тогда Святославу Глебовичу будет не до Можайска.

Позади Даниила Александровича рысил Олекса. Князю нравился этот расторопный гридин. Вспомнил, как встретил его с гусляром Фомой. Будь жив старец, поди, не узнал бы.

Даниил Александрович придержал коня, спросил у Олексы:

— Что, гридин, хорошие пироги печет твоя жена? — и улыбнулся в бороду.

— Отведай, князь, и сам суди.

— А мы ныне завернем к тебе, я и угощусь…

По накатанной санной дороге, которая вела Торговым спуском к закованной в лед Москве-реке, пританцовывая, весело шагал Ванька Каин. В ту ночь, когда Захар покончил с Сорвиголовом и Бирюком, он, Ванька, объевшись вечером, страдал животом и отсиживался за ближними кустами.

Каин видел, как пришли смерды и один из них с топором вошел в избу. А когда тот отирал о снег топор, Ваньку еще пуще живот разобрал.

Свет не наступил, как Каин вприпрыжку трусил от той проклятой избы. Ванька подался в Москву, где жила его разбитная подруга Степанида. Каин убежден, у нее отсидится, переждет холода, а по теплу его укроет лес. А будет удача, и товарищи сыщутся…

Брел Ванька Каин, и все существо его радовалось: от смерти уберегся, до Москвы добрался, скоро у Степаниды отогреется и отъестся…

Оба берега реки весной и до морозов соединял наплавной мост, а в зиму, чтобы льды мост не раздавили, его по частям на сушу выволакивали. По зеркальной глади гнало порошу, вихрило. Ступил Ванька на лед, заскользили ноги в лаптях. На той стороне остановился. Позади Кремль на холме, весь снегом завален, впереди избы Балчуга, где жили ремесленники, мявшие кожи. Едкий дух от кадок с раствором, в каких вымачивалась сыромятина, разъедал глаза. Если ветер дул с юга, вонь доносилась до Кремля и торжища.

На Балчуге находили приют гулящие люди, и никто не выдавал их княжьему приставу…

Вон и изба скособоченная, крытая сгнившей соломкой с крохотным оконцем, затянутым бычьим пузырем. Каин ускорил шаг. Сейчас он толкнет щелястую, покосившуюся дверь и крикнет: «Принимай дружка, Степанида!»

* * *

К весне ближе по Москве слух пошел: лихие люди клети очищают — то у одного хозяина пошалят, то к другому влезут. А когда у боярина Селюты замки сбили и псов лютых не убоялись, велел князь Даниил усилить ночные караулы и изловить разбойников.

Притихли воры — видать, убоялись княжьего гнева. Знали, суд будет скорый и суровый. Так повелось на Руси с давних времен: не было пощады взявшему чужое…

На седьмой день после Светлого воскресения Христова был большой торг. Народ в Москву собрался со всех деревень, лавки купеческие и мастеровых разным товаром полны, а смерды зерна и круп навезли, мяса и живности всякой. От скотного рынка доносился рев животных, тяжкий запах навоза.

В то утро Олекса в дозор выехал. По дороге в Кремль поднес он Дарье короб с пирогами. Шумит торг. Олексе сейчас потолкаться бы среди народа, поглазеть, да княжья служба не ждет.

Поставил он короб на прилавок, сказал Дарье, чтоб ждала к вечеру, и выбрался с торга. Глядь, и глазам не верит — Ванька Каин навстречу. Гридин даже отшатнулся от неожиданности. Каин Олексу тоже признал, прет, рот до ушей, зубы белые показывает, а сам одет словно боярин: шуба дорогая, шапка соболья.

Остановился Олекса, промолвил, дивясь:

— Ну и ну! Ты ли, Каин? А где товарищи твои, где Сорвиголов?

Каин лишь рукой махнул и на небо указал:

— Все там!

И тут догадался Олекса, кто на Москве ныне озорует. Подступил к Ваньке с расспросами, а тот посмеялся:

— Ты, Олекса, не говори, что видел. Знай, сверчок, свой шесток.

И, обойдя гридина, зашагал, посвистывая.

А Олекса ему вдогонку:

— Встречу вдругорядь, к княжьему приставу сведу!

* * *

Весной вконец затосковал Савватий. Чудился ему Суздаль, а однажды во сне узрел себя в храме Рождества Богородицы. И будто точит он мраморное украшение. Оно у него получалось легким, кружевным.

Возвращались с юга птицы. Они тянулись караванами, криками возвещали о скором конце пути. Птицы пролетали над Сараем, и ночью Савватий тоже слушал их голоса. Поднимал очи в небо, но темнота мешала, и, кроме звезд, он ничего не мог разглядеть. Савватий завидовал птицам, которые, ежели путь их проляжет над Суздалем, увидят красоту его родного города…

Однажды Савватий не выдержал. В полночь, таясь от караульного, он выбрался из ямы, подполз к тайнику и, отодвинув камень, сунул за рубаху несколько лепешек, задеревеневших от времени, и плесневелых ломтей сыра, запрятанных здесь накануне.

Прислушался и, убедившись, что никто его не видит, берегом Волги вышел за город. Савватий торопился до рассвета уйти подальше от Сарая, знал — вдогонку ему пошлют погоню, но он укроется от нее. Местами Савватий бежал, потом шел, затем снова пускался бежать. А когда показался край солнца, заметил под обрывом заросшую сухостойной травой нишу, влез в нее и заснул…

Пробудился, когда солнце стояло высоко. Услышал, как над обрывом проскакали татары. Догадался — его ловят. Но страха не было, душа радовалась, оказавшись на свободе. Вытащил Савватий ломтик сыра, откусил, пососал, оставшееся спрятал. Впереди еще много тревожных и голодных дней — надо приберечь еду.

Решил идти ночами и держаться берега Волги, а как только река к Дону свернет, он пойдет вверх по течению Дона. Река выведет его в Рязанскую землю.

Сумерки сгустились, и Савватий выбрался из укрытия, тронулся дальше…

На восьмые сутки вышел Савватий к излучине Волги. Он еле брел — от голода и усталости подкашивались ноги — и, когда увидел двух конных татар, даже не испугался. В одном из них он узнал бельмастого Гасана. Татары подъехали к Савватию, и Гасан накинул на него кожаную петлю. Гикнув, погнал коня. Сколько Гасан волочил его по степи, Савватий не знал. Ему казалось — вечность. Сначала он чувствовал боль, но вскоре перестал. Последнее, что привиделось Савватию, — река Каменка и кремль суздальский…

* * *

С торга Каин заявился злой, пнул ногой облезлого кота, в сенях загремел горшками. Степанида, бабенка веселая, на хмельное падкая, таким Ваньку редко видела, сунула ему жбан с пивом:

— Пей, Ванька, жизнь одна!

Каин ее руку отвел, выдавил хрипло:

— Знакомца повстречал, сулил с приставом свести. — И усмехнулся зловеще: — Однако Каин обид не прощает.

Взял жбан, выпил жадно. Потянулся к заваленному невесть чем, грязному столу, достал кусок вареной оленины, пожевал.

— Зажился Каин в Москве, пора и честь знать. Зови, Степанида, Федьку Рябого да Рудого, завтра утром уйдем. Но допрежь с тем гридином сочтусь.

— Куда стопы направишь?

— В леса муромские, там дорога баскаками да князьями и боярами накатана. Сыты и пьяны будем, повеселимся и души отведем…

— Степаниду забудешь, Ванька, — вздохнула бабенка.

— Жди, к зиме вернусь, коли жив буду…

* * *

Олекса пробудился от предчувствия беды. Огненные блики пробивались сквозь затянутые бычьими пузырями оконца. Во дворе кричали, кто-то колотил в дверь.

Вскочил Олекса, толкнул Дарью:

— Горим, выноси Марью!

Тревожно ударил в Москве колокол, поднимая людей на пожар.

* * *

Огромная хвостатая звезда сорвалась и, оставляя огненный след, перечертила небо. Видели ее в Великом Новгороде и Москве, во Владимире и Сарае. По всей земле наблюдали косматую комету.

Промчалась она, оставив тревогу в людских душах. Что вещала она: нашествие диких орд или великий мор? Утверждали, такое случилось перед Батыевым вторжением. Было ли, нет — поди разбери…

Глава 12

Ветры с моря разбрасывали соленые брызги, обдували Балтийское побережье, а накатывающиеся волны намывали песчаные дюны.

К самой воде подступали сосны. Высокие и прямые, они подпирали небо.

Сюда, в край глухих лесов и болот, пришли со своими князьями с рек Немана и Западной Двины племена жмудь, ятвяги и другие литовцы.

Тяготы суровой жизни, наступление рыцарей Тевтонского ордена заставляли литовские племена объединяться, и роль объединителя взял на себя князь Миндовг. Выйдя из Новогрудкова, он, покоряя одного князя за другим, создал Литовское государство, отразившее натиск германских рыцарей. Но не ограничился этим, а расширил свои владения за счет Минска и Гродно, части Витебских, Смоленских, Полоцких земель.

Попав под политическое влияние Литвы, русские княжества сохранили свой язык, культуру, веру и обычаи. И когда на съезде в Дмитрове рязанский князь попрекнул смоленского, что порубежье тянется к Литве, в том была доля истины. В сильной Литве некоторые удельные князья искали спасения от ордынского ига.

После смерти Миндовга, наступившей сразу за кончиной Александра Невского, Литва не прекратила своего давления на Русь. Литовские дружины стояли в Орше, и князь Святослав Глебович Смоленский, призывая князей к единению, хотел заручиться их поддержкой.

* * *

Из Переяславля в Москву возвратился княжич Юрий, и в тот же день у Даниила Александровича с сыном вышел разговор.

— Чую, Юрий, смерть моя уже по палатам вслед за мной бродит. Песок часов моих пересыпался из одной чаши в другую. Зрю я такое и вопрошаю: а все ли ты, князь Даниил, исполнил, что на роду написано? Ведь я в Москве княжить сел, когда голова моя только-только выше стремени поднялась. Мало было княжество Московское, а ныне в три раза возросло… Осознаешь, сыне?

— Мне ль неведомо?

— Неспроста я разговор о том повел, о Можайске думы мои. Коли Москва этим городом завладеет, сила нашего княжества вырастет. Согласен?

Юрий кивнул.

— Вот-вот, сыне, ежели не я, то ты прирежешь Можайск к Москве. Святослав войной на Москву пойти не осмелится: у него Литва за спиной. За Можайск попытается цепляться князь смоленский, но тогда он больше потеряет: литовцы на Смоленск посягают. Эвон, сколь они русской землицы прихватили! Затеет Святослав Глебович свару с Москвой, кто в его защиту вступится? Чую, все миром обернется.

Князь прикрыл глаза ладонью, грудью на стол навалился, седая борода по столешнице раскинулась. Помолчал, потом спросил с усмешкой:

— Поди, посадник Игнат речь заводил о твоем княжении в Переяславле?

Вздрогнул Юрий от неожиданности. Под взглядом отца ответил честно:

— Было такое, но я с тобой заедино: Московское княжество не след дробить. Да и посадник хоть и говорил, а на деле развеет: Переяславлю с Москвой сподручней. Так и боярская дружина мыслит. Они князю Ивану Дмитриевичу слово в том давали и клятву порушить не намерены.

— Я им верю, они на измену не горазды, Переяславлю с Москвой быть… А еще вот о чем хочу сказать: вы с Иваном ладите, и желаю, чтоб меж вами всегда мир сохранялся, Москву крепите, не раздирайте ее сварой. С Иваном я говорил о том, и он клялся завет мой исполнить… Когда же сядешь князем, хану не перечь, не накличь на Москву беды ордынской. Татары сильны, и доколе так будет, одному Богу известно…

Князь задумался. Может, мысли его снова вернулись к тем годам, когда он держал руку брата Андрея против Дмитрия? Либо вспомнилось, как навел Андрей татар и те в силе огромной княжества разоряли, а сам Андрей с царевичем Дюденей в Городце пировали? Князь Даниил винил себя за то. Ужели не мог он распознать брата, когда тот корысти ради Русь губил? Даниил вздохнул:

— Ладно, сыне, устал ты с дороги, а я тебя речами своими обременил. Отдыхай, вдругорядь разговор продолжим.

* * *

В молодости князь Даниил немало дней проводил на охоте. Убивал лосей, случалось, и зубров. С годами и ноги уже не те стали, и глаза подводили: нет у стрелы точного полета. Однако и в старости бывали дни, когда кровь будоражила, звала властно, и тогда князь Даниил отправлялся в леса. Редко брал он с собой кого-то из бояр, чаще двух-трех отроков. Подмосковные леса умиротворяли князя, и даже когда не встречал зверя и бродил попусту, он радовался жизни.

Иногда Даниил завидовал смерду, который выкорчевывал в лесу кустарники, выжигал сухой валежник, сеял рожь и жил от сохи, а еще имел бортик. Земля и лес кормили смерда, и не имел он княжеских забот. Бремя власти не давило его. Князь Даниил и в помыслах не держал горечи смердова хлеба…

В один из таких дней, когда вдосталь набродились по лесу и не встретили никакого зверя, Даниил Александрович велел отрокам готовить ночлег. Как и в те прежние годы, отроки отыскали небольшую поляну, окруженную соснами и березами, разожгли костер, и князь, поев всухомятку, долго смотрел на огонь. Он лизал поленья, обдавал жаром, а у Даниила Александровича одна мысль сменялась другой… Огнем горит жизнь в молодые годы, и не задумывается человек, как прогорает его костер, затухает пламя и ничего не остается от костра. Ветер разнесет пепел, дожди смоют остатки костра. Зачем же алчность человеческая, коли все в этом мире преходяще? Обуреваемый ненасытностью, человек делается страшнее зверя. Даже хищник не убивает больше, чем надо на пропитание…

Господи, вопрошает князь Даниил, отчего человек создан таким? И он, князь Московский, жизнь прожил в помыслах и делах, как бы княжество свое расширить…

Нет, князь Даниил не судил и не корил себя, как и прежде. Жизнь полнится всякими заботами. Разумно утверждал боярин Стодол: «Не ты, княже, так тебя подстерегут, на клочья порвут твой удел…»

Князь Даниил отмел невесть отчего возникшее сомнение: он верит — не для себя, для Москвы старался…

Ночь властвовала над Русью, спали города и деревни, затих лес, замолк. Редко какая птица вскрикнет или треснет ветка — зверь пройдет. Спят в стороне отроки. Догорают в костре поленья. Иногда выбросят искру, и она гаснет на взлете.

Смежил веки князь Даниил, забылся. И вдруг — заснул не заснул — привиделось ему, что подходит к костру человек в белых одеждах, борода седая, а волосы тесьмой перехвачены. Присел у костра, на князя посмотрел. «На кого он похож?» — подумал Даниил. Спросил:

«Кто ты и откуда пришел?»

Человек поворошил палкой уголья, ответил хрипло:

«Я отец твой, князь Александр Ярославич, аль не признал?»

«Но ты же умер, отец».

«Я его дух во плоти».

«Ты явился призвать меня к себе?»

«Нет, твой час еще не пробил».

«Когда он настанет?»

«То одному Господу известно».

«Тогда зачем ты здесь?»

«С того света слежу я за делами вашими, сыновья мои, смотрю, как вы честь мою порочите, имя мое забвению предали».

«Я ли первым начал?»

«На Страшном суде ответ держать будете, и ты, и Андрей, — как он брата Дмитрия изводил. Скажи, сыне, водил я недругов на Русь либо терзал ее? Люд во мне своего защитника видел и потому нарек Невским… Знаешь, с какой мыслью умирал я? Думал, вы продолжите дело мое и доброе имя Невского не опозорите».

«Я ли, отец, такие попреки заслужил?»

Но Александр Ярославич ничего не ответил, поднялся, и Даниил словно воочию увидел удаляющегося отца…

Открыл глаза — вокруг никого. Костер догорел, отроки спали. И понял князь: дивный сон его посетил. Спросил чуть слышно:

— К чему являлся ты мне, отец?

* * *

К Ивану Купале срубили Олекса и Дарья новый дом. Ставили его лучшие на Москве плотницких дел умельцы. Получился он больше и красивее прежнего — просторные сени, над входной дверью козырек на точеных балясинах, а оконце в резном наличнике.

Печь Олекса сложил сам, да такая она вышла, что и грела, и хлебы выпекала, румяные, пышные, гридин даже удивился: надо же!.. В доме, как в боярских хоромах, мастеровые пол из колотых плах настелили, а крышу тесом покрыли, дощечки одну к другой подогнали. Всем на загляденье дом. Старый артельный мастер топор в бревно вогнал, сказал довольно:

— Ну, Олекса, живи, радуйся.

* * *

В Москве князь Даниил долго находился под впечатлением сна. Никому о нем не рассказал, лишь поделился со Стодолом, да и то потому, что боярин был гридином у Александра Ярославича и послан им в Москву с малолетним Даниилом.

Выслушал Стодол князя, насупил седые брови:

— Сон твой, княже, не без смысла: видать, и на том свете душа пресвятого князя Невского страдает от тягот земли русской. Принимать слова отца надобно как назидание.

Даниил Александрович с боярином согласился, иначе к чему такое видение? Вон и Дмитрия назвал. Отец судит сыновей высокой, но справедливой мерой, и на то его право. Неспроста нарек епископ Кирилл князя Александра Невского «солнцем отечества»… Поступки же сыновей Невского люд зрит через дела их отца. Князь Даниил и раньше о том задумывался, но теперь не мог не сказать: им с Андреем, великим князем Владимирским, не простится, как они Русь берегли. А ведь жизнь к концу приблизилась, мир иной ждет сыновей Невского, а их место внуки Александра Ярославича займут, его, Даниила, дети, — какая судьба уготована им?

Мысль возвратила князя Даниила к разговору с сыном о Можайске. Отчего этим городом, что всего в полусотне верст от Москвы, почитай, под боком у Московского княжества, смоленский князь владеет?

Распри с князем Святославом о Можайске Даниила не тревожили. В беседе с Юрием он высказал твердое убеждение: смоленский князь воевать с Москвой не осмелится, но как воспримет великий князь весть, что Москва Можайск захватила? Что другие князья о том скажут? Особенно опасался Даниил Александрович распрей с тверским князем…

Не раз задумывался Даниил: умрет Андрей — кому хан ярлык на великое княжение передаст? Ведь Андрею уже за седьмой десяток перевалило.

Годы, они неумолимы, и бег их стремителен. Давно ли он, Даниил, озорничал с новгородскими дворовыми мальчишками, гонял голубей, а ныне к половине века ему подобралось. Всегда обуреваемый заботами, будто и не жил, в суете время пролетело.

При мысли, что Москва может с Тверью столкнуться за великое княжение, тревога сжала сердце. Тверь сильна богатством и многолюдьем… Но и Москва с Переяславлем ей не уступят. Сейчас у московского и тверского князей один недруг — великий князь. Но, коли смерть приберет Андрея, кто ведает, как жизнь пойдет? Не стали бы врагами Тверь с Москвой. Раздоры меж тверским и московским князьями многими бедами обернутся.

— Не приведи Бог такому случиться, — прошептал князь Даниил.

* * *

Час был ранний, когда Даниил пересек кремлевский двор, поднялся на угловую башню, что смотрела на верхнюю часть Великого посада и на Балчуг. По наплавному мосту ехал в город воз, груженный свежим сеном. Хозяин вел коня за узду. Близилась осень, и люд запасался кормами для скота. Щелкая бичом, пастух гнал стадо на выпас. Поднимая пыль, шли коровы и козы. На торговой площади появился первый купец. Глаз у Даниила Александровича еще острый, видел, как торговый человек возился с хитрыми замками. Лихие люди на Москве не переводятся, хоть и велел князь Даниил усилить караулы, улицы рогатками перегородить.

Зазвонили колокола по Москве. Из-за реки, от Серпуховских ворот, им отозвались звонницы монастыря, который поставил он, князь Даниил. Монастырь богатый, церковь каменная и часовня, кельи монахов и трапезная с хозяйственными постройками обнесены высоким бревенчатым забором.

Когда монастырь возводили, Даниил сказал архиепископу:

«Здесь покоиться моим мощам, когда Господь призовет меня…»

Даниил не услышал, как на башню поднялся любимый сын Иван. Князь рассмеялся:

— Гляди-ка, лестница и не скрипнула. Легок у тебя шаг, сыне. А я ступаю грузно, доски подо мной плачут. Чего не спится?

— От долгого лежания бока болят. Ко всему, на заре голова ясная.

— И то так. Дед твой мало спал, говаривал: «На том свете отосплюсь». Жаль, не довелось вам повидать его. Да что вам, я и то отцовскую руку редко чувствовал. Случалось, положит мне длань на голову, волосы пригладит. «Я, сыне, — скажет, — чад своих люблю, ан заботы государевы меня от вас отрывают…» А уж как Александра Ярославича детвора новгородская любила! Бывало, выйдет из собора, они его окружат, галдят. Александр Ярославич тут же посылает отрока в поварню за пряниками… Да что дети! Люд, завидев князя, шумел: «Невский! Невский!» — Князь вздохнул: — Такого почета заслужить надобно.

На стенах караул сменился, на торгу народу прибавилось.

— Кремль обновить не грех, — заметил князь Даниил, — да скотница наша скудна, все выгребают татары, Орда проклятая, ненасытная.

— Настанет час, отец, стены каменные возведем, неприступным Кремль сделаем.

— Дай бог! На вас, сыновья, уповаю, на тебя, Иван, и на Юрия.

Князь повернулся:

— Эй, сыне, гляди-ка, поварня чадит. Глафира стряпает. Чую я, сызнова каша у нее подгорит. Когда Матрена варит, зерно упревает, одно от другого отделяется. Ну да ладно, зато Глафирины щи ешь и есть хочется.

Они спустились с башни, направились к хоромам. В Успенской церкви створы дверей открыты, и внутри храма полумрак. На утренней службе в будний день людей мало, а в воскресенье либо на праздники в церкви не протолкнуться…

С задней стороны княжьих хором взметнулась голубиная стая, закружилась над Кремлем. Князь Даниил приостановился, голову задрал:

— Эка, кренделя выписывает. Ну-тка, Ваня, свистни.

Княжич Иван Даниилович пальцы в рот заложил, засвистел оглушительно. От голубятни откликнулись свистом.

— Охромей голубей пугает, — сказал Иван.

В палатах князь Даниил уединился от утренней трапезы. Неожиданно сердце забилось с перерывом, перехватило дыхание. Успел сесть. Откинулся к стене, долго ждал, пока отпустит. Лишь потом, отерев со лба пот, отправился завтракать.

* * *

Князь Даниил не забыл, как в детстве мать наставляла его: «Все в руце Божьей…»

И он знал — вся жизнь человека в руке Божьей, от первого дыхания до последнего. Что свершилось и что свершится — все Господом уготовано. Не потому ли конец своего жизненного пути Даниил ожидал спокойно? Дольше, чем предусмотрено Всевышним, человек не живет, была бы смерть легкой.

Не оттого ли при каждом приступе Даниил мысленно просил Бога простить грехи, какие лежат на нем, князе Московском? Он знал, у него их много и он за все понесет ответ.

Епископ Московский и старый духовник Даниила Илиан, часто навещавший князя, ведал о его болезни, близоруко щурясь, утешал:

— Терпи, сыне.

— Аль я возмущаюсь? — отвечал Даниил. — Хворь как должное приемлю. Не телесной боли страшусь — душевной.

— Молитва очищает душу, молись, сыне…

Болезнь прихватывала все чаще и чаще. Теперь не только ночью, но и по утрам напоминала о себе. А когда отпускала, Даниил Александрович благодарил Бога, что продлил ему жизнь…

В последние дни состарился и осунулся ближний Даниилов боярин Стодол. И тому была причиной болезнь князя. Разве мог забыть боярин, как наказывал ему Невский: «Ты Даниилу в отцы дан, так будь ему наставником, от дурных поступков оберегай, на какие молодость по неразумению способна».

Исполнил ли он, Стодол, наказ Александра Ярославича? И боярин честно отвечал: нет. Почему не уберег он Даниила от соблазна поднять руку на старшего брата Дмитрия? Аль не ведомо было ему, Стодолу, коварство городецкого князя? Ужели не мог открыть на то очи Данииловы?..

Значит, в том, что Андрей сел великим князем Владимирским, и его, боярина, вина…

Настал час, когда Даниил разобрался в Андрее, да поздно. А тот укоренился во власти, опору в татарах сыскал, орде дорогу на Русь сам показывает…

На крыльце княжеских хором Стодол столкнулся с епископом. Илиан благословил боярина. На немой вопрос поднял перст:

— Все в Его воле!

Сник Стодол, а епископ продолжал:

— Уповая на Господа, хорошо бы доставить князю врача, какой мудростью Гиппократа наделен.

— Где есть такой, владыка?

— От митрополита Максима слышал: в Киеве живет старый Авраам, по знаниям всех врачевателей превзошел. Звал его митрополит во Владимир, да Авраам отказался, говорил: «Из земли иудейской в молодые лета в стольный град Киев подался, тут, в лавре Печерской, и смерти дождусь».

Встрепенулся боярин, сказал решительно:

— Я, владыка, сам за тем Авраамом отправлюсь. Ежели не умолю врачевателя, силой доставлю.

* * *

С моря Балтийского, с земель варяжских наплывали на Русь иссиня-черные тучи. Они кучились, гремели, раскалывали молниями небо. При каждой вспышке Дарья крестилась, при раскатах грома вздрагивала.

— Ненастье-то, ненастье! — шептала она и еще теснее прижимала к себе Марьюшку.

Олекса успел вернуться до дождя. Едва вступил в горницу, как хлынуло стеной, ударило потоком по тесовой крыше, будто небо опрокинулось. В горнице потемнело, словно настала ночь.

— Погода-то не на шутку разыгралась, — сказал Олекса, обнимая жену и дочь.

— Всю неделю парило, — заметила Дарья, — вот и напарило. Поди, оголодал?

— Повременим, авось распогодится.

— Не похоже.

— Есть неохота, сыт от утра.

Олекса потеребил Марьюшкины волосы:

— Густы… Не по дням, по часам растешь, Марьюшка, эвон, уже выше стола. Где же жениха искать, может, в странах заморских? Сколь раз тебя о том спрашиваю!

Рассмеялся, довольный своей шуткой.

Обедать сели, когда дождь начал униматься. Дарья выставила миску со щучьей ухой, кислые овсяные блины, кувшин с холодным молоком из подполья. Олекса хлебал уху, обсасывал рыбьи кости, припал к блинам. Наконец обронил:

— Убери, Дарьюшка, сам не оторвусь.

Обед запил молоком, губы отер и на Дарью посмотрел так, что она враз поняла:

— Говори, чего на душе таишь, чай, от меня не схоронишь.

— В Киев еду я, Дарьюшка, с боярином Стодолом за лекарем для князя.

Дарья опустилась на лавку, обняла Олексу:

— На судьбу свою в кой раз плачусь, дорога-то дальняя, всякое таит. Мы с Марьюшкой тебя дожидаться будем, ты лишь себя побереги.

* * *

Киев — мать городов русских — красовался на холмах днепровского правобережья. С весны и до первых заморозков, когда осыпается лист, Киев утопал в зелени. Здесь, в стольном городе, жили первые великие князья Киевской Руси. К стенам этого города накатывались из Дикой степи печенежские и половецкие орды. И тогда горели Подол и все вокруг, бились в смертельной схватке с недругами княжеские дружины и киевский люд. Роем летели на город огненные стрелы, и стучал таран: огромное бревно било по Золотым воротам.

Устоял Киев, отражая частые приступы. Водили великие князья в степь свои дружины, карали ордынцев.

То, что не удалось сделать печенежским и половецким ханам, исполнил хан Батый, великий внук Чингиса и сам не менее великий — основатель Золотой Орды, потрясатель вселенной. Карающим языческим мечом прошлась татаро-монгольская орда по землям славян, и никто не ведал, где остановят своих скакунов воины Батыя. А он, идя на Европу, овладел Киевом, пожег и разрушил город, а возвращаясь в низовья Волги, довершил начатое.

С той поры много киевского люда ушло в Северо-Восточную, Залесскую Русь, а Киеву уже не суждено было именоваться стольным городом…

Когда боярин Стодол с гриднями и обозом, груженным дарами для Киево-Печерского монастыря, подъехал к Киеву, город еще не восстановил былую красоту: множество сожженных строений, разрушенных подворий заросло кустарником и бурьяном, поруганные храмы не радовали прежним благолепием.

— Вот и конец нашего пути, — сказал Стодол Олексе, переводившему удивленные глаза с города на широкую днепровскую речную гладь. — Видишь те купола — то собор Святой Софии, — продолжал боярин. — Там и гора, дворцы киевских именитых людей, палаты княжеские. Они еще от времен великого князя Владимира, крестившего языческую Русь… А эвон перевоз. Сейчас переправимся на тот берег и немедля подадимся в лавру — бить челом игумену и всей монастырской братии, дабы помогли сломить упорство лекаря Авраама… Нам, Олекса, домой, в Москву, поспешать надобно, княжеская хворь не ждет.

Гридин с боярином согласен: князь Даниил сдал, редкие сутки болезнь не прихватывает его. Но Олекса молод, и мысли его далеки от болезней, он о домашнем думает, Марьюшку вспоминает, Дарью. Конец недели, и она, верно, завела тесто на пироги, завтра, в воскресный день, с пылу с жару, горячие на торг понесет…

Конские копыта простучали по наведенному мосту, протарахтели колеса телег. Вниз, к пристани, спускался важный ордынец в сопровождении нескольких татар. Стодол не намеревался уступать дорогу, да увидел на халате ордынца ханскую медную пластину: не покорившийся ей считался ханским ослушником и приговаривался к смерти. Боярин поднялся в стременах, повернулся к гридням:

— Посторонитесь!

Проехали ордынцы, а московиты продолжили свой путь. Спустя некоторое время кто-то из гридней обронил:

— В сабли бы их.

Стодол сердито прикрикнул:

— Того ли ради в Киев явился? Еще, может, доведется удаль выказать, Аника-воин.

Вот ремесленный и торговый Подол: пустынные улицы, редко ударяли молоты кузнецов.

Стодола такая тишина удивила:

— Отроком довелось мне увидеть Киев, когда на Подоле от звона железа уши закладывало, а в многолюдстве конь с трудом дорогу прокладывал. — И протянул печально: — Эвон, как Русь разорили!

Оставшуюся дорогу боярин промолчал, да и лавра показалась…

* * *

— А Даниил, княже, не жилец, — хихикнул боярин Ерема.

Они ехали на княжескую тоню, что в верховьях Клязьмы. Дорога шла берегом. Местами лес подступал близко к реке. Казалось, еще немного — и деревья ступят в воду.

Князь Андрей Александрович брови поднял:

— Что так?

— Грудная болезнь душит Даниила. Стодола в Киев за лекарем отправил.

— То алчность задушила Даниила. Переяславлем подавился…

Изба на рыбацкой тоне вросла в землю. На шесте сеть развешана, ладья носом в песок зарылась. Завидев князя, рыбаки пошли навстречу. Андрей Александрович спросил:

— Отчего невод не заводите?

— Только вытащили, княже.

— Ну?

— Не больно.

— Что так?

— Видать, залегла. Перед дождем…

Великий князь и боярин вернулись во Владимир после того, как рыбаки во второй раз вытянули пустой невод.

Неудача на рыбалке не огорчила князя. В тот день его не покидало хорошее настроение. Часто возвращался к сказанному Еремой. Случится, умрет Даниил, и по старшинству и по положению великий князь заберет себе Переяславскую землю. Юрию хватит одной Москвы, и пусть благодарит, что он, князь Андрей, помог Москве сохранить Коломну…

В сознании промелькнуло: умер Дмитрий, не станет Даниила, и лишь он, Андрей, останется из братьев.

Скользнула мысль — и нет ее. Что от того князю Андрею? Недружно жили, а когда отец по княжествам их рассадил, еще большая вражда обуяла братьев, будто и не Невского они дети. Родная кровь не трогает жалостью сердце великого князя Владимирского. За вечерней трапезой пил много вина, но хмель не брал. Князь Андрей все выискивал, какие обиды терпел от братьев, себя распалял, но; сколько ни старался, на ум ничего не приходило. Так и спать удалился.

* * *

А наутро, едва открыв глаза, великий князь велел позвать тиуна Елистрата. Пока умывался и расчесывал костяным гребнем жидкие волосы, приковылял тиун, остановился у порога. Надевая рубаху, князь объявил:

— Отправляюсь я, Елистрат, к хану, обоз готовь.

— Что так?

— Сказывал Ерема, Даниил плох. Юрий же молод, а хану решать, кому Переяславль отойдет.

Тиун бороденку потеребил:

— Дары сам, княже, отберешь?

— Тебе, Елистрат, доверяю, не впервой. Да проследи, чтоб рухлядь молью не была бита, в короба уложена. Ордынцы на дары падкие. Не в очи, в руки заглядывают. Покуда не подмажешь, слова доброго не услышишь.

— О-хо-хо, сами по миру ходим, а Орду ублажай, — запричитал Елистрат. — Нет бы на торг идти, гостям иноземным ту рухлядь продать. Так нет же, нехристям отвозим.

— Ладно, старик, жадность твоя ведома. В полюдье доберем. Стряпухам накажи — еды не только в дорогу, но и там, на прожитие, имелось бы. В Сарае деньгу побережем.

Тиун уже выходил, но князь Андрей окликнул его:

— Лалы да золото и серебро самолично отберу. Ты же, Елистрат, возьми в скотнице ту броню, что у свеев купили, шлем да бармици. То я хану в дар поднесу.

— Ох ты, батенька, — простонал Елистрат, — за ту броню плачено, плачено. Тохта того не стоит.

— Может, и так, но хану угождай да угождай. Да гляди, Елистрат, в полюдье без меня отправитесь, все соберите без жалости, и чтоб за прошлое вернули. Смерда коли не поучить, он на шею сядет. За прошлый год сколь недобрали!

У двери тиун столкнулся с Еремой.

— Что печален, Елистрат?

— Тут, боярин, великого князя послушаешь — заплачешь…

Ерема поклонился князю, спросил с усмешкой:

— Чем, княже, Елистрата обидел?

Но Андрей Александрович на то не ответил, сказал:

— Готовь гридней, дворецкий, в Орду едем.

— Спешно? Уж не Москва ль причина?

Князь Андрей кивнул:

— Догадлив, Ерема.

— С тобой, княже, привык. Который годок дорогу в Орду топчем. По всему чую, до лета не воротимся…

— Уж так…

Вечером того же дня князь Андрей побывал на владычном подворье. В сенях великого князя встретил чернец, проводил в палату. Митрополит уединился в молельной; услышав о приходе князя, вышел.

— Здрав будь, владыка. — Князь Андрей низко поклонился. — Побеспокоил тебя, прости.

— Садись, великий князь, в ногах правды нет.

— Так ли уж? — рассмеялся князь. — Смерды, коли на правеже постоят, умнеют.

Сел в плетеное кресло. Митрополит пригладил седые волосы, подождал, пока князь сам заговорит, с чем явился.

— В Орду отъезжаю я, владыка, за благословением к тебе.

Помолчал митрополит Максим, мутными от старости глазами долго смотрел на князя. Наконец промолвил:

— Дела великого князя моим умом не понять, но о чем сказать хочу: повременил бы до весны.

— Что так, владыка?

— Побывал у меня инок из Москвы, слова епископа передал: князь Даниил болен тяжело, как бы не преставился.

— То известно. Однако дела великокняжеские не ждут. Не на пир званый еду я.

Митрополит вздохнул, а Андрей Александрович продолжал:

— Даниил — брат мой, и то мне ведомо, но дружба с ханом мне дороже. Я хану служу.

Взметнул митрополит белые от седины брови, произнес властно:

— Ты не слуга ордынского хана, ты великий князь Владимирский и помнить о том должен.

Поднялся князь Андрей, сказал раздраженно:

— Знаю, но и иное помню: власть эта мне ханом дана, и он отнять ее может. Путь мой дальний и опасный. Да и в самой Орде ровно в клубке змеином… Благослови, владыка.

Встал и митрополит, поправил золотой крест на тощей груди:

— Бог с тобой, княже Андрей. Я упредил тебя, поступай, как твое сердце указывает, и пусть Господь бережет тебя…

* * *

По сосновым плахам Красного крыльца один за другим поднимались бояре и, не задерживаясь в просторных сенях, проходили в гридницу. Торопились, гадая, зачем званы. Ведь неспроста кликал князь. Такое случается, когда есть потребность выслушать боярского совета. На боярах ферязи долгополые, рукавистые, золотой и серебряной нитью шитые, камнями самоцветными украшенные. Входя в гридницу, отвешивали князю поклоны, рассаживались по лавкам вдоль стен. Даниил сидел в высоком кресле, седой, борода стрижена коротко, а лик бледный: накануне прихватило его, едва отдышался. Горящими глазами смотрел на входивших бояр. Вот они, его опора, товарищи боевые. Хоть и годы у каждого немалые, а любой еще в теле и саблю в руках удержит.

Когда бояре собрались, Даниил промолвил с сожалением:

— Жаль, нет Стодола. Ожидаю его возвращения с великим нетерпением.

Повернулся к стоявшему у княжьего кресла отроку, велел:

— Зови старших княжичей, Юрия и Ивана.

Устало закрыл глаза, подумал: «Эк вытрепала меня хворь».

Бояре перешептывались, блуждали очами по стенам гридницы, где были развешаны княжьи охотничьи трофеи. Каждый из бояр мог бы с точностью сказать, где убит вот тот лось, чьи рога висят в простенке меж окон, или тот ярый зубр, голова которого возле, — они с князем Даниилом повалили его в дальнем лесу, за Дмитровом, — либо тот клыкастый вепрь, чья голова красуется над княжеским креслом…

Вошли княжичи, поклонились боярам, по истоптанному ковру приблизились к отцу, поцеловали его жилистую руку. Даниил, указав им на кресла рядом с собой, спросил:

— Поди, не догадываетесь, зачем званы?

И был его вопрос не только к сыновьям, но и ко всем.

— Значит, дело важное, коли собрал, — хором заговорили бояре. — По-пустому не покликал бы.

Даниил печально усмехнулся:

— Да уж серьезней нет, — и ласково посмотрел на сыновей.

Вот они, его дети Юрий и Иван. Кто они для княжества Московского будут — надежда его или позор, каким стали они с братом Андреем для отца, Александра Ярославича Невского? Жаль, поздно он, Даниил, о том задумался. И, остановив взгляд на Юрии, князь сказал:

— Сколь раз говаривал я, жизненная дорога человека ухабиста, но она имеет конец. Подходит к концу и моя, а чтоб не оборвалась она для вас нежданно, хочу наказ оставить.

В гридницу неожиданно вступили переяславский посадник Игнат с боярином Силой, усталые, запыленные. Отвесили князю низкий поклон. Даниил посветлел лицом:

— Спасибо, переяславцы, что откликнулись на мой зов.

— Прости, княже, задержались в дороге.

— Не с подворья же московского. Хотел, чтоб вы, переяславцы, меня тоже выслушали и всем боярам слова мои передали. Садитесь, товарищи мои, бояре переяславские.

Тихо в гриднице, разве что скрипнет лавка под чьим-нибудь грузным телом да с княжьего двора донесется шум. Скорбны боярские лица: никто не ждал такого разговора, — а князь продолжал:

— Какие слова я сказывал, не впервой от меня выслушивать, и вам, сыновья, говорил не единожды. Песок часов моих пересыпался, настала пора изъясниться, чтобы все знали, чего я жду от сыновей своих. Воля моя, как им княжить.

Даниил медленно закрыл глаза, долго молчал. Но вот он оторвался от раздумий:

— Московскому и Переяславскому княжествам едиными быть, не дробить. Юрию княжить, Ивану удела себе не требовать. Порвете княжество, то к добру не приведет. Решайте, сыновья мои, все сообща, без обид, я о Москве мыслю. Вы, бояре, уразумели, о чем реку?

— Слышим, княже, как не слышать.

— Слова твои, Даниил Александрович, от разума, нам ли в них сомневаться?

— Чай, не забыли вы, други мои, каким Московское княжество было, когда меня отец на него посадил? Корзном накрыть — и весь сказ. А у дружинников мечи ржавые, копья тупые, колчаны пустые и вместо брони кафтаны. Да и какая дружина, едва ли полсотни гридней. Ныне молодцы на подбор, что в Москве, что в Переяславле. Оружие — сабли легкие, копья острые, у лучников стрел вдосталь, воины в броне. Поди, помните, как недругов на Оке били, за Коломну сражались? И татары не спасли князя Рязанского. А отчего? От единства нашего! В кулак собрались.

— Ужели, отец, мы по-иному мыслим? — поднял брови Юрий.

— Верю, сыне, однако конь о четырех ногах, да спотыкается.

Тут княжич Иван голос подал, и была в нем печаль:

— Скорбно нам было слушать тебя, отец, когда повел ты разговор о конце жизни. Живи долго. А наказ твой мы не нарушим, бремя власти на двоих делить станем. Верно, Юрий?

Юрий кивнул согласно.

Князь Даниил ласково посмотрел на меньшего сына:

— Мудрость в словах твоих, Иван. Коли так, быть ладу меж вами, братьями. Когда же случится размолвка, не решайте спор сгоряча, дайте остыть страсти. Злоба не к добру… О чем еще мои слова? Уделу Московскому расти, шириться. Я то предвижу. Отчего, спросите? Ныне ответить не смогу, но чую — истину глаголю.

Опустились сыновья на колени. Даниил положил ладони им на головы:

— Когда смерть примет меня, унынию не предавайтесь: живой о живом думает. Помните, ничто не делает человека бессмертным. Княжить по разуму старайтесь, чего не всем и не всегда доводилось. Я ведь знаю грехи свои и буду просить у Всевышнего прощения…

Расходились бояре, покидали гридницу потупясь. Каждый из них не один десяток лет служил князю Даниилу, настала пора прощаться…

Последними вышли сыновья. Глядя им вслед, Даниил подумал: «Лишь бы не растрясли, что нажито, удержали и приумножили…»

* * *

С рождения человек обречен на страдания. И какой бы безоблачной ни была жизнь, страданий — больших ли, малых — ему не миновать.

В своей не такой уж долгой жизни Олекса вдоволь нагляделся на людское горе. В детстве, когда ходили со старцем Фомой по Руси, говорил ему гусляр:

«Великие испытания посланы Господом на нашу землю».

Олекса спрашивал: отчего Бог гневен на Русь, ведь народ страдает?

Мудро отвечал старый Фома на совсем не детский вопрос:

«Терпением испытывается люд. Господь за нас страдал».

А Олекса снова донимал:

«Ужели не будет конца терпению?»

«Как у кого, иному хватает до последнего дыхания. Эвон, люд наш, русичи, сколь терпелив…»

Так говорил старый гусляр Фома, не ведая, что минуют века, а терпение у русичей сохранится, все снесут — ложь и обиды. Отчего так? Уж не от тех ли давних времен запас подчас рабского терпения, когда терзали Русь ордынцы, а русские князья исполняли повеления баскаков и целовали ханскую туфлю?

Однако настанет конец терпению — и очнется народ, прозреет. Так было, когда в справедливом гневе поднялся он и вышел на Куликово поле…

Посольство князя Даниила возвращалось из Киева с успехом: в закрытом возке ехал в Москву знатный лекарь, крещеный иудей Авраам. Иногда он высовывал из оконца лысую голову, прикрытую черной шапочкой, посматривал по сторонам, удивляясь, куда занесла его судьба из горячей Палестины…

Заканчивалось лето, и после Спаса по деревням отмечали спожинки — конец жатвы. Останавливающееся на ночлег посольство угощали молодым пивом, горячим хлебом и пирогами.

— Люблю спожинки, — говорил Стодол, — в такую пору люду горе не горе.

И Олекса с ним согласен. В праздники человек забывается, он не хочет вспоминать огорчения. Но радости и страдания идут бок о бок, наступают будни, суетные, беспокойные, со своими заботами, печалями. Добытое в страду смерд делит на части: на семена, на прокорм скоту, себе на пропитание и отдельно ханскому баскаку и князю в полюдье. Добро, коль урожай радует, а ежели суховеи дуют да солнцепек или дожди хлеба зальют — тогда зимой голод и мор. А такое нередко. Бывало, забредут Олекса с гусляром в деревню, а в ней изб-то всего две-три и ни одного живого человека — кто умер, а иные лучшей доли искать подались…

Торопит Стодол, днем едут с короткими привалами, спешат доставить ученого доктора к князю Даниилу…

* * *

Нежданно нагрянул в Москву князь Федор, племянник смоленского князя Святослава Глебовича. Дядя посадил его в Можайске, и Федор княжил из-под дядиной руки.

Тихий, покорный Федор, прозванный блаженным, всегда поступал, как ему смоленский князь велел, о выделении Можайска в самостоятельный удел даже не помышлял.

День клонился к вечеру, можайцу истопили баню. Молодая дебелая холопка вдоволь похлестала его душистым веником, и он, разомлевший, счастливый, лежал на полке, постанывая от удовольствия. А молодка еще пару поддала, плеснув на раскаленные камни густого кваса.

Федору приятно, будто он дома, в Можайске. На время позабыл, что в гостях у московского князя. Тем часом холопка мыла ему спину, растирала травяным настоем. У девки руки крепкие, — кажется, будто мясо от костей отрывает, но без боли. Князя даже в сон потянуло: кабы не вспомнил, что в Москве, так бы и всхрапнул…

Трапезовали при свечах. Стол обильный, постарались стряпухи: видать, знали, можаец пироги любит.

После мяса и рыбы всякие выставили — кислые и сдобные, защипанные и открытые; тут и кулебяки, и пироги с грибами, с кашей и с капустой, с потрохами и ягодой.

Ел можайский князь, киселями запивал, и лик у него раскраснелся, а Даниил Александрович ему вина, меда хмельного подливал, речи сладкие вел. У дяди Святослава Глебовича Федору никогда такого приема не оказывали.

За столом и сыновья московского князя все отцу поддакивали. Вспомнил Федор, зачем во Владимир путь держал, поплакался: у его жены Аглаи все девки рождаются, а ему бы мальца. Вот и надумал он поклониться митрополиту, пусть владыка помолится, чтоб Бог послал ему, Федору, сына…

Речь как бы невзначай на князя смоленского перекинулась, и Даниил Александрович спросил:

— Тебя, Федор, Святослав все в черном теле держит? Отчего? Эвон, у меня даже отроки в дружине за такой срок в бояре выбиваются, а ты у смоленского князя все на побегушках.

Обидно сказывает Даниил, но истину. Федору себя жаль, даже слезу выдавил. Нет ему воли, подмял дядя, а ежели что-то поперек вымолвишь, прогнать с княжества грозится, сапогами топает.

Даниил молвил участливо:

— Кабы ты, Федор, от Москвы княжил, разве услышал бы слово дерзкое? А случись смерть твоя, Аглае и дочерям Москва обиду не причинит, кормление сытое даст. Коли же сына заимеешь, то и княжить ему в Можайске.

— Так Можайск — вотчина князей смоленских, разве Святослав Глебович позволит к Москве повернуть? — поднял брови Федор.

— А тебе к чему совет с ним держать, ты к Москве льни, она твоя защита. Святославу от Литвы бы увернуться, вон как она оружием бряцает.

— Правда в словах твоих, князь Даниил Александрович.

— С Москвой тебе быть, князь Федор, с Москвой дорога прямая. Ежели я жив буду, за сына держать тебя стану, умру — вот тебе братья.

И Даниил Александрович повел рукой, указав на Юрия и Ивана. Те заулыбались, а князь Федор расчувствовался, глаза отер:

— Ты, князь Даниил Александрович, верно сказал: литовцы к князю Святославу в душу залезают, намедни с подарками приезжали, манили под власть князя Литовского.

— Ну?

— Склоняется князь Святослав. Слышал, говорил он: «Чем перед татарином спину ломить, лучше литвину поклониться».

— А что ты, князь?

Федор вздохнул:

— Я под дядей Святославом Глебовичем хожу, в себе не волен, — как он хочет, так тому и быть.

— Нет, князь Федор, ежели примет он покровительство литовского князя, тебя с княжества Можайского сгонит. В самый раз тебе руку Москвы принять, навеки сидеть князем Можайским. Не решится Святослав по миру пустить тебя.

— Опасаюсь, ну-ка он с дружиной придет.

— Думай, Федор, коль не желаешь, чтоб Аглая с девками твоими на паперти стояли. А буде сын у тебя, то и его на нищету обречешь.

Федор моргал растерянно, носом шмыгал.

— Не обманешь, князь Даниил Александрович, вступишься ли, когда я под рукой Москвы буду?

Даниил Александрович перекрестился широко:

— Видит Бог и братья твои названые Юрий и Иван, крест на том поцелую.

Повеселел Федор:

— За ласку твою, князь Даниил Александрович, благодарствую. Коли так, то готов и ряду с вами заключить: не от Смоленска, от Москвы княжить.

Наутро разъехались довольные. Князь Федор заверил: он-де московского князя за отца чтит, а Даниил Александрович обещал быть ему защитой, когда Можайск от Смоленского княжества к Москве отойдет.

* * *

Болезнь давала о себе знать все чаще. Даниил считал ее Божьей карой и спрашивал, в чем его вина, за что Господь наказывает?

Ответа не находил…

В последнее время князь задумывался над словами «грех», «зло». В Ветхом Завете читал: «Горе тем, которые зло называют добром и добро злом, тьму почитают светом и свет тьмою, горькое почитают сладким и сладкое горьким!»

Будто такое за ним не водилось. В деяниях? В деяниях — да. Но и тогда Даниил находил им оправдание: не для себя творил, о княжестве радел, мечтал Москву над всеми городами видеть. Настанет время, случится такое, и тогда кто его, Даниила, осудит, бросит в него камень?

И оправдание, легко найденное им, успокаивало душу. Нередко свои действия он соразмерял с поведением брата. Нет, он, Даниил, в усобице не водил ордынцев на Русь и не повинен в кровопролитии, как Андрей, его не упрекнут в том, что учинили татары над соотечественниками. А внутренний голос шептал: «Всяк за свои вины ответ понесет».

После приступа болезни, когда удушье одолевало и кидало в беспамятство, Даниил приходил в себя медленно, долго чувствовал усталость, и тогда являлась к нему мысль отрешиться от мирской жизни, принять схиму. Ждал Стодола с лекарем. Коли Господу угодно, вернет лекарь Даниилу прежнее здоровье, и он повременит с пострижением. Говорят, отец, Александр Ярославич, схиму принял при последнем дыхании.

Отец! При мысли о нем наваливалась на Даниила тихая грусть. Ведь он мало знал отца, больше понаслышке. Невскому было не до детей, жизнь прожил в делах государственных, заботами одолеваемый. Враги отовсюду к Новгороду подбирались: свей, немцы, татары грозились… Да и в самом Новгороде недруги не переводились. Господин Великий Новгород бил наотмашь, подчас и сам не мог ответить: за что? А потом одумается либо опасность почует, прощения просит. И Невского эта чаша не миновала. Даниил того не помнит, его в ту пору на свете не было, но Стодол хоть и мальцом на вече шнырял, а запомнил, как люд обиды свои Александру Ярославичу выкрикивал, с княжения сгонял. Когда же враги снова начали угрожать городу, вспомнили о Невском, явились послы новгородские на поклон к Александру Ярославичу…

Думая об отце, князь Даниил вспомнил братьев. Выделяя им уделы, Невский, поди, и не мыслил, какие распри меж ними вспыхнут и станут они не защитниками, а разорителями русской земли.

Об отце помыслил и в какой раз во сне его увидел, молодого, красивого, в броне, на коне. Въезжает он в город, а новгородцы толпятся, приветствуют. Но взгляд Невского не на народ, его, Даниила, высматривает. Увидел, с седла склонился, подхватил. Даниилка маленький, дитя еще, радуется. Отец сажает его впереди себя, прижимает и говорит: «Я, Даниилушка, тебя рано от себя отринул, но настала пора нам вместе быть».

Пробудился Даниил Александрович с мыслью: видно, призывает его отец с отчетом, как жизнь прожил. И страшно Даниилу: отцовского суда он опасается больше, чем Божьего. Господь милостив, а отец будет судить той мерой, какой сам жил…

* * *

Время неумолимо, и ничто над ним не властно. Господь сотворил мир и вдохнул жизнь во все сущее, он волен в ней и каждому отвел свое время.

Человек не ведает, где и когда остановится колесница его жизни, то известно одному Богу. Но Господь безмолвствует, предоставив человеку время спасать свою душу добрыми делами. Однако человеку присуще забывать о том. Нередко суета жизни, сиюминутная благодать затмевает разум, а роскошь порождает пороки, зло торжествует, и гибнет человеческая душа.

В старости будто от глубокого сна очнется человек, прозреет, и его первые слова — к Богу, прощения молит. Но почему в молодости позабыл заповеди?

Не отказывай в благодеянии нуждающемуся, если рука твоя в силе сделать это…

Не замышляй против ближнего своего зла, когда он без опасения живет с тобою…

Не ссорься с человеком без причины, если он не сделал зла тебе…

Не будь грабителем бедного, потому что он беден, и не притесняй несчастного у ворот…

Не делай зла, и тебя не постигнет зло…

Забыл человек, а должен помнить:

«И да воздаст Господь каждому по правде его и по истине его…»

* * *

На восьмой день, покинув Киев, посольство подъезжало к Москве. На беду, разыгралось ненастье, зарядили дожди, и дорога сделалась малопроезжей. У возка, в котором везли ученого доктора, дважды рассыпалось колесо. Покуда искали кузнеца, теряли время. Стодол бранился: коней гнали, торопились, а тут на тебе, последние версты едва плелись.

Боярин послал вперед Олексу — упредить, что завтра посольство будет в Москве и что везут они лекаря…

Сокращая путь, пробирался гридин лесными тропами, коня не жалел, гнал. Одежда на Олексе насквозь промокла, сделалась тяжелой, а сырые ветки больно хлестали по лицу. С деревьев падали крупные капли, а жизнь в лесу будто замерла, редко птица вскрикнет. От горячего конского тела шел пар, но Олекса не давал лошади передохнуть.

Вот лес закончился, и гридин выбрался на широкий луг. Справа от него изогнулась Москва-река, а впереди Олекса увидел город, дома, избы, Кремль на холме, церкви, палаты княжеские и боярские. Звонили колокола. Гридин насторожился. Колокольный звон был редкий и печальный. Олекса пустил коня в рысь. Вскоре он въехал в открытые ворота Земляного города. Караульный из гридней узнал его, промолвил:

— Поздно, нет князя Даниила.

Олекса заплакал. Слезы катились по мокрому лицу, но он не замечал этого…

Было лето шесть тысяч восемьсот одиннадцатое, а от Рождества Христова — одна тысяча триста третье.

* * *

Через год возвратился из Орды великий князь Андрей Александрович, так и не получив ярлык на Переяславское княжество. Тохта прислал послов с грамотой, и в ней великий хан писал, чтобы удельные князья жили в мире и владели теми землями, какие имеют.

Собрались князья в Переяславле, приехал и владыка. Митрополит Максим прочитал на съезде ханский ярлык, призвал князей к разуму.

Вскоре великий князь Владимирский Андрей Александрович отправился в Городец. Никто не знал, что потянуло его в город, где в пору юности он начинал княжить…

Забившись в угол громоздкой колымаги, обтянутой мягкой кожей, великий князь Андрей, закрыв глаза, задумался.

Не заметил, как жизнь промчалась, и все в суете, тревогах. Брата Дмитрия вспомнил, долгую тяжбу с ним за великое княжение Владимирское. Одолел его, а пришло ли облегчение, удовлетворение? Ох, нет!..

Ездовой с передней упряжки зашумел:

— Го-ро-де-ец!

Андрей выглянул в. оконце. Увидел колокольню и башни, стены бревенчатые и хоромы. Вздохнул облегченно…

Здесь, в Городце, — минул всего год после смерти московского князя Даниила — великий князь Владимирский Андрей Александрович и смерть принял…

Умирал тяжко. Знал, суд Всевышнего предстоит. Дышал с трудом. Грех многолетний давил. Очи предсмертной дымкой затягивало. Ужели эти пожарища по его, Андрея, вине? Крики ордынцев и плач земли русской…

И тогда в последних вздохах спросил мысленно князь Андрей:

— Простишь ли ты, Дмитрий, меня, перед Господом стоящего?

* * *

Господи, будет ли на Руси покой?

Смерть примирила сыновей Александра Невского. Но не успели улечься распри, как внуки и племянники Александра Ярославича повели кровавую войну. Московский князь Юрий Данилович начал тяжбу с тверским князем Михаилом Ярославичем за великий стол.

В нее втянули ордынского хана. Лишь князь московский Иван Данилович по прозвищу Калита, внук Невского, начал собирать удельные княжества вокруг Москвы…

Уходят в историю годы. При Иване Третьем Россия сбросила ордынское иго…

Близилось царствование Ивана Грозного. Московская Русь шагнет за Каменный пояс, Уральский хребет. Русь обретет имя государства Российского.

Комментарий

ТУМАСОВ Борис Евгеньевич: родился на Кубани в 1926 году. В 16 лет ушел на фронт. После окончания войны закончил Ростовский-на-Дону университет, аспирантуру. Профессор, заслуженный работник культуры России. Писатель, автор многих романов по истории России. Живет и работает в Краснодаре.

Хронологическая таблица

1250 год. У великого князя Киевского (с 1252 г. — Владимирского) Александра Ярославича (Невского) родился второй сын — Дмитрий, с 1258 г. — князь Переяславский.

1259 год. Князь Дмитрий Александрович посажен отцом на княжение в Новгороде.

1262 год. Поход князя Дмитрия в Юрьев и возвращение «со многим товаром».

1263 год. Изгнание князя Дмитрия из Новгорода по причине малолетства.

1268 год. Поход в Новгород со своим войском, участие в битве под Раковором.

1270 год. Приглашение князя Дмитрия на княжение в Новгород и его отказ.

1276 год. Дмитрий — великий князь Владимирский по праву старшинства, одновременно княжение в Новгороде.

1280 год. Разлад и примирение с новгородцами.

1281 год. Выступление князя Городецкого Андрея Александровича против брата Дмитрия с помощью хана Золотой Орды Тохты; князь Дмитрий лишен великокняжеского стола.

1283 год. Выступление московского и тверского князей против князя Дмитрия, примирение с ним под Дмитровом; Дмитрий — великий князь Владимирский.

1285 год. Очередное выступление князя Андрея против Дмитрия с помощью татарского царевича Дюдени.

1293 год. Третье выступление князя Андрея против Дмитрия.

1294 год. Пребывание Дмитрия в Волоколамском монастыре. Смерть Дмитрия.

1

Скотница — здесь: казна, казнохранилище.

2

Баскак — татарский пристав для сбора податей и надзора за исполнением ханских повелений.

3

Пятины — области, на которые делилась древняя новгородская земля.

4

Рухлядь — здесь: пушной товар, меха.

5

Ушкуйник — вольный человек; речной разбойник.

6

Гридни — княжеские телохранители-оруженосцы, воины отборной дружины.

7

Тиун — судья низшей степени, управитель.

8

Смерд — земледелец, крестьянин-общинник в Древней Руси.

9

Острожек — город, селение, обнесенные деревянной стеной, служившие укрепленными пунктами.

10

Отрок — член младшей дружины князя в Древней Руси, прислужник; мальчик-подросток в возрасте между ребенком и юношей.

11

Поруб — погреб, темница.

12

Ертаул — передовой отряд, авангард.

13

Шишак — старинный боевой головной убор в виде высокого суживающегося кверху шлема с шишкой наверху.

14

Яса — уложения Чингисхана.

15

Батыр — у тюркских народов звание, даваемое за военные заслуги; в быту и фольклоре — богатырь, витязь.

16

Задулина — зубчатая неровность различного вида по снегу от ветра.

17

Вежа — шатер, палатка, кочевой шалаш, юрта, кибитка.

18

Корзно — верхняя одежда, плащ.

19

Нукер — дружинник татаро-монгольской знати в XI–XII вв., с начала XIII в. воин личной гвардии ханов.

20

Итиль — Волга.

21

Колты — серьги, подвески.

22

Богатур — рослый человек, силач, храбрый воин.

23

Обжа — сельская усадьба.

24

Ожога — крестьянская изба, хозяин которой готовил поле под посев, выжигая лесной участок.

25

Ям — селение на почтовом тракте на Руси в XIII–XVIII вв., жители которого несли ямскую повинность.

26

Куга — озерный камыш.

27

Одвуконь — верховой при двух конях (один запасной).

28

Чело — здесь: голова, начало, перед чего-либо.

29

Аланы — ираноязычные племена, обитавшие в Средние века в Причерноморье и на Северном Кавказе; кавказские аланы — предки осетин.

Content

Борис Тумасов
Усобники

Вместо пролога

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Комментарий

Хронологическая таблица

1