Виктор Потиевский.

«Мертвое ущелье».

ОТ АВТОРА

Повествование о жизни Игната Углова нельзя назвать ни фантастикой, ни выдуманной историей. То, что происходит в его жизни, не является вымыслом, хотя, нередко, все это непохоже на обычные дела людей.

Я не могу назвать конкретного человека, который стал прообразом моего героя. Но такой человек есть. Он существует. И не все в судьбе этого реального человека совпадает с судьбой моего героя. И вовсе не потому, что они разные, эти люди. Нет. Они не разные. Даже наоборот, они очень и очень похожи.

Но автор — это сочинитель. Мне думается без воображения, без фантазии вообще нельзя написать книгу. Тем более приключенческую. Именно поэтому судьба моего литературного Игната не может и не должна совпадать с жизнью реального, того самого живого военного разведчика. Но фактически разницы нет. Она формальная. То есть,— Игнат Углов — настоящий, живой, реальный по сути дела.

И его лесные собратья волки ведут себя именно так, как они ведут себя в своей лесной жизни. События книги не противоречат биологии волка. Более того, они как бы подтверждают ту самую рассудочную деятельность волков, о которой написал свои интереснейшие работы ныне покойный физиолог, профессор МГУ Л. В. Крушинский.

Если читателю стал близок Игнат Углов, и если природа и Провидение позволяет мне продолжить эту книгу, то, я надеюсь, мои добрые читатели еще встретятся и с волком Хромым, и с радисткой Ириной, и с полковником Хохловым, да и с самим разведчиком Игнатом.

Часть 1. ТАЙНЫЙ БЛИНДАЖ

1. ДВОЕ В ПЕЩЕРЕ

Игнат сидел у самого огня. Пламя было небольшим, но угли, крупные, алые, насквозь пропитанные светом и жаром, согревали душу. Он всегда подкладывал дрова понемногу, потому что большой костер тревожил Хромого, и тот сразу же выходил из пещеры и устраивался на отдых у входа снаружи. Сейчас Хромой сладко спал в дальнем углу их каменного жилья, его густая шерсть вздымалась и опускалась от ровного и глубокого дыхания. Он лежал, свернувшись клубком у стены, и видел свой волчий сон, что было понятно Игнату по вздрагиванию Хромого и едва слышному нервному всхрапыванию.

Игнат смотрел на угли. Они озарялись внутренним светом, вспыхивали, потом тускнели, подергиваясь пеплом, разваливались на части и чернели.

Он думал о своей дикой жизни среди глухого леса. Другой жизни он не помнил. Да и кто он? Человек или волк? Он знал только, что его зовут, точнее, когда-то звали Игнат и что ему сейчас восемнадцать лет. Более двух лет он живет в лесу, а когда пришел сюда, ему было шестнадцать, это он помнил.

Еще в его мозгу блуждали смутные, неопределенные воспоминания о каких-то дорогах, по которым он брел долго и тяжело, потому что голодал и мерз, о незнакомых людях, дававших ему хлеб или картошку. Но все это оставалось путаным и непонятным.

Однако среди всех видений былого, обступавших его, чаще всего во сне, самым ярким было одно: пожар, огромный, огнедышащий, горящие дома и дворы и мертвые люди, много мертвых людей, лежащих вповалку. И тишина. Только свирепое завывание огня на ветру и тишина. Это видение почему-то всегда вызывало в душе Игната глухую, но сильную боль. Ему становилось не по себе. Он начинал тяжело дышать, холодный пот выступал на лбу, на подбородке, на спине, и хотелось только одного — чтобы этот кошмар кончился.

В последние месяцы все реже виделся во сне Игнату этот пожар, и он чувствовал себя хорошо, спокойно. И только глядя на огонь костра, иногда ощущал в своей душе необъяснимую, хотя теперь уже и слабую, тревогу.

Хромой был, как и он, молодым и тоже одиноким. Если сказать точнее, они уже два года не были одиноки, с тех пор как стали жить вместе. Игнат нашел его тогда в самом конце лета в густом молодом сосняке. Изголодавшийся волчонок еле поднимая морду, пытался есть чернику и бруснику. Он, видимо, давно питался одними ягодами и дошел до крайней степени истощения. Увидев человека, попытался бежать, встал, сделал два шага и тут же упал, уткнувшись мордой в зеленые, пахучие мхи. Все-таки он смог еще оскалиться, но огрызнуться на человека у него уже не хватало сил.

К тому времени Игнат освоился в дикой жизни. Пещера эта им была найдена и кое-как приспособлена для жилья. Всегда он оставлял там сухие дрова и бересту. В первую же неделю упорный парень научился снимать ножом шкуры с убитых зверей. Тогда все это было быстрей и проще, потому что Игнат охотился с карабином, который теперь валялся в углу пещеры, ненужный и забытый,— давно кончились патроны. В первый же месяц своей дикой жизни Игнат уже спал на этих шкурах возле угольев и тлеющего огня, и ему было тепло и уютно. Это жилище было особенно ценно еще и тем, что дым от костра вытягивался вверх и, скользя по сводчатому потолку, выползал через вход наружу. Струи воздуха обтекали скальный холм снаружи, и зимой, и летом, создавая такую тягу. Но огонь надо было разжигать только в одном месте, у стены. Это Игнат узнал случайно, когда однажды костер, который всегда до этого заполнял пещеру дымом, вдруг не задымил. Сперва юноша не мог понять в чем дело, но потом сообразил, проследив за струей дыма, и с тех пор разжигал огонь только у стены. Дым тянулся медленно, но выходил, а тепло от костра оставалось в каменных стенах, в полу, в душе человека.

Он принес тогда волчонка прямо в пещеру, накормил свежей олениной, обогрел, накрыв шкурами. В пещере выяснилось, что у того еще и поранена передняя лапа. Когда Игнат осматривал ее, звереныш отчаянно рычал, пытался укусить своего спасителя, но снова бессильно ронял голову на шкуры. Человек только промыл ему лапу водой, и волчонок сам потом зализывал рану. Она затянулась, заросла, но волк все-таки легко прихрамывал. Игнат так и звал его — Хромой, и зверь понимал, что это его имя. За два года они притерлись друг к другу, знали привычки и потребности каждого, возможности и способности, связанные с охотой. Охотились и кормились, конечно, вместе. И хотя Игнат никогда не ласкал и не гладил своего серого товарища, да и тот не ласкался к нему, они очень привязались друг к другу.

Первое время Игнат всегда жарил себе мясо на костре или варил в единственной посуде — солдатском котелке, происхождения которого он тоже не знал, как карабина, топора и некоторых других вещей, которые он принес с собой в рюкзаке. Он понимал, для чего они нужны, но не помнил, как они попали к нему. Он ничего не помнил...

Позже он стал есть мясо и сырым. Организм, молодой и сильный, требовал этого. Ведь другой пищи не было. Только мясо да ягоды и некоторые травы — он их высушивал и даже зимой добавлял в похлебку. Он знал и находил щавель, кислицу, зверобой, который заваривал как чай, еще кое-какие травы и ягоды: малину, морошку, чернику, бруснику, клюкву. Подчас он сам удивлялся, откуда знает, где видел все эти ягоды.

Хромой теперь был уже крупным и сильным волком. Легко, с первого раза убивал северного оленя, невысокое животное, которое можно было выследить здесь. Он резал жертву, нанося в горло глубокие и рваные, словно ножевые, раны. В те дни или ночи, когда они — человек и волк,— усталые и сытые после удачной охоты, отдыхали, Хромой мог, не шевелясь целый день, лежать на животе, положив голову на лапы, смотреть недвижимым взглядом на стену, на Игната, на выход из пещеры или на огонь. Но на огонь — только издалека. К огню он близко не подходил никогда. Игнат не мог понять: смотрит ли Хромой, видит ли его. Или просто спит с открытыми глазами? Зверь всегда был рядом, не отходил от Игната ни на шаг, видимо, считал его вожаком их небольшой стаи.

Игнат пошевелил палкой костер, и зверь мгновенно встрепенулся, поднял голову. Потом встал, медленно покружился на месте, царапая передней лапой каменный пол, и снова улегся, свернувшись у стены.

Широкоплечий и мускулистый от постоянной физической работы, без которой немыслима жизнь в лесу, Игнат сидел в накинутой на плечи оленьей шкуре и пристально смотрел на синие огоньки пламени, пляшущие в красной груде углей. Длинные каштановые волосы свисали до плеч, обрамляя смуглое, обветренное лицо, над верхней губой которого едва пробивался пушок.

Игнат смотрел на угли. Спать не хотелось. Он взял ошкуренный можжевеловый ствол и стал гнуть новый лук. Привязал и туго натянул тетиву, скрученную из высушенных жил оленя. Она была прочной и звонкой. Примерил стрелу, приложил и натянул. Лук понравился ему.

Наконечники у стрел были каменными. Он заготавливал их летом, откалывая плоские, длинные и острые пластины от кремня, который нелегко было найти, да и расколоть тоже.

Прежде, когда кончились патроны и Игнат впервые сделал для охоты лук, он еще изготовил несколько железных наконечников. Неделями обтачивал о камни он те кусочки, что нашел в своем рюкзаке: обломки клинка, может быть, сабли, пряжки для ремня, еще какие-то железки.

Но иногда раненый олень уносил стрелу с драгоценным наконечником. Оба охотника его преследовали, особенно старался Хромой, он был настойчив и неутомим, но нередко жертва ускользала вместе со стрелой... Так пришлось искать камни.

Из кремней Игнат добывал огонь. Он использовал для этого те камни, которые оставались после изготовления наконечников к стрелам. Высекая искры, он бил по кремню стальной пластиной, которую сберег. Сначала от искр начинала тлеть разлохмаченная веревка, она тоже оказалась в рюкзаке, потом он раздувал пламя, пока не вспыхивал пучок сухой травы, заготовленной им в достаточном количестве. Но все это он делал не часто, стараясь сохранять огонь постоянно. Прятал он уголья в углубление в полу пещеры, и они долго там тлели. Так что в любой момент можно было взять такой уголек и развести костер.

Теперь тепло сохранялось в пещере намного лучше, чем в первую зиму. Та зима была особенно суровой, по ночам Игнат сильно мерз, несмотря на костер. И потому летом он позаботился о следующей зимовке. Он наточил о камни свой топор до плотницкой остроты, за несколько дней соорудил из бревен стену с дверью, плотно закрыл вход в пещеру, укрепив бревна в уступах камня и на распорках. Дверь, отворявшаяся внутрь и прикрученная одной стороной к бревну проема прочными прутьями, запиралась теперь на широкий и толстый засов. Стена не имела отверстий, кроме одного — вверху для дымохода.

В пещере было тепло, а за дверью уныло завывал ветер, насквозь пропитанный осенней затхлой сыростью, промозглой и знобящей. Хромой спал, и Игната тоже, наконец, сморил сон.

Шел сентябрь 1943 года. Бушевала война. А в лесу, в самой глуши архангельской тайги, неподалеку от безлюдного Беломорского побережья, жил юноша, человек, выброшенный этой войной, как песчинка на пустынную отмель.

2. «ВЕГА»

Штурмфюрер СС Хельмут Крюгер с самого начала войны служил в войсковой разведке. Его назначали начальником зондеркоманды — специальной группы — и забрасывали в тыл противника. Он воевал в Польше, во Франции, а еще прежде, до начала этой войны, возглавлял такую же разведгруппу в горах Испании.

Командование гитлеровской флотской группировки, воевавшей в районе Баренцева и Белого морей, остановилось на кандидатуре Крюгера. Группа, засылаемая в русский тыл, должна быть малочисленной, всего три человека,— такую группу труднее обнаружить. А задание, которое поручалось этой малой разведгруппе, было весьма ответственным. Потому и выбрали командиром операции опытного, особо подготовленного эсэсовского офицера.

Нужно было установить на берегу Белого моря радиопост. Всего на несколько дней. Километров на сто севернее Архангельска, между Двинским и Мезенским заливами, или губами. На русских картах некоторые заливы называются губой. Крюгер это хорошо знал. Он немало поработал и с русскими картами.

После высадки на берег, углубившись в тыл противника примерно на полкилометра, надо было выбрать лесистый холм, высотку, соорудить там надежное укрытие, установить двустороннюю радиосвязь с кораблями и в нужное время дать радиопеленг для десанта. Правда, «тыл противника» слишком громкие слова для такой местности. Там, где все пустынно, даже линия фронта условная — по береговой линии. Но все равно надо быть настороже, потому что это она — та самая земля, которую всемогущий рейх никак не может завоевать...

Задание не казалось Крюгеру особенно сложным, но его очень тревожил этот хмурый русский берег. Крюгера и прежде забрасывали в тыл к русским, но это было в самом начале войны, а тогда все казалось намного проще...

Он уже видел этот берег. В солнечную погоду днем ему показали место высадки. Подводная лодка подвсплыла, и он несколько минут смотрел в перископ. Крутой, покрытый не очень густым, но бескрайним лесом, берег мрачно глядел на завоевателей черными и серыми изломами скал. С двухкилометрового расстояния Крюгер ясно различил очертания кряжистых сосен и елей, прочно укоренившихся на неприступном гранитном бастионе берега. Всего только несколько минут всматривался он в эти скалы, но запомнил. С одной стороны, к этому обязывала профессиональная подготовка, а с другой... Берег испугал его. Он даже сам себе не хотел в этом признаваться. Он, уже третий год воюющий в России, будто ощутил сейчас, что суровая внешняя неприступность берега как раз и передает внутреннюю сущность этой страны и ее народа. Он вдруг понял, нет, точнее сказать — почувствовал, пожалуй, чутьем разведчика, что эти скалы для того и стоят здесь, чтобы раздавить его вместе с его зондеркомандой.

Человек решительных действий, Крюгер презирал слюнтяев и колеблющихся. Он отогнал мрачные мысли и стал готовиться к операции. Его торопили. На все было отпущено три дня.

Он сам тщательно проверил оружие, обмундирование, продукты, рацию — он знал радиодело и вполне мог заменить радиста. Познакомился с подчиненными.

Это были два рослых, хорошо подготовленных и исполнительных идиота. Он всех солдат считал идиотами. Ну... не совсем полными. Но они не должны мыслить. Они должны уметь хорошо выполнять любые приказы. Голова — у командира, у них — сильные, ловкие руки и ноги. И тогда будет победа. Так говорили ему с детства. Тот, кто хорошо выполняет, заработает право приказывать сам, а значит, и мыслить за других. И он выполнял и дослужился до офицера еще в начале войны. А теперь, хотя он и думал о чинах, в его солдатском мозгу нет-нет да и мелькала мысль: удастся ли ему дожить до ее окончания — этой-то войны...

Операцию назвали «Вега». В разведотделе флота сидят лирики, потому и такое небесное название. Крюгер думал об этом мрачно, без усмешки. Он понимал, что русский берег не встретит его хлебом-солью.

Ночь выбрали пасмурную, темную. Погода выдалась дождливая, со слабым ветром — то, что надо. Шум дождя и волн заглушит плеск весел и шорох шагов, а ветер слишком слаб и волна мала, чтобы помешать высадке.

Подлодка всплыла в ста метрах от берега, и трое разведчиков вышли через люк на палубу. Быстро спустили на воду резиновую лодку и почти бесшумно поплыли к чернеющему невдалеке берегу.

Когда они уже причалили, из-за мыса вышел советский большой охотник. Просвечивая мглу прожекторами, прощупывая ими берег и воду, корабль шел на малом ходу вдоль береговой линии. Немцы замерли. Хотя их серая одежда сливалась с такого же цвета серыми в свете прожекторов, валунами, окружавшими их, все трое успели мгновенно спрятаться за камни и там затаиться.

Подводную лодку русские заметить не могли, она, высадив пассажиров, сразу же погрузилась в воду.

Острый луч прожектора скользнул по берегу мимо затаившихся немцев и обратно не возвратился. Крюгер спиной чувствовал наведенные с корабля на берег орудия и пулеметы. Он лежал замерев. Но вот глухой рокот корабельных двигателей стал удаляться, и сверкающий прожекторными лучами охотник исчез в ночной мгле.

На берег выбирались по одному. Крюгер шел вторым — так безопаснее для командира. Последний выпустил воздух из лодки, сложил и связал ее вместе с веслами. Лодку и резервный НЗ — продукты, оружие, боеприпасы, запасные батареи для рации — зарыли в полукилометре от берега под корнями старой толстой сосны. Весь запас был упакован в два герметических прорезиненных рюкзака. Еще три таких рюкзака унесли с собой, в них были рация, продукты, боеприпасы.

Шли не спеша, осторожно, то и дело по-звериному замирая, прислушиваясь.

Спали на сухом склоне бугра, сидя, привалившись к стволам деревьев. Перед самым рассветом, когда густая мгла уступила место полусумраку, в котором опытный глаз уже различал предметы, Крюгер поднял солдат.

Хорошо зная местность по карте, он легко нашел точку, намеченную для размещения радиопоста. Солдаты быстро вырыли глубокую щель, сверху накрыли ее бревнами, которые лежали штабелем неподалеку, заготовленные еще, пожалуй, перед войной русскими лесорубами. На бревна насыпали землю, положили слой мха и пучки хвороста, а входы, их пока было два, замаскировали так, что даже вблизи трудно было догадаться, что здесь находится блиндаж.

Весь день солдаты работали под землей, расширяя и углубляя подземное помещение. Вырыли еще два узких выхода, вроде звериных нор — в разные стороны, и замаскировали их. Все это время Крюгер лежал с биноклем в руках и внимательно наблюдал за берегом, за морем, хорошо видимым отсюда, с вершины холма.

К вечеру развернули рацию и точно в условленное время вышли в эфир. Антенна, закрепленная на соседней елке, метров на пять возвышалась над холмом. Радист работал в блиндаже. Передали короткую кодированную радиограмму, которая звучала не более полминуты, чтобы русские не засекли: «Вега» на месте. Готовы к выполнению».

Получив подтверждение о приеме его радиограммы, Крюгер приказал одному, ефрейтору, отдыхать, другому, солдату — радисту, замаскировавшись, наблюдать за местностью.

3. НОРЫ НА ПОБЕРЕЖЬЕ

Изба его стояла на берегу небольшого лесного озера среди глухой тайги. До ближайшей деревни отсюда было километров сто, а до города и того больше, Дом расположился на возвышении, окруженный старыми соснами, и казался одиноким и забытым людьми. Да и сам Иван Васильевич был здесь одинок да, пожалуй, и позабыт за грудой всех тяжких дел, свалившихся на людей теперь. Он прожил в этом доме почти всю свою жизнь, долгую и нелегкую. Правда, когда в Северодвинске работал сын, Иван Васильевич жил у него в городе, помогал невестке воспитывать внука и сюда наезжал на сезон охоты, на два-три месяца с ноября.

С первых дней войны сын ушел на фронт, а невестка забрала внука и куда-то уехала... С тех пор Иван Васильевич жил здесь постоянно. Однако весной, раз в году, наведывался в Архангельск — сдавал пушнину. А оттуда привозил охотничьи припасы к ружью да патроны к карабину, ну и муку, соль, сахар, спички. Правда, в этом году ему только боеприпасы выдали сполна, а продуктов дали совсем мало. Что поделаешь, война...

В Архангельске он сдавал первосортные шкурки куницы, выдры, лисицы, норки или хорька. И в заготконторе знали Ивана Васильевича Лихарева, опытного охотника — промысловика, добывавшего пушнину не только до революции, но еще и в прошлом веке... Летом сорок третьего, два месяца назад, в июле, ему как раз исполнилось семьдесят пять лет. Но он был крепок, как старые сосны, окружавшие его лесной дом. Ходил неутомимо, слышал на хуже своих собак и стрелял без промаха.

Его лайки — два не очень крупных, но умных охотничьих пса — были ему надежными помощниками. Лаяли белку и куницу, могли поднять медведя из берлоги, хорошо ходили на лося. Он их ценил и берег.

Рыбной ловлей Иван Васильевич не увлекался, рыбу почти не промышлял, хотя от его избы до берега моря было не более трех километров. Так уж сложилось, что морской промысел не пришелся ему по душе, однако лодку на берегу держал, да имел и несколько сетей.

В сильные ветры, когда море штормило и до его дома доносился рокот беломорской волны, он всю ночь не мог уснуть, слушая могучие стоны и всхлипы разбушевавшейся стихии. Ему казалось, что это грохот самой жизни, великой войны доносится до него, войны, в которой его сын идет в бой сквозь разрывы снарядов и протяжное завывание осколков. Он слушал грозные звуки штормового моря и жалел о своем возрасте, который не позволяет ему, старому солдату, уйти на войну.

Отзвуки самой войны тоже доходили до него. Иногда с моря доносилась канонада. Было слышно, а порой и видно летящие над лесом самолеты. Иван Васильевич подолгу смотрел в небо, молча провожая глазами вестников великой войны с черными крестами на их крыльях или защитников с красными звездами, за которых у него болело сердце... И он снова думал о своем единственном сыне. И вспоминал свою войну, первую мировую, когда он, бывалый фельдфебель, с двумя Георгиями на груди, один из которых был получен еще в японскую, поднимал в атаку взвод и бежал впереди со штыком наперевес... Сколько лет прошло... Он-то думал, надеялся, что уже больше не будет этого на веку его и его детей. Ан нет... Пришлось дожить до такой напасти...

День сегодня был тихий и теплый, даже излишне теплый для сентября здесь, на Беломорье. Старик Лихарев кликнул собак и пошел проверить барсучьи капканы возле нор. Рассвет был поздним, как и полагается в это время года, и Иван Васильевич отправился в лес еще в сумерках. На пушного зверя охотиться пока было рановато, а на барсука как раз.

Уже совсем рассвело, когда он подошел к первым своим ловушкам. Спокойно обошел бугор, под которым располагался барсучий городок. Уже сутки здесь стояли капканы, замаскированные у двух выходов из норы. У барсучьего семейства здесь было восемь выходных туннелей, но старый промысловик всегда оставлял зверю шанс, как он сам говорил,— отдушину. Два выхода перекрыл капканами, остальные оставил свободными. Нельзя делать животине полную облаву, иначе люди всех зверей погубят. Ведь они, звери, беззащитны перед людьми. Так считал старик Лихарев и твердо соблюдал это свое правило для всех зверей, кроме волков. Им он отдушины не оставлял. Во-первых, потому что волки, а их в этот год было особенно много, приносили немалый вред тайге, хотя бы уже тем, что резали оленей бессчетно. И лося не остерегались. Точнее, остерегались, конечно, потому что этот лесной богатырь опасен для волков, но все равно немало задирали и лосей. Иван Васильевич частенько натыкался в тайге на кровавые следы волчьего пиршества. А во-вторых, эти умные, крепкие звери сами найдут себе отдушину. Сколько раз он, еще в молодости, да и не так давно, объединялся с другими промысловиками и участвовал в большой охоте на волков. Зверей обкладывали аккуратно, как говорят, «по науке», и все-таки за всю долгую жизнь Лихарев мог припомнить немало случаев, когда волки ускользали из-под носа охотников, иногда даже целой стаей...

Оба капкана сработали. Попался взрослый барсук, килограммов на двадцать или чуть меньше, это была все-таки добыча, а во второй ловушке бился и фыркал барсучонок первого года жизни. Он тоже уже поднакопил жира к зимовке, был толстеньким, но не достигал и половины размера взрослого зверя. Его блестящие темные глаза были полны ужаса.

Старик Лихарев аккуратно освободил из капкана ногу звереныша и отпустил его, фыркающего и дрожащего. ,

День стоял светлый, хотя и пасмурный. Барсучий городок был совсем недалеко от моря — за холмом и оврагом. Можно считать, что почти на берегу. Шел охотник налегке. В рюкзаке всего килограммов пятнадцать — разделанная тушка зверя и его шкурка. И старик решил завернуть на побережье, проверить лодку, посмотреть, как там, не изменилось ли чего... Все-таки время-то военное. Да и немцы, опять же, рядом, здесь, над морем, летают, да и в море, видать, заходят.

Ходил он, как и прежде, легко и бесшумно, мягко ступая по своим, не заметным никому другому, тропам. Разве что только зверям, подобно которым и шествовал старик Лихарев — вкрадчиво, неутомимо, не задевая веток, не наступая на сучки. Такая привычка, вернее сказать, опыт такой ходьбы приобретался с долгими годами одинокой таежной жизни.

Примерно за километр от береговой полосы он уже слушал на ходу глубокие вздохи относительно спокойного моря. По звуку он угадывал, когда волна накатывается на берег, расползаясь между камнями, облизывая песок и крутые бока валунов белыми языками соленой пены. Наконец вышел к воде, с минуту постоял над невысоким обрывом, поросшим сверху травой и мхами. Обе его лайки уже бегали по полоске прибоя, по самому ее краю, играли с волнами и между собой, не заходя, однако, в опасную зону, где их могло накрыть волной, прыгали по камням, резвились...

Обошел свою лодку, длинную, шитую внахлест и хорошо просмоленную. Она лежала кверху днищем, вытащенная на возвышение, недоступное волнам даже во время прилива. Внимательно осмотрел вокруг землю, траву и кусты. Чужих следов не было.

Он привалился спиной к краю лодки, полуприсел и, глядя на воду, некоторое время отдыхал, чутко втягивая ноздрями свежее и влажное дыхание моря. Волна беззвучно накатывалась на берег, потом вдруг опадала и откатывалась, недовольно урча и шипя, как молодой и веселый зверь, которому не удалось поиграть...

4. НОЧНОЙ ЗОВ

На рассвете Игнат обнаружил следы двух оленей возле ручья на влажном песке и сразу же негромко свистнул, повторяя свист рябчика. Это был сигнал Хромому, который тотчас явился из-за кустов. Обычно добычу первым обнаруживал он, но случалось иногда, что и человек подзывал его к замеченному им следу.

Олени прошли вдоль ручья по распадку, завернули за холм и углубились в молодой березняк. Игнат бежал, едва поспевая за волком.

Но вот Хромой замер, оглянувшись на человека. Юноша тоже застыл на мгновение, но тотчас резко рванулся в сторону, стремительно и бесшумно огибая лесистый холм, на котором кормились олени. Он увидел их, когда поднялся на вершину взлобка, почти все время пробираясь ползком, иногда замирая и прислушиваясь. Точно так всегда подкрадывался к жертве и Хромой. Оба оленя — самец и самка — старательно подбирали губами ягель, время от времени настороженно поднимая морды.

Игнат тщательно прицелился, медленно натянул тугой лук на всю внушительную длину стрелы и не спеша, чтобы не нарушить положения точно наведенного лука, отпустил тетиву.

Негромко и тонко взвыла стрела, и почти тотчас же дернулся, закрутился на месте олень и рухнул на обомшелую землю. Оленуха, вскинув рога, (* Самка северного оленя, как и самец, носит рога (единственная из всех оленух мира).) бросилась прочь, перелетая небольшие валуны и кочки, но в тот же миг из ближних кустов наперерез ей метнулся волк...

Игнат быстро разделал обоих оленей, связал куски туши так, чтобы их удобно было нести, приготовил поклажу и для Хромого, который все еще рвал и глотал мясо. Юноша тоже проглотил несколько кусков парной оленины, отрезав ее от задней ляшки и от грудинки.

Подошел к волку со связанными веревкой тремя большими кусками мяса. Тот, еще не насытившись, схва-тил зубами один из кусков. Игнат закинул поклажу, как вьюк, ему на спину, и Хромой, не выпуская из пасти мясо, зубами придерживая равновесие, быстрой трусцой понес груз к пещере. Он уже давно таким образом таскал тяжелую ношу, помогая человеку. Волки почти всегда носят добычу на спине, придерживая жертву, например овцу, за холку. А Игнат приучил Хромого носить специально приготовленную для него поклажу, И умный зверь охотно это делал, чем немало помогал своему другу.

Вместе с Хромым еще засветло перетаскал все мясо в пещеру, раздул костер, разложил и развесил возле огня куски, которые обычно подвяливал, чуть прижигая на огне, и мясо не портилось до холодов, когда запасы уже можно было замораживать.

Осмотрел стрелу, извлеченную из оленя, насадил на нее наконечник, который засел в туше глубоко, и его сначала надо было аккуратно вырезать и вытащить. Промерил оперение стрелы, сделанное из длинной лосиной шерсти,— оно было целым.

Он всегда таскал с собой до десятка таких стрел, носил за спиной колчан, сплетенный из бересты и выложенный изнутри кусочком медвежьей шкуры, чтобы стрелы увязали в длинном медвежьем мехе и не стучали при ходьбе.

Медведь был убит прошлой осенью, когда Игнат охотился с карабином. Тогда еще были патроны. Теперь, встретив следы и дух медведя, и Хромой и юноша уходили. Игнат не решался идти на этого могучего зверя с луком, а волк вообще не рассматривал медведя как добычу. И очень хорошо понимал все действия Игната и часто даже намерения. Иногда достаточно было одного быстрого взгляда, как Хромой в миг разгадывал то, что юноша собирался сделать, и действовал в согласии с ним.

Нередко Игнат разговаривал с ним, глядя ему в глаза. Может быть, больше для того, чтобы не забыть человеческую речь. Но порой говорил, что надо сделать, подавал команды. И зверь теперь знал немало таких команд. «Назад», «тихо», «вперед», «уходим», «лежи», и некоторые другие слова волк давно уже усвоил.

Вечерело. Сытый и довольный, Хромой спал на своем обычном месте, у стены, подальше от огня. Игнат сидел возле слабо мерцающего пламени и чинил свою обувку.

Он пришел в эти места с рюкзаком и карабином за плечами. Пришел босой, в рваной куртке и брюках, совершенно излохмаченных. Прошло немного времени и старательный, находчивый юноша тепло оделся в шкуры убитых им зверей. Все он делал очень просто, но удобно. Например, не помня, что такое ботинки, изготовил из медвежьей шкуры обувь. Вырезал овальные куски, загнул их по краям вверх — котелком, а по самому верхнему краю, проколов в один ряд отверстия, пропустил через них скрученную жилу, такую же, как для тетивы. Когда жила была затянута, обувь прочно держалась на ноге. Она была удобной и теплой — мехом внутрь. В качестве шила Игнат использовал шомпол для карабина, заточив один из его концов.

Сама пещера, где они обитали, находилась метрах в трех над землей, и от подножия холма к ней вела тропинка, изгибавшаяся по уступу скалы. Часто перед рассветом, когда Игнат и Хромой торопились на охоту, они не спускались по тропинке, а выйдя из жилища, с ходу прыгали на густой мшистый покров, устилавший подножие их скального холмика. Старые ели, поднимавшиеся из земли рядом с холмом, заслоняли вход в пещеру своими густыми лапами, и ее нелегко, и тем более не сразу, можно было обнаружить.

Кроме котелка у Игната были еще две емкости, похожие на бочки, примерно двухведерного объема каждая. Их он сделал уже после того, как построил стену из бревен. Топором вытесал дощечки и связал их толстыми прутьями. Он понял, что ему нужны такие бочки. Сначала он держал в них воду — из родника или из снега,— а потом стал их наполнять брусникой и клюквой и, добавляя воду, все время пил ягодный кислый настой. Иногда и Хромой подходил к бочке с ягодами и тоже пил кислую розовую воду.

А неподалеку был очень чистый родничок, он выходил из-под земли всего в ста шагах от их логова. Пожалуй, можно так называть их пещеру, потому что образ жизни, который они вели, хотя и был несколько очеловечен, все-таки во многом напоминал жизнь волчью.

К роднику они ходили вместе и летом, и зимой. Он не замерзал даже в сильную стужу. Напившись, человек набирал воду в котелок, им хватало одного котелка, они пили из него по очереди. А похлебку, которую варил Игнат в этом же котелке, он съедал всегда сразу и полностью. Хромой варева не ел — предпочитал сырое мясо.

Хотя волк сейчас был сыт и доволен удачной охотой, человек видел, что его серого брата что-то беспокоит. Он ворочался во сне, иногда тревожно поднимал голову. Ночь уже наступила, она была морозной и лунной, и Игнат знал, что тревожит его друга. Человек замер, вслушиваясь в ночную тишину, отложив работу, встал во весь свой высокий рост, почти доставая головой до свода пещеры, и быстро вышел на площадку перед жилищем. Подняв голову, взглянул на звезды — они были крупными и яркими. Обернувшись, увидел сидящего рядом с ним Хромого.

И вдруг откуда-то из-за дальнего сосняка, что стоит за двумя большими оврагами, до них донесся протяжный и певучий вой волка. Он был звонок и печален. И тотчас к нему присоединились голоса еще четырех волков. Игнат теперь хорошо различал и число голосов, и даже оттенки воя. Он видел, что чувствует Хромой, слушая зов сородичей, как реагирует на него, и сам начинал понимать эти интонации, в которых слышались и угроза, и надежда, и зов, и предупреждение...

Вот Хромой поднял голову к небу, и вместе с ним вскинул голову юноша. Он вытянул губы трубочкой, набрал в легкие побольше воздуха и завыл одновременно со своим волком, другом и братом его дикой жизни. Они выли, откликаясь на зов соседней волчьей стаи, раскатывая вольную власть волчьего воя над лесом, власть самих волков, подтверждая свое право среди волчьих семей на охотничьи угодья, где они обосновались, жили, ставили свои звериные метки.

Это длилось довольно долго. Оба они выли, глядя на желтую и круглую луну, и их вой катился по притихшему спящему лесу, пугая дремлющих зайцев и оленей, возвращался откликом соседней стаи и снова уходил вдаль, растворяясь в лунном свете лесной ночи.

Но вот Игнат умолк, быстро ушел в пещеру и молча

сел к тлеющему огню. Не отставая от него ни на шаг, в логово возвратился и волк, улегся на свое место, свернувшись клубком, и сразу заснул, будто выполнив важное и нелегкое дело.

Игнат долго сидел не шевелясь, глядя на красные угли и редкие языки пламени. Его существо еще трепетало от этого дикого воя, от приобщения к ночным таинствам природы, которые он чувствовал всем своим существом, воспринимал чутьем своей души, уже слившейся с лесом за эти два года. Он очень изменился за это время. И слышал лучше, и видел почти в полной темноте. Его чувства обострились, стали тоньше и восприимчивей. Быть может, от вечной тишины леса или от чистой первозданности дикой природы, а может, от сырого мяса и полузвериного образа жизни... Он видел теперь все мелочи и тонкости, замечал даже изменение травинки или листа. Незаметно для самого себя многому научился он у Хромого, а тот, в свою очередь, тоже брал кое-что и от человека.

Кроме того, у Игната появилась сообразительность и ловкость в организации охоты и устройстве быта. Эти способности проявились у него уже в первый месяц его лесного существования. Может быть, природа, лишив его памяти, дала взамен новые качества, сохранившиеся в его подсознании от предков? Ведь все уравновешено в мудрой природе, и, если не хватает чего-то, то в избытке должно быть другое, тоже важное и нужное. А может быть, просто суровые условия, в которых надо выжить, пробудили в нем все эти качества, усилили и обострили?..

Угли алели, Игнат смотрел на них, и ему казалось, что в них мерцают огоньки глаз зверей, искорки ночных звезд. Он грел руки у огня и думал...

5. ОЖИДАНИЕ

Уже несколько дней Крюгер сам наблюдал за берегом, посылая солдат обследовать местность. Он лежал, хорошо замаскированный, среди густых кустов можжевельника, устроившись между валунами, едва касаясь их обомшелых боков.

Несколько раз вдоль берега проходил советский большой охотник. С высоты холма Крюгер хорошо видел в бинокль крутой борт корабля с номером, написанным белой краской, матросов в черных бушлатах, застывших на вахте у орудий и пулеметов, внимательно всматривающихся в берег. Он понимал, что они никак не могут увидеть ни его самого, ни его блиндаж, но каждый раз все равно застывал в оцепенении, крепко сжимая руками корпус бинокля, словно это был спасительный щит, которым он мог заслониться от автоматических пушек и крупнокалиберных пулеметов русского корабля.

В остальном на море было все спокойно. Повернувшись в другую сторону, он осматривал берег в глубину, наблюдая притихшую осеннюю тайгу. Высокий холм давал возможность обозревать местность довольно далеко — на полтора — два километра.

Только дважды за эти дни вблизи холма прошел лось. Второй раз он проходил сегодня утром с подветренной стороны. Метров с четырехсот учуял обеспокоивший его запах, насторожился. Крюгер это понял сразу. Зверь остановился, поднял морду и внюхивался в ветерок, который нес от холма тревогу. Недолго постояв, повернулся в сторону и стал быстро уходить. Было очевидно, что он обнаружил людей на холме.

Крюгер, конечно, понимал, что лось очень чуткий и осторожный зверь и от него утаиться невозможно, но это событие все равно его встревожило. Сегодня днем, отправляя ефрейтора на разведку местности, он был предельно официален и тот понял, что штурмфюрер обеспокоен. Однако Крюгер этим не ограничился и все-таки напомнил о крайней осторожности, чего он не делал почти никогда, зная специальность и подготовку этих двух своих подчиненных.

Ефрейтор ушел и теперь должен был возвратиться с минуты на минуту. Крюгер наблюдал за лесом, всматриваясь в каждый бугорок и овражек, в каждое дерево. Мощный морской бинокль позволял это.

С момента высадки Крюгер уже трижды выходил в эфир. После первого доклада об установке радиопоста — еще дважды. Один раз подтвердил готовность и доложил обстановку на запрос командования. Второй раз сам доложил и снова получил ответ: «Наблюдайте и ждите приказа». Он не знал задания десанта, не знал и масштабов операции. Высадить могли роту, батальон, даже дивизию. Его задачей было только одно: дать радиопеленг для кораблей или одного корабля,— сколько их, его уже не касалось. Но сделать это он должен был в любое нужное командованию время. Чтобы ночью, даже в ветреную погоду, транспорты с десантом вышли точно в назначенное место. Поэтому и принимал он все меры безопасности для существования и работы своей группы.

Он лежал не шевелясь и хмуро смотрел на бескрайнюю и глухую русскую тайгу. Он шел на эту войну с радостным ожиданием близкой неизбежной победы. Тогда, в сорок первом, все лето он писал в фатерлянд хвастливые письма о легких победах, которых, в общем-то, не было, но он их ожидал все время и каждый раз удивлялся: почему эти русские с таким упорством защищают каждый метр своей земли, даже если это незаселенная и дикая местность, как, например, эта глухая тайга. Отец, старый нацист, напутствовал своего Хельмута быть старательным и честным в службе фюреру, мать писала о домашних делах, напоминала о боге, который всегда с ним, с Хельмутом, потому что они молятся за него, чтобы он был здоров и получил богатые имения в завоеванной России.

С тех пор многое изменилось. Крюгер уже не думал о легких победах, в которые теперь не верил, и тем более об имениях. После поражения под Москвой, а особенно под Сталинградом, после трехдневного траура, объявленного в Германии по этому поводу, он все чаще вспоминал свою берлинскую квартиру, уютную и привычную. И предательская мысль, что он может уже не вернуться туда никогда, все чаще заползала в его душу ядовитой змеей. Он отгонял эту мысль и становился еще более молчалив и угрюм. Его длинная и тощая фигура, как. будто стала еще длинней. Он заметно похудел, на лбу появились ранние морщины, и от этого его вытянутое лицо сразу, как будто постарело, и что было для него совсем ужасным — его теперь не покидало чувство страха. В последнее время он уже ясно понимал это. Оно не мешало ему выполнять приказы, но постоянно тревожило его, расшатывая нервы, психику. Может быть, это чувство возникло потому, что он, совершенно безразличный к жизни и смерти других — недочеловеков, слишком много в последнее время видел смертей своих, офицеров, таких же, как и он, красивых и стройных, молодых, щеголявших в черной эффектной форме, которых провожали на эту войну с оркестром и цветами...

Ефрейтор бесшумно появился рядом — подполз. Крепкий, широкоплечий и широколицый, с мохнатыми, нависающими на глаза рыжими бровями, с массивным носом и неожиданно тонким голосом, он всегда преданно смотрел на начальство и всячески старался угодить штурмфюреру. Шепотом он доложил о результатах разведки местности. Все было спокойно. Даже следов ничьих, кроме звериных, он не обнаружил. Крюгер молча кивнул. Он был доволен и тем, что все спокойно вокруг, и тем, что солдат пробрался так, что даже он, Крюгер, опытный разведчик, не заметил его передвижения.

Они уже обжились здесь. Оборудовали блиндаж всем необходимым. Пищу разогревали на спиртовках, чтобы не было дыма и даже его запаха. Днем и ночью дежурили, наблюдая за местностью.

Прошлая ночь была лунной и холодной, и всю первую ее половину выли волки. Крюгер, хорошо вооруженный, не боялся их. Но их было много. Сначала выли одни, потом откликались другие,— он слышал две или три стаи. Они выли протяжно, громко и угрожающе, как полные хозяева этой тайги. Их вой заполнял весь лес, и казалось, он проникает не только в блиндаж, но даже за ворот кожаной куртки Крюгера. И опять ледяной озноб непроизвольно пробегал по его позвоночнику.

Во второй половине дня слабый ветер, который дул начиная с рассвета, усилился, стал порывистым, и через два часа загудело и забурлило море. С вершины холма было видно, как высокие валы накатывались на берег, с грохотом разбивались о камни и расшвыривали по береговым скалам снежно-белую пену. В этом тяжелом грохоте, все время нарастающем и раскатистом, Крюгер слышал неуемную мощь чужого моря, холодного, враждебного и незнакомого, несмотря на долгое его изучение по картам и документам.

Ему иногда хотелось уйти в блиндаж и заткнуть уши, чтобы не слышать этого грозного гула, этого откровенного вызова, который море бросало ему. Берег, мрачный и враждебный, лес, холмы, каждое дерево и даже волки — все будто ждало своего часа, чтобы обрушить на него, Крюгера, свою ненависть и дикую силу. Но он — солдат фюрера и нации, и он умел в минуты тревог напомнить себе об этом. Он подавлял в себе тревогу, продолжая наблюдать за окрестностью и вслушиваться в звуки моря, ветра и леса, пытаясь уловить что-то постороннее, опасное для него сиюминутной угрозой — плеск русского корабля или шорох шагов русского солдата.

Единственное и самое главное, чего он ждал, это приказа. Тогда он, наконец, сможет сделать то, для чего его сюда высадили,— дать радиопеленг. И сразу же покинет этот скальный берег и уедет в Берлин, в отпуск, давно обещанный ему командованием, отпуск и погоны оберштурмфюрера, которые он уже давно заслужил. Но сначала надо выполнить задание. Он ждал радиограммы со дня на день.

6. СТРАННЫЕ СЛЕДЫ

Дни стояли теплые, хотя и ветреные. Дождей прошло мало, и было еще довольно сухо в лесу, но старик Лихарев занемог. Обычно это случалось с ним в слякотную мокрую погоду, когда дождь поливал неделю-другую подряд, как правило, поздней осенью, в октябре. Сразу начинало ломить суставы, все они ныли, как больные, разбалованные дети, и Ивану Васильевичу ничего не оставалось, как слечь. Несколько дней он обычно лежал пластом. С большим трудом, превозмогая боль, поднимался раз в день по самой необходимости. Отлеживался и лечился.

Это было у него много лет, каждую осень и весну. Он, годов этак двадцать назад, ездил к самым лучшим врачам в Архангельск. Нашли они у него какую-то мудреную болезнь, он даже где-то записал ее нерусское название. Еще тогда врачи удивлялись, что он ходит по тайге, что не устает к вечеру, что весной и осенью отлеживается всего только по пять — семь дней и снова встает на ноги. А один профессор сказал ему откровенно то, чего не решались сказать другие: болезнь эта неизлечима, и с каждым годом ему будет все хуже, и если он не приедет надолго лечиться в Архангельск, через два-три года совсем не встанет с постели...

Иван Васильевич, конечно, расстроился тогда. Уехал к себе в тайгу. И по совету одного своего друга-лесника стал все лето ходить босиком во дворе и в доме. Парился в своей баньке дважды в неделю с можжевеловым и крапивным веничками. И главное — весной и осенью, особенно, когда болезнь прижимала его к кровати, ежедневно, по нескольку раз в день, натирал суставы. Настаивал водку на трубках одуванчика, срезанных во время цветения, пользовался и настоем красного мухомора — втирал все это в больные места. И болезнь отступила. Прошло уже не два года, а больше двух десятков лет, но лихоманка так и не смогла одолеть его. Даже наоборот — все меньше он отлеживался каждый раз, да и сами суставы почти перестали вспухать.

Старик не грешил на врачей и понимал, что не они ошиблись, а он себя, если не вылечил, то поправил своим упорством, да и не совсем обычным, и, может быть, незнакомым для врачей лечением.

Сегодня он лежал пластом. Собаки были здесь же, в избе. Помор поутру всегда любил ткнуть спящего хозяина в щеку холодной и мокрой мочкой своего черного носа. Ему было четыре года — самая хорошая возрастная пора для собаки. Его мать, старая охотничья лайка, ощенилась тогда на берегу моря, когда старик Лихарев заготавливал в тех краях сено. Он так и назвал самого крупного щенка — Помор.

Белка тоже была рядом. Она лежала на полу, и когда старик останавливал на ней взгляд, преданно виляла хвостом.

Прежде обе лайки жили во дворе, ночевали в двух своих будках, но последние три года Иван Васильевич очень скучал в одиночестве. И почти постоянно пускал собак в избу.

Начинало светать, надо было затопить печь, но тупая боль сковала суставы, и старик Лихарев пока не поднимался. Дрова были уже сложены у печки. Он, предчувствуя заранее, что сляжет, всегда готовился к этому: приносил в избу запас воды и дров, доставал солонину и вяленое мясо из холодной кладовой, все подготавливал, чтобы почти не выходить из дома.

Сейчас он взял закрытую темную бутыль с настоем, налил его на руку и долго втирал в колени, в голе-ностопы, во все суставы рук и ног.

За окнами забрезжил рассвет, и вдруг Белка настороженно вскочила и, злобно рыча, заметалась от двери к окну. Помор замер у двери и тоже глухо и злобно рычал. Иван Васильевич приподнялся на локте, вгляделся через окно в рассветный полумрак. Ничего подозрительного не заметил. Жилые две комнаты и кухня были как бы на втором этаже — весь низ дома занимал сарай. Внимательно, по участкам, Иван Васильевич оглядел окрестность. Двор и поляна впереди избы были пусты.

Если собаки рычат и беспокоятся, значит, кто-то ходит поблизости — человек или волки. Но собаки только рычали, не лаяли. Пожалуй, еще сами определенно не поняли, кто же там. Видимо, звук услышали, но далеко, потому и не разобрались.

Больше отлеживаться нельзя было, старик Лихарев ни на минуту не забывал, что живет он у моря, у самого края великой войны. Кряхтя, встал, прикрикнув на собак, чтобы умолкли, взял карабин. Подошел к другому окну, приотворил форточку, прислушался.

За окном тонко подвывал ветер, идущий с моря. Иван Васильевич долго вслушивался, но так и не услышал ничего подозрительного. Обе лайки, подчиняясь хозяину, немного притихли, но не успокоились. Очень негромко, но продолжали злобно рычать и стояли в напряженных позах. Белка — у окна, Помор — у двери.

Старик понимал, что непосредственно за дверью никого нет, иначе собаки бы неистовствовали, метались и громко лаяли. Но кто-то появился или появляется во дворе или около. Лихарев своим собакам доверял, он знал их и был уверен, что они не ошибаются.

Осторожно и бесшумно отворил дверь, держа карабин наизготовку, прошел в сени, спустился по ступенькам — их было всего несколько — к выходу. Долго стоял возле отворенной двери, спрятавшись за косяк, наблюдал за двором и поляной, прислушивался. Собаки, выполнив его приказ, притаившись, лежали здесь же, настороженные и возбужденные.

Снова не обнаружив ничего подозрительного, негромко скомандовал, и оба пса бросились на поиск. Через минуту осторожно вышел сам. Идти было тяжело. Тупая непроходящая боль цепко сжимала суставы ног, отдавая даже в позвоночник, но старик пошел за собаками.

Они крутились, поджидая хозяина и злобно рыча, возле кустарника метрах в пятидесяти от дома. Иван Васильевич заметил в поведении собак признаки страха. Значит, это не человек, а волк. Именно один волк, который сразу же ушел. Иначе собаки вообще не вышли бы из дома. Ни за что не вышли бы. Опытные лайки понимали, что волки — это их смерть...

Охотник с трудом присел на корточки, внимательно разглядывая землю, пытаясь отыскать следы. Вскоре нашел их и озадачился.

Уже совсем рассвело, и было хорошо видно. Но кругом почву покрывали влажная трава и мох, и очень трудно было определить, что же это за следы. По форме примятых участков след был, как будто бы, волчьим, но рядом старик обнаружил и более крупные и вытянутые вмятины, чем-то отдаленно напоминающие форму ступни человека. И в то же время он, опытный охотник и следопыт, мог бы поручиться, что здесь не ступал ни сапог, ни ботинок человека...

Тяжело передвигая больные ноги, Иван Васильевич обошел вместе с собаками всю местность вокруг дома, ничего больше не обнаружил, вернулся в избу, затопил печь, накормил собак и лег, теперь уже до самой ночи.

7. ВИДЕНИЕ ОГНЯ

Сегодня еще до рассвета Игнат и Хромой вышли на охоту. Прежде юноша всегда охотился днем. Уже подросший тогда волчонок тоже ходил вместе с ним на поиски добычи. Но все более привыкая к лесу, сам как бы становясь частью дикой природы, Игнат выходил за добычей все раньше, наконец пора охоты переместилась для него на предрассветное время. Да и Хромой тут во многом повлиял. Он стремился на охоту в более темное время, и Игнат всегда чувствовал это.

Получилось так, что волк и человек промышляли теперь в предутренних сумерках, когда охотничья пора лесных хищников уже заканчивается. Или выходили еще раньше, ночью. Так продолжалось уже более двух лет, ежедневно Игнат выходил на лесной промысел, и каждый раз волк тоже участвовал в охоте.

Юноша хорошо видел ночью, темнота почти не мешала его обострившемуся зрению. А в сумерках он видел даже лучше, чем днем, потому что яркий свет дня теперь слепил его.

После охоты, сытые, весь день они спали, а под вечер снова уходили в лес, бродили, всматриваясь в таежные сумерки, вслушивались в затаенную тишину распадков, зарослей, рощ и опушек. В это время охотились очень редко. Только тогда, когда добыча по случайности сама шла к ним. Возвращались ночью, съедали в пещере по большому куску вяленого мяса и спали до предутреннего охотничьего времени.

Сегодня, обнаружив след лося, волк сразу пошел за ним. Игнат почти не отставал. Они еще ни разу не охотились на этого мощного зверя, хотя иногда преследовали его, словно собираясь напасть, но все никак не решались. След сохатого был свежим и уходил в сторону побережья. Передвигались перебежками довольно долго. Волк то и дело стоял, поджидая человека. Наконец стал слышен отдаленный грохот волн.

Игнат знал, что большая вода есть не так далеко от их жилища, но почти никогда не ходил в эту сторону. Предпочитал охотиться в глубине тайги.

Шум прибоя не долетал до их логова даже в самые сильные штормы — все-таки расстояние было приличным. Но иногда какой-то иной грохот слышался с той стороны. Эти звуки, похожие на грозу, очень тревожили Игната. Гроза тоже пугала и его и Хромого, и они всегда пережидали ее в пещере. Далекие и глухие раскаты вызывали в душе Игната тяжелое беспокойство и страх.

Сегодня было тихо, и он не остановил волка, поспешившего по лосиному следу именно в ту сторону. Прибой стал слышен почти перед самым рассветом, лося еще не настигли, и оба не знали, решатся ли они на эту охоту.

Внезапно Хромой замер, обернувшись к Игнату. Юноша подбежал к нему, и волк осторожным и быстрым шагом вдруг пошел в сторону от лосиного следа. Игнат видел, что его собрат чем-то обеспокоен. Лось ушел далеко, это было ясно, и юноша, оставив следы сохатого, бесшумно скользнул за Хромым, не отставая от него.

Волк передвигался легкой трусцой, держа голову настороженно приподнятой,— он шел верхним чутьем. Пройдя шагов пятьдесят, остановился. Игнат встал рядом, с опаской и удивлением глядя туда, куда смотрел его серый друг.

Там, где они стояли, заросли обрывались и начиналась поляна, широкая и длинная. Прямо напротив, отделенный от них этой поляной, на невысоком холме стоял дом.

Юноша смотрел на строение и не понимал, что это такое. Какие-то смутные воспоминания бродили в его мозгу, ему казалось, что он когда-то давно уже видел такое... Он понимал, что оно сложено из деревьев так же, как была сложена им стена в пещере... Он видел сейчас перед собой что-то, как будто знакомое и не-знакомое... Он не мог вспомнить.

Воспоминания жили в подсознании его мозга, потрясенного жизнью, войной и поврежденного этими потрясениями. Он смотрел на дом, как завороженный, стоя ¦ глубоком оцепенении. За все время своей лесной жизни он не встречал здесь ничего подобного. Потому что в глухой тайге поблизости не было даже остатков жилищ человека, а очень далеко они с Хромым не ходили — корма хватало. И только на побережье можно было найти два-три полуразвалившихся домика-времянки, в которых когда-то давно жили лесорубы-сезонники, да еще этот вот дом. Но оба они, и волк и человек, избегали побережья, потому никогда и не натыкались на человеческое жилье, пусть даже брошенное.

Он смотрел на дом и слышал, как громко стучит его сердце. Удары отдавались в голове гулко и болезненно. И вдруг в его памяти снова взвились и заполоскались, простираясь до самого неба, алые языки пламени. Они схватывали, облизывали дом, похожий на этот. Юноша отчетливо видел, как огонь вырывается из окон, взвивается вверх, обтекая крышу и соединяясь с другими языками метущегося ослепительно яркого пламени...

Игнат вздрогнул, будто очнулся от сна. Хромой стоял совсем рядом, настороженно глядя ему прямо в глаза. Он понял, что волк обнаружил что-то еще. Вглядевшись, он тоже увидел едва заметное движение там, где была темная входная щель в это жилище.

Надо было уходить. Не выпуская из руки лук, Игнат метнулся в глубь леса, на ходу стирая рукой с лица непонятно как появившийся обильный пот на лбу и висках. Волк бежал за ним следом, не обгоняя, как и полагается бежать волку в стае, хотя и такой малочисленной. На этот раз вожак — Игнат — бежал впереди.

Юноша мчался без остановки длинными сильными прыжками. Мчался так до самой пещеры. Возле логова, внизу у холма, остановился, глянул на Хромого, шагом поднялся по уступу и вошел внутрь.

Сегодня они кормились так, как бывало в дни охотничьих неудач,— ели запасы. Насытившись, сходили к роднику, затем волк улегся у стены, а человек сел к тлеющим угольям и раздул огонь. Он не хотел спать. Голова его гудела. Ему снова виделся огонь из его забытого прошлого. И в ушах будто звучал гул ветра и рев всепожирающего пламени. Сквозь туманную пелену полусна или видения (ему часто казалось, что он дремлет, а иногда это было будто наяву), сквозь белесую пелену он видел возле дома, охваченного пламенем, лежащих на земле мертвых людей. Он их отчетливо видел, но так бывало и прежде. А сейчас почувствовал что-то новое в этом видении. И вдруг понял: где-то в отдалении метались фигуры. Было непонятно, что это за люди, и вообще — люди ли это? То есть такие же существа, как и он, Игнат?..

Треснул уголек в костре, и все внезапно исчезло. Игнат продолжал сидеть в той же позе у огня. Хромой спал на своем месте. Игнат смотрел на огонь и думал.

Юноша и прежде нередко ставил перед собой вопрос: кто же такой он сам? Почему он живет в лесу? Иногда ему казалось, что он такой же зверь, как Хромой, ведь он же воет, как и его серый собрат, и охотится вместе с ним, и живет. Ему хорошо, так можно жить всегда... Но, заглядывая в родник, он снова видел свое отражение, и сомнения, раздумья и тревога вновь овладевали им.

8. ОПАСНОСТЬ

Прошли еще сутки, а приказа еще не поступало. Каждые четыре часа в условленное время радист включал приемник и слушал эфир. Радиограммы не было.

Крюгер наблюдал за тайгой и морем. Снова несколько раз проходил русский патрульный корабль и скрывался за дальним мысом. Все было спокойно.

Едва слышно зашуршал мох — подполз ефрейтор.

— Герр штурмфюрер!

— Да,— буркнул Крюгер, не разжимая челюстей и не отрывая глаз от окуляров бинокля.

— Обнаружены следы.

Офицер сосредоточенно поджал губы, опустил бинокль и, не поворачивая головы, покосился на солдата.

— Где?

— На самом берегу, герр штурмфюрер!

— Что там?

— Почти у самой воды, возле перевернутой рыбацкой лодки, я обнаружил след человека в сапогах не солдатского образца. След не очень четкий, но разобрать можно. Кроме того, у самой лодки найден мною глубокий и четкий отпечаток тыльной части приклада. По форме затыльника понятно, что это охотничье ружье. Видимо, тот, кто приходил к лодке, отдыхал там, опираясь ружьем — прикладом — о землю. Предполагаю, что следы оставлены более суток назад, на рассвете.

— Хорошо,— сказал Крюгер,— иди и посмотри, откуда он приходил и куда ушел. Проверь направление.

— Слушаюсь!

Крюгера каждый раз раздражала многословность и обстоятельность ефрейтора Фогеля, ему казалось, что тот слишком много себе позволял. Докладывая детали, он как бы навязывал ему, Крюгеру, свое мнение, словно подсказывал, как штурмфюрер должен поступить в том или ином случае. Именно это злило Крюгера, ему казалось, что Фогель иногда размышляет над тем, всегда ли правильно они действуют под его, Крюгера, командованием. Он был твердо убежден, что солдат не должен размышлять вообще. Но Фогеля не одергивал. Опыт разведчика подсказывал ему, что ефрейтор сообщает важные и нужные сведения. Тем более, что тот всегда быстро и четко исполнял приказы.

Надо было самому осмотреть обнаруженные следы. Сообщение было важным и тревожным.

Через полчаса ефрейтор доложил, что человек, который приходил к лодке, появился из глубины тайги и ушел в том же направлении. Несмотря на то, что след обнаружен был только через сутки, дотошный и исполнительный Фогель сумел разыскать после тщательного осмотра едва заметные отпечатки сапог на сырых участках почвы, нашел содранный мох и ягель, сломанную ветку молодой елки. И что самое интересное, отыскал звериные следы там же, где были следы человека. Эти отпечатки были слишком малы, чтобы их посчитать волчьими. Скорей всего, это след охотничьей собаки.

Штурмфюрер сам осмотрел лодку, почву вокруг нее, следы, найденные ефрейтором. Особенно скрупулезно Крюгер исследовал берег, спуск к воде. Стало ясно, что человек действительно приходил из тайги. Это было самым важным фактом. Если бы он прибыл с моря, то это были бы действия русских военных — разведки, точнее контрразведки. Но он пришел не с моря, значит, это не переодетый солдат, а почти наверняка таежный охотник. Звериные, пожалуй, что собачьи, следы подтверждали это.

Передвигаясь осторожно — за кустами, за деревьями, пригибаясь на открытых местах, а на вершине холма и у блиндажа пробираясь ползком, оба возвратились в свое убежище. Днем по приказу штурмфюрера все трое перемещались только так, в сумерках — чуть свободнее. Долговязая фигура самого Крюгера, особенно в сумерках, совершенно сливалась с тенями деревьев, он умел ловко и почти незаметно перемещаться по лесу.

Сразу же по возвращении в блиндаж он отдал приказ обоим солдатам обследовать местность глубже в тайгу. Если оттуда приходил охотник, возможно, поблизости есть какая-то охотничья база, жилье или дом лесника, егеря. Это необходимо выяснить.

Приближались ранние осенние сумерки, и дальняя разведка местности была назначена на утро. Поужинали консервами, разогрев их на спиртовках, затопили портативную обогревательную печь, раскалявшуюся от сжигания больших пластин сухого спирта. Ни дыма, ни его запаха такая печь не давала. Радист вылез наружу для несения охраны, Крюгер и ефрейтор устроились спать, завернувшись в свои меховые куртки.

К утру ветер совсем стих и белый густой туман затянул почти все побережье. Заметно потеплело. При безветрии Крюгер отменил бы разведку, но туман компенсировал отсутствие ветра. Он позволял скрытно передвигаться и днем. Однако отсутствие ветра делало слышимым каждый шаг и даже шорох и надо было соблюдать особую осторожность.

Снова на разведку ушел Фогель. Штурмфюрер и радист лежали в кустах на разных склонах холма и прислушивались к утренней тишине леса. Сегодня можно было только слушать. Бинокль оказался совсем не нужен — туман полностью завладел берегом.

Крюгер смотрел на это молочно-белое бесстрастное и бесконечное полотно и думал о теплых и родных туманах над Шпреей и Одером, мягко плывущих по аккуратно подстриженным зеленым газонам, по строгим парапетам набережных... Он еще не знал, что Берлин бомбили с лета сорок первого, что первые долги человечество уже отдавало гитлеризму, что древний город уже начинал расплачиваться за кровавые дела своих нынешних властителей.

Крюгер думал о нечастых, но таких близких ему берлинских туманах и никак не мог сравнить их с этим вот... Словно удушливыми вездесущими щупальцами он обволакивал и холм, и блиндаж, и его, штурмфюрера СС, вместе с его биноклем, оружием, с его верой в победу и в фюрера. И он не видел просвета в этом тумане, не видел ни щели, ни разрыва в белой густой пелене, из которой совсем не было выхода... Ему снова стало страшно, и он лежал, цепенея, чувствуя, как этот белый, холодный мрак заползает под его куртку, подбирается к его телу, протискиваясь под тонкое шерстяное белье...

Он стряхнул оцепенение и снова напряженно вслушался в тишину. Уловил шорох, и тотчас из белой мглы явился Фогель. Ефрейтор отсутствовал три с половиной часа.

— Герр штурмфюрер!

— Да.

— Мне удалось обнаружить жилье этого охотника.

— Докладывай.

— Там, в тайге, тумана нет совсем, он только на побережье. Мне пришлось потратить много времени, чтобы мое передвижение не было видно со стороны, хотя отсутствие тумана облегчило наблюдение за домом охотника. Я обнаружил его дом примерно в трех километрах от побережья. По-видимому, там живет он один. Это старик охотник. Та лодка на берегу, я думаю, его собственность.

— А ты не думай, а докладывай,— оборвал его разглагольствования Крюгер.

— Яволь, штурмфюрер!

— Собака у него есть? Ты видел собаку?

— Так точно! Две охотничьи собаки. Не такие, как у нас, а немного меньше, но похожи на волков.

— Дальше.

— Я наблюдал за домом около получаса из-за кустов через поляну с пятидесяти метров. Старик выходил ненадолго во двор, и я хорошо видел его. У него есть карабин. Я хотел посмотреть не выйдет ли из дома еще кто-то, хотя это маловероятно. Но собаки не дали дольше оставаться, учуяли меня, зарычали — очень чуткие собаки,— и мне пришлось быстро уходить. Я слышал, как он окликнул собак, позвал в дом, и они вернулись. Он решил, что это какой-то зверь, я уверен.

— Почему ты считаешь, что он там один?

— Я наблюдал с рассвета, согласно инструкции, по всему видно, герр штурмфюрер, по двору, и по дому, и по поведению его самого. И еще: он, пожалуй, болен — тяжело ходит.

— Хорошо,— похвалил Крюгер,— иди смени на посту радиста, ему пора к рации, слушать эфир.

— Слушаюсь! — И Фогель мгновенно исчез в вязкой белой мгле.

А в это самое время Иван Васильевич натирал своими настоями больные суставы, по-стариковски кряхтя и сидя на кровати. Потом лег. Он уже покормил собак с утра, позвал сразу же в дом, не дав им увлечься каким-то зверем, подходившим сегодня близко к его, Лихарева, жилью. Надо было еще пару дней отлежаться, болезнь уже отступала. Старик думал об охотничьих осенних делах и заботах, вспомнил и о странных следах, что были рядом с волчьими, которые он обнаружил три дня назад, и задремал сладко и спокойно, совсем не подозревая о той грозной, смертельной опасности, которая сегодня придвинулась вплотную к нему.

9. КОРОТКАЯ СХВАТКА

Несколько дней Игнат и Хромой приходили в логово без добычи. Неудачи преследовали их. Позавчера не удалось найти свежего оленьего следа, а вчера, когда они выследили группу оленей — трех самцов и самку,— так получилось, что олени учуяли их раньше, чем они успели начать охоту, и ушли. Оба охотника долго преследовали их — Игнат тоже научился волчьему упорству,— но когда стали подбираться к новому месту их кормления, олени снова рванулись прочь, почуяв опасность вовремя.

Все эти дни пришлось питаться запасами, что тревожило Игната, потому что предстояла долгая и трудная зима, да и волк уже тосковал по свежатине. И только сегодня, наконец, удалось убить оленя.

Это был крупный одинокий бык, еще молодой и сильный. Человек и волк долго преследовали его, ушли глубоко в тайгу, и только когда день уже взошел над лесом, Игнату удалось пустить стрелу и свалить быка. Но едва юноша начал разделывать тушу, а волк успел проглотить только один или два куска мяса, как возникли новые обстоятельства, грозившие не только потерей добычи...

Занятый снятием шкуры, Игнат не заметил опасности, но волк, несмотря на голод, всегда был начеку. Юноша увидел, как Хромой отскочил от туши и злобно зарычал, призывая своего вожака — человека.

И тот, сделав точно такой же волчий прыжок с поворотом, на миг замер, увидев в тридцати шагах от себя мчащуюся на них чужую стаю. Их было шесть, незнакомых и голодных волков. Впереди — крупная матерая волчица с сединой на загривке и на лбу, в нескольких шагах от нее — матерый самец, остальные переярки и один прибылой,— : Игнат мгновенно определил возраст и оценил силу врагов. Он уже хорошо знал суровый закон леса, дикой звериной жизни.

Молниеносно сорвал с плеча лук, выхватил из-за спины стрелу, и волчица, перевернувшись через голову, уткнулась мордой в мох. Но только после того, как вторая стрела пронзила одного из переярков, стая остановилась — всего в нескольких шагах от обороняющихся.

Волки — умные звери, и увидев мгновенную и странную гибель двоих сородичей, не подошли ближе, несмотря на голод и азарт охоты. Они воспринимали Игната как волка, потому что он вел себя как волк, вместе с волком своей стаи кормился у туши, склонившись к ней как волк. Они напали не только потому, что были голодны, но более всего потому, что олень был убит на их угодьях, отгороженных их волчьими метками, и, конечно, потому, что соперников было только двое. Встретив неожиданный отпор, они встали, все как один, во главе с самцом — вожаком, который при жизни седой волчицы уступал ей главенствующую роль. Так бывает в природе, хотя и не часто.

Они стояли в напряженных позах, готовые по сигналу вожака снова ринуться в бой, и злоба, неуемная и дикая, клокотала в горле каждого, заполняя грозным рычанием утреннюю тишину тайги.

Шерсть у Хромого вздыбилась, его рычание звучало глухо и угрожающе. Человек стоял в шаге от него, сбоку, натянув лук, стрела которого была направлена на вожака. Игнат был готов пустить третью стрелу и мгновенно выхватить из-за пояса нож... Но этого не потребовалось. Волк-вожак, стоявший напротив, сумел оценить угрозу. Он повернулся и пошел прочь, уводя с собой всех своих. Они выстроились цепочкой и ушли след в след, будто не было сейчас их нападения, будто не остались здесь навсегда двое из их семьи.

Игнат и Хромой еще некоторое время были наготове, потом юноша подошел к убитым волкам, чтобы извлечь стрелы, а Хромой возвратился к туше оленя.

Взять сразу всю добычу не удалось. Юноша до предела нагрузился сам, взвалив немалую ношу на Хромого, но бык был крупным, и пришлось оставить еще много мяса, подвесив куски его на невысоких березках, чтобы не растащили звери, случайно обнаружившие его: лисица, мелкие грызуны или волки другой стаи. То, что не вернется побежденная стая, было очевидно. Волки, оставившие поле боя, не возвращаются подбирать остатки, как это может сделать, например, лисица или собака. Правда, росомаха или рысь и так достанут, березка им не помеха, но за полдня вряд ли кто придет сюда и найдет эти запасы. А к вечеру он сам возвратится вместе с Хромым.

При подходе к логову Игнат свалил добычу на мхи, никогда он не тащил всю ношу в пещеру сразу, чтобы кровавые капли и запах крови не вели прямым путем в жилище. Он вносил добычу по частям, тщательно заворачивая в свежеснятую шкуру и взвалив ношу на плечи — повыше от земли. Ему казалось, что так он отвлечет от своего логова крупного и опасного зверя — медведя, если тот вздумает искать это мясо по следу.

Как обычно, Хромой уже спал, а юноша сидел у огня перед дымящимся котелком. Он съел несколько кусков свежей парной оленины еще в лесу, сразу же после той короткой и быстрой схватки. И теперь варил похлебку, сидел и думал о том внезапном нападении чужой стаи, и чувство смутной тревоги все больше охватывало его. Он совсем не боялся волков или других зверей и, как ни старался, сам не мог понять, чего же он опасается и тревожится. Он не знал, с чем связано это его ощущение тревоги,— с тем домом, который он видел не так давно, или же с сегодняшним нападением волков, подобное которому было до этого всего два раза за всю его долгую жизнь здесь, в тайге. Но он определенно чувствовал и, сам не зная почему, был уверен, что недавно в лесу появился кто-то очень опасный для него и для его серого брата. Какое-то шестое чувство, скорее предчувствие его души с обостренной, отчасти болезненной психикой, говорило ему об этом.

10. НЕЗВАНЫЙ ГОСТЬ

На шестой день старик Лихарев встал и ушел в тайгу. Уступая втираниям, его упорству и терпению, лихоманка отпустила его. Суставы еще побаливали, но он уже по опыту знал: сегодня вечером можно истопить баньку и крепко попариться с можжевельником и крапивой, и через день-другой боль пройдет совсем, теперь уже до весны.

Осень для промысловика еще не охотничья пора, и дело даже не в сроках охоты, которые Иван Васильевич строго соблюдал — по совести. В сентябре-октябре мех пушного зверя еще не готов к выделыванию шкурок, у одних зверей зимний мех еще не окреп, у других даже линька не закончена. Настоящая охота начинается с ноября. Ну, конечно, в тайге можно и с начала осени мясо заготавливать, лося и оленя бить, но старый охотник начинал все эти заботы с ноября, с первых серьезных холодов. Тогда и мясо уже не надо засаливать — не испортится, да и шкура у зверя уже зимняя и крепкая.

Но в тайгу ходил. Присматривал, где есть места, удобные для залегания медведя на зиму,— например, ямы или углубления под вывороченным корнем большой сосны или ели. Иногда стрелял поднятого собаками косача или рябчика, облаянного ими на дороге глухаря, который, отвлекаясь на собак, бывает, не заметит подбирающегося к нему на выстрел охотника.

Сегодня старик хотел поднабрать еще клюквы, которой не успел запастись в достаточном количестве.

Карабин не взял, пошел со старой своей верной двустволкой. В эту ночь немного подморозило, и мхи, трава и ягельник серебрились инеем. Он оттаивал под редкими лучами солнца, пробившегося между облаками почти сразу же после рассвета.

Тишина, глухая и глубокая, царила в утренней тайге. Но вот звонкий лай собак разбудил эту тишину, и старик Лихарев заторопился. По звуку лая, по характеру облаивания дичи — звонко и довольно злобно — он был почти уверен, что лайки нашли глухаря. Белку, куницу, рысь они облаивают совсем по-другому, и каждого зверя — по-разному. Иван Васильевич хорошо знал все тонкости интонации лая своих собак.

Осторожно подобрался, прячась за деревьями, метров на сорок. Ближе не решился подходить. Крупный глухарь — петух, пожалуй, сам поддразнивал собак: глядя на них, наклоняя к ним голову, отламывал сухую веточку, взяв ее в клюв, и бросал вниз дважды, чем вызвал особенную злость лаек, Помор даже гавкнул с подвыванием от такой наглости.

Старик свалил глухаря с одного выстрела крупной дробью. Огромная черная краснобровая птица тяжко рухнула на пушистые мхи. Охотник уложил ее в рюкзак и двинулся дальше. Лайки челноком бежали метров на двести впереди, обследуя местность.

Не спеша, бесшумно шел он по тайге. Его тревожили те самые, странные и непонятные ему следы. Непонятный след приводил его к одной только мысли: к его дому подходил человек. Ничего и никого иного быть не могло. Следы любого зверя он хорошо знал и обязательно обнаружил бы. А волк? Сначала это смущало его, но потом он решил, что волк вполне мог следовать за человеком из любопытства и наследил через несколько минут после человека. Может быть, именно волка, пришедшего вторым, и обнаружили его лайки. А странность, необычность этого следа легко объяснялась: человек мог сделать то, чего не может ни один зверь — надеть любую обувь, которая изменит, сделает необычной форму следа. Надо быть осторожнее.

Прежде чем подойти к дому, Лихарев решил сделать крюк километра на два и подойти к избе со стороны побережья. И тут его поджидала еще одна новость. Неожиданная и серьезная. Метров пятьсот оставалось дойти до дома, когда цепкий взгляд старика заметил содранный с валуна небольшой клочок белого лишайника. Охотник насторожился и очень внимательно осмотрел все вокруг на пятнадцать-двадцать шагов. Ничего больше не нашел, и это его еще сильней встревожило. Если ягель содрал ненароком лось или олень, то должны быть следы их ног. Ни звериных и никаких других следов не было. А ведь ягель сам по себе не мог сорваться с валуна. Иван Васильевич внимательно осмотрел этот кусочек — он плотно сидел на камне, старик разглядел даже оборванные волокна...

Подозвал собак — свистом, похожим на посвист дрозда-рябинника. Оба пса подбежали, по команде «ищи» стали бегать вокруг, уткнув носы в землю. Но следа не нашли. Это, однако, не успокоило опытного следопыта. Если собаки не берут след человека или зверя, значит, упущено время. Лайки им были обучены искать не только добычу для охотника, но и человека. Мало ли что случается в тайге... Но брали след человека не позднее, чем часов через пятнадцать.

Иван Васильевич повернулся по направлению к дому. Он шел тщательно осматривая землю, мхи, камни, деревья. И метров за семьдесят от своего двора, в редком березняке, разглядел на почве отпечаток. Задняя часть ступни легла на землю совсем не четко, но передняя половина хорошо отпечаталась. Старик осторожно отодвинул пальцами пожелтевшую траву, прилегшую к земле,— она-то и скрыла от неизвестного участок влажного грунта,— и под травкой увидел четкий отпечаток ботинка или сапога с большими шипами, расположенными в шахматном порядке. Такой подошвы он не видел никогда.

Первое и единственное, что сразу же резануло его мозг: «Немцы!» Нет, он не испугался, как не боялся ходить когда-то с рогатиной на медведя, как не боялся этих же немцев на фронте в первую мировую. Но он понимал, что его обнаружили. А это наверняка их разведка, и лишний свидетель им не нужен. Но он дешево не отдаст свою жизнь. Может быть, он, старый солдат, для того и живет здесь, в глухом лесу вблизи моря, чтобы, если потребуется, схватиться с врагом в этой тайге, как бьется с фашистами на фронте его сын... Он, старик Лихарев, еще на кое-что сгодится. Он все-таки опытный таежник, и у него есть надежное оружие. Так что посмотрим, кто кого.

Он мог бы, конечно, быстро собраться и уйти в глубь тайги, там у него есть сезонный охотничий домик — километрах в пятидесяти отсюда, уж там-то они его никак не достали бы. Но идет великая война его народа, и он лучше умрет здесь смертью солдата, но не будет прятаться от поганых чужеземцев и поможет им здесь найти свою смерть. Все-таки это его родная тайга, а не их, ему она будет помогать, а не им.

Он неслышно двигался по дому, угадывая путь врага. Еще дважды обнаружил едва различимые приметы прошедшего: сломанный стебелек сухого растения, сдвинутый на кочке мох. Нашел место, где немец сидел на корточках, наблюдая за его домом. Вспомнил, как два дня назад, утром, лайки рванулись к этому месту, но он сам позвал их в дом. Вот, значит, какого зверя обнаружили они. здесь... Наверняка опытный разведчик. Уж очень ловко ходит, почти совсем не оставляет следов. Старик осторожно обошел по лесу вокруг своего двора дважды, собаки никого не учуяли. Только после этого вошел в избу, запер две двери на тяжелые кованые крюки и сел обдумывать свое положение.

11. РЕШЕНИЕ

Крюгер должен был принять решение. И даже с его опытом, как ни странно, это оказалось не легким делом. Казалось бы, чего проще — приколоть старика и закопать, чтоб следов не было. Но все это было вовсе не просто. Во-первых, к старику может хоть сегодня кто-то прийти из тайги или с моря. И, не обнаружив его, русские не поверят, что опытный охотник вдруг пропал в тайге. А живет он здесь, видимо, не один десяток лет. И сразу же начнут его искать, и вполне могут найти блиндаж... Или следы зондеркоманды. Крюгер понимал, что местные жители могут и отыскать следы. Так что с ликвидацией старика торопиться не надо. Правда, и сам этот старик, как опытный охотник, тоже может наткнуться на следы немцев, но наверняка еще не обнаружил. А если бы нашел, то сразу ушел бы отсюда куда-нибудь в тайгу. Ведь он понимает, что с ним церемониться не будут. Вот и надо наведываться к нему и следить за ним. Пока он на месте, он не опасен, потому что не знает о существовании зондеркоманды. А если соберется в дальний путь, надо будет не дать ему уйти. Но даже если уйдет, здесь до ближайшей русской деревни, где есть связь, не меньше семидесяти, а то и ста километров по тайге. По морю ближе, но этот путь не для него. Так что если даже и уйдет, у Крюгера еще будет время доложить командованию, а может, уже и операция будет завершена и десант уйдет в глубь материка.

Так рассуждал штурмфюрер, и его тревога, связанная с охотником, понемногу рассеивалась. А что, собственно, произошло? Появился какой-то старик, у которого нет ни связи, ни помощников, и он еще не знает ничего о группе немецких разведчиков. И Крюгер принял решение: ликвидировать его только тогда, когда старик начнет собираться в дальнюю дорогу. Это всегда заметно. Или проявит какое-нибудь беспокойство. Но для этого надо за ним следить. Поставить постоянный пост вблизи дома охотника нет возможности, но ежедневно надо подходить туда и наблюдать внимательно и долго. А первое время — сутки-двое — постоянно, пока не выяснен до мелочей распорядок его жизни: время выхода на охоту, кормление собак и прочее. Правда, некоторую сложность для наблюдения создают эти собаки, но, проявляя особую осторожность и аккуратность, можно уйти от собак, учитывая, что охотник не отпускает их далеко от себя.

Находясь на своем обычном посту — на вершине холма между камней, не отрывая глаз от бинокля, штурм-фюрер продолжал размышлять. Только что он принял доклад радиста, который не порадовал его. Шифровка с приказом все еще не поступала. Все предполагаемые сроки высадки десанта уже прошли. Командование молчало. Видимо, изменилась обстановка на театре военных действий, и нынешняя ситуация не позволяла пока провести намеченную операцию. Но и приказа об отмене не поступало. Оставалась в силе только предыдущая радиограмма: «Ждите приказа. Будьте готовы к выполнению». И Крюгер точно в условленное время ждал этого приказа. Но его все не было. Это изматывало нервы штурмфюрера, хотя и тренированные, но утомленные двумя годами разочарований, несбывшихся надежд, неожиданными условиями тяжелой и опасной войны на восточном фронте. Да еще и этот... Охотник, появившийся на берегу в самый неподходящий момент... Внешне Крюгер был спокоен, но он нервничал.

Коротко, дважды дернул шнурок, протянутый в блиндаж,— условный сигнал, вызвал Фогеля.

— Слушаю, герр штурмфюрер! — шепотом доложил ефрейтор.

— Установи ежедневное наблюдение за домом охотника. Выясни время выхода на охоту и все его выходы из дома.

— Яволь, штурмфюрер!

— Если заметишь беспокойство в его поведении, подготовку в дальний поход, ну там... большой рюкзак с собой возьмет... Если заметишь, ликвидируй его. Без следов.

— Так точно, штурмфюрер!

— Если он ведет себя спокойно, как обычно, значит, он не знает о нас ничего. Тогда не трогать.

— Слушаюсь, штурмфюрер!

— Ты уверен, что он тогда не обнаружил тебя или твои следы? ,

— Я был аккуратен и строго соблюдал специнструкцию, штурмфюрер!

— Ты уверен?

— Так точно, штурмфюрер!

— Хорошо. И еще: всегда помни про его собак, посыпай след порошком. И при случае убери их без выстрела.

Ефрейтор повернул голову к начальнику и вопросительно посмотрел на него.

— Убери. Он решит, что это волки, когда не найдет никаких следов. Волки так делают даже днем.

— Яволь, штурмфюрер!

— Ты понял, что его самого желательно не трогать, чтобы не наследить? — добавил Крюгер, не полагаясь на сообразительность солдата. — Убрать только в крайнем случае.

— Так точно, герр штурмфюрер!

Фогель ушел, а Крюгер остался лежать на специальной стеганой подстилке, внимательно вглядываясь через цейсовскую оптику в серые и темно-зеленые очертания берега, в черные с белыми гребешками волны, и вдруг непроизвольно поежился от этой постоянной мрачности и настороженности побережья, скал, тайги, моря.

Прежде всего в подобных ситуациях он чувствовал себя властелином — и во Франции, и в Польше, и даже в Испании. Он тогда сразу же убирал любые препятствия, не особенно опасаясь обнаружения следов своей группы в Альпах или в горах Сьерра-Гвадаррама. Он убирал любого свидетеля, не боясь, что того хватятся испанцы или там... французы. Тогда он осознавал за собой силу. А здесь все оказалось совсем не так. Теперь он это знал хорошо. Здесь он не чувствовал за собой силы. Она была за русскими. Даже там, в Белоруссии, где в сорок первом он руководил карательными операциями. Он, как разведчик, особым чутьем угадывал, что после каждой карательной акции его работа не становится безопасней, а наоборот — над ним все больше нависает угроза, казалось бы, разогнанных партизан и, как будто уничтоженного подполья. От этого, конечно же, начинали и нервы сдавать, и сам он стал осмотрительнее и, можно сказать, беспокойнее.

День сегодня был пасмурным. Уже наступал полдень, а впечатление было такое, что утренние сумерки еще не кончились и день не вступил в свои права. Словно серая тень российской ненависти постоянно заполняла все пространство вокруг него, создавая ощущение ежеминутной, ежесекундной тягостной угрозы, идущей от всей этой земли. И старик охотник тоже является частью этой сумрачной тени, и его дом, и собаки...

Штурмфюрер сполз с вершины по склону, спрыгнул в блиндаж. Пора было обедать.

12. ПУТЬ К РАЗГАДКЕ

Прошло трое суток с тех пор, как Игнат и Хромой обнаружили дом с его обитателями, которых они не видели и от которых скрылись в глубине тайги.

Игнат, встревоженный предчувствием какой-то новой и непонятной опасности, не находил себе покоя. Он не мог теперь спокойно спать в дневное время и в ту часть ночи, когда они оба были свободны от охотничьего поиска. Его все время тянуло к побережью, к разгадке возникшей тайны, к разъяснению непонятного. Он заметил беспокойство и в поведении Хромого. Тот стал часто вскакивать среди сна, нервно озираться, а иногда, проснувшись, быстро подходил к двери, закрытой на засов, и внимательно вслушивался и внюхивался, уткнув морду в щель под дверью. Может быть, волк тоже почувствовал тревогу, или беспокойство юноши передалось серому брату?

Вчера в вечерних сумерках охота была удачной, оба они насытились, Игнат еще долго ночью поджаривал мясо, прежде чем подвесить его, чтобы оно вялилось, а затем и самому лечь на отдых.

Он спал беспокойно, и, несмотря на сытость, его влекло в лес, в дорогу, на поиск... Его тянуло к побережью, туда, к одинокому лесному дому, словно это и был путь к разгадке тревожной тайны, окружавшей Игната тяжелым предчувствием. И едва ночь перевалила на вторую половину, как он встал, надел обувь — свои самодельные медвежьи ботинки, взял лук, стрелы и вышел из логова. Хромой шел следом, отставая на два шага.

Уже давно Игнат ночью ощущал себя, как и Хромой, свободнее, чем днем. Он-то сам видел все почти так же, как при свете, чувствовал все, как чувствует зверь. Он знал, что другие, например те, которые живут в том доме, ночью не заметят его среди кустов и деревьев. И это позволяло увидеть и узнать побольше о тех, кто в доме.

Круглая и бледная луна то пряталась за рваные, торопливые облака, то выскальзывала снова на открытое небо и озаряла сонную тайгу, деревья, скальные обомшелые склоны и кусты, юношу, одетого в звериные шкуры, и крупного хромого волка, идущего позади него.

Шли они долго, но когда приблизились к цели, еще была глухая ночь. Луна совсем зашла за тучи, и лес погрузился во мглу. Прежде чем подойти к дому, юноша остановился, и волк проскользнул вперед. Они делали так всегда, потому что оба понимали, что Хромой раньше Игната учует опасность или добычу.

Обошли полукругом двор и дом и, не почувствовав ничего подозрительного, подобрались к избе, но подойти ближе чем на тридцать шагов не успели — собаки учуяли их. Игнат и Хромой ясно слышали их лай, чередующийся со злобным рычанием. Звуки эти приглушались толстыми бревенчатыми стенами, но были достаточно хорошо слышны, чтобы понять, что собаки — звери небольшие, что их две. И тут юноша услышал еще один голос, взволновавший его. Это был голос человека. Своим острым слухом Игнат уловил, что человек там, внутри избы, что-то сказал. Было понятно, что он обращался к этим лающим животным. Они оба тотчас смолкли.

Юноша и волк отбежали от избы и затаились в кустах, внимательно наблюдая за домом, за входом в него, за окнами и двором.

Старик Лихарев спал, когда обе лайки дружно и злобно залаяли. Он встал, схватив карабин, стоящий рядом и заряженный.

...Разгадав присутствие поблизости кого-то чужого, возможно и фашистского разведчика, он подготовился к любым неожиданностям. Проверил и запер на крюк задний выход из избы через сарай, внес в дом съестные припасы из холодной кладовой, натаскал дров в комнату, чтобы неделями можно было не выходить во двор. Проверил запасы патронов к карабину и ружью. Их оказалось достаточно, ведь было припасено все на зиму.

По рычанию и лаю собак было не похоже, что они учуяли людей. Пожалуй, что волки пожаловали, тем более, что их самое время — часа два-три еще до рассвета. Но фашисты есть фашисты, тут всегда надо быть настороже. А собаки, хоть и редко, но все-таки могут ошибиться. И старик, не зажигая огня, приказав лайкам смолкнуть, сидел с карабином в руках сбоку от окна и через открытую форточку вслушивался во тьму.

Но вот собаки снова взлаяли с подвыванием, и вдруг за окном неподалеку, может, метрах в пятидесяти от дома, прозвучал, разрывая ночную тишину, вой волка. Волк взвыл звонко и протяжно, но только один раз и смолк. Услышав волка, лайки забеспокоились, заметались по избе, рыча и лая.

Иван Васильевич снова прикрикнул на собак, они немного примолкли, но главное он уже услышал — волчий вой. Слава богу, это были не немцы. Днем, при свете, хоть можно пулю всадить в фашиста, а в темноте, находясь в доме, как быть? Потому старик и обрадовался, что волки, а не немцы пришли к нему этой ночью. Но вовсе не от страха. Старый солдат Лихарев не боялся их, врагов своей земли.

Немного необычно, что волк один, но, может, остальные просто не откликнулись, молчали... Всякое бывает... Правда, не мудрено и человеку завыть волком, почти точно подражая зверю. Но это «почти» и выдаст человека. Потому что старика Лихарева обмануть не просто. Слишком хорошо он знает ночные голоса своих серых лесных соседей. А услышав через отворенную форточку волчий вой, Иван Васильевич был уверен, что здесь нет подвоха. Выл волк, это уж точно. Собаки постепенно успокоились, видно, волк или волки удалились от дома. Старик тоже успокоился и снова лег. Надо будет утром посмотреть, что там за следы и сколько было зверей...

После того, как Хромой не сдержался и завыл, Игнат сразу увел его от этой избы. Конечно, там, в доме, уже поняли, что кто-то бродит вокруг,— собаки учуяли их. Но когда Хромой завыл, он выдал себя и Игната. Теперь в избе точно знали, кто пришел к их двору. Так считал Игнат и потому сразу повернул на свою тропу к логову.

Шли обратно не спеша, внимательно вслушиваясь и внюхиваясь в шорохи и запахи ночной тайги. Юноша тоже уже привык принюхиваться, и он улавливал запахи — оленя, лося, медведя. Конечно, с более близкого расстояния, чем Хромой, но у него все-таки и чутье уже сильно обострилось, как и другие органы чувств, и заметно помогало в охоте и в ориентировке в лесу, особенно ночью.

Когда пришли в логово, уже начинался рассвет. Наелись мяса из запасов, попили воды и брусничного сока с водой, и Хромой улегся на отдых. А Игнат все сидел у огня и думал. Об этом человеке, живущем в лесном доме, о его собаках, о других домах, которые он видел где-то и когда-то и которые сгорали в том страшном огне, что ему и снится, и видится время от времени... Думал и о непонятной скрытой опасности, которую чувствовал постоянно.

13. СЛЕДОПЫТ ГОТОВ К БОЮ

Он долго и тщательно рассматривал следы, оставленные волком и тем, кто приходил с ним. Именно к такому выводу пришел старик Лихарев. Кто-то был здесь ночью вместе с волком, тем единственным волком, который завыл один раз, когда собаки учуяли ночных гостей и залаяли. Они стояли рядом — след был вдавлен глубоко там, где они стояли,— они подходили к дому один за другим, уходили один за другим. Причем впереди шел волк, уже на его следы накладывался след незнакомого существа. И что самое удивительное, старый следопыт готов был поклясться, что этот нечеткий след со скругленными краями был похож именно на след человека, и уж никак не походил на звериный. Старик пришел к выводу, что ноги этого человека были обернуты во что-то мягкое и толстое и потому не оставляли четкого следа.

Вернувшись в дом, он долго думал об этих следах и их происхождении и пришел к окончательному выводу, что они не могут иметь ничего общего с тем отпечатком ботинка с шипами, который бесспорно принадлежал немецкому разведчику.

Значит, сегодня судьба подкинула ему новую загадку, которая не связана с немцами, и поэтому не грозит опасностью ни ему, ни его земле, за которую он готов пойти даже на смерть.

Немцы. Надо думать сейчас только о них. Сколько их здесь? Они, пожалуй, считают, что он не знает об их присутствии. И наверняка наблюдает за ним. Но постоянного поста, видимо, нет. Иначе этот волк со своим спутником не пришел бы сюда ночью. Волки очень чуткие и осторожные животные. Значит, немцы периодически наведываются сюда. Они не могут оставить его и его дом без наблюдения. Ведь он может обнаружить их. Тогда они не дадут ему никуда уйти. Убьют сразу. Они и так ему не дадут уйти. Он в относительной безопасности, пока спокойно ходит по тайге, живет и делает вид, что не знает о них. Он сам им не нужен, конечно. Невелика персона.

И тут старик Лихарев подумал о своих собаках. Что бы он делал без них, без их неусыпной чуткости? Они и немцам мешают наблюдать за ним. Наверняка мешают. Значит, их могут постараться убрать. Может быть, отравить. Но его лайки не берут никакой еды без его приказа или разрешения. Отравить их нельзя. А стрелять немцы, пожалуй, не будут — море рядом. Выстрелы могут услышать на патрульном корабле, и тогда здесь начнут искать немцев. Так что стрелять они будут только в крайнем случае.

Но сколько же он может здесь, в избе, отсиживаться? Случилось так, что фронт сам пришел к нему. И хотя его, старика, не взяли на войну, он будет воевать, он еще всадит пулю в злобное сердце завоевателя. Его пуля летит без промаха.

Старик Лихарев встал и несколько раз прошелся взад-вперед по комнате. Он разволновался. Хотелось действовать, но он не знал, с чего начать борьбу с этими опытными и беспощадными врагами. Зная обстоятельность немцев еще по первой мировой войне, он понимал, что если они пришли сюда в тайгу, значит, хорошо подготовились. И в следах разбираются, и тайгу знают, и вооружены самым лучшим образом. Вот даже ботинки с шипами. Это как раз очень похоже на немцев. Если бы были просто сапоги, он бы не мог знать, чей это след, а тут — все ясно, даже нет никаких сомнении.

С чего же начать? Он сел, стараясь успокоиться. Для чего они здесь? Что они ищут в глухой тайге? Может быть случайно, с потопленного корабля доплыли на шлюпке до берега? Нет. Откуда тогда такое умение скрывать следы и бесшумно, незаметно двигаться по тайге? Да и специальная обувь... Нет. Это подготовленные именно для тайги разведчики. Но что им надо здесь, в глуши? Этого ему не узнать... Может, что-то связанно с морем, ведь их следы уходят на побережье?.. Пожалуй, там, на берегу, они и нашли его след, у лодки или у барсучьих нор. По следу и разыскали его дом. Проверили, кто такой приходил к морю. Вот оно что... Пожалуй что так... Но зачем они здесь? Нет, этого, конечно, не узнать... Он ведь не знает нынешней войны. Устарел... Он подумал об этом с грустью. Но он еще солдат своей земли. Старик стиснул зубы. Надо пойти по следу немца, поискать их логово. Только очень осторожно. Они тоже следопыты, раз уж разыскали его дом. Да и свои следы умеют прятать.

Лайки помогут разыскать их базу. Собак они, пожалуй, не заметят. Хотя, конечно, знают, что у него собаки, видели их. Но и Помор, и Белка умеют бесшумно подкрадываться, выслеживать, неслышно и незаметно ходят по тайге. Они приучены в лесу сторониться людей. И если найдут немецкую землянку, а это наверняка землянка, то обнюхают и тотчас вернутся к хозяину. Он их обучил осторожности. Лают только на зверя. А на человека только тогда, когда он подходит к дому хозяина открыто или тайно,— все равно лают и рычат.

Сколько же немцев? Один, два или, может, целый взвод? Тогда ему, Лихареву, конец, если их много... Но он и пожил немало. Надо уметь и умереть с честью. Старик улыбнулся своим мыслям.

Снова сел, потрепал по голове лежащего рядом Помора, тот завилял хвостом и лизнул руку хозяина.

Охотник взял карабин. В третий раз за сегодняшний день вынул затвор, протер канал ствола, хотя он и так сверкал чистотой, смазал тонким слоем ружейной смазки. Разобрал, протер, смазал и собрал затвор. Снова зарядил карабин, не досылая патрон в патронник, утопив пальцем верхний патрон в магазинной коробочке, закрыл затвор. Поставил карабин у стены. Он любил и берег свое верное и точное оружие.

Время уже приближалось к полудню. Было слышно, как за окном шумит тайга. С моря дул свежий ветер. На плите кипел чайник и поспевала похлебка. Надо было покормить собак да и самому поесть. С вечера ничего не ел, не хотелось... А поесть надо. Да и пора уже начинать войну с этими... Нечего дожидаться у моря погоды. А погода сегодня как раз самая благоприятная: потер скрывает все шорохи в лесу. Легче будет подобраться к ним, к этим гадам ползучим. Идти надо налегке. Ничего не брать, кроме карабина.

14. НЕВИДИМАЯ НИТЬ

Снова нужна была добыча, и юноша ушел на охоту, как обычно, вместе с Хромым во второй половине ночи, ближе к утру. Двинулись в глубь тайги, в сторону, противоположную от побережья. Пересекли всего два оврага и знакомую сосновую рощу, как Хромой зацепил след оленя и пошел по нему.

На этот раз им повезло. И след быстро обнаружили, да и лежка зверя оказалась неподалеку. Прежде чем залечь, олень сделал петлю и возвратился к своему следу с подветренной стороны. Тот, кто пойдет за ним, должен обязательно пройти мимо лежки, и олень его наверняка учует.

Но Хромой оказался хитрее. Он угадал, что олень залег в небольшой сосновой рощице на бугре — очень удобное место для лежки,— и волк пошел не по следу, а напрямик.

Шагов за сто верхним чутьем обнаружил запах добычи и крался уже точно к цели, на запах. Подобрался на расстояние прыжка, на миг замер и прыгнул. Бросок его был молниеносным. Волк успел рвнуть зубами горло быка и вцепиться снова. Крупный бык, уже вставший на ноги, не сумел сделать и шага с висящим на нем волком. Он рухнул, захлебываясь своей горячей кровью...

Сразу же подоспевший Игнат быстро освежевал тушу, разделал и, как обычно, связал для переноски.

Теперь, уходя из логова, Игнат, закрывал дверь на подпорку — беспокоился о запасах, которых уже накопилось немало и на которые нашлись бы охотники. Не так давно, уже в конце лета, в отсутствие хозяев в их логово явилась росомаха, утащила несколько кусков вяленого мяса и все, что было в пещере, разворошила и перевернула. Когда Игнат вернулся, у него возникло желание настигнуть вора и всадить в него стрелу или нож. С того дня он забивал меж бревнами двери клин — распорку, которую надо было раскачать и вытащить, чтобы снова отворить дверь.

Вот и сегодня, насытившись свежей олениной, человек и волк снова вышли в ночной лес, и юноша запер дверь клином. Он не стал варить похлебку; беспокойство, неосознанное чувство тревоги подгоняло его.

Они бесшумно и быстро двинулись к побережью и еще до рассвета пришли к одинокому дому, уже известному им. Обошли его вокруг по тайге, не приближаясь, шагов на двести-триста. И вдруг Хромой настороженно замер и едва слышным урчанием позвал Игната. Несколько бесшумных прыжков — и юноша уже стоял рядом с волком, разглядывая след, который серый брат тщательно нюхал. Тьма не мешала им обоим. Собачьих следов рядом не было, и по поведению волка, и по некоторым другим заметным ему мелочам, Игнат сообразил, что это след совсем не того, кто живет в строении из мертвых деревьев, в лесном доме. Именно сейчас он почувствовал особую тревогу, сжавшую вдруг его сердце. Это был тот след, который и таил в себе беду.

Хромой поднял морду вверх, прошелся вперед, назад, в сторону, вернулся. Верхним чутьем поиск не получался. Верхний запах уже рассеялся. Это Хромой понял и по следу, но по привычке проверил. След был не свежий — вчерашний. Видимо, люди не ходили по тайге в темноте.

Волк вернулся к Игнату и замер, глядя на него.

— Пойдем, Хромой, надо искать, ищи его,— шепнул он зверю, и тот, уткнувшись носом в невидимый след, затрусил по тайге в сторону побережья. Игнат скользил следом.

Через некоторое время они вышли почти к самому берегу, уже хорошо слышался гул прибоя, хотя море оставалось относительно спокойным.

След повернул к некрутому лесистому холму, и Хромой замедлил шаг и лег. Юноша лег в нескольких шагах вблизи него. Затем волк пополз медленно и совершенно беззвучно. Игнат отставал на четыре-пять шагов. До рассвета оставалось недолго, но в лесу и на море стояла еще полная тьма. Оба они — зверь и человек — хорошо видели. Склон холма, деревья, камни. Людей не было. Но Хромой (и юноша понимал это) своим тонким обонянием чуял не только след, но и близко находящихся людей, пожалуй, даже их скрытое логово, иначе он бы не полз, а шел.

Продвинувшись немного по склону вверх, Хромой замер и обернулся к Игнату, взглядом подзывая его. Тот придвинулся вплотную к серому брату. Волк обнюхивал едва заметную нитку, вроде жилы, только намного тоньше. Это была контрольная проволочка, прикосновение к которой предупреждало немцев об опасности зуммером, который звучал в рации. Но ни зверь, ни человек не прикоснулись к контрольке, соблюдая извечный волчий закон осторожности. Игнат даже после сигнала Хромого не сразу заметил эту жилку, настолько она была тонка. Но он учуял ее специфический запах, учуял сразу, едва подобравшись к серому брату. Медная проволочка была покрыта темным лаком, скрывающим ее блеск. Но лак имел запах, и достаточно сильный. Запаху немцы не придавали значения, ведь меры безопасности принимались против людей, а не против волков. Для людей эта крашеная медная нить практически была невидимой.

Юноша осмотрел и обнюхал жилку. Зверь тоже нюхал и ждал, вслушиваясь в тишину ночи. Легкий ветерок шелестел в еще не облетевших до конца, ветках осины, березы, ольхи, пошевеливал лапы елей, замерших на вершине холма впереди. Внизу, невдалеке, вздыхал и слегка гудел морской прибой. Волны, накатываясь на берег, всхлипывали, шурша пеной в прибрежных камнях. Они, эти волны, иногда казались Игнату живыми...

Он наклонился к серому брату и шепнул едва слышно:

— Идем вперед.

Оба осторожно перешагнули через проволоку и поползли дальше в том же порядке: Хромой — впереди, юноша — за ним. Через некоторое время волк снова затаился, и Игнат, подобравшийся к нему, услышал в пятнадцати шагах ближе к вершине холма, человеческую речь. Он не понимал слов — они были незнакомы ему. Он лежал, вслушиваясь в непонятную гортанную речь, и чувствовал сильное волнение. Неизъяснимая тревога, все время бродившая в нем, внезапно усилилась, она словно пронзила его мозг. Ему вдруг стало казаться, что он уже слышал такие или подобные им слова, эти гортанные, лающие звуки будто врезались в его лоб, темя, отдаваясь острой болью в висках.

Разговор был негромким, едва слышным для обычного человеческого уха, но оба — и волк, и юноша — хорошо слышали его. Внезапно на фоне этих непонятных слов в памяти Игната снова возникло пламя. Его алый и призрачный свет опять заполыхал в мозгу юноши. Высокий и тревожный призрак огня пылал, заслоняя все вокруг, и Игнат видел мечущиеся фигуры, темные и непонятные, и слышал гортанную и теперь уже — он понял это — ненавистную ему речь.

Но вот в логове людей разговор смолк, и призрак пламени, видение в мозгу тотчас исчезло. Игнат вытер холодный пот, окропивший ему лицо, виски, шею...

— Идем назад,— шепнул он серому брату, и они оба поползли вниз по склону, перешагнули жилку и двинулись в глубь тайги.

В море появились блики первых отраженных водой светлых полос неба — приближался рассвет.

15. НА ПОДСТУПАХ К ЛОГОВУ

Еще накануне этой ночи, описанной в предыдущей главе, сразу после полудня старик Лихарев пошел на побережье искать немцев.

Двигаться решил не особенно скрываясь, хотя и не шумно, чтобы лишний раз не привлечь их внимание. А специально прятаться не надо, потому что если немцы обнаружат его — а у них наверняка есть где-то наблюдатель,— пусть думают, что он ходит по своим лесным, охотничьим делам.

Взял карабин, запас патронов. Потом поставил карабин к стенке и в раздумье прошелся по избе. Нет, так не годится. Немцы тоже не дураки. Чего ему шастать по берегу моря, что ему, тайги мало для охоты? Спустился в сарай через черный вход, обошел висящие на жердях сети. Да, сетку надо взять. Хотя бы одну. И поставить ее недалеко от берега. Это не займет много времени, зато будет понятно, почему он пришел на берег. Если немцы его заметят, он не вызовет у них подозрений.

Снял одну из сетей с жерди, уложил в рюкзак, поднялся в комнату. Когда вышел из дома и уже двинулся к побережью, насторожился. Обе собаки стали проявлять беспокойство. Они тревожно замирали, глядя все в одну сторону. Помор даже негромко зарычал, но вскоре смолк. Старик понял, что кто-то наблюдает за ним, пожалуй, издалека. Иначе собаки бы рычали и щетинились. И это не волк... На волка лайки реагируют не так сдержанно и более опасливо. Тогда кто же? Немцы. Другого ответа на этот вопрос не было. Метров за сто сидит или лежит в кустах фашист и держит его, старика Лихарева, на мушке своего автомата или винтовки. Ну и что ж? Он готов ко всему. На то она и война, чтобы жизнью рисковать. Весь народ воюет.

Иван Васильевич спокойно и степенно продолжал шагать к побережью. Лайки сперва пытались рвануться в кусты, туда, где была причина их беспокойства, но он не пустил их. Окликнул и приказал идти рядом. Потом послал впереди себя.

Море слегка играло волной, выбрасывая на берег пену и добродушно шипя. Можно было ставить сети.

Он легко спустил лодку на воду, предварительно перевернув ее привычным движением и уложив на слани (* Полы в лодке.) сеть. Под лодкой была и рогатина для спуска сети. Положил под себя рогатину и, прижимая ее, стал через ее вилку выпускать сеть за борт, разворачивая грузилами к корме.

Еще при подходе к берегу и во время укладывания в лодку сетей и спуске ее на воду старик Лихарев незаметно, но внимательно наблюдал за берегом. Ничего не обнаружил. Когда шел сюда, сначала находил приметы, по которым определил путь немца к своему дому и обратно. Но вблизи побережья не нашел примет. Все следы исчезли. Видимо, не доходя до берега, немец куда-то скрывался. Пуская сеть — поплавок за поплавком,— Лихарев оглядывал берег. За все время своего пребывания сегодня на побережье у него было чувство, что за ним наблюдают. Ну что ж, он это и предполагал. Видимо, следили от самого дома. Недаром собаки забеспокоились. А здесь — где ж он, наблюдатель-то? Вдоль моря по берегу идут высотки, холмы — за четыреста, шестьсот, семьсот метров от воды. Холмы скальные, лесистые, довольно высокие. Оттуда видно весь берег и ближайшую тайгу. На одном из таких холмов наверняка и сидит фашист.

Так ничего и не обнаружив, причалил к берегу. Ощущение, что за ним следят, усилилось. Ему даже казалось, будто он затылком и спиной чувствует чужой и недобрый взгляд. Воротом вытащил лодку. Старый деревянный ворот — короткое вертикальное бревно с длинной рукояткой-рычагом, установленное в деревянном же гнезде,— крутился с трудом, со скрипом, потому что им редко пользовались. Старик нечасто спускал лодку, хотя смолил и поправлял ее регулярно. Так, на всякий случай. Вот случай и пришел.

Снял карабин из-за спины — на ремень и не спеша двинулся обратно по направлению к дому. Однако, едва углубившись в тайгу, нашел уже известные ему следы немца, подождал, затаившись за кустами, не идут ли следом за ним. Затем пошел обратно к берегу, осторожно, пустив собак впереди себя по следу врага.

Лайки, пробираясь между деревьев и камней, привели старика к подножию отлогого холма. Здесь кусты кончались, и дальше надо было идти среди редких старых деревьев. Правда, везде лежали обомшелые валуны, за ними можно было, конечно, спрятаться, но риск быть обнаруженным здесь сильно возрастал. Охотник коротким птичьим свистом вернул собак и залег в густых можжевеловых зарослях, устроившись для наблюдения.

Снял с плеча карабин, взвел курок, пружина негромко, но уверенно щелкнула. Старик погладил рукой цевье и приклад старого и верного спутника и положил его рядом. Собаки лежали здесь же, притаившись. Теперь можно было достать бинокль. Он извлек его из-за пазухи теплой куртки — бинокль висел на ремешке на шее, поднял к глазам и стал всматриваться в скальные выступы, уступы, валуны и деревья — дальше по склону холма.

Было тихо, только слабый ветер шелестел, проходя волнами по лесу, да негромко и устало вздыхало море.

И вдруг в стороне неподалеку раздался шорох. Собаки насторожились, и старик строго шепнул им:

— Лежать! — И добавил: — Тихо...

Следом за шорохом из кустов метрах в пятидесяти от Лихарева вышел человек. Он шел быстро и почти неслышно, мягко ступая ботинками по едва заметной звериной тропке. Одет он был в пятнистую серо-зеленую маскировочного цвета одежду — куртку и брюки, заправленные в ботинки. На голове у него был такого же цвета серо-зеленый берет, на шее висел бинокль, на поясе — нож, кобура с пистолетом, за спиной короткий немецкий автомат. Старик Лихарев видел такое оружие в Архангельске прошлой весной, ему показывали трофейный автомат.

Было ясно, что это и есть немецкий разведчик. Сколько же их здесь? Собаки были как напружиненные. Иван Васильевич быстро положил ладони на загривки лайкам, властно прижал их и снова прошептал:

— Лежать! Тихо!

Они все понимали, подчинялись, но волновались.

Немец быстро поднялся на холм и скрылся за деревьями. Значит, здесь и есть их землянка, где-то на склоне или на вершине этого холма. Там же, наверху, пожалуй, и наблюдатель устроился.

Старый охотник погладил обеих собак, потрепал их по спине и шее, но строго и властно шепотом повторил команду.

Лайки успокоились, Помор положил голову на передние лапы, а Белка замерла, продолжая держать морду поднятой.

Старик Лихарев лежал не шевелясь, рассматривая через линзы бинокля склон скального холма и пытаясь разглядеть или угадать, где же находится убежище врагов. Теперь он знал направление, куда ушел немец, знал холм, где вероятнее всего, устроились враги, точно знал, что такое убежище есть поблизости и он находится уже на подступах к логову фашистов, расположенному на его родном берегу.

16. СЛЕЖКА

— Герр штурмфюрер!

— Да.

— Докладывает ефрейтор Фогель об утреннем наблюдении за стариком охотником! Разрешите доложить?

— Да.

— В тринадцать двадцать четыре он вышел вместе с собаками из дома. С собой нес большой рюкзак и карабин. Я предположил, что он собирается в дальнюю тайгу, совсем покидает дом, и согласно вашей инструкции, решил его ликвидировать. Стал выбирать удобный момент. Поскольку стрелять запрещено, я решил действовать ножом. Бросить нож наверняка я могу с двадцати метров, но на это расстояние подойти мешали собаки. Я решил, когда они уйдут вперед,— он всегда пускает их вперед,— тогда я сзади и подберусь...

— Короче!

— Так точно, штурмфюрер! Но когда я понял, что он идет не в глубь тайги, а к побережью, я решил подождать с ликвидацией...

Фогель на секунду смолк, ожидая реакции штурмфюрера: правильно ли он поступил, отложив ликвидацию. Но лицо начальника зондеркоманды оставалось невозмутимым. Стараясь вытянуться перед штурмфюрером, хотя в сидячем положении это было не очень эффектно, а встать в землянке было негде, ефрейтор продолжал:

— И я следил за ним до самого берега. Даже когда он вошел в зону вашего наблюдения, штурмфюрер, я все равно, выбравшись на берег в пятидесяти метрах левее его, продолжал наблюдать. В рюкзаке оказалась сеть. Он установил ее в море. В пятнадцать сорок семь он закончил вытаскивать лодку на берег и отправился домой. Я следил за ним, пока он не углубился в тайгу. После этого я поспешил с докладом к вам, штурмфюрер!

— Да. Я знаю,— буркнул Крюгер и добавил, чтоб было понятно, что он имеет в виду: — Я видел, как он поставил сеть и ушел обратно в тайгу.

— Яволь, штурмфюрер!

— Хорошо, Фогель, ты поступил правильно. Не надо было его ликвидировать.

— Слушаюсь, штурмфюрер!

— Он пока еще не знает о нас, если спокойно ставит сети. Наблюдай за ним ежедневно. А теперь иди отдыхай.

— Яволь, штурмфюрер!

Фогель прошел на свою лежанку, завернулся в меховую куртку и сразу же заснул.

Радист находился наверху, на посту наблюдения. Крюгер молча сидел в темной землянке. Метрах в пяти от него в небольшое отверстие, оставленное для воздуха, пробивался скудный луч света. Все выходы были завешены специальными шторками, окрашенными снаружи под местный камуфляж.

Он сидел, не зажигая света от батарей, сидел почти в полной темноте. И вдруг подумал об охотнике-одиночке. Он не считал его человеком, но понимал, что тот тоже может думать, хочет жить, любит какую-то, по его мнению, вкусную еду. Как он живет здесь? Наверно, хлещет всю зиму свой русский шнапс... Ну и жизнь у этих русских... Ему было глубоко безразлично все, что происходит с этим охотником, да и со всеми этими людьми второго, даже третьего сорта. Он просто из любопытства подумал о нем, как думают о странной, но не нужной вещи... А хлопот этот охотник пока доставляет немало. Сколько на него тратится нужного времени. Его они, конечно, все равно уберут, даже если он и не обнаружит их присутствия на побережье. Ликвидируют, когда получат приказ о радиопеленге. Ну и перед этим за час-два убрать его будет делом безопасным для операции и полезным для общей идеи. Уничтожение каждого русского, не стоящего на коленях,— полезно для великого дела фюрера. Крюгер довольно улыбнулся своей мысли. Это придумал он сам. А может, и прочитал где-то когда-то. Это неважно. Важно, что он здесь и что он выполнит свой долг перед нацией и фюрером.

А шифровки с приказом все еще нет. Уже пошла вторая неделя, как он дожидается этого приказа, но пока безрезультатно. Видимо, что-то изменилось в общей боевой обстановке в этом районе. Вчера радиограмма была, но она продублировала предыдущую, которую получили в ответ на запрос Крюгера несколько дней назад: «Наблюдайте и ждите приказа».

Ему уже осточертел этот пустынный берег, где от каждого камня веет враждебностью. Запас продовольствия больше чем наполовину израсходован. Если приказ не поступит еще неделю, придется снова встречать подлодку, принимать мешки с продуктами, и тогда эта лодка их не заберет отсюда.

Крюгер с каждым днем становился все мрачнее, в постоянное чувство опасности не покидало его.

Его тревожило все: и то, что погода стоит ветреная, и что сначала по ночам выли волки и что теперь они не воют. Его беспокоило появление этого охотника: и то, что его опасно пока ликвидировать, и то, что он шляется на берег и ставит сети. Но не ликвидировать его тоже опасно.

Крюгер очень внимательно присматривался к двум своим подчиненным. С одной стороны, он хотел выяснить, все ли строго они выполняют, потому что члены такой разведгруппы обязаны идеально выполнять приказы, недаром они окончили спецшколу и уже не один год воевали в разведке. Но, проверяя их и пристально всматриваясь в них, он в глубине Души хотел, надеялся обнаружить в солдатах тот же тайный страх, который преследовал его, страх перед этой суровой и мрачной чужой землей, так не похожей на землю фатерлянда. Эта земля, конечно, хуже Германии, потому-то и живут здесь эти недочеловеки, но откуда у них такая стойкость и сила? Этот вопрос уже давно не давал ему покоя, потому что ответа на него он не находил. А что стойкость и сила есть, это уже стало ясно.

Наблюдая за солдатами, он не замечал в них этого страха. Они оба, конечно, скрывают от него свои чувства, потому что понимают, чем грозит хоть малейшее недовольство или страх, проявленный в разведке, но он все-таки надеялся заметить в их глазах, поведении тот же страх, который есть у него. И его тревожило, что ему не удавалось заметить это.

Он встал, осторожно выбрался из землянки на свой наблюдательный пункт. Метрах в сорока от него в камнях лежал радист и наблюдал за местностью. Первое, что сделал Крюгер, взяв бинокль,— осмотрел наблюдательную позицию дежурного солдата. Метр за метром он обследовал через оптику камни и кусты там, где лежал радист, но признаков присутствия солдата не обнаружил. Это его немного успокоило. Он знал, что они стараются. Они также знают, что он скор на расправу и беспощаден, как истинный ариец.

Осмотрел берег, побережье. С моря дул холодный ветер, который срывал желтые листья с берез и осин, неприятно леденил щеки. Тайга слегка гудела под ветром. Все было спокойно.

17. ГЛАЗА ДЬЯВОЛА

После возвращения с побережья Игнат весь день не мог спать. Ему снова и снова слышалась чужая гортанная речь. Резкие голоса чужих и — это было ясно — злых людей пронзили его мозг, почти все время перед его мысленным взором извивалось призрачное пламя из скрытого от юноши его прошлого. Этот алый и мечущийся призрак огня заполнял все его сознание. Опять в его памяти метались чьи-то тени, в пламени возникали и исчезали мертвые люди, но он никак не мог понять, было ли все это и где это было, видел ли он все это сам или это только сон, который никогда не был явью...

Хромой спокойно спал у стены, а Игнат сидел возле тлеющего в угольях пламени огня и думал о том, что они видели сегодня ночью, об этих чужих людях, которые прячутся в подземном логове возле моря, и снова о себе... Ему иногда казалось, что эти люди или такие же, как они, говорящие на этом чужом, непонятном и крикливом языке как-то связаны с его прошлым, что они принесли ему несчастье... Но это было неосознанное, интуитивное ощущение, а вспомнить он не мог ничего.

Ему не спалось и на другой день после охоты, которую вместе с Хромым он провел успешно на исходе ночи. И снова Игнат целый день сидел у слабого пламени, тлеющего в кучке углей. Ему хотелось сделать что-то такое, что дало бы выход его энергии, чувствам, бушевавшим в его душе. Но он не знал, что надо сделать, куда идти.

Теперь ему было известно и логово людей, говорящих на чужом языке, который пугал его. Логово это было тайным, хорошо спрятанным от других людей и от зверей тоже.

Знал он и про жилище другого человека, который обитал там со своими собаками. И хотя не ведал он, кто из них враг его серому брату, его лесу и ему самому, но чувствовал, что больше искать здесь некого, что то глубокое беспокойство, тягостная тревога, одолевавшие его, кроются где-то здесь, среди этих людей, в них самих, в их делах и заботах. И он интуитивно чувствовал опасность именно со стороны тех, чужеязыких людей, недаром они, в отличие от человека с собаками, поселились в тайге тайно, тщательно спрятав свое логово.

Конечно, все звери свое жилище прячут. Но человек с собаками ведь не спрятал! Он поставил свое жилище открыто, на виду у всех. Значит, люди не прячут свои логова! Себя-то Игнат считал волком... Но почему те люди на берегу спрятали свое логово? Кого они боятся? Ведь у них — карабины! Значит, они боятся других людей с карабинами. Но человек с собаками ведь не боится!

Долго еще думал Игнат и никак не мог ответить на все эти вопросы. С наступлением сумерек все-таки вышел в лес и направился туда, к побережью, к подземному жилищу тех, чужеязычных. Хромой следовал за ним.

Была глухая ночь, когда они добрались до места, где в прошлый раз слушали разговор людей на чужом языке. Осторожно перешли через контрольную проволочку и залегли в десяти шагах от земляного жилья. Юноша улегся в ямке за елью. Хромой — под густым кустом можжевельника, в десяти шагах от Игната.

Прошло совсем немного времени как словно из-под земли, из норы выбрался человек и медленным шагом пошел к кусту, где залег волк. Он шел прямо на Хромого...

В эту ночь Крюгеру не спалось. С наступлением вечерних сумерек он снимал посты наблюдения, чтобы на рассвете выставить их опять. Час назад в условленное время радист снова слушал эфир, и снова радиограммы не было.

Штурмфюрер нервничал, никак не мог уснуть. Оба солдата спали чутким сном тренированных разведчиков. Он считал, что при такой малой группе ночной пост не нужен. Достаточно хорошо замаскировать блиндаж и на подходе к нему обязательно установить контрольную скрытую сигнализацию тревоги — проволочку в траве на высоте пятнадцати сантиметров от земли. Ни зверь, ни человек не пройдет мимо так, чтобы не задеть эту проволочку. Заметить ее, да еще в темноте совершенно невозможно. Если к ней прикоснуться или оборвать, то сигнал тотчас прозвучит в блиндаже — система подключена к рации. А тот, кто оборвал проволочку, даже не заметит этого, потому что она тонка и слаба.

Он встал и вышел из блиндажа в темноту ночи. Вышел осторожно, чтобы не шуметь, подчиняясь привычке поведения в тылу противника. Ему надо было выйти по нужде. Он огляделся, с трудом различая во мгле темный куст можжевельника неподалеку, и отправился к этому кусту.

Но едва он подошел к нему вплотную, как куст разделился надвое, и темная масса половины куста отпрыгнула в сторону. Крюгер буквально оцепенел: огромные желтые глаза сверлили его, прожигая огнем ненависти, злобное и грозное рычание ударило его по" ушам. Откуда-то со стороны послышался в этот миг сонный испуганный крик разбуженной сойки...

Крюгер привычным движением рванул из кобуры «парабеллум», но зверя уже не было, он исчез...

Штурмфюрер еще долго стоял с пистолетом в руке, вслушиваясь и всматриваясь в ночную мглу, но все было тихо. Тогда он вернулся в блиндаж и сел, потрясенный этим неожиданным явлением дьявола или видением. А может быть, это был волк? Нет, слишком уж огромные глаза — глаза дьявола! И беззвучное появление... Может быть, ему просто почудилось? Надо будет завтра осмотреть почву, может, остались следы... О, майн гот!.. Неужели еще и русские дьяволы охотятся за ним? Местная нечистая сила. Да, он верит в своего бога и в фюрера. И бог — Христос — на его стороне. Потому что он — солдат великой нации, которая принесет порядок на эту дикую землю... Но откуда и зачем он появился здесь, этот дьявол? А может, все-таки, зверь?.. Пальцы Крюгера дрожали. Он достал зеркальце и глянул в него. Лицо его было совершенно белым.

Так до утра он и не смог уснуть. Сидел при тусклом, направленном свете маленькой лампочки, перечитывая инструкции, материалы с описанием местности этого побережья и тайги. Потом помолился, прося всевышнего послать ему военную удачу и главное — живым вернуться, уплыть на подводной лодке с этого побережья. Достал свою протестантскую библию в красивом миниатюрном издании и до утра читал, просматривал, перелистывал книги Ветхого завета, евангелие. Только перед самым рассветом, когда он поднял солдат и обоих отправил наружу для наблюдения, только тогда смог он уснуть...

18. ТЯЖЕЛЫЙ НОЖ ФОГЕЛЯ

Уже третий день старик Лихарев обдумывал план борьбы с фашистскими разведчиками, и ничего не мог придумать. Он хотел найти какое-то неожиданное решение. Надо было придумать что-то, чтобы врага застать врасплох, но ничего такого не получалось. Даже засаду в неожиданном месте не устроишь, потому что нельзя угадать, где и зачем они будут проходить в следующий раз.

Сначала он хотел устроить засаду при подходе к дому. Он застрелит немца, который придёт для наблюдения за ним. Но этот план не подходил, потому что другие фашисты услышат выстрел и будут на него охотиться. Правда, собаки не дадут им незаметно подойти. Но ведь он даже не знает, сколько их, этих немцев, там, на побережье.

Старик ходил по избе и волновался. С каждым днем, с каждым потерянным часом терялась надежда помешать фашистам выполнить порученное им дело. А дело наверняка было важным и связано с морем, с военным немецким и нашим флотом. В этом Иван Васильевич не сомневался. Он только не мог понять, что это за дело. Да это и не так уж важно знать ему. Главное — уничтожить, перестрелять этих разведчиков. Ведь он старый охотник, опытный стрелок и следопыт. Он застрелит их всех, пусть даже ценою собственной жизни.

После долгих раздумий он в конце концов решил устроить засаду вблизи базы немцев, там, возле холма, где, видимо, и располагается их землянка. Самый неприметный и удобный подход к склону холма как раз там, где он вел наблюдение в прошлый раз, где увидел одного из них. Там и надо устроить засаду, тщательно замаскировавшись. Идти надо затемно. В своём лесу он и ночью найдет дорогу, тем более здесь, на побережье, возле своего дома. Ночью они не следят за его домом и наверняка не шастают по тайге.

Сейчас около трех часов дня,— он посмотрел на ходики на стене,— вот сегодня ночью, за час до рассвета, и надо идти. А как рассветет, они обязательно выйдут из своего убежища. Тут он их и перещелкает.

За эти дни он так и не снял поставленную сеть. Очень уж не хотелось ходить под наблюдением этих гадов ползучих.

Он немало слышал о зверствах немцев, хотя сам и не был участником этой, второй войны с Германией. Но в Архангельске слышал такое, отчего кровь стыла в его жилах. Ну что ж... Он хоть немного, но заплатит им...

Пошел во двор за дровами — запасы кончались. Взял карабин и корзинку для дров. Собаки выскользнули, едва он отворил наружную дверь. Он направился к дро-вянику и только обернувшись заметил, как Белка, рыча, кинулась к ближайшим кустам ивняка. Помор бежал следом.

Старик Лихарев резко и сердито крикнул:

— Назад!

Но Белка уже скрылась за кустами.

— Назад, Помор! Назад, Белка! — еще более резко и зло крикнул он, и Помор остановился.

— Ко мне!

Собака неохотно пошла к дому, и, посадив Помора на цепь, он стал звать Белку, но она не появлялась. Все было тихо.

Старик оставил корзину, освободил Помора от цепи и, шепнув ему: «Иди рядом!» — осторожно стал двигаться вдоль стены своего дома к кустам с другой стороны. Карабин держал наизготовку.

Подобрался к кустам. Вместе с Помором обошел все кусты ивняка и не нашел ни Белки, ни следов ее или чьих-нибудь других. Да найти их там было и нельзя — высокая, негустая, уже пожухлая трава скрывала следы, не давая им отпечатываться на почве.

Но вот Помор замер, уткнувшись носом в землю, и вдруг заскулил...

Старик быстро подошел к собаке и, склонился над этим местом. На желтой траве ему удалось разглядеть несколько небольших пятнышек крови. Это была кровь Белки, потому и заскулил Помор... Прощай, Белочка... Кто же это сделал? Волки? Но она не пошла бы одна так смело на волка. Не бешеная ведь. Умная была собака. Значит, фашист. Они ведь знают, что собаки — это уши, и глаза, и чутье его, старика Лихарева. Вот и убрали одну. Прощай, Белочка... Но как же без выстрела? Умеют, сволочи. Уж как-то сумели... Собачка ведь не человек, ее и обмануть можно. Да и человека можно... Вот беда. Ну что ж... Надо теперь вдвое беречь Помора. Ни на шаг не выпускать из виду. Он — пес послушный, без разрешения никуда не убежит.

Ровно через сорок минут после этих событий Фогель подполз к штурмфюреру, наблюдавшему в бинокль за побережьем.

— Ефрейтор Фогель. Штурмфюрер, разрешите доложить?

— Да.

— Удалось убрать одну из собак охотника.

— Докладывай.

— Я наблюдал за его домом, когда он вышел за дровами, и одна из собак, рыча, бросилась ко мне. Я кинул в нее нож, когда она делала поворот по моему следу. Я специально так прошел, чтобы она повернулась боком в пятнадцати метрах от меня. Нож тяжелый, и я убил ее сразу.

— Следы убрал?

— Так точно, штурмфюрер. Труп собаки унес с собой и закопал в тайге.

— Что охотник?

— Он поискал собаку, долго звал ее, потом со вторым псом ушел в дом.

— Хорошо.

Ефрейтор ждал, что еще скажет начальник, но тот молчал. Он думал о том, что приходится возиться с какими-то паршивыми собаками, с этим стариком, вместо того, чтобы срезать их всех одной очередью из «шмайссера».

Ефрейтор попросил разрешения уйти, и Крюгер кивком головы отпустил его.

19. ДВА ВЫСТРЕЛА

Старик Лихарев залег в густых можжевеловых кустах. Выбрал место, где перед ним лежал полуметровый валун, на который удобно было опереть во время стрельбы карабин. До рассвета оставалось совсем недолго ждать, и Иван Васильевич удобно устроился, надежно замаскировавшись в кустах. Помор лежал рядом с ним на животе, положив голову на передние лапы.

Засаду старик устроил подальше того места, откуда в прошлый раз он видел немца. Расположился метрах в пяти-десяти от подножия холма. Отсюда — обзор больше, да и его самого обнаружить труднее. А стрелять ему что с полета, что с сотни метров — без разницы, не ружье ведь, а карабин. Тут промаха быть не может, дело-то привычное. Правда, после той давней войны, первой мировой, на человека оружия не поднимал... Но то на человека. А эти разве люди? Одно слово — фашисты. Они и нас тоже за людей не считают. Потому как сами давно перестали быть людьми.

Осторожно оттянул затвор, проверил, есть ли патрон в патроннике. Тут уж холостого щелчка быть не должно. Запер затвор — взвел курок на боевой взвод. Все это сделал не спеша, чтоб громко не звякнуть. Хотя море тихо шумело, да и ветер шуршал по тайге, скрывая негромкие звуки, но старик все равно поостерегся.

Совершенно незаметно стало светать. Темное небо как-то вдруг сразу стало серым. За дальним холмом посветлела полоска на сером небе, и светлые утренние сумерки поползли в тайгу, оттесняя мглу в глухие овраги и пади.

Охотник напряженно смотрел и слушал, стараясь не пропустить ни одного звука или движения.

Шороха он не услышал, но увидел, как с холма бесшумно спускается темная человеческая фигура. Немец шел совсем не там, где старик видел фашиста в прошлый раз. Он спускался теперь метров на сорок левее того места. Но потому охотник и отодвинул свою засаду, расположился подальше, чтобы видеть весь склон холма.

Уже почти совсем рассвело и стало хорошо видно мушку и целик. Старик приложился к оружию, прицелился и плавно нажал спуск. Немец рухнул как подкошенный. Винтовочный выстрел резким трескучим звуком распорол утреннюю тишину побережья, и гулкое эхо покатилось по прибрежным холмам и заглохло где-то в елках.

Иван Васильевич понимал, что фашист-разведчик упадет, даже если ранен или вообще невредим, и он не верил этому падению. Он верил себе — немец этот убит.

Передернул затвор и несколько минут ждал, но никакого движения не было. Только шуршал по берегу прибой, да ветер шелестел в тайге. Помор хотел было вскочить после выстрела, дернулся, но охотник придержал его и приказал лежать. Прошло еще минут десять. И вдруг старик подумал, что у немецкой землянки наверняка есть выход на другую сторону холма. И фашисты не пойдут туда, где уже подстрелили одного из них. Значит, ему надо срочно менять позицию, немцы могут найти его, подобравшись с тыла. Ведь они сумеют приблизительно определить откуда стреляли. Но он упустил время и понял это...

Внезапно Помор дернулся, и сразу же старик услышал сзади какой-то шорох. Он резко повернулся: в двадцати метрах от него, немного пригнувшись, стоял немец, точно так же одетый, как тот, которого он видел вчера, и такой же крупный и высокий. Рука немца была занесена над головой, как бы для броска...

Иван Васильевич вскинул карабин, и одновременно немецкий разведчик метнул нож. В долю секунды старый охотник успел поймать на мушку прицела голову противника и нажать спусковой крючок. Громыхнул выстрел... И в тот же миг тяжелый короткий кинжал, изготовленный специально для бросания, по рукоятку вошел в грудь охотника, но он, превозмогая острую боль, колющую и разрывающую грудь, разглядел через пелену смертного тумана, что выстрел сделан точно, и только после этого выронил карабин и провалился в бездонную черную мглу. Старик Лихарев, бивший влет не только из» ружья, но даже из карабина куропатку, рябчика, не промахнулся. Пуля попала Фогелю в лоб.

Охотник полусидел, откинувшись спиной на обомшелый валун, и его широко открытые глаза смотрели в глубь тайги, словно он хотел навеки запомнить родные деревья и скалы, убедиться, что больше не видно в его родных лесах чужеземных завоевателей. Вязаная шапочка упала с его головы, обнажив седые длинные волосы. А рядом с ним стоял Помор, ошалело поджав хвост, и преданно лизал шершавые ладони хозяина. Седая, коротко стриженная борода старика Лихарева чуть шевелилась от ветра, и Помору казалось, будто хозяин что-то хочет сказать ему...

Услышав второй выстрел и не дождавшись возвращения Фогеля, Крюгер сам двинулся на поиск. Осторожно обогнул холм и со стороны леса подошел к месту схватки. Уже издали он понял все. Некоторое время стоял, затаившись за деревом. Нет, катера или корабля поблизости не было, никто не слышал выстрелов. Не останавливаясь, глянул на труп Фогеля, прошел к полусидящему мертвому старику охотнику, и вдруг из-за камня со злобным рычанием на него кинулся охотничий пес.

Быстро и сильно Крюгер ударил собаку тяжелым ботинком по челюсти снизу, и пес, всхрапнув, перевернулся в воздухе и замертво рухнул на землю.

Крюгер прислушался, все вокруг было как будто спокойно. Извлек кинжал из мертвого тела, обтер об одежду охотника, убрал к себе за ремень. Взял все оружие — у Фогеля и старика, унес в блиндаж. Теперь он был один. Надо было спрятать тела и следы.

Солдат он снес и свалил в скальную расщелину, забросал срезанными кустами и еловыми ветками. Сверху казалось, что ураган когда-то навалил туда ветки и кусты.

Охотника стянул в неглубокую яму здесь же рядом и тоже забросал сломанными ветками и опавшими листьями.

Трупа собаки на месте не оказалось. Тщательно осмотрел все овраги, разыскивая раненую собаку, потому что не должна она была далеко уползти после такого удара. Но так и не нашел ее. Видимо, все-таки сумела уйти.

Он вернулся на свой наблюдательный пост и улегся, внимательно обозревая местность. Ничего подозрительного не обнаружил. Снова беспокойные мысли одолели его. Да, этот охотник чуть было не убил его самого. Если бы первым вышел на рассвете не радист, а он, то сейчас бы он лежал в расщелине скалы с простреленным черепом. Ну и стрелял этот русский! Обоих солдат убил выстрелом в голову! Это бог спас его, Крюгера, бог отвел от него пулю охотника. Не надо было, пожалуй, с ним церемониться! Излишняя осторожность привела к неприятностям. А почему это неприятности? Сам Крюгер выполнит задание не хуже, чем с помощью солдат. Зато за работу в трудных условиях, когда в борьбе с русской контрразведкой погибли оба солдата — а именно так он и доложит,— его наградят Железным крестом... Так что, может, это все и к лучшему?.. Нет, Крюгер не радовался потере солдат. Размышляя так, он как бы утешал самого себя, понимая, что допустил промах...

Наступало контрольное время в эфире, он спустился в блиндаж, включил приемник и стал слушать эфир. По истечении условленного времени выключил приемник. Радиограммы не было. Он снова поднялся на вершину холма, на наблюдательный пост. Предварительно проверил контрольную проволочку. Она была нетронута. Сигнализация оставалась включенной и днем. С наблюдательного пункта, который был устроен почти над блиндажом, сигнал-зуммер был слышен, если бы он прозвучал в землянке.

Штурмфюрер и прежде тревожился больше всего вовсе не из-за охотника, а из-за той неизвестной опасности, которую сулили ему мрачные скалы, валуны, серое небо и хмурая земля. Неожиданным реальным проявлением этой угрозы явился ночной дьявол с огромными горящими звериными глазами. Крюгер не забывал о нем ни на миг. Именно это явление, неожиданное и страшное, задело самые больные точки его усталых нервов.

Через час наступило время, когда ему было разрешено при необходимости вызывать базу. Надо было доложить о гибели помощников, а он еще не решил, как лучше это сделать. Ведь если прямо сообщить о нападении на группу русского контрразведчика, то командование может отменить высадку десанта, предполагая, что русские могли разгадать смысл операции, раз уж они засекли радиопост. И он решил послать короткую шифровку: «Из-за случайности вышли из строя оба солдата. Задание выполню сам. Тридцать седьмой». Это был его личный шифр.

Еще через два часа в условленное время пришла радиограмма. Открыв блокнот с шифром, он прочитал ее: «Еще раз подтвердите готовность». Он подтвердил и выключил рацию.

Крюгер потерял помощников, но находил и, положительные стороны в этой потере. Во-первых, повышается его роль, ответственность, а значит, и заслуги за успешное проведение операции — это ясно. Во-вторых, не надо снова вызывать лодку для доставки продовольствия — начальство не любит лишних хлопот. А продовольствия ему одному теперь хватит надолго...

Но кто же все-таки был ночью у можжевелового куста? Дьявол или нет? Крюгер на другой день тщательно осмотрел там всю почву, но звериных следов не обнаружил, и если следов нет, значит, там были силы сверхъестественные... Холодок прошел по спине штурмфюрера. Правда, пожелтевшая помятая трава и твердый каменный грунт могли и скрыть следы... Он снова спустился в землянку, проверил, выключена ли рация. Это было не похоже на него. Он нервничал.

20. СТРАХ

Обо всем, что произошло на побережье, Игнат узнал следующей ночью. Беспокойство, возникшее в его душе в связи с появлением людей поблизости от него, в связи с тем, что он обнаружил их присутствие, все время не покидало его. Ему хотелось до конца узнать все, что касалось людей, особенно тех, которые жили в подземном логове на берегу. И после ночной охоты он отправился вместе с серым братом снова к тому подземному логову.

Пришли они на побережье еще задолго до рассвета, но при подходе к месту, где они в прошлый раз слышали разговор людей, Хромой заволновался. Он и прежде там проявлял излишнюю нервозность, юноша тогда заметил это. И в момент, когда тот чужой человек чуть не наткнулся на куст, где прятался волк, Хромой готов был напасть на него, но Игнат вовремя остановил волка. Он крикнул ночным сонным голосом сойки, и серый брат понял условный сигнал — приказ вожака. И поэтому сразу же скрылся во тьме.

А теперь волк настороженно останавливался при подходе к холму, долго нюхал воздух и почву, и Игнат понял, что здесь что-то изменилось, что-то произошло.

Неожиданно Хромой повернул в сторону большой елки, и юноша увидел то, что его очень удивило: в пяти шагах от волка встал небольшой зверь — собака... Юноша видел этого пса возле деревянного дома, когда наблюдал за человеком с бородой, жившим там вместе с двумя собаками. Игнат понял, что через миг Хромой разорвет этого пса, и негромко сказал:

— Хромой, назад! Не трогай его.

Серый брат понял, недовольно зарычал, но отошел в сторону.

Игнат приблизился к собаке, которая издавала злобный рык и не подпускала пришельцев к неглубокой ямке, где что-то было спрятано и завалено ветвями, старой листвой.

Пес дрожал, шерсть его стояла дыбом, он чувствовал волчий запах и наверняка понимал, что он в смертельной опасности, он был готов погибнуть, но не уйти от своего хозяина, который лежал теперь в этой яме.

Видя такое ожесточенное отчаяние собаки, Игнат позвал серого брата и двинулся дальше обследовать местность.

Через некоторое время Хромой отыскал расщелину, где лежали трупы двух немцев.

Игнат никак не мог понять, что же здесь произошло, но он чувствовал, что в смерти людей виновны тоже люди, те самые, которые живут в подземном логове. И стал догадываться, почему одинокая собака ночью охраняет яму и что лежит в этой яме...

Надо было и дальше следить за этим логовом, и, может быть, удастся понять, что здесь случилось. Может быть, наблюдение за людьми позволит ему узнать, кто же он сам, если он не волк... Ведь он похож на них, на людей, знает, помнит язык людей, пугается другого, чужого языка, хотя тоже человеческого, но никак не может вспомнить своего прошлого... Теперь он уже был уверен, что когда-то видел и помнил многое, но почему-то забыл. И если ему удастся вспомнить, то он поймет что-то очень важное, может быть, самое главное в его жизни.

Теперь в подземной пещере было тихо. Игнат и Хромой, осторожно перешагнув через проволочку, приблизились почти вплотную к логову.

Вход был закрыт тряпкой, но и через щель в полной темноте ничего не было видно. Однако и волк, и юноша ощущали, что там не пусто. Кто-то внутри есть. Хромой улавливал свежий человеческий запах и слышал тихое дыхание человека.

Довольно долго они вслушивались и внюхивались, пытаясь уловить едва слышимые звуки и запахи, которые только Игнат улавливал с трудом, а волк различал легко и мгновенно. Было ясно, что в землянке один человек — дыхание его слышалось отчетливо. Он спал.

Осторожно оба продвинулись к самому входу, и Хромой, поощряемый Игнатом, просунул под тряпку морду.

Крюгер спал тревожным сном. Снилась ему эта же самая тайга, у деревьев, серых и мрачных, вдруг на его глазах из ветвей стали вырастать пальцы, сучья превращались в руки, и эти черные руки елей тянулись к нему, к его горлу.

Он проснулся от какого-то шороха с ощущением сильной тревоги и присутствия кого-то поблизости. Быстро левой рукой включил карманный фонарик, направленный туда, где ему послышался шорох, одновременно правой рукой выхватил пистолет.

Когда вспыхнул свет фонаря, Крюгер вздрогнул, увидев в выходном отверстии между шторкой и стенкой огромную звериную, как будто волчью, морду. Он не успел вскинуть пистолет, как она исчезла. Никакой волк не всунет морду в жилище человека. И потом — контролька, он бы наверняка ее задел. Это, без сомнения, дьявол! Лесной дьявол этой страшной земли! Штурмфюрера стало трясти как в лихорадке. Он слышал, как у него стучали зубы. Это продолжалось несколько секунд, потом он усилием воли заставил себя успокоиться — тренированный организм разведчика подчинился. Крюгер достал носовой платок, обтер пот, выступивший на лбу. Молча, про себя, прочитал одну из коротких лютеранских молитв. Ему вспомнилась кирха, там, в Берлине, почти рядом с домом, и он немного успокоился. «С нами бог!» — говорил фюрер. И бог не оставит его здесь, в этой жуткой тайге.

Он осторожно, держа в руке «парабеллум», выглянул из блиндажа. Вокруг царила глубокая мгла. Выбрался на свой наблюдательный пункт, огляделся. Не видно ничего. Мгла осенней ночи плотно заполняла все пространство вокруг.

Он вынул свой сильный карманный фонарик. Никогда прежде он не нарушил бы законы разведки, где совершенно запрещено в таких случаях пользоваться фонарем. Но сейчас... Этот дьявол... Дело идет о жизни или смерти его, Крюгера... Да и не видно на море кораблей с их прожекторами.

Ему показалось, что он слышит какой-то едва заметный шорох метрах в тридцати по склону вправо,— там темнеют как будто кусты. Он направил туда фонарик и резко включил его.

Луч вспыхнул, уперся в густой куст, и между ветками куста Крюгер отчетливо увидел голову, лицо человека. Только мгновение он видел это лицо. Едва фонарь зажегся, как оно исчезло. Лицо было необычным: гладкое, молодое. Как будто женское или лицо юноши. Штурмфюрер разглядел за эти короткие мгновения длинные волосы и горящие глаза...

Он выключил фонарь, перебрался на другое место, прислушался. Кругом было тихо. Даже ветер смолк на побережье, только чуть слышно шелестело о берег море. Еще минут пять он слушал тишину леса, пытался увидеть что-то во мгле. Ничего не увидел. Но не видно и не слышно было также патрульных кораблей русских. И тогда, как только он снова уловил едва заметный шорох в кустах, уже в другом направлении, он снова включил фонарик и снова оцепенел. В луче электрического света желтым огнем сверкнули звериные глаза, и он отчетливо различил в кустах звериную голову, похожую на волчью. Голова скрылась в зарослях, и он выключил фонарик...

Долго лежал в каком-то тяжелом оцепенении, судорожно сжимая в дрожащей руке «парабеллум», из которого он стрелял без промаха. Лежал, не шевелясь и уже не включая фонаря, долго, час или, может, два часа, пока не забрезжил серый осенний рассвет.

21. ПОСЛЕДНЯЯ ШИФРОВКА

Вернувшись в пещеру, Игнат и Хромой целый день спали, будто после тяжелой и долгой охоты. Однако и на этот раз юноша неоднократно просыпался, подходил к бочке, где в воде лежали ягоды, и пил кислую розовую воду. Один раз в середине дня раздул огонь и некоторое время сидел возле алых угольев, пристально вглядываясь в их мерцание, в трепет синих и красных язычков пламени. Потом снова лег на шкуры и спал, свернувшись как волк.

Ему снились мертвые люди, но совсем не похожие на тех двух, которых Хромой отыскал сегодня ночью в расщелине скал под ветками. Он чувствовал, что эти мертвые люди, которых он видит сейчас во сне, чем-то дороги ему, он чувствовал, что это беда, несчастье для него, что они умерли. И снова вдруг взвивалось над серой землей, озаряя черное небо, яркое, алое и прозрачное пламя его воспаленной памяти.

Он вглядывался в эти видения, пытался вспомнить или понять и никак не мог это сделать. Он все время чувствовал, что эти люди, поселившиеся в подземном логове возле моря, как-то связаны с его больной памятью, с его неизвестной ему прошлой жизнью. Он буквально ощущал эту связь внутри себя, когда слышал их чужую речь, когда смотрел на их одежду — пятнистую, серо-зеленую, на их лица — двух мертвых, и одного живого, и какая-то едкая тоска сжимала его сердце. Он понимал, что что-то плохое произошло именно от них, он чувствовал, что они враги и его, и тайги, и серого брата Хромого. Но он еще не был точно уверен, не знал, в чем выражается то зло, которое они принесли ему и несут тайге. И еще — в них, как ему казалось, таится разгадка его судьбы и его прошлого. Именно поэтому он тогда остановил Хромого, когда тот готов был вцепиться в горло длинному и тощему человеку из подземного логова.

Когда прошедшей ночью тот человек зажигал фонарь, направляя его лучи туда, где прятались наблюдающие за ним Игнат и Хромой, юноша испугался. Сначала ему показалось, что это оружие, вроде карабина, что следом за вспышкой последует звук выстрела. Но потом понял, что это просто свет, нечто вроде костра, только ярче. Однако он чувствовал, что у этого человека есть оружие и длинный рано или поздно выстрелит, чтобы убить и его, и его друга Хромого. И потому был очень осторожен.

Но его все равно влекло к логову этого человека, ему было необходимо наблюдать за ним, ему нужно было что-то увидеть, понять и, может быть, вспомнить. После этой ночи у него появилось предчувствие, будто он приближается к разгадке самой главной тайны. Еще немного усилий и он вспомнит...

С наступлением сумерек он встал и снова вместе с Хромым двинулся к побережью.

По пути он уже побывал возле одинокого дома, наблюдал за ним, подходил вплотную и понял, что там никого нет. Он сообразил, что собака, которая в лесу сторожит яму, закиданную ветками, жила именно в этом доме, но где вторая собака и человек, он еще не знал, хотя уже начинал догадываться.

Снова среди ночи они подошли к блиндажу, аккуратно перешагнув через контрольную проволочку, и снова Игнат показал Хромому, чтобы тот сунул морду внутрь и разведал, что делает длинный человек.

Но сегодня волк оказался более быстр, чем в прошлый раз, и когда ощутивший чье-то присутствие этот длинный зажег свет в своем логове, головы Хромого уже не было в землянке. Крюгер увидел только колеблющуюся шторку... Однако, это его еще больше взволновало и встревожило, чем звериная голова, которую он видел вечером.

Он снова выбрался из блиндажа и, уже не зажигая фонаря, долго наблюдал за склоном холма, кустами, ближними деревьями. Но никаких, даже малейших шорохов, не услышал. Только ветер шелестел в соснах, елях и осинах.

Он спустился в блиндаж, посмотрел на часы — был час его времени в эфире,— и вопреки инструкции включил передатчик.

И снова, уже в который раз, в эфир полетела его кодированная радиограмма, которая для него звучала как мольба: «Подтверждаю готовность. Жду приказа. Тридцать седьмой». Он снова подписался своим личным номером, что должно было делать в особо важных случаях. Ответ поступил через два часа. Видимо, там, наверху, все это время «переваривали» его шифровку. Раскрыв блокнот с шифром, он прочел: «Ждите приказа в контрольные часы. Без особой необходимости не выходите в эфир».

Он закусил губу и выключил радио. Ему щелкнули по носу. Он понял, что больше в эфир выходить нельзя. Эта его шифровка была последней. До получения приказа... Но дело уже было не в этом. Главное — он опять неизвестно на какое время остался один на один с лесным дьяволом этой страшной земли.

Осмотрел «парабеллум», проверил маленький браунинг в потайном кармане, два ножа, спрятанные в разных местах одежды, гранату, которую тоже носил всегда с собой, еще раз проверил подключение контрольной проволочки и немного успокоился. Потом накинул на плечо автомат и так сидел некоторое время.

Через несколько минут вдруг как бы прозрел, удивился, что так поддался панике, снял автомат и спрятал под ящик, на котором сидел.

Выбрался наружу, на свой наблюдательный пункт, и стал прислушиваться к темноте. Шуршало море о прибрежные камни. Шелестел в тайге ветер.

Внезапно с моря послышался гул мотора, из-за мыса сверкнул луч прожектора и заскользил по берегу. Приближался русский патрульный корабль.

Странно, но Крюгер вдруг понял, что он так не боится появления военного патруля, как лесного дьявола. Пожалуй, даже плена он не так боится, как этого дьявола. Может быть, потому, что никакая русская контрразведка не знает о нем того, что наверняка знает нечистая сила. Она знает все о грехах. И то, что для нации и фюрера доблесть, для этой дикой земли, конечно, грех, страшный грех. Это Крюгер понимал, он хорошо помнил все свои кровавые дела, оставленные на земле русских.

Свет прожектора удалился, звук корабля ушел в ночь. Крюгер лежал и прислушивался. Потом встал в полный рост, стоял в темноте и слушал.

И вдруг уловил даже не шорох. Чутким ухом, обостренным чувством страха он уловил почти неслышное трепетание воздуха там, в кустах, неподалеку.

Вспыхнул фонарь, и снова дьявол, теперь уже в человеческом облике возник перед ним в луче электрического света. Мгновенно Крюгер вскинул пистолет и выстрелил четыре раза подряд. Фонарь он выключил и стрелял уже в темноте. Она ему не мешала, он не мог промахнуться. Но если это и дьявол, то он, Крюгер, все равно уничтожит его! Он разведчик, он солдат фюрера! Пули одна за другой пронзили можжевеловый куст и ушли в темноту.

Игнат был настороже, он ждал беды от этого длинного, ожидал выстрела, и когда вспыхнул этот, казалось бы, безобидный свет, юноша молниеносно метнулся в сторону. Это спасло его от точных выстрелов фашиста.

22. СТРЕЛА С КАМЕННЫМ НАКОНЕЧНИКОМ

Вместе с Хромым Игнат уходил. Они возвращались в логово. И всю дорогу до места, и всю ночь, и весь последующий день в его ушах звучали эти почему-то знакомые, глухие и мощные, пугающие выстрелы из «парабеллума». Перед его глазами продолжал стоять длинный и тощий человек, озаренный желтыми вспышками пистолетных выстрелов. Это была до ужаса знакомая картина...

И вдруг снова призрак алого пламени запылал перед ним. Уже опять настала ночь, Игнат сидел в пещере возле красных угольев, но ни пещеры, ни угольев он не видел. Он видел бушующее гудящее пламя, в котором горел дом. И вот в этой картине стали появляться люди. Он отчетливо слышал их речь, такую же гортанную, лающую, чужую, как у тех, что были в землянке на побережье. И он вдруг увидел все.

Рядом с пылающим домом стояли люди, его родные люди: мать, сестра, два брата. Потом зазвучали выстрелы. Он все вспомнил. Немцы расстреляли всех его родных, кроме отца, который уже ушел на фронт. Это было под Ленинградом. Он вспомнил, как наяву снова увидел въезжающие в село мотоциклы с фашистами, пылающие дома и длинную фигуру немца с пистолетом в руке. Точно такими же глухими и раскатистыми выстрелами убивающего детей, подростков, женщин. Он вспомнил все, даже свою фамилию. Вспомнил, как его ударили прикладом и, видимо, думали, что убит. Он потом ночью ползал среди трупов, захлебывался от слез и задыхался от рыданий.

Вспомнил, как скитался по лесам, пробираясь на север, по старому отцовскому компасу. Он слышал, что там есть глухая тайга, и это казалось ему спасением. Вспомнил, как взял карабин и патроны у убитого солдата возле какого-то моста после бомбежки... Вспомнил, как где-то на дороге незнакомая старуха с очень добрыми заплаканными глазами и распущенными седыми волосами подошла к нему, дала ему большой кусок черного хлеба и рюкзак, который был почти полон и завязан. Старая женщина говорила ему добрые слова, по ее темным, морщинистым щекам текли слезы. «Ты должен жить, сынок,— сказала она ему,— вы все должны жить, чтобы убивать их, чтобы прогнать их с нашей святой земли...»

Когда же он забыл все это?.. Случилось это по дороге. Вспомнил, как вдруг упал в лесу и очнулся ночью. С той поры, с той самой ночи, он жил уже новой своей жизнью — без прошлого...

Огляделся. Хромой спал у стены пещеры. Это теперь его друг. Серый брат его дикой жизни. Что же делать? Как быть теперь? Голова у Игната так болела, словно его опять ударили прикладом в лоб... И вдруг усталость, тяжелая, вязкая, липкая усталость стала слепить ему веки. Он подошел к бочке, попил кислой воды, лег на шкуры и уснул, словно провалился в темноту.

Утром после рассвета юноша снова пошел на побережье. Хромой не удивился, он, как всегда, был рядом. И раньше случалось, из-за мокрой погоды или ночной грозы, что они отправлялись на охоту днем, хотя и очень редко.

Игнат хотел еще раз посмотреть на фашиста, хотел увидеть его днем. Теперь он знал, кто перед ним. Он ненавидел долговязого как врага, принесшего на эту землю кровь, огонь и страдания, принесшего несчастье в его родной дом. Но не месть звала его туда, на встречу с фашистом. Он хотел посмотреть, убедиться, что этот немец так же смертен, как все люди и животные. И еще он хотел его уничтожить, чтобы избавить от него землю, а вовсе не из мести. Он хорошо понимал, что тот вооружен и опасен. Но Игнату и в голову не могла прийти мысль, что можно бояться этого немца. Теперь Игнат был уже не тем беззащитным юношей, как два года назад...

Неподалеку от немецкой землянки снова увидел одинокую собаку. Пес злобно рычал. Шерсть его стояла дыбом, он готов был погибнуть в пасти волка, но не подпустить никого к своему хозяину.

Хромой стоял в стороне, он понимал, что вожак запретил трогать собаку.

Игнат долго смотрел на рычащего пса, потом достал из-за пазухи кусок мяса, специально захваченный для него и бросил голодному животному.

Пес сначала настороженно зарычал, но Игнат спокойно сказал ему:

— Возьми, ешь...

Была в этом голосе доброта, которую понял Помор. Он снова услышал знакомую человеческую речь, такие же слова говорил ему хозяин. Он осторожно понюхал мясо и тут же мгновенно проглотил его, почти непроизвольно. Ведь он уже третьи сутки ничего не ел...

Долговязого Игнат поджидал невдалеке от подножия холма. Притаился за камнями, наблюдая за выходом из подземного логова. Чуть в стороне залег в камнях его серый брат.

Едва стало светать, как немец осторожно выбрался наружу, присел на корточки и стал неторопливо осматривать в бинокль побережье-Игнат не спеша снял с плеча лук. Вложил стрелу, на всю ее длину натянул тетиву, прицелился и так же не спеша пустил стрелу.

Тонко запев, она рванулась к цели, острый каменный наконечник глубоко вошел в грудь штурмфюрера, немец рухнул навзничь, не естественно подогнув ноги, и его «парабеллум», который он успел выдернуть судорожным движением, отлетел далеко в сторону. Крюгер смотрел пустым бессмысленным взглядом мертвых глаз в чужое холодное небо, и из груди его торчал хвост стрелы с оперением из тетеревиных перьев.

Игнат повернулся и пошел прочь. Снова подошел к одинокой собаке, бросил ей второй кусок мяса и двинулся обратно к своему логову. Врагов больше не было на побережье.

Море слегка волновалось, выбрасывая на камни бурлящие волны и белую легкую пену. Тайга привычно гудела под ветром. Игнат шел, Хромой не отставал от него. Юноша думал. Он не знал — как быть? Куда идти? Как поступить с серым братом, ведь он никуда не может уйти из тайги? Теперь Игнат знал все и не мог дальше жить одиноко в лесу. Он был человеком. Он хотел быть с людьми. Он хотел прогнать врагов со своей земли. В его памяти теперь снова и снова звучали слова той плачущей старой женщины: «Ты должен жить... Чтобы прогнать их с нашей святой земли...» Он думал. И не знал, с чего начать... Как он найдет людей, и поймут ли они его? Но ему теперь было ясно одно: его дикая жизнь в тайге кончилась.

Он сидел на камне и смотрел на Хромого. Волк тоже глядел ему прямо в глаза. Казалось, он понимал, что вожак скоро покинет его.

Что же будет с ним, с серым другом, вместе с которым Игнат зимовал, мерз, голодал, охотился, рисковал жизнью, бок о бок с ним принимал бой, встречая с ним чужую стаю? Волк был его верным товарищем, надежным, неутомимым и все понимающим помощником. Что же будет с ним, когда юноша оставит его одного? А ничего. Он прекрасно проживет и без человека. Он волк. Сильный и умный.

А собаку, оставшуюся без хозяина, надо взять с собой. Она не сможет жить без людей и погибнет в лесу.

Игнат всматривался в глаза серому брату, долго глядел на него и понял... Понял, что ему легче будет уйти из тайги именно потому, что здесь остается Хромой. Не только часть его жизни, но и часть души остается здесь с его волком. И где бы он, Игнат, ни был, Хромой всегда будет ждать его. Он заведет свою семью, стаю, будет водить ее по тайге, выращивать волчат. Он — это сама тайга, он ее часть, ее жизнь.

Часть 2. БРАТ ВОЛКА

1. ВЗРЫВ

Игнат полз по снегу, зажав в левой руке автомат. Извиваясь, он бесшумно продвигался между деревьями, то и дело замирая и чутко прислушиваясь к ночным звукам вражеского тыла. Совсем рядом были немцы. Игнат отчетливо слышал ходьбу нескольких часовых по периметру расположения танкового батальона. Они прохаживались взад-вперед, изредка окликая друг друга или покашливая. По крайней мере, двое из них были простужены и кашляли часто, приглушенно, болезненно. Русская зима не радовала их.

Время от времени немцы заводили двигатель одного, другого танка, он глухо урчал, выпуская вонючий выхлоп, едко пахнущий гарью. Игнат невольно морщил нос, для его обостренного обоняния этот дух был трудно переносим.

Танки базировались прямо в лесу, но вблизи дороги. Удобно устроившись в сугробе, Игнат рассматривал расположение противника, стараясь увидеть и сосчитать танки. Но даже с его глазами, хорошо видящими во тьме, нельзя было сделать этого. Только две машины находились в поле зрения. Остальные, замаскированные в укрытиях, были заслонены снеговыми насыпями, и разглядеть их можно было, только пройдя через линию часовых.

Воевал он уже четвертый месяц после того, как пришел в Архангельск и обратился к первому военному. Пока его провели в военкомат, все прохожие останавливались и удивленно разглядывали человека в звериных шкурах и с луком и стрелами за плечами, идущего по дощатым тротуарам военного северного города. И у прохожих, уже немало испытавших и повидавших за войну, на лицах было изумление.

Его тогда сразу направили в разведку. Пожилой военный с совершенно белой головой, услышав, что он два года жил в лесу, никак не мог поверить в это. Два дня Игната продержали в комендатуре, выясняя все, связанное с разведгруппой немцев, что была на побережье. Но когда патрульный корабль высадил матросов на берег, когда землянка и тела убитых были обнаружены, Игнату поверили. Через час после получения радиограммы с побережья ему уже объявили номер части, куда его направляют служить в войсковую разведку.

Воевать он начал далеко от своей Архангельской тайги, однако в тех же краях, где был сожжен его родной дом. Война шла, можно сказать, везде. От теплого Черного до студеного Баренцева моря. Но военная судьба забросила его на северо-запад России, в состав Ленинградского фронта. Кольцо Ленинградской блокады уже было прорвано в нескольких местах, но город еще был зажат этим кольцом, и оно продолжало нести ленинградцам голод и смерть. В десятках и сотнях километрах от окруженного города шли бои, тяжелые и ожесточенные, шли на заснеженных полях и промороженных болотах, заметенных и заваленных сугробами лесных массивах.

На задание он ходил только ночью, днем отсыпался и почти не выходил на свет. Командиры знали о его судьбе и вместе с ним старались сохранить его обостренное ночное зрение, слух, чутье. Это было очень полезно для разведки.

Когда он уходил в тыл немцев, то надевал не сапоги, как все, потому что в сапогах или валенках невозможно было двигаться бесшумно, а это было ему необходимо. Он снова сделал себе свою меховую таежную обувку из трофейной немецкой меховой куртки. И теперь в них он ходил совсем бесшумно.

Часовые прохлаждалась, а Игнат выжидал. Ночь была темной — ни звезд, ни луны. Легкий колючий ветер высвистывал из сугробов поземку, жестоко хлестал Игната по лицу жгучей снежной плетью, но юноша привычно не замечая этого и, по-звериному подобравшись, напружинившись, выжидал. Надо было уловить ту секунду, когда один часовой повернет за угол, а другой будет менять направление движения и на миг повернется к Игнату боком. За этот миг юноша должен успеть проскользнуть за ближний танк, причем без малейшего шороха, как это умеют только волки. Преодолеть надо было не более восьми метров.

Игнату повезло. Немец медленно повернулся, и в этот же момент порыв ветра зашуршал поземкой, совсем скрыв от часового тот слабый шорох, который оставили в морозном воздухе шаги разведчика.

За первыми двумя, почти рядом с ними, танки стояли еще в четыре ряда. Он насчитал двадцать восемь машин и вдруг обратил внимание на штабель в рост человека, накрытый брезентом. Что это? Подполз ближе, приподнял брезент, и горячая волна возбуждения обдала его лицо. Значит, можно все-таки разворошить это гнездо!

Его все время жгла мысль: он находится между этих машин, в самой середине немецкого расположения, и уйдет просто так, ничего не сделав врагу... А теперь можно сделать? Можно! В ящиках — снаряды для танковых пушек, целый штабель ящиков. А может быть, они пустые? Может, снаряды успели погрузить в танки, а ящики составили в штабель?.. Надо успокоиться. И он замер, затаился, как перед охотой на оленя. Прислушался — все было тихо. Попробовал приподнять крайний верхний ящик, тот не поддавался, значит, порядок, там — снаряды.

Откинул два замка патефонного типа и приоткрыл верхний ящик. Не спеша достал из кармана гранату Ф-1, «лимонку», извлек длинную, тонкую бечеву, из которой когда-то делал тетиву для лука и которую всегда теперь носил с собой, отрезал кусочек и прочно привязал им гранату к снаряду, продевая шнур под рычагом взрывателя так, чтобы он мог свободно развернуться, когда чека освободит его. Затем остальную бечеву продел в кольцо чеки, завязал и распустил шнур, чтобы можно было отходить.

Едва он пробрался мимо часовых, и не успел еще отползти на десять метров, как услышал негромкую немецкую речь. Осторожно высунул из-за сугроба голову, скрытую под капюшоном маскхалата, и понял, что пришла смена караула. Да, успел вовремя. Только-только. При сдаче поста, осматривая объект, немцы вполне могли обнаружить разведчика.

Зарываясь в снег головой, он быстро полз, раздвигая сугроб плечом, как это всегда делал Хромой, когда скрытно подползал к добыче. Отдаляясь от танковой стоянки, юноша все время проверял шнур, ждал, когда он кончится.

Натяжение почувствовал метрах в тридцати от немцев. Шнур был прочный, Игнат сушил и заплетал его сам и был уверен в его надежности. Теперь оставалось выдернуть чеку. Разведчик повернулся назад, выглянул. Солдаты уже сменились, и новые часовые пошли по периметру. Он зарылся глубоко в снег, лег лицом вниз и рванул бечеву...

Тяжелый взрыв сотряс землю, она качнулась под Игнатом. Казалось, что сама земля сейчас развалится и поглотит его. Он прижался к ней, но она снова и снова как бы покачивалась под ним, то вздрагивая, то наклоняясь в стороны. В ушах была боль, их будто забило ватой...

Снаряды еще рвались, а он полз, торопливо разгребая снег, потом уже в глубине леса встал и пошел, немного пошатываясь от долгого ползанья, от взрыва, который оглушил его, от пережитого волнения. Что-то там, позади него горело, и пламя уже издалека наплывало на зимний лес заревом, наполняя сугробы алыми отблесками, а сердце юноши — радостью и гордостью от одного сознания, что все это сделано им самим.

В разведку он ходил один. Его, как человека лесного, посылали всегда одного. Знали, что он пройдет незаметно и неслышно, что проберется там, где не сможет пройти больше никто, Такое мнение о нем существовало в разведвзводе, и он всегда оправдывал надежды товарищей и командования.

Игнат шел. Не больше километра оставалось двигаться по лесу, а там уже была линия фронта, передовая, где за проходом, проделанным через минное поле и колючую проволоку, его ждали товарищи.

Далеко за спиной осталось зарево, в лесу было темно, а он все видел как днем, но ничего теперь не слышал. Взрыв оглушил его, лишил чуткого слуха, он понял это и заволновался, потому что не знал, пройдет глухота или останется навсегда...

2. КАРЬЕРА ХАРТМАНА

Вальтер Хартман, высокий, хорошо сложенный и, как полагается чистокровному арийцу, голубоглазый блондин, прогуливался по берлинским улицам, засматриваясь на встречных фрейлейн с небрежно заинтересованной улыбкой занятого и важного человека. У него было немного времени для отдыха и развлечений.

В Германию он приехал в тридцать седьмом с родителями из России, из Поволжья, где родился и рос. Поначалу работал в берлинской полиции, куда его устроил отец при помощи влиятельных родственников. И его скромная должность инспектора по уголовным делам все-таки позволяла ему быть на виду. Ему поручали все более сложные дела, которые он с успехом распутывал, и когда в тридцать девятом вступил в национал-социалистическую партию, его неожиданно перевели в гестапо. Там тоже нужны были способные работники. Он старался и там и, набирая положительные очки для своей карьеры, пытал и отправлял в концлагерь всех, кто был неугоден его начальству, ну и начальству повыше.

Однако его романтические мечты стать сверхсильным и сверхнаходчивым — стать разведчиком, сбылись только перед самой войной с Россией, осенью сорокового, когда его, наконец, вызвал главный шеф оберштурм-банфюрер и сказал, что за особые заслуги перед рейхом, учитывая его знания русского языка и России, его направляют в спецшколу, где готовят агентурных разведчиков.

Он щелкнул каблуками и задохнулся от восторга. Это была его голубая мечта.

В спецшколе занятия шли целыми днями и с полной нагрузкой. Но он был готов к этому. Несколько месяцев он изучал там шифровальное и радиодело, методы конспирации и приемы рукопашного боя, учился метать нож и стрелять без промаха. Он попал в особую группу, которая, в отличие от остальных слушателей школы, изучала способы и приемы бесшумной ходьбы по лесу, чтение следов и еще кое-что в этом роде. Он понимал, что все это ему дают не для того, чтобы он шастал по Гитлерштрассе, и несказанно радовался предстоящим событиям, где он сможет в полную силу проявить себя.

По окончании школы он был уже оберштурмфюре-ром — эсэсовским оберлейтенантом, и его направили в Польшу, а в конце лета сорок первого — в Россию. Приезжая в качестве специального эмиссара главного управления в местные отделения гестапо оккупированных городов, Хартман изучал обстановку и начинал действовать. Не спеша, обстоятельно внедрялся он в подпольные организации русских или в партизанский отряд. После длительной и детальной разработки и подготовки, привлекая и гестапо, и войска, он сам руководил или контролировал операцию по ликвидации подполья. И сразу же исчезал из города. Так что арестованные подпольщики и партизаны до самой гибели не знали, что он провокатор.

Как правило, он начинал дело со знакомства с русской девушкой, которую подозревали в связях с партизанами, умело входил к ней в доверие, обычно «влюблялся». Конечно же, он был не Хартманом, у него были для этого другие фамилии, русские, ну и документы и проверенная надежная легенда к каждому новому его имени.

Хартмана проверяли, но в конце концов подпольщики доверяли ему, что и становилось причиной гибели людей, а зачастую и всей организации.

К зиме сорок третьего на его счету уже были три разгромленных подполья, сотни арестованных, расстрелянных, повешенных, отправленных в концлагеря людей. Он был красив, здоров, как будто даже весел, гулял по Берлину, прибыв с восточного фронта для получения нового назначения и награды.

Берлин уже был далеко не тот, что перед войной. По вечерам окна затемнены. Даже на улицах не видно праздничной суеты, хотя сегодня было воскресенье.

Он шел, пружиня на длинных ногах, поскрипывая новыми сапогами. Завидя его кожаный ппащ и черную фуражку с белым черепом кокарды под высокой тульей, одни прохожие прятали взгляд, стараясь быстрей скрыться с его глаз, другие, чаще всего девушки, заискивающе улыбались, искательно заглядывая ему в лицо. Но он оценивающе окидывал их взглядом и проходил мимо, высокомерно поскрипывая кожаными подошвами сапог по заснеженной панели.

И прежде, еще до войны, он задумывался о том, что было в прошлом и что ждет его впереди. Он считал, что прошлое будет связано с его будущим, и там, в России, где он вырос, ему придется воевать и, пожалуй, снова играть роль «товарища» среди советских русских. Он играл эту роль с детства. К этому приучил его отец, убежденный националист, разочаровавшийся в русских просторах, которые повсюду оказались заселены людьми совсем другого сорта, чем он. И русские, и немцы Поволжья трудились, строили дома и заводы, радовались удачам, вместе горевали над общими бедами. И только Хартман-старший, а вместе с ним и его семья — жена и сын — жили замкнуто, втайне презирая тех, среди кого они жили, и все время надеясь на возвращение в фатерлянд, которого наконец дождались, получив разрешение на выезд.

Может быть, увлеченный юношеской мечтой, тщеславием и романтикой, Вальтер Хартман сначала еще не представлял себе в полной мере всех тех сложностей и опасностей, которые будут там, на земле его детства, куда он придет врагом. Но он давно думал об этом, о своем предназначении — прийти и покарать! За обиды, снесенные в детстве и юности, за унижение, которое он испытывал, уступая тем, кого он считал ниже себя. Все эти обиды существовали из-за его замкнутости, порождавшей злобу, из-за его презрения, подчас плохо скрытого к другим ребятам. Но это накопилось в его душе, наболело и созревало тогда ядовитой раной, готовой прорваться и выплеснуть смертельную отраву на землю, которая вырастила его,— на Россию.

Он зашел в небольшой ресторанчик-кабаре, выпил рюмку шнапса и долго смотрел на сцену, где шло представление. Красивые полуголые блондинки танцевали под «Розамунду» опереточный танец, высоко вскидывая стройные ноги, щеголяя перед зрителями замысловатыми белыми и розовыми кружевами своих коротких панталон.

Теперь он уже знал все: партизан, подпольщиков, которые бесстрашно шли на казнь, не боялись виселицы, не ломались под пытками. Знал русских солдат, стоявших насмерть по двое и по трое против целых батальонов. Они держались часами или даже сутками, не отдавая высоту. Он помнил девушек, которые стрелялись, чтобы не попасть в руки гестапо, помнил старух, плевавших ему в лицо и получавших за это пулю в живот...

Хартман смотрел на сцену, он то видел быстрые движения танцовщиц, то снова не видел их. Перед его взором опять возникали леса и поля России. Нет, не те, где он бегал в детстве, а те, которые горели под его ногами. Его не тревожила совесть, вовсе нет. Ведь он воевал во имя великой идеи фюрера, во имя величия нации. Но в его душе уже созрела тревога, беспокойство, которое к зиме сорок третьего поселилось в душах многих из них, очень многих из тех, считающих себя будущими властителями мира. Безотчетная, глухая, скрытая от других, иногда даже от себя, тревога о будущем. Когда же будет победа?.. Ведь она была обещана еще в сорок первом... Так думал и Хартман. А после разгрома под Сталинградом и прошедшим летом на Курской дуге многие солдаты фюрера уже поняли, что победы придется ждать долго, очень долго... И тогда об этой тревоге в своих воинственных душах они заговорили. Но все равно шепотом, потому что даже у стен есть уши. Уши гестапо.

Он сидел в плаще и фуражке, хотя здесь полагалось снимать верхнюю одежду. Однако он так сидел, пил шнапс, молча смотрел на сцену, и никто не посмел ему напомнить, что надо раздеться.

На другой день около полудня он явился в имперское управление безопасности, и старый, невысокий, с нездоровым одутловатым лицом штандартенфюрер поблагодарил его от имени рейхсфюрера за службу и, торжественно глядя на него снизу вверх, вручил орден — Железный крест и регалии гауптштурмфюрера. В строю награжденных фронтовиков-эсэсовцев стояло более двадцати офицеров, но только двоим — Хартману и еще одному — было объявлено о повышении в чине. В тот же день он получил назначение. Его направляли в небольшой среднерусский город, расположенный неподалеку от линии фронта.

3. СКРЫТЫЕ СЛЕДЫ

— Углов!

— Я!

— К командиру!

Игнат на нарах навернул портянки, в секунду надел сапоги и спрыгнул на земляной пол. Старшина, который окликнул его, сидел в сторонке, поодаль, командир взвода был здесь же, в блиндаже. За столиком в углу, где стоял полевой телефон, он набрасывал карандашом на планшете какую-то схему.

— Товарищ лейтенант, сержант Углов...

— Садись,— перебил его командир,— вот смотри, это та самая местность, где тебе предстоит работать этой ночью. Узнаешь участок передовой?

— Да.

— Вот здесь — мы, а здесь, за немецкими траншеями, в их втором эшелоне, еще траншеи.

— Узнаю, я там уже был.

— Хорошо. Идем дальше. Вот здесь, в полутора километрах от переднего края, как будто танковая стоянка, такая же, как та, где ты пошумел вчера.

— Понятно...

— Вот в том-то и дело, Углов, что не совсем понятно... Точнее, совсем непонятно. Авиаразведка снова подтвердила, что там стоит усиленный танковый батальон. Они насчитали около сорока машин. Но это все в лесу, может, там и больше. Но дело не в этом. В общем, наш комдив сомневается, что там танки. Может, только макеты, а для дезориентации один-два танка переходят с места на место и создают видимость полка. Вот и надо выяснить...

— Слушаюсь!

— Не спеши. Посмотри, проверь расстояние на карте... Что-то хитрят немцы, что-то готовят. Комдив считает, что не должно быть танков на этом месте.

— Проверим, товарищ лейтенант!

— Проверим-то проверим... Но ты вот что запомни: я уже посылал группу. Их было трое, во главе с Ребровым.

— Так вот куда они ушли...

— Туда. И не вернулись. А тебя, как бывшего... — лейтенант на секунду замялся, подбирая слово,— волка, что ли... Не обидно так?

— Чего ж обидного? Волк зверь умный и честный, не сравнить с немцем!

— Ладно. Так- вот, только тебя мы всегда посылаем одного. Вопреки уставу. Потому что ты человек в этом смысле особый. Но и надежда на тебя особая. Ты — один, и ты пройдешь.

Игнат молча кивнул.

— Только ты имей в виду: там надо побывать незаметно не оставив следов. Не говоря уже о шуме или стрельбе. Понятно?

— Так точно!

— Если немцы узнают, что там был наш разведчик, они поймут, что мы их разгадали. Если, конечно, там макеты. В общем, сегодня ночью. Понял?

— Понял!

— Проход тебе подготовят. И отвлекут, если потребуется. Старшина!

— Сделаем, товарищ лейтенант!

— Все, Углов, до ночи отдыхай,— и командир взвода разведки стал накручивать ручку полевого телефона.

...Передовую удалось пройти спокойно. Ползком Игнат проскользнул в проход колючей проволоки, по вешкам, по коридору прополз через минное поле и быстро углубился в лес, в тыл к немцам.

Часа три ушло на поиски объекта, он разобрал, осмотрел все подходы и сразу насторожился, когда среди сугробов и сосен вдруг возник слабый, но ясно ощутимый запах танковой гари. Где-то не дальше чем в полсотне метров от него, совсем недавно прогревали двигатель танка. Игнат замер, и его зоркие глаза разглядели впереди буквально в десятке метров темный предмет. Не шевелясь, разведчик присмотрелся к нему и различил лежащего в засаде немца. Так вот почему не вернулась группа Реброва... Объект охраняется не часовыми, а секретами. Значит, особо важный. Секреты — дело на фронте нечастое. Вот ребята и напоролись...

Игнат скользнул назад, пополз, огибая танковую стоянку. Метров через двадцать увидел второго немца, в засаде, а вскоре нашел в снегу нашу солдатскую шапку, понюхал снег вокруг и обнаружил кровь. Значит, так и есть, погибли ребята...

Дважды обогнул по кругу весь объект и с тыловой стороны заметил более длинные интервалы между лежащими в засаде солдатами. В одном месте было около сорока метров. Решил здесь и пробираться. В глубоком снегу, осторожно, по-волчьи, вполне можно проползти. Двинулся вперед, не приподнимаясь из-под снега. Полз беззвучно только по привычке. Потому что не мог контролировать себя слухом. Глухота прошла, но и острота слуха, прежняя, почти звериная острота, пока не вернулась.

Метров за десять до линии часовых чуть приподнял голову в белом капюшоне и увидел впереди колючую проволоку. Кусачки-ножницы были с собой, но именно это оказалось самым трудным — беззвучно перекусить колючку. Дважды откусил беззвучно, в третий раз слегка щелкнул. Замер, зарывшись в снег, и полчаса лежал не шевелясь.

Потом очень медленно прополз, углубляясь в расположение объекта. Метров через пятьдесят Игнат обнаружил то, что искал. Они стояли в небольших снежных углублениях в шахматном порядке. Танков было много. Он сразу увидел перед собой не менее десятка. Однако запах горелого топлива не усиливался, пахло только справа, и то слабо. Он подполз вплотную к ближайшему танку и все понял. Машина была фанерной. Обследовал не спеша, обстоятельно, почти все макеты, нашел только одну настоящую машину. Ее-то и прогревали перед его приходом, от нее и шла гарь из выхлопа.

Теперь оставалось одно: уйти без следов. А как это сделать, когда в снегу, пушистом и сыпучем, утром немцы увидят борозду и следы там, где полз разведчик?.. Как же скрыть следы?..

Между макетами он ползал по дорожкам, уже натоптанными немцами, там его следы заметить трудно, но возле проволоки... Немцы специально не нарушали там снежную целину.

До рассвета оставалось еще много времени, и он все-таки нашел решение. Заравнивая руками в рукавицах за собой борозду, он черпал своей солдатской шапкой сыпучий и мелкий снег и сверху посыпал этим снегом свой след. Сыпучая пелена мягко и гладко закрывала неровности, и следы как бы размывались на снежной поверхности. При этой утомительной и долгой работе нельзя было ни на миг забывать об осторожности.

Уже прошло не менее трех часов упорного и непрерывного труда, а Игнат только прошел линию секретов. Оставалось еще продвинуться, засыпая след, не менее чем метров на сорок, а рассвет уже был недалек. Игнат забеспокоился и стал торопиться, но тут вдруг пришла неожиданная помощь. Он даже сразу не поверил в такую радость: его лица коснулись и стали щекотать щеки, губы, ресницы сначала мелкие снежинки, а потом крупные мохнатые хлопья снега. Он лег на спину и некоторое время лежал неподвижно, наслаждаясь холодными хлопьями, приятно тающими на разгоряченном лице.

На обратном пути возле передовых позиций немцев его ждал сюрприз. Когда он ночью пробрался сюда с нашей стороны, то проходил между двумя дотами фрицев. Там не было сплошной траншеи. Но сейчас в этом месте он заметил изменения. За ночь снег нагребли кучами, вырыли сплошную траншею позади дотов, и в ней были солдаты, он слышал их голоса.

Долго ждал, пока они заснут или уйдут. Но перед самым рассветом, когда ждать уже нельзя было, решил прорываться.

Взяв автомат наизготовку, подполз к траншее вплотную, и только собрался извлечь из карманов две свои «лимонки», как из траншеи прямо на него вылез немец. Он шел по своим делам, но, увидев Игната, сразу бросился к нему, выхватив из-за пояса штык-кинжал. Фриц был крупен, высок и, видимо, силен. Но это не тревожило Игната. Несмотря на совсем юные годы, он и сам был в разведвзводе первым по силе, да и по ловкости тоже. Лесная его дикая жизнь пришлась как раз на то время, когда формировался молодой организм, и за два года юноша стал удивительно жилистым и быстрым. В разведке его научили нескольким необходимым приемам рукопашного боя, и в сочетании с его ловкостью и немалой силой это создавало ему надежную помощь для выполнения заданий.

Он уклонился от ножа, схватил немца за кисть и, выворачивая, так рванул его руку, что локтевая кость хрустнула. Фриц закричал, Игнат хрястнул его прикладом по шее (голову защищала каска) и бросился обратно к лесу. Вслед ему по предутренней зыбкой мгле хлестнули трассирующие очереди из «шмайссеров», но он благополучно почти уже добежал до леса, как • вдруг почувствовал резкий удар в правую ногу. Боли не было, но его меховая обувка сразу же захлюпала от крови.

Немцы не преследовали его. Пожалуй, и не будут. Он уже в лесу, да и здесь ведь передовая, чего тут только не бывает?.. Зайдя за деревья, он сел, разорвал санпакет, протер ногу снегом, перетянул бинтом. Пуля попала в голень. Вылил из обувки кровь, надел, попробовал встать. Превозмогая боль, шел до рассвета. Потом вырыл себе нору в снегу, удобно устроился и заснул.

Проснулся около полудня от боли в ноге. Развязал бинт, осмотрел рану. Кровь вокруг засохла, сгустками и коркой остановив кровотечение. Икру ломило, словно она была зажата в челюстях зверя. Смазал кожу вокруг раны йодом, снова забинтовал и двинулся в глубь леса, чтобы обойти опасное место и снова выйти к передовой. Прошел около километра, и боль стала невыносимой, клонило в сон, может быть, от потери крови. Он снова устроил себе берлогу в снегу, улегся и проспал до темноты...

4. НЕМЕЦКАЯ ЛОШАДЬ

Длинные колючие звезды лежали на лапах елей, ночь была тихой, только изредка слышалась стрельба со стороны переднего края. Игнат шел с трудом превозмогая боль и в ноге, и во всем теле, которое налилось жаром, и в голове, которую эта боль делала огромной и тяжелой. Он сделал себе палку и двинулся, опираясь на нее, так было немного легче.

В полукилометре от передовой он вышел на просеку, проходившую через лес вдоль линии фронта, использовалась она как дорога. Огляделся. И заметил, что вдалеке по дороге, приближаясь к нему, движутся сани. Лошадь неторопливо тянула их. Игнат затаился за деревом. В санях на сене сидели два немца и негромко о чем-то разговаривали.

Он срезал их одной очередью, но лошадь, привыкшая к стрельбе, не испугалась выстрелов и продолжала спокойно двигаться шагом.

Пересиливая мучительную боль, Игнат догнал сани и повалился на сено. Некоторое время отдыхал, потом столкнул мертвых фрицев в снег, оставив только оружие. Дорога стала отдаляться от линии фронта, углубляясь в лес. Игнат забеспокоился. Во-первых, ему надо найти наиболее удобное место для перехода к своим, так что нельзя удаляться, а во-вторых, на пути в тыл немцев могут быть тыловые охранения и караулы, фронтовые он все прошел, а тыловые как раз могут оказаться на дороге.

Пока он раздумывал, впереди вдруг возникли три темные фигуры.

— Хальт!

Голос немца был спокойным, здесь, видимо, привыкли к конным упряжкам в своем прифронтовом тылу. Сани двигались ровно, без спешки, лошадь шла быстрым шагом. Игнат извлек обе гранаты, приготовил автомат.

Все трое стояли на дороге, и, не доезжая до них метров тридцать, Игнат решил бросить гранату. Подальше, чтоб не ранить лошадь... Хотя осколки летят далеко, но может, и обойдется. Другого выхода все равно нет. Немцы не увидели его броска — он пригнулся, прячась за лошадью,— и взрыв застал их врасплох, на дороге...

Игнат нахлестывал лошадь, и когда еще несколько фрицев выбежали на дорогу, он уже проскочил кордон, полоснул по ним из автомата и швырнул назад вторую гранату. После глухого взрыва выстрелы немцев смолкли, а он нахлестывал и нахлестывал лошадь, которая мчала его по лесной дороге.

Сперва Игнат еще сидел, держа вожжи, потом красные круги поплыли перед глазами и он повалился лицом в пахучее сено...

Очнулся утром, когда уже совсем рассвело. Лошадь стояла и изредка пофыркивала. Игнат быстро сел, вскинув автомат. Никого вокруг не было. Всю ночь он проспал на сене в своей меховой куртке и ватных брюках, под маскхалатом. Он не замерз, все-таки на сене спать не хуже, чем в снегу. Нога все так же болела, но жар в теле как будто уменьшился. Он вскрыл банку тушенки из своего НЗ, поел, осмотрелся.

Сани стояли в каком-то лесном тупике, здесь дорога кончалась. Видимо, сюда когда-то ездили на лошадях за дровами. Он бросил на снег сено, и пока лошадь ела, Игнат внимательно осмотрелся. Как и прежде, глаза, не привыкшие к дневному свету, приходилось почти зажмуривать. Он слез с саней, взял лошадь под уздцы, чтобы развернуться. И вдруг ощутил своим привычным звериным предчувствием, что кто-то тут есть, что кто-то видит его. Мгновенно упал в снег, вскинув автомат наизготовку. Было тихо. В ярком свете дня среди слепящих белых снегов ему трудно было что-либо разглядеть дальше двадцати-тридцати метров, хотя ночью и в сумерках он видел очень далеко, слух сейчас не был его союзником.

— Ну ладно, солдат, хватит в прятки играть... — Голос прозвучал внезапно, но Игнат ожидал какого-то звука или действия и не удивился. Человек, который говорил, был метрах в тридцати, как раз там, куда разведчик интуитивно направил автомат.

— Выходи к нам, поговорим.

— А кто вы такие? — после небольшой паузы крикнул Игнат и попытался незаметно оглядеться — не обходят ли сзади.

— Партизаны мы, хлопче.

— Покажитесь.

Несколько секунд была тишина, потом кто-то негромко сказал пару слов, там, за деревьями, и из-за стволов толстых берез вдруг выдвинулись люди. Один — тот, кто говорил, и еще двое — немного в стороне, сбоку от Игната.

Он задумался, сжимая автомат. Надо было что-то делать... Он поднялся, держа оружие наизготовку, и сел на край саней.

Люди подошли к нему. Один с нашей винтовкой, двое с немецкими автоматами.

— А ты кто такой будешь, хлопче? — снова спросил самый разговорчивый. Он был высокий и старый. Лицо его, сморщенное от возраста, небритое и хмурое, выглядело мрачно. В какой-то миг Игнат даже пожалел, что открылся перед ними, встал из укрытия. Но понимал, что и выхода-то другого не было...

— Разведчик я, с фронта.

— В общем, пошли к командиру, там все и расскажешь. А автомат пока отдай нам. Потом тебе вернем, не украдем, хлопче,— мрачный старик изобразил подобие улыбки.

Сели в сани и долго ехали по каким-то узким лесным дорогам, которые крутились, пересекались, раздваивались. Игната все время очень беспокоило то, что он не выполнил задания, не сообщил о его результатах. Уже пошли вторые сутки, данные могли устареть. Это беспокойство и подтолкнуло его сдаться. Все-таки, если они партизаны, у них вполне может быть связь и с армейским командованием. Он знал, что в этих краях есть партизанские отряды и соединения. Разведчикам полагалось об этом знать, хотя бы в общих чертах.

Сани скрипнули и остановились.

— Дальше, хлопче, пешком. Сани здесь не пройдут.

Еще с полчаса они шли по тропе, поддерживая разведчика под руки. Ступать на больную ногу он не мог совсем.

У командира отряда блиндаж был почти такой же, как у них в разведвзводе, только нары поменьше, да и столик другой. Самодельная железная печка, вроде буржуйки, была раскалена почти докрасна. Это сооружение нельзя было, пожалуй, назвать блиндажом в полном смысле слова. Хотя накат из бревен сверху и был здесь, но от прямого попадания бомбы или снаряда эти бревна не могли стать защитой. Землянка, углубленная и улучшенная. Но здесь было тепло и уютно, и Игнат сразу почувствовал какое-то облегчение. Голова кружилась, его тошнило, но к нему уже возвращалось спокойствие.

— Ну, говори, какой ты разведчик и зачем здесь оказался. — Голос у командира был глуховатый, но четкий, уверенный. На выцветшей гимнастерке погон не было, а на груди красовались два ордена: «Знамя» и «Звездочка».

— А чем можете вы подтвердить, что действительно командир партизанского отряда?

Командир удивленно уставился на Игната. Потом вдруг, как будто сообразил что-то, извлек из кармана гимнастерки книжечку и протянул разведчику. Это было наградное удостоверение на орден Красного Знамени, подписанное самим Калининым всего два месяца назад.

Игнат внимательно прочитал, вернул и сказал:

— Я, Виктор Петрович, сержант разведвзвода, командир отделения. — И он назвал номер части, полка и дивизии. И тут же добавил про свое задание: — Надо срочно передать командованию, что там макеты, а не танки, прошло уже более суток...

— Не волнуйся, все сейчас же передам. Через час данные уже будут у твоего комдива. И их используют, если ты, конечно, ничего не сочиняешь. Ну а теперь давай-ка, брат Игнат, в санчасть, будем исправлять твою ногу.

5. ПОДОЗРЕНИЕ

В семье Ольшиных она была единственным ребенком, и когда появилась на свет, родители решили дать ей имя по фамилии — Оля.

С первых дней войны отец — учитель немецкого языка — ушел на фронт переводчиком, и вскоре мать получила на него похоронку.

Дом у них был собственный с небольшим огородом на окраине Верховска, и когда немцы на грузовиках и мотоциклах въезжали в город, мать Оли оказалась на улице. Она испугалась и побежала панически, подхватив длинную юбку.

Как дурная собака не может спокойно отпустить бегущего человека, так и те чужеземцы: вслед женщине хлестнула автоматная очередь, и она упала лицом в траву, не добежав до своего двора десяти шагов. Оля Ольшина осталась сиротой. Соседи помогли схоронить мать, и горький удушливый комок как будто навсегда застрял в горле девочки, а в глазах поселилась тоска.

В сорок первом ей было четырнадцать лет, она окончила семилетку как раз к началу войны, была тощей, длинной, как все подростки, и совсем непривлекательной. Может быть, именно это спасло ее от внимания оккупантов, которые вовсе не считались с тем, ребенок или взрослая девушка попалась им под руку.

Она возделывала огород и как-то жила. Одной было нелегко, но вокруг бедовали все, и Оля трудилась, кормилась, по ночам запиралась и часто плакала, боясь темноты не меньше, чем немцев. Соседка — тетка Марья — нередко навещала ее, сочувствуя сиротской судьбе, и когда к новому лету Оля стала хорошеть, превращаясь из нескладного подростка в стройную девушку, тетка Марья поняла, что смертельная угроза нависла над девчонкой. Посоветовавшись с кем надо, она отвела ее в отряд.

С Игнатом Оля познакомилась в медпункте, где он провалялся почти три недели с простреленной ногой. Она сидела у его койки, вытирала ему пот со лба, давала брусничную воду, когда он просил пить. Он глотал кислое знакомое питье и словно оживал от этого. Ему вспоминалась северная тайга, его серый собрат Хромой, охотничьи ночи и тревожное побережье, где появилось чужое человеческое логово...

Оле нравилось ухаживать за ним. Раненый разведчик с фронта, который выполнил какое-то важное задание своего командования, да еще такой совсем молодой и... красивый. Ей иногда казалось, что стоит ей отойти от него, как ему станет хуже и он, может, даже умрет...

Они разговорились в первый же день, когда поутру он очнулся от тревожного полусна. В какой-то момент ему даже показалось, что именно она, эта маленькая санитарка, эта девочка, вернула его к жизни.

— Ты кто?

— Оля...

— Дай попить...

Она подала и улыбнулась ему.

— Спасибо.

— Пожалуйста...

Их беседа напоминала разговор двух детей, хотя за плечами у обоих уже была война, потери близких, смерть, огонь...

— Ты с фронта? — спросила она.

— Оттуда.

— Много их убил?

— Нет еще... Немного... — ответил он и почему-то растерялся. Он как-то не думал о том, сколько этих... убил. Воевал, и все. В разведку ходил много раз, иногда случалось и прибить фрица. Попытался сосчитать. Прибавил и того эсэсовца на побережье.

— Пожалуй, двадцать...

Она не поверила. Он это понял по ее глазам. Не поверила потому, что знала, как непросто убить хорошо вооруженного фашиста. А этот мальчишка всего-то чуть-чуть постарше нее.

— У тебя есть родители? — Она не обижалась на него за эту ложь про убитых немцев. Каждый хочет, чтобы счет его был побольше. Каждому надо защитить свою землю и отомстить.

— Нету. Мать, сестер и брата убили. Только отец на фронте где-то...

— У меня тоже. Убили всех... Никого нет...

Игнат закрыл глаза, и оба долго молчали. Только негромко подвывали и потрескивали дрова в буржуйке. Время от времени Оля подкладывала их в топку. И когда отворяла дверцу печки, свет пламени падал на лицо юноши, он ощущал жар от алых угольев и сразу же вспоминал свой давний костер, пещеру, Хромого...

— Болит?.. — Ее голос как будто долетал издалека, сквозь густую толщу полумрака землянки, перемешанного с сонным полузабытьем, с тупой болью раны, с воспоминаниями...

— Не очень.

— Потерпи немного, будет полегче. Хирург сказал, что вовремя тебя принесли. Так что скоро поправляться будешь.

Он слушал ее тонкий голос, и ему казалось, что совсем рядом журчит быстрый таежный ручеек, чистый, как халат, и холодный, как мокрая марля, которую она прикладывала к его жаркому лбу.

Оля незаметно для себя с интересом отнеслась к юному разведчику. И хотя его россказни были не похожи на правду, она чувствовала, что какая-то истина в них есть, и это еще больше притягивало к нему. А он всегда был рад видеть ее возле себя и, казалось, быстрей поправлялся от этого.

Но вскоре произошло событие, изменившее отношение юноши и девочки. Прежде, когда он бредил во сне, она не прислушивалась к его невнятному бормотанию и только вытирала ему лоб. Но вдруг он заговорил отчетливо, и Оля услышала непонятные для нее слова:

— Тихо, Хромой... Жди меня здесь... Ползи вперед... Тихо... Они здесь...

Какой еще Хромой? Ведь это, пожалуй, кличка. В отряде никого так не звали. Может быть, там, на фронте кто-то такой... И кто это «они»? Почему «тихо»? Оля встревожилась. После этой ночи она долго думала над словами разведчика, но так и не решилась рассказать командиру отряда. Чтоб не сочли ее излишне подозрительной. Вот, мол, совсем еще девчонка, везде ей шпионы чудятся. И она стала сама внимательно наблюдать за Игнатом.

Казалось бы, ничего не изменилось. Юная санитарочка так же улыбалась ему и ухаживала, но он, чуткий, как дикий зверь, уловил перемену и загрустил. Понял, что появился тревожный блеск в глазах, что она особенно внимательно слушала его, даже когда смотрела в другую сторону, слушала и незаметно наблюдала за ним. Ему, который, как волк, различал все мелочи и оттенки поведения, голоса, запахов, было все это хорошо заметно. Он не подал виду, но стал еще молчаливей. Вспоминал, размышлял. Напряженно думал над тем, как ему быть дальше, каким путем его возвратят в свой взвод. Ему уже сказали, что его разведданные пригодились командованию, и он порадовался, что работал не зря.

Нога подживала, тишина и покой медпунктовской землянки благотворно подействовали на его организм и восстанавливалась острота слуха. Он стал слышать шорохи мышей-полевок по ночам возле землянки, шаги людей улавливал уже издалека. Различал вдалеке говор, который Оля слышала как невнятный гул...

6. МОЖЖЕВЕЛОВЫЙ ЛУК

В командирской землянке был полумрак. Только огонь из открытой печной топки озарял ее. Топорков не любил без особой надобности жечь керосин. Лампа зажигалась только, когда проходило совещание командиров или когда он сам работал с оперативными картами или с другими документами.

Комиссар сидел около и тоже смотрел на огонь.

— Так, значит, все подтвердилось?

— Подтвердилось... — В голосе командира чувствовалась неуверенность. — Понимаешь, комиссар, все подтвердилось. И номер части, и фамилия такая — Углов есть, и на задание он ушел в то самое, точно названное им время. Да и данные, что он сообщил, пригодились. Но...

— Понимаю. Понимаю, Виктор Петрович,— он ли это?.. Углов ли? Или немец, которым всегда можно заменить нашего, если хорошо подготовить. Да... Фотокарточку по рации не пошлешь.

— Но я не могу рисковать всем!

— Не можешь.

— Ну и что будем делать, комиссар? Расстреляем его? Потому что у него нет документов с фотографией. Немцы, кстати, могли бы его снабдить любым отличным документом.

— Это понятно. Но и они знают, что разведчики ничего лишнего не берут с собой на задание.

Оба помолчали, глядя на огонь.

— Ладно, комиссар. Не первый он и не последний, кого мы будем проверять. Присмотрим за ним. Да еще надо запросить у армейцев: нет ли у этого Углова каких-то особых примет. Ну, может, родинка какая, шрам или ранение было.

— Это дело, командир.

Через несколько дней Игнат уже выходил из землянки, прогуливался по лагерю. Ему вернули его меховую куртку разведчика, и он, тепло одетый, опираясь на палку, поскрипывал по тропам партизанского лагеря, петляющим между соснами и похожими на шалаши крышами землянок.

Людей в лагере находилось много, и все были заняты делом. Они куда-то уходили, приходили, спускались в штабную землянку с озабоченными усталыми лицами. По их быстрому движению, по усталости и озабоченности Игнату было понятно, что этот партизанский лагерь — один из центров скрытой и жестокой борьбы с завоевателями.

Поковыляв день, он перед вечером пришел к командиру и заявил, что хочет воевать, что он здоров, что ему надо в его разведвзвод. Топорков внимательно выслушал его и сказал:

— Тут тебе и у нас дела хватит. Нам тоже нужны разведчики, и есть приказ твоего командования, чтобы ты оставался здесь, в моем распоряжении. Так что не волнуйся, поправляйся.

— Но я уже здоров, товарищ... — Игнат хотел назвать командира по званию, как положено по уставу, но не знал его звания.

— Командир. Так меня здесь зовут. Или — Виктор Петрович. А звание — майор. У нас тут, конечно, дисциплина строгая, как и полагается по военному времени, но от армейской уставной службы есть некоторые отклонения. Форма одежды и обращение у нас не такие, как в линейных частях. Но не потому, что не требуем, не от расхлябанности. А просто так удобнее в нашей лесной партизанской жизни. Я хочу, чтобы ты с самого начала это понял. Тебе ясно, Углов?

— Так точно, товарищ командир!

— И еще: на задание надо ходить совершенно здоровым. Как говорится, в полной форме. Понятно?

— Понятно, товарищ командир! Но я уже здоров.

— Опять двадцать пять! А палочка?

— А это так... На всякий случай.

— В общем, шагом марш в медпункт. Через три дня я тебя вызову. Выполняй!

— Слушаюсь!

Все эти три дня, назначенные ему на выздоровление, он думал о новом своем деле партизанского разведчика. Он уже давно собирался сделать лук, но на передовой никак не мог решиться на это. Уж очень необычным, смешным могло показаться товарищам такое новшество в разведке. Однако сам он был уверен, что хороший можжевеловый лук очень может быть удобен на задании. С двадцати, а то и сорока метров можно бесшумно убрать часового. А ведь бывает, что ближе и не подберешься — освещенное голое место не позволит. И вот, рискуя быть обнаруженным, перебегаешь, когда немец повернется к тебе спиной. А тут все просто: выждал момент и пустил стрелу. И никакого риска. Правда, для этого нужно уметь хорошо стрелять из лука. Надежно. Чтобы — наверняка. Да и лук надо сделать тоже надежный. Но за этим как раз дело не станет. Игнат научился в тайге делать такие луки, что по точности до сорока метров они не уступали даже карабину, не говоря уже о пистолете. Ну и стрелял он, конечно, наверняка. Иначе еще тогда, в тайге, помер бы с голоду, если бы не научился пускать стрелу без промаха.

Здесь же, в лагере, он выбрал можжевеловый ствол, срезал, принес в медпункт сушить. Походил по землянкам в поисках бечевки, своей у него уже не было. Но такой прочной, как делал сам, не нашел. Сделал тетиву из шелкового шнура. И десяток длинных стрел с железными наконечниками, которые ему помогли выточить в землянке, где ремонтировали оружие. Там же при необходимости готовили мины для взрывов на железной дороге и для других заданий. Там были тиски и напильники. Все смотрели на это занятие Игната как на забаву. Делает чудак лук для охоты, не знает, что не до этого ему тут будет... Особенно забавлялась Оля, видя, как он упорно и старательно мастерит этот лук. Ну и чудак он, этот Игнат-разведчик. С ним не соскучишься. Или — шпион, выделывается тут для отвода глаз.

Но едва он закончил работу и вышел с луком и стрелами из землянки, она незаметно, как ей казалось, пошла сзади. Игнат, конечно, хорошо слышал ее шаги с перебежками, но не подавал виду. Немного углубившись в лес, он начал испытания.

Когда быстро и точно с тридцати метров он всадил три стрелы в бумажную мишень, и они с глухим стуком глубоко вошли в древесину сосны, к которой бумажка была прикреплена, Оля обомлела. Она вдруг поняла, что этот человек, у которого отобрали оружие (она видела, что ему не вернули его автомат), сделал себе другое — бесшумное и страшное. Теперь он вооружен... И бросилась к землянке командира.

— Значит, говоришь, настоящее оружие сделал? Сама видела, как стрелы всадил в дерево? И глубоко? — Топорков заинтересованно, но спокойно отнесся к сообщению девушки.

— Глубоко, Виктор Петрович! Так воткнулись, что человека наверняка бы убило. И очень точно попал.

— М-да... В общем, так: иди к себе в медпункт и долечивай его. Сейчас там как будто никого больше нет? Повезло ему. Один лечится. О нашем разговоре ни слова. А то что наблюдаешь — молодец. В нашем деле это полезно. Только скажу тебе, что оружие-то у него и так есть. Мы ему пистолет вернули в тот же день, когда пришло подтверждение, что такой разведчик Углов существует. И никуда он отсюда не уйдет при всем желании и с оружием. Так что не беспокойся. Во-первых — охрана лагеря, а во-вторых — леса наши ой какие хитрые! Знать их очень хорошо надо, чтобы на волю выбраться.

— Знаете, товарищ командир... — Оля немного заколебалась, но все-таки решила все выложить до конца,— я его подозревать стала уже несколько дней назад.

— Почему? — Командир насторожился.

— Вы, Виктор Петрович, не сочтите меня за маленькую, что мне шпионы чудятся...

— Да ладно, какая уж ты маленькая с такой-то судьбой! Выкладывай-ка, что у тебя еще есть!

— Он, когда бредил, говорил какие-то непонятные слова...

— Какие? Запомнила?

— Да... Хромого какого-то звал. Говорил: «Хромой! Жди меня здесь. Ползи вперед. Тихо. Они здесь». Вот. Точно так говорил.

— Интересно...

Командир помолчал в задумчивости.

— Ладно. Спасибо тебе, Оля. Можешь идти. Значит, никому ни слова. Понятно?

— Конечно, товарищ командир.

После ухода девушки Топорков некоторое время сидел задумавшись, потом покрутил ручку полевого телефона и вызвал шифровальщика. Радиосвязь с армейским командованием поддерживалась через штаб партизанского соединения, и, видимо, поэтому, из-за лишнего передаточного пункта, где тоже обдумывали и расшифровывали радиограммы, ответ на запрос Топоркова об особых приметах разведчика запаздывал.

Командир решил, что самым разумным сейчас будет отправить повторный запрос, используя все то, что рассказала девушка-санитарка. И в конце текста для шифровки он приписал: «Кто такой Хромой? Есть ли кто или был в окружении Углова с такой фамилией или прозвищем. Одиннадцатый». «Одиннадцатый» означало: Топорков.

Шифровка ушла. Оставалось ждать. Но, обеспокоенный новой информацией, полученной от санитарки, командир понимал, что так ждать опасно, надо принять еще какие-то меры. Каждая мелочь, которую он упустит или которой не придаст значения, может стоить жизни его людям.

Он снова позвонил. Через минуту, круто согнувшись, в землянку вошел высокий и широкоплечий Хохлов — начальник разведки.

— Слушаю, товарищ командир.

— Садись.

— Спасибо,— Хохлов сел.

— Вот что, Хохлов. Ты новичка видел, что в санчасти ногу долечивает?

— Это войсковой разведчик с фронта? Видел, Виктор Петрович.

— Он. Хорошо, что видел. Пойди познакомься. Переведи его в землянку к своим разведчикам, поскольку он у тебя и будет воевать. С обстановкой пока не знакомь. Не все еще с ним ясно. Пока проверяем и ждем подтверждения. Ну, а рядом с твоими разведчиками он и будет на виду. В общем, глаз с него не спускать ни на миг. Но... Это надо делать так, чтобы он не обиделся. Скорей всего, это наш парень, разведчик. Однако чем черт не шутит... Рисковать мы не имеем права. Поэтому — глаз не спускать. Пока, до особого лично моего приказания. Понятно?

— Так точно!

— Выполняй!

— Слушаюсь!

7. «КОРОЛЕВИЧ»

Дед Елисей был партизанским связным. До войны он работал в колхозе возчиком. На телеге перевозил сено, зерно и все такое прочее. Характер у него был прескверный, всегда он ворчал на всех и вся. И бригадир — бездельник, и председатель — недотепа, и телегу у него годами не чинят. Ворчал-ворчал и в тридцать седьмом чуть не угодил в места не столь отдаленные, за решетку. Кто-то из колхозников сгоряча крикнул ворчливому деду, что надоело его ворчание на советскую власть слушать. И сразу дело приняло крутой оборот. Его, всю жизнь ездившего на телеге, вдруг увезли на машине. И только заступничество председателя колхоза, человека очень известного, заслуженного, спасло деда от необузданной жестокости тех шальных времен. Председатель, конечно, сам рисковал, но в район поехал и деда Елисея вызволил.

Дед прибыл обратно хмурый и молчаливый, будто что-то сломалось в нем. Даже ворчать почти перестал. То есть ворчал, конечно, но с оглядкой, в присутствии, пожалуй, одной только своей лошади, старого мерина с красивым героическим именем Руслан, да еще доверял домашней своей козе Маньке.

Когда в деревню пришли немцы, они прознали, что деда при советской власти арестовывали, и заинтересовались им. Начальник верховской полиции, отъявленный немецкий прихвостень, приехал в деревню — она была всего в семи километрах от города,— но хитрый дед, ссылаясь на глухоту и подслеповатость, отказался служить полицаем в деревне. Подобрали десяток других, тоже местных. А деду приезжий прихвостень объявил:

— Я тебя, старый пень, спасаю от смерти, это ты помни на всякий случай! Поскольку за отказ служить в полиции полагается виселица. Ну уж черт с тобой, может, ты и вправду глухой, а нам нужны здоровые хлопцы. Будешь здесь, в деревне, возчиком при полиции. Местное отделение открываем, деревня у вас большая.

— Да я...

— Молчи, дед! Если еще пожить хочешь!

И дед Елисей кивнул в знак согласия. Он уже был связан с первыми партизанами. Все это произошло не сразу, главный полицай из Верховска приехал в деревню уже поздней осенью сорок первого. К тому времени налаживалась работа подполья и разгоралась партизанская война. Хитрый дед сообразил, что ему очень удобно будет выполнять работу партизанского связного, будучи полицейским возчиком.

С тех пор уже более двух лет дед Елисей возил полицаев, иногда и немцев, в деревне их стояло не более двадцати человек, неполный взвод..

Каждую неделю, иногда и не один раз, он ездил в Верховск, отвозил в полицай-управление донесения или продукты — яйца, молоко, кур, мед,— все, что отбиралось у деревенских жителей. И, конечно, передавал свои, партизанские донесения верховскому подполью, а оттуда — обратно в отряд. И все это время регулярно под Верховском валились под откос эшелоны с военными грузами, горели склады в городе, аэродромы.

Худощавый, невзрачный и тщедушный, дед Елисей был неутомим. Его седая бороденка и густые длинные брови покрывались инеем и ярко белели под мохнатыми краями старой желтовато-серой шапки-ушанки, когда он, нахлестывая мерина Руслана, катил на своих санях по снежной лесной дороге.

Партизаны нередко перехватывали обозы, едущие с продовольствием из деревень в город. Это были обычно двое-трое саней, а летом — подвод с охраной из пяти-семи немцев или полицаев. По настоянию деда однажды ограбили и его. Самому ему наставили синяков и связали, немцу, который ехал с ним, дали сбежать. На этот раз дедова упряжь была одна. Других саней в обозе не было.

Партизаны не всегда забирали лошадей с санями. Так и в случае с дедом были взяты только продукты, и через пару километров он подобрал на дороге перетрусившего немца. Связанный дед, почмокав языком, дал команду лошади двигаться, и та шла шагом, когда из кустов ее и увидел сбежавший немец. Он прыгнул в сани, пустил ее вскачь, а потом на ходу развязал старика.

Теперь дед Елисей был уже как бы обстрелянный партизанами служащий полиции, и немцы стали ему немного доверять. Даже выдали карабин, который он все равно прятал в санях под сеном. И, пожалуй, правильно делал, потому что в лесу и в городском подполье всего три человека знали, что он — связной отряда: командир Топорков, комиссар отряда и руководитель верховского подполья. Еще Хохлов знал. Но он знал почти все самые секретные тайны, как начальник разведки. ¦

Дед жил одиноко, изба его стояла на отшибе, на самом краю деревни. Давно умерла его старуха, еще до войны, и он много лет бедовал один. Держал козу, кур, копался в огороде. Кур немцы переловили еще в сорок первом, а козу не тронули. Один фриц ее подоил, немцы посмотрели на её бородатую морду, на козью бороду деда, посмеялись и ушли. А коза Манька была деду Елисею единственной в доме живой божьей душой и слушательницей его ворчания. Кроме, конечно, Руслана. Но тот сопутствовал ему, как говорят, на службе и принадлежал полицаям, а не деду, хотя до войны был колхозным. Другое дело — Манька. Она была доподлинно дедовой козой, его поила молоком, перед ним трясла своей бородой, почти такой же, как у самого деда, терпеливо и внимательно выслушивала его ворчание и иногда его же и бодала, но очень редко, когда бывала не в духе.

Оружия в доме он не держал, если не считать того самого полицейского карабина да четырех гранат — «лимонок», которые он зарыл во дворе у самого забора. Неглубоко, присыпал песком слоем в два пальца, а сейчас тайник покоился еще и под полуметровой толщей снега. Но дед и не собирался пользоваться этими гранатами. Он считал, что умом и хитростью и своими партизанскими рейсами он может навредить врагам гораздо больше, чем скромным своим оружием. А гранаты схоронил так, на самый черный случай.

Так дед и был связным, пока не проявил собственную неожиданную инициативу.

Связь с отрядным подпольем осуществлялась так: приезжал на своих санях дед Елисей в лес за хворостом на растопку, ставил Руслана с упряжью возле дерева в назначенный час и шел себе собирать дровишки — сушняк и хворост. А в это время подходил к саням человек и вкладывал в тайник записку, предварительно вынув оттуда послание из городского подполья. Тайничок был устроен в одном из задних копыльев — стоек полозьев. В деревянном брусе правой стойки прорезана ложбинка, узкая и глубокая, в которую быстро и легко можно всунуть сложенную вдвое бумажку.

Та же операция повторялась в городе. Тексты записок шифровали, но не настоящим шифром, используемым для радиограмм, а примитивным, который разгадать, конечно, можно, но все-таки не сразу, нужны специалисты. Записки выглядели примерно так: «Тетя Паня заболела, просила завтра к обеду прислать десяток яиц и, если сможете, две курицы», что означало: «Послезавтра в десять часов утра по сосновской дороге из города пойдет колонна карателей с двумя бронетранспортерами, если сможете, атакуйте».

Отправляясь в дорогу, туда и обратно, дед всегда смотрел, заменена ли записка, аккуратно проверял продукты, если их вез. Он теперь чаще ездил один, без охраны, ему доверяли.

И вот однажды, возвращаясь домой, везя записку из города, дед Елисей увидел на дороге забуксовавшую легковую машину и еще более глубоко засевший в снегу грузовик с охраной. Деда остановили стрельбой вверх подбежавшие солдаты, проверили его полицейское удостоверение. Старший из них сказал: «Гут!» И на ломаном русском языке объяснил, чтобы дед быстро ехал в деревню, до которой оставалось километра три, и передал приказ всем солдатам и полицаям — бегом спешить сюда, взяв еще и лошадей, чтобы вытащить тяжелый грузовик.

— Это очшень фажно и срошно! — добавил немец.

И дед поспешил. Только не в деревню, а в лес, в условное место, к дереву. Вскоре он уже был на месте, но прежде чем отойти от саней, извлек из тайника записку и карандашом дописал без всякого кода: «Петрович, поспеши! У тройной росстани на Марковку стоит легковушка с важным немцем и охрана десять солдат».

Топорков, конечно, понял, что приписка — работа деда. Случай использовали. Командир отправил верхом с полсотни партизан, и через два часа в лагерь привели толстого и насмерть перепуганного тылового полковника.

Допрос шел через переводчика — Хохлова (до войны он был студентом факультета иностранных языков и специализировался на немецком), и командир вскоре выяснил, что тыловик прибыл в Верховск, чтобы подготовить транспорт, место размещения и рассчитать тыловое обеспечение: продовольственные и обозно-вещевые потребности на две пехотные дивизии. Когда они прибудут, немец не знал, но что прибудут, знал точно. У него было предписание: не позднее чем через две недели все должно быть готово для переброски и размещения в Верховске тылового обеспечения этих дивизий. Толстый немец так старался, что вспомнил даже случайные сведения, которые слышал в штабах перед отправкой сюда, и одно из таких сообщений показалось Топоркову и комиссару отряда важным, и даже очень. Полковник сказал, что несколько дней назад в Берлине, выдавая ему предписание, его знакомый оберет из главного штаба сухопутных войск намекнул ему, что в Верховске, куда он едет, скоро будет безопаснее, чем в Берлине, потому что там ликвидируют и партизан, и подполье, туда выезжает один очень хороший специалист по этим делам.

Сам характер сообщения, уверенность, с какой все это было сказано тыловику, заставляли серьезно задуматься. Если это правда — а оба они, комиссар и командир, поверили толстому оберсту,— то против них и подполья затевалось смертельное дело. Пленному полковнику не было смысла выдумывать. Он был старый и нездоровый, он очень хотел спасти свою жизнь. Болезненные и слабые особенно сильно цепляются за жизнь, когда она оказывается под угрозой. И сообщение пленного немца выглядело убедительным и весьма тревожным.

Первое, что надо было сделать, сообщить о новых сведениях подпольщикам в город. Следовало досрочно отправить туда деда, использовать запасной час связи. Но кто сообщит связнику об этом? Это был исключительный случай, и оба решили вывести на деда, то есть раскрыть связника Хохлову. Он про деда, правда, знал, но лично с ним никогда не встречался. Так что дополнительного риска здесь не было. Тем более, Хохлов абсолютно надежен, разведка — его основное дело, да и переводчик тоже он.

Обговорили с Хохловым его визит к связнику, сроки, когда тот должен поехать и вернуться, подготовили текст записки. Но в последний момент возникла еще одна проблема.

— А ведь дед-то теперь уже не просто связник... — Тон комиссара был раздумчивый и даже с оттенком улыбки.

— Это почему? — Топорков с интересом посмотрел на заместителя.

— Да потому, что он теперь связник с инициативой, то есть и сам разведчик. И на случай, если ему придется делать сообщение, и вообще для пользы дела ему нужен псевдоним, подпольная кличка.

— Да, пожалуй.

Хохлов молча внимательно слушал разговор командира с комиссаром. Считал полезным пока помолчать.

— Ну, а как мы его окрестим теперь?

— Может, «Скворец»? — Командир улыбнулся. — Это нейтрально, но ему соответствует. Он ворчлив, много чирикает.

— Пожалуй, нет, командир.

— А как?

— Давай назовем его «Королевич», а?

— Почему?

Хохлов и командир оба вопросительно уставились на комиссара.

— Ну, во-первых, это никак не наводит на него. Королевич должен быть молодым и красивым. Конечно, немцы так примитивно не рассчитывают свои предположения и версии, но «Королевич», мне думается, в самый раз. Неожиданно и никак не наводит на деда.

— А что? Пожалуй, пойдет. — Это были первые слова, сказанные здесь Хохловым.

— Согласен,— кивнул командир,— пусть будет «Королевич».

8. БРАТ ВОЛКА

Начальнику разведки отряда Станиславу Ивановичу Хохлову только исполнилось двадцать пять лет, но его иначе, как по имени-отчеству, никто не называл. Кроме, конечно, Топоркова. Тот всех звал по фамилии, коротко, официально, по-деловому. Так уж у него было принято, у Топоркова.

Разведчики только иногда обращались к своему командиру, называя его «лейтенант». А так все время — Станислав Иванович.

Он был всегда спокоен, выдержан, нетороплив и молчалив. И даже казался из-за этого незаметным на совещаниях командиров, несмотря на свой рост,— он был высок и широк в плечах, что было видно, даже когда он сидел.

После разговора с командиром об Углове он стал внимательно присматриваться к этому новичку. И вскоре обнаружил удивительные вещи. Опытный разведчик заметил то, что оставалось незаметным для всех остальных. Углов слышал, как кто-то подходит к землянке на целых двадцать секунд раньше его, Хохлова. А у Хохлова был хороший слух. Станислав Иванович видел, как едва заметно начинали вздрагивать уши новичка, и вскоре после этого и до Хохлова доносились шаги снаружи. Когда кто-то входил в землянку, Углов пошевеливал ноздрями, и командиру разведчиков казалось, что этот Углов, как зверь, принюхивается к пришедшему. В первую же ночь Хохлов установил, что Углов хорошо видит в темноте. Он выходил ночью из землянки, видимо, по нужде. И когда встал, пошел прямо и быстро к выходу. Так же и возвратился. Не ощупывая себе путь, как другие, когда в землянке не было никакого освещения, кроме слабого отблеска ночных сумеречных полутонов, которые просачивались через дверь. Но это были тени, их никак нельзя было назвать даже слабым светом. И вот в этой почти полной темноте новичок двигался быстро и уверенно, как при свете. Все это было странно и так не похоже на все остальное, что всегда замечалось за людьми. Хохлов понял, что этот парень чуток, как дикий зверь, очень силен и ловок. Он исследовал лук, сделанный Угловым, и оценил его в полной мере. Это было серьезное и бесшумное оружие. Пожалуй, иногда очень нужное в разведке.

Хохлов понимал, что наблюдения его важны, но прямо-таки не знал, что и как он будет докладывать командиру отряда обо всем этом. Он раздумывал, пойти ли сейчас к командиру или понаблюдать еще. Углов в это время прогуливался вдвоем с помощником Хохлова. Тот рассказывал новичку, куда они ходят в разведку, какие данные собирают, как собирают. Однако все говорилось в общих чертах. Конкретности приходилось обходить, ведь был приказ: не знакомить Углова с оперативной обстановкой. Да и сам он это чувствовал, понимал, что проверяют, и не настаивал ни на чем, не уточнял, не спрашивал. Слушал, и все.

А Станислав Иванович в это время все никак не мог решить, как ему быть именно сейчас. Раздумывал и колебался, припоминая все мелочи, которые заметил за прошедшие сутки. Слишком серьезными были его наблюдения, чтобы молчать и выжидать. Но вместе с тем...

Внезапно зазвонил полевой телефон.

— Хохлов! Срочно зайди.

— Иду, командир.

Топорков молча протянул ему расшифрованную радиограмму: «Внешних особых примет нет, но сержант Углов обладает обостренными чувствами: чутьем, слухом, зрением. Больше двух лет жил в тайге в волчьем логове. Хромой — так звали волка, с которым он жил в лесной пещере. Такие данные от армейцев. Девятый».

Радиограмма из штаба партизанской бригады, подписана ее командиром. Хохлов перечитал ее дважды, положил на стол и улыбнулся.

— Ну, что скажешь, Хохлов?

— Скажу, командир, что он очень даже нужный для нас человек.

— Но еще надо проверить эти его «особые приметы». Правда, с Хромым мне уже ясно...

— Не надо ничего проверять, командир. Именно об этом я и собирался вам доложить. Да, откровенно говоря, и не знал, как буду объяснять. Странным мне это показалось. Теперь все понятно. Он и видит во тьме, и обнюхивает входящих, как зверь. Вроде и виду не подает, а ноздри подрагивают и воздух незаметно втягивает, принюхивается, как бы инстинктивно.

— Ты уверен?

— Так точно, командир.

— Ну, тебе виднее.

— Так что, если не возражаете, сегодня ночью я беру его на операцию.

— Вообще-то не возражаю. А... не рано? Да и здоров ли он?

— Здоров. Сам все время напрашивается. А насчет обстановки — не рано. Он ведь войсковой разведчик. Да еще с его данными он в любом деле, в любой нашей операции сразу сгодится.

— Ну что ж, тогда — добро! Действуй!

— Слушаюсь, командир.

Часа два Станислав Иванович обговаривал с Игнатом детали сегодняшнего похода, по карте прорабатывал маршрут. Уточняли время и место выхода, разделение группы, возвращения. Игнат ознакомился с принципом кодирования записок, отправляемых из отряда в городское подполье и обратно в отряд. Хохлов объяснил Игнату, где найти связного и как положить записку в тайник саней. Только при острой необходимости можно пользоваться этим каналом связи: вдруг Игнат по какой-то причине не сможет вернуться в отряд, надолго задержится. Записку надо писать: «Королевичу». Кто ездит на этих санях, Хохлов не сказал, кто «Королевич» — тем более. Ездит ли связник или кто-то другой, кто даже не подозревает о тайнике, все это было неизвестно, да и не положено знать никому, кроме командования. Партизаны и разведчики пользовались передвижным тайником, иногда даже видели хмурого деда с жидкой белой бороденкой, но никто с ним не общался, да и он вполне мог быть чужим, ничего не знающим о тайнике, который он возит с собой. Ездил он примерно в одно время, и, изучив расписание его поездок, можно было вполне пользоваться его услугами и без его ведома. Заканчивая разговор, Хохлов сказал Игнату:

— Так что при необходимости можно воспользоваться тайником и передать записку. Как писать, запомнил?

— Конечно.

— Карандаш есть?

— Есть.

— Подписываться будешь... В общем, тебе, наверное, ясно, что нужна для этого подпольная кличка.

— Понятно.

— Но с этим у нас строго. Псевдоним сам себе не выбираешь. Он должен и соответствовать, и чтоб его разгадать нельзя было.

— Понятно.

— Так вот: у тебя будет кличка — «Брат волка». Не возражаешь?

— Так вы связывались с командованием?

— А как же иначе? У нас, браток, иначе нельзя. Немцы, они народ ушлый. Таких нам шпионов подкидывают, век не подумаешь. В соседнем отряде пока провокатора раскусили, провалили две явки в городе и три задания сорвали. Восемь человек погибло. Да как погибло — в гестапо... И то случайность помогла раскусить его, гада. Потом расскажу, после. Ну ладно. Так устраивает тебя твой псевдоним? — Хохлов улыбался.

— А я и вправду, пожалуй, брат волка. Где-то он там, в северной тайге, гуляет, брат-то мой. Жив ли...

— Хромой?

— И про Хромого знаете... Он самый... Верный, умный волк. Да они, волки, все умные звери. По уму, по своей жизни, все, как люди, соображают. Только очень суровы они и к себе, и к другим. Ну что ж... Жизнь у них такая. Поживи без всего в зимней тайге, где холод и голод. Голодная смерть поджидает всюду. Да и охотничья пуля всюду караулит. Станешь суровым...

— Знаем, Игнат, твоих братьев. Их и здесь хватает. До наших лошадок они очень охочи. Не горюй, еще повстречаешься. Смотри, как бы они тебя по-родственному не сожрали.

— Да нет, товарищ командир, они не немцы, не сожрут. С волками уж я договорюсь. — Игнат улыбался, ему приятно было говорить о волках, потому что всегда в таких случаях он думал о Хромом, о той дальней тайге, о своей победе над длинным немцем из землянки на побережье. Это были воспоминания, которые радовали.

— Ладно, Игнат, те ли, эти ли волки, со всеми надо ухо востро держать.

— Это верно, Станислав Иванович.

9. ЗАДАНИЕ

С девятнадцатилетним Васькой Кулешовым, воевавшим в партизанской разведке с сорок первого, Игнат вышел на задание. Надо было подойти на лыжах к аэродрому, что располагался под Верховском. Это был новый аэродром, только недавно устроенный немцами. Видимо, здесь и собирались принимать авиацию, связанную с двумя новыми дивизиями, Может, приданную им или транспортную для переброски части этих соединений.

Разведчикам было поручено нанести на карту расположение аэродрома, наружную охрану, часовых, вышки, если они есть. И обязательно обнаружить и нанести на карту пулеметные гнезда, охраняющие аэродром. Проследить и записать время и порядок смены часовых и, конечно, количество и типы самолетов, которые сейчас там есть. Все это поручалось Игнату. Но поскольку сам он знал местность только по карте, а надо было ночью сразу выйти точно к объекту, то ему, сержанту-разведчику, дали в помощники Ваську Кулешова. После выполнения задания, если Кулешов больше не будет нужен, Игнат должен его отпустить в Верховск, где у Васьки было другое задание, о котором сержанту не сообщили. Это его уже не касалось. Он после разделения группы должен был возвращаться в отряд с добытыми сведениями.

На задание предполагалось затратить сутки. Поскольку ночью все детали высмотреть и засечь было невозможно. Необходимо было наблюдать за аэродромом днем, разумеется, выбрав наблюдательный пункт и хорошо замаскировавшись перед рассветом. Кроме автомата ППШ, пистолета ТТ, трех гранат Ф-1 и двух ножей — все это он всегда брал с собой в разведку,— Игнату дали еще и полевой бинокль.

Они шли молча на лыжах по целине метрах в пятистах вдоль широкой накатанной дороги. Игнат впереди, Кулешов — следом. Игнат всерьез научился ходить на лыжах только на фронте. Хотя еще с детства любил лыжи, но до войны настоящих лыж найти было негде, он катался на самодельных, да и то только с горки. А на фронте — и лыжи были, и нужда заставила.

Ночь выдалась пасмурная и темная, но Игнат, как обычно, все хорошо видел: и черную полоску леса вдалеке справа и сзади, и высокую бровку накатанной дороги в полукилометре слева, и какие-то строения впереди, примерно в двух километрах. Он знал, что Кулешов ничего, кроме полосы чернеющего леса, не видит, по ней и ориентируется. Но Игнату именно для первого раза необходим был помощник, ходивший здесь неоднократно.

— Впереди, километрах в двух, будет этот объект, где, мы предполагаем, где может быть... Пожалуй, наверняка должен там оказаться аэродром. Днем сюда никак нельзя подойти, кругом поле. А ночью — ничего не видно. С другой стороны объекта — лес. Но там оцепление, колючка, часовые на каждом шагу. Так что там тоже не подобраться. Только вот здесь и ночью. Вон в той стороне этот объект... — Василий говорил полушепотом, так было принято в разведке, несмотря на очевидную пустынность ночного поля.

— Знаю,— сказал Игнат и добавил: — Хорошо. — Он чуть не брякнул «вижу», но вовремя спохватился.

Подошли к строениям ближе, метров на пятьсот. Игнат стал разглядывать их в бинокль. Кулешов ничего не понимал. Хотя начальник разведки и сказал ему, что у сержанта, с которым он идет, волчьи глаза и уши, но он принял слова Хохлова за шутку. И ему было странно наблюдать, как почти в полной темноте этот сержант смотрит в бинокль на объект, хотя он, Кулешов, человек с отличным зрением, не очень отчетливо видит стоящего в двух метрах от него сержанта.

— Ты, Вась, можешь теперь топать в Верховск на свое второе задание.

— Как, сейчас?!

— Конечно. Ты мне больше не нужен.

— А кто тебя страховать будет завтра утром, когда мы будем засекать точки объекта и наносить их на карту?

— Никто. Потому что утром я уже буду докладывать о выполнении командиру. Я все сделаю ночью.

— Но ведь темно!

— Я все вижу.

— Ну и дела...

— А тебе надо торопиться, потому что полночи уже прошло.

— Так мне уходить?

— Конечно. Я же сказал.

— Ну, тогда я пошел... Бывай.

— Удачи, Вась.

— Спасибо. Тебе тоже.

Игнат еще долго слышал легкий скрип лыж Кулешова, но потом он растаял в густой ледяной мгле январской ночи.

Игнат подошел ближе к объекту. Ветер дул на него, в этом ему повезло. Он понимал, что там могут быть овчарки, но при таком ветре они его никак не смогут учуять. И все же он остановился метрах в пятидесяти от линии столбов, на которых была натянута колючка. Ближе подходить опасно. Даже его осторожную походку собаки могли услышать. Снег пушистый, какой бывает в морозную погоду, и он почти не скрипит, если умело по нему ступать. На этот раз Игнат не сошел с лыж, так бесшумнее.

Полоса леса, что оставалась справа в течение всего пути, подошла вплотную к объекту, и высокие сосны и ели хорошо маскировали сверху аэродромные строения. Похоже, что это действительно аэродром. А взлетная полоса где-то дальше, она не может быть под деревьями, ведь самолетам надо с нее взлетать. И где-то неподалеку от нее должны быть капониры с замаскированными в них самолетами.

Принюхавшись, Игнат учуял запах животных, скорее всего — лошадей. У них запах более резкий, чем у собак. Отчетливо, без бинокля, он видел даже дальние боковые вышки с часовыми. А на ближних легко разглядел станковые пулеметы «МГ», укрепленные на шарнирах.

Он развернул планшет и стал наносить на карту условные знаки.

Пока дождался смены часовых, прошло больше часа. Записал время смены, нанес стрелкой направление, откуда приходит смена. Потом стал обходить объект по периметру, держа под наблюдением все ближние и боковые дальние вышки. Надо было дождаться следующей смены караула, чтобы точно установить периодичность.

Пройдя километра три вокруг объекта, разглядел наконец в бинокль то, что, видимо, было взлетной полосой,— широкое ровное поле, расчищенное от снега.

Он хорошо видел часовых на ближайших вышках. Оба они внимательно смотрели на внешнюю и на внутреннюю сторону от колючки. Хотя ночь была темной, но на белом снежном поле внутренней территории объекта любой темный предмет был бы хорошо заметен. С внешней стороны оцепления тоже было снежное поле...

С расстояния тридцати-сорока метров, в белом маскхалате, с автоматом в белом чехле, неподвижно стоя в полный рост, Игнат пытался в бинокль разглядеть капониры. И вот наконец он заметил, разгадал... В трехстах метрах от него на ровном снежном поле были участки со снежной насыпью на метр-полтора выше уровня земли. Капониры... Между насыпью натянута белая как снег, ткань, а под ней в укрытии, в каждом капонире,— самолет... Все замеченное нанес на карту. Записал время второй смены караула. Сложил планшет и двинулся обратно.

Он прошел уже половину пути и подходил к лесу, как вдруг увидел слева от себя метрах в четырехстах черные тени, которые двигались ему наперерез. Еще не разглядев их толком, едва увидев, он узнал их. Это были волки.

Метров за сто от него они остановились, пропуская его вперед, и пошли следом. Игнат видел их яркие глаза, прожигающие мглу. Звери шли своей обычной цепочкой, след в след, шли по его лыжне, не приближаясь к нему и не отставая. Время от времени он оглядывался, и подспудно необъяснимое волнение стало охватывать его грудь и голову. Учащенно дыша от возбуждения, Игнат остановился, повернулся к стае боком, поднял голову к небу и завыл. Он выл протяжно, по-настоящему, по-волчьи, певуче выводя тягучую ночную песню древнего и дикого звериного племени.

Волки подошли ближе, сбились в кучу. Игнат видел, что впереди цепочки шла волчица, но потом, когда цепочка распалась, звери сгрудились вокруг вожака — крупного могучего волка со светлой высокой гривой.

Небо уже было чистым. Луна спряталась где-то за лесом, но звезды ярко и морозно поблескивали над снежной пустыней тревожной военной ночи.

Вожак вскинул голову к звездам и ответил Игнату густым, мощным раскатистым воем. Стая дружно подтянула, и грозные пронзительные звуки покатились по сугробам и опушкам, напоминая всем и предупреждая всех, что дикий лес хранит свою мощь, что никто чужой здесь не может быть хозяином, что земля живет своей вольной жизнью, неподвластной человеческим страстям и тщеславию. Гудят на ветру вековые ели, дремлют каменные недра, и снова над округой воют волки...

Игнат хорошо видел вожака, стоящего не дальше чем в тридцати метрах. Это был очень крупный зверь, пожалуй, еще не старый, хотя и в возрасте. По центру высокой гривы, от затылка к спине, проходила светлая полоса. Игнат в темноте не мог определить: то ли это седина, то ли светлое пятно. Но ведь светлые пятна не бывают у волков в этой местности. И на севере, и в средней Руси лесные и степные волки всегда серые — чуть темней или светлей. Так что, пожалуй, это седина. Значит, вожаку лет десять, не меньше.

Игнат не боялся их, даже не снял автомат с плеча. Он знал, что сейчас волки расценивают его как собрата, иначе никогда не подошли бы так близко к вооруженному человеку. Они прекрасно понимают, что такое автомат...

Разведчик молча повернулся спиной к стае и пошел дальше, звери тоже двинулись по своим делам — в противоположную сторону, размеренно, спокойно, цепочкой, след в след.

10. ДВА ЛЕЙТЕНАНТА

В это самое время дед Елисей сидел в своей избе возле чуть прикрытой печной топки и раздумывал о том о сем. Свечу тоненькую стеариновую он берег, керосиновую лампу тоже не зажигал. Да и не только ради экономии, хотя, конечно, все это очень трудно добывалось и дорого стоило. Спокойнее, когда в доме темно. Безопаснее так. Никто не забредет на огонек. А времена такие, что ничего хорошего от гостей ждать не приходится. Пьяные полицаи или немцы зайти могут в поисках самогонки, например. Или провокатор какой. А темно в избе — значит, нет никого.

Дед Елисей перебирал в памяти события последних дней. Это просто счастье, что того оберста партизаны взяли на лесной дороге в стороне от Марковки, от деда Елисея деревни. Если бы взорванные машины и убитую охрану полковника-тыловика немцы обнаружили у окраин Марковки, не избежать бы расправы жителям. Дед-то об этом и не думал, когда мчался с сообщением для Топоркова. А тот уж наверняка подумал. И захват сделали, пожалуй, потому именно, что на лесной дороге были немцы, вдалеке от деревень. Да... Уж неделя прошла после того налета, так что ясно — деревенских не обвиняют в ответственности. Мало ли что может быть в лесу, на лесной дороге. Дед вспомнил два новых послания из Верховска в отряд. Он теперь читал все сообщения, ему рассказали шифр. Хохлов долго объяснял, однако дед не все запомнил, хотя обе записки сумел понять, точнее, в основном, догадался. Не такой уж сложный шифр, особенно если час втолковывают, как шифровать и расшифровывать.

В первой записке говорилось, что в городе уже появились новые солдаты и офицеры в черной эсэсовской форме, в общей сложности до батальона. Во втором донесении сообщалось, что у подпольщиков есть два новых полезных человека. Оба бежали из лагеря военнопленных в Белоруссии. Офицеры. Один — пехотный, другой — артиллерист. Дед думал об этих людях. В отряд немало пришло таких же солдат или офицеров, выбиравшихся из окружения, бежавших из плена. Но у него не выходила из головы та записка, которую Топорков отправил в Верховск после допроса тылового оберста. Дед Елисей был хитер той глубинной крестьянской хитростью, которая подчас бывает тоньше и хитрей самой изощренной продуманности психологов и знатоков разведки.

Дед, конечно, понимал, что специалист по борьбе с партизанами и подпольем — это, скорее всего, сановитый эсэсовец с большим опытом проведения подобных операций. Конечно, такой и приедет. Но... А вдруг немцы что-то помудрее придумали или придумают?.. Они ведь соображают тоже. И еще как... И дед снова и снова размышлял об этих двух незнакомых ему офицерах Красной Армии, о которых он почти ничего и не знал. Бежали из плена... Пехотный и артиллерист...

Угли из печной топки дышали жаром. За дверью, в сенях, переступала копытами Манька. Дед только что выпроводил ее туда из своей половины избы, куда впускал иногда от тоски и одиночества. Манька очень радовалась, когда дед впускал ее в комнату, и упиралась, даже пыталась боднуть, когда выпроваживал...

Руслан сейчас спал на сене в сарае возле полиции, там же ночевали и сани — дедовский передвижной «почтовый ящик». А Манька, она была здесь, рядом, и это как-то, хоть чуть, но согревало одинокую душу деда Елисея.

Он похлебал из деревенской миски болтушку из муки и картофельного клейстера, с удовольствием кусая испеченный своими руками в этой же печи хлеб, который дед очень экономно расходовал и которого осталось мало. Похлебка была подсоленной и вкусной, сдобренной малой толикой маргарина, выдаваемого за службу в полиции. Яйца и куры теперь уже были в деревне большой редкостью.

Он тщательно облизал ложку, обтер хлебом миску. Доел этот кусок хлеба и вытер полотенцем миску и ложку. Медленными глотками выпил большую кружку козьего молока и прилег на широкий старинный сундук у стены, подложив под голову ватник и укрывшись старым и рваным своим полушубком.

Топорков дал добро на прибытие в отряд двух новичков. Всех прибывающих в городское подполье там предварительно проверяли. А наиболее тщательно уже проверяли в отряде. И пока шла проверка, они, эти люди, были под контролем и по многим причинам никак не смогли бы сбежать, если бы даже очень постарались. Людей здесь побывало много под такой проверкой, однако так уж случилось, что ни один провокатор не вошел в доверие и не остался в отряде. Провалов не было. Правда, за все время было два провокатора, но обоих удалось раскрыть во время проверки. Одного — это было еще в сорок первом — опознал специально вызванный для этого человек из другого, дальнего отряда. А второго — этим вот, прошедшим летом,— разгадал Хохлов. И первого, и второго сразу же расстреляли.

О том, что было выяснено на допросе оберста, в отряде знали немногие: командир, комиссар, начальник штаба, Хохлов, он же и переводчик, и еще один человек — «Королевич», то есть дед Елисей. Для всех остальных два офицера Красной Армии, прибывшие в отряд, являлись обычными новичками, которых, как всегда было принято, проверяют.

Работы в лагере хватало: ухаживать за лошадьми, заготавливать дрова для многочисленных печек в землянках, ходить в наряды — охранять лагерь, работать на ремонтном пункте — восстанавливать поврежденное оружие, изготавливать мины из взрывчатки добытых партизанами снарядов или авиабомб и всякая другая работа.

Новички обычно занимались этим наряду со всеми остальными. Конечно, и в наряд они ходили, но кроме наружной охраны лагеря и других особо ответственных постов и объектов,— в основном их назначали на внутреннюю службу. Для новичков это было обычным делом.

Уж так получилось, что Игнат сразу познакомился с обоими лейтенантами. Отоспавшись после задания, он пошел на ремонтный пункт, хотел поближе посмотреть, какие мины делают в отрядной мастерской и как это все происходит. Как раз там и трудился офицер-артиллерист, прибывший в отряд по направлению верховского подполья. Он умело разбирал снаряды, вывинчивая взрыватели, и на печке вытапливал тротил из корпуса снаряда.

Звали этого новичка Валентин Бармин, он был лейтенантом, а по возрасту — года на четыре старше Игната. Они разговорились, и он Игнату понравился: серьезный, спокойный, вдумчивый, по виду крепкий парень.

— Где довелось воевать?

— Почти и не довелось. Осенью сорок первого ранили в плечо, и... Попал к ним в лагерь. До этого, правда, наша батарея несколько раз отбивала танковые атаки, это все в августе было. У меня было две гаубицы 122-х,— знаешь?

— Видел. Стрелять не приходилось.

— Ну вот из них и лупили мы прямой наводкой по этим... С крестами. Три штуки сожгли. А вот в сентябре я оплошал... А потом — колючка, собаки, «ахтунг, ахтунг», и одна надежда — сбежать.

— А как получилось?

— Проверяешь...

— Да нет... — Игнат даже растерялся,— я сам здесь недавно...

— Да я понимаю, не в игрушки играем... Ты разведчик?

— Ага.

— Ну так вот, сговорились мы с ребятами. Шестеро нас было. Все боялись, нет ли среди нас провокатора. Да не было, значит... Иначе бы не убежать... Во время работы, а мы песок грузили в карьере, мы вшестером и попрятались, зарылись в песок. Я зарылся глубоко, может, метра на полтора, а сухой веточкой, что заранее себе приготовил, протолкал дырку для воздуха. Сырой песок и держался, не засыпал дырку. Хотя народу было очень много, немцы все-таки заметили наше отсутствие, очень долго искали, дотемна, все перерыли, двоих нашли и сразу же расстреляли. А мы вчетвером в лесу потом встретились. Один из наших и видел все, как тех нашли. Потом еще двое потерялись, когда нас немцы преследовали... Вот мы вдвоем с Валеркой Галкиным и выбрались. Он тоже лейтенант, только пехотный. Его в отряде к лошадям приставили... И как только собаки нас в песке не нашли... Видать, натоптано там много было заключенными, да и песок сырой, не такой запах сильный. Я все время слышал лай и ждал конца. А потом ночью еле выбрался из песка. Там еще одна колючка была, на карьере, но она не под током. Так и ушел... Я все это уже рассказывал и в Верховске, и командиру отряда тоже...

— Да я не...

— Я понимаю... Тебе — так... По-товарищески.

Они помолчали. Игнат видел в глазах этого смуглого высокого парня бесконечную тоску. Казалось, после всего пережитого он даже не рад спасению, поскольку никакое спасение не позволит забыть все то, что было там, за колючкой, за вышками.

Через десять минут Игнат увидел и второго лейтенанта. Бармин прошелся с новым приятелем в порядке перекура и, зайдя на конюшню, познакомил его со своим товарищем по плену.

Они посидели возле фыркающих лошадей, немного поговорили. Галкин был тоже худощав и крепок, как и Валентин, после лагеря уже прошло время, и оба лейтенанта подкормились, худобы уже не было заметно. Но в глазах тоже была тоска. А в голосе сквозила злость, ненависть к немцам, принесшим нашей Родине столько страданий. Чем-то оба парня были даже похожи, может быть, этой лагерной тоской в глазах?.. Игнат слышал, что немецкие лагеря оставляют в человеке вечный след — и в душе, и на руке,— несмываемый, нестираемый номер. Политрук на фронте рассказывал.

11. ДИВЕРСИЯ

— Ну что будем делать, комиссар? — Топорков еще раз пробежал глазами расшифрованную записку из города. Она кое-что меняла из предположений и подозрений. Из подполья писали: «Прибыл новый начальник верхов-ского гестапо штурмбанфюрер Хорст. Возможно, это и есть тот специалист, о котором вы сообщали. В город постепенно прибывают войска. На новый аэродром прилетели бомбардировщики «Ю-87». С этой операцией желательно поспешить. Иван». Иваном подписывался секретарь подпольного горкома ВКП(б) Еремин. Звали его не Иваном, а Петром Васильевичем. Но так было удобнее и спокойнее в целях, конечно, конспирации.

— Еремин торопит нас, Виктор Петрович,— комиссар говорил спокойно, но чувствовалось, что он нервничает,— с аэродромом ясно, сегодня ночью и надо будет провести эту операцию. Хохлов и Кулешов пойдут, и Углов, конечно, тоже. Я думаю, сегодня лучше, командир?

— Добро, пусть идут сегодня. Подготовки никакой больше не надо. Все уже сделано. Данные наизусть заучили за это время. Вторая неделя пошла. Теперь бы только ночь потемней.

— Это точно, командир.

— А что будем делать с этими двумя лейтенантами?

— Вот это меня как раз тоже очень беспокоит.

— Да... И подпольщики считают, что этот Хорст, или как его там... и есть тот самый специалист, о котором сообщил оберст. Так что, пожалуй, это наши домыслы, в отношении провокатора...

— Может быть, командир... А может... Все может быть, конечно. Но, по обычным нашим меркам, люди к ним, к двоим новичкам, присмотрелись и как-то уже проверили. Теперь надо в деле проверять. Но совсем наблюдение снимать нельзя.

— Это, конечно, комиссар, само собой. А специалист, возможно, и есть этот гестаповец. Он еще себя покажет, польет, гад, кровушки русской. Они по этой части все специалисты.

— Ладно, командир, на то и мы здесь, чтоб их черную кровь пускать.

— Да... Ну что, иди, комиссар, передай приказ Хохлову: сегодня ночью — время сам выбирает — диверсия на аэродроме. Пусть постарается уничтожить самолеты. Хотя бы несколько. Ну и главное — вывести из строя аэродром.

— Понятно, командир, я пошел.

Ночь опять выдалась темная. Легкие порывы ветра шуршали и посвистывали в черных ветвях елей. Игнат слушал эти звуки, и ему иногда казалось, что он там, в архангельской тайге, что сейчас следом выскочит Хромой и, высунув длинный язык и подняв пушистый большой хвост, побежит рядом. Но Хромого не было, а шорох лыж возвращал его к военной действительности. Он шел первым, за ним — Васька Кулешов, и замыкал шествие Хохлов.

Игнат вывел разведчиков к месту, заранее облюбованному им для подготовки нападения на объект. Место он выбрал между вышками, посередине. От вышки до вышки было метров триста. Хотя и ночь, обзор у немцев достаточно хороший, и подползать надо было очень медленно, по сантиметру. С вышки можно заметить движущегося человека даже в маскхалате. А все знали, что немцы на вышках не дремлют и смотрят, гады, в оба!

Ползли медленно, очень медленно передвигая руку, ногу, потом подтягивая тело. По-пластунски, замирая почти каждое мгновение.

Возле проволочного заграждения остановились. Хохлов извлек ножницы, ловко и неслышно перерезал колючку. Очень осторожно отогнул, чтобы не звякнули консервные банки или другие железки, которые немцы подвешивали на колючку для шума. Проход Хохлов сделал побольше, чтобы в него при необходимости можно было нырнуть с разбегу. Заграждение оказалось двойным, Хохлов проделал второй проход точно напротив первого и хотел в него пролезть, но Игнат остановил командира. Хохлов наклонился к нему и едва пошевелил губами:

— Ты чего?

— Станислав Иванович! — Игнат шептал ему прямо в ухо. — Оба оставайтесь здесь, я все сделаю сам...

— Так не пойдет... — зло шепнул Хохлов.

— Станислав Иванович! Я ведь вижу все хорошо. Я нюхом найду цистерны, склады ГСМ, один пройду бесшумно, как волк... Вы только будете связывать меня, вы...

— Что ж ты, мать твою, молчал на инструктаже!..

— Я думал, вы и так меня пошлете!

— Думал... Все четыре поставишь?

— Конечно. Одну на цистерну и три на самолеты, если найду... Поищу, Станислав Иваныч...

— Ладно, иди. Ждем здесь.

Игнат бесшумно проскользнул в проем колючки и исчез во мгле.

Очень беспокоился насчет собак, все время нюхал воздух, но собак здесь не было. Видимо, немцы полагались на вышки с часовыми и хороший обзор вокруг, поскольку всюду бело от снега.

Метрах в пятидесяти в стороне заметил сарай. Там изредка фыркали лошади. И ветер доносил оттуда их запах. Цистерну он нашел минут через пять, метрах в двухстах от заграждения. Нашел по ядовитому духу бензина. Он чувствовал этот резкий запах еще на подходе к объекту. Самолеты искал долго, но все-таки нашел те самые капониры. В первом — самолета не оказалось, но в остальных они были.

Тротиловую мину прикреплял к хвосту каждого самолета. Прикручивал, привязывал там, где укреплено небольшое колесо, как раз в месте крепления колеса, под хвостом снизу. При взрыве в этой точке наверняка хвост будет оторван. Игнат это знал. Цистерну он уже заминировал. Теперь надо было все четыре шнура от мин свести в одну точку и скрутить с выходным шнуром, а этот один уже тянуть за собой.

Возвращаясь со шнурами от заминированных самолетов к тому месту, где был положен конец провода от цистерны, Игнат тревожно замер. Он учуял сладкий и сильный запах табака. Пригляделся, лежа на снегу, и рассмотрел немца в каске и с автоматом. Это был часовой. Дополнительный часовой на внутренней территории. Он стоял, скрываясь за цистерной от ледяного ветра. Игнат даже вспотел от волнения: как это он его не видел раньше. Ведь фриц мог его обнаружить, когда он минировал цистерну, самолеты. Он ведь где-то тут и ходил. Или стоял... Игната опять спасла его волчья бесшумность, незаметное передвижение по-звериному. Ну, конечно, и темнота и ветер тоже.

Он примерился — до немца было метров пятнадцать. Очень пожалел, что послушался совета Хохлова и не взял с собой лук. Правда, ползать с луком под колючкой да по объекту не так удобно, зато с этим немцем не было бы риска и потери времени.

Осторожно пополз ближе к фрицу. Извлек нож и в двух метрах замер, по-волчьи готовясь к прыжку. Бесшумно метнулся и привычным приемом разведчика молниеносно дважды ударил немца ножом в шею, одновременно левой ладонью зажав ему рот. Часовой грузно осел в снег...

Игнат вернулся к шнурам, надежно связал все четыре, чтобы был прочный, безотказный контакт, прикрутил к ним общий выходной провод и, присыпав снегом шнуры, пополз к проему в колючке, распуская и протягивая за собой выходной шнур. Снова огляделся.

Все было спокойно. До проема в ограждении, где ждали ребята, оставалось метров тридцать. Полз, потом медленно шел, согнувшись. Торопиться было нельзя. Даже в темноте быстрое движение мог заметить часовой с вышки. А стрелять оттуда из пулемета очень удобно. Да и сразу начнется тревога, могут шнуры найти и оборвать. Так что надо тихо. Минуты через две он уже был в проходе. Шепнул Хохлову:

— Порядок.

И все трое, согнувшись, медленно двинулись обратно в поле, прочь от объекта. Через каждые десять-пят-надцать шагов Игнат замирал, замирали остальные. Он смотрел на часовых, он хорошо видел их обоих — на вышке справа и на вышке слева. Оба они ничего не заметили.

Метров через сто разведчики остановились. Все трое присели в ложбинке между сугробами.

— Давай,— сказал Хохлов.

На миг замерев, Игнат крутанул ручку индуктора. И в то же мгновение взрывы один за другим потрясли морозную землю, воздух, снег. Желтые снопы огня полыхали над аэродромом, разведчики быстро скользили на лыжах под уклон и вскоре оказались во власти тьмы и шли уже, скрываясь за деревьями, по краю леса, не сбавляя скорости хода.

Небо позади них озарялось оранжевыми сполохами, взрывы громыхали снова, видимо, рвались резервуары с горючим, блики — желтые, алые, синие и белые — метались по ночным снегам и деревьям, как вырвавшиеся на свободу диковинные, стремительные птицы. Было хорошо видно, как широко и суматошно бушевало пламя. Аэродром горел.

12. ПАУТИНА

«Королевич» был не единственным связным отряда с городом, еще несколько доверенных людей в Верховске и в Марковке знали расположение главной стоянки отряда. Но все это было на крайний случай, или когда кого-то, например, срочно перебрасывали к партизанам, спасая от гестапо, или для других непредвиденных обстоятельств. Топорков, сберегая людей, всегда очень осторожничал и почти все время пользовался только одним связным — «Королевичем», которого практически никто из партизан и подпольщиков не знал.

Эти несколько недель, прошедшие после того, как деду Елисею присвоили титулованный псевдоним, он действовал еще активнее. Удача с оберстом придала ему уверенности, можно сказать, дерзости. Часто замечая в городе или на дорогах проходящие танки, бронетранспортеры с солдатами, дед сообщал об этом в отряд немедля. Иногда в посланиях из леса в город он делал приписки, которые всегда были полезными. Потому что писал он о том, что слышал от полицаев. Они мирно пьянствовали и болтали, а дед всегда держал уши «топориком». То вдруг сообщит, что десяток солдат и полицаев вызывают сегодня в Верховск для какой-то ночной операции. Понятно, что операция против подпольщиков, да и массовая, раз берут полицаев, знающих русский язык, из ближней деревни, значит, городских не хватает, много их нужно будет ночью. То вдруг сообщит, что начальник марковской деревенской полиции завтра едет в город получать новые ночные пропуска, которые вводятся с послезавтра. Он сообщал многое, самое разное и неожиданное.

Конечно, в подполье были и свои каналы получения таких сведений, но дед вовремя подтверждал их по собственной инициативе, а иногда и сообщал то, чего еще не знали подпольщики, нередко важное и всегда вовремя.

Так что очень быстро кличка «Королевич» стала известна уже и в гестапо. Но кто это, там даже не могли и предположить.

За два с лишним года существования топорковского отряда немцы определили сферу его активных действий, зону влияния, но установить основную стоянку, лагерь отряда, им никак не удавалось. Слишком осторожным был Топорков.

Другие отряды за этот долгий срок дважды или даже трижды меняли дислокацию из-за налетов карателей, один отряд немцам удалось почти полностью уничтожить, а этот — никак не оставлял нитей, по которым можно было выйти на лагерь.

Кроме строгих конспиративных мер, Топорков ввел жестокие требования по маскировке лагеря и подходов к нему. Например, топить печи в землянках можно было только в ночное время, чтобы с воздуха не засекли дым. Да и топили аккуратно и понемногу, чтобы из труб не летели искры, которые немецкий самолет-разведчик — рама — мог засечь ночью.

Все знали, что за нарушение правил конспирации и маскировки, то есть безопасности лагеря, полагается трибунал, и понимали, что Топорков не будет миндальничать. Сознательность — сознательностью, а строгость военного времени гарантировала от расхлябанности, которая могла очень дорого стоить.

Худощавый молодой офицер с щегольскими усиками «а ля фюрер» звучно щелкнул каблуками и вытянулся перед шефом:

— Слушаю, штурмбанфюрер!

— Садитесь, Гюнтер.

— Данке!

Он сел напротив Хорста, полноватого сорокалетнего, но внешне моложавого человека. , Лицо шефа всегда было гладким и розовым, но не от здоровья, а от сахарного диабета, которым традиционно страдал весь его род — дед, отец, старший брат. Болезнь сделала его раздражительным, а мстительным он был от природы, поэтому друзей у него не было, его коллеги и здесь, и в Берлине по возможности избегали его.

Его заместитель Гюнтер Шнабель, оберштурмфюрер СС, чувствовал, что этот вызов не просто неприятен, он опасен. Этот подлый толстяк наверняка придумал какой-то ход, при помощи которого именно он, Шнабель, станет козлом отпущения, понесет ответственность и за взятого партизанами три недели назад оберста из Берлина, и за взорванный аэродром накануне важной войсковой операции, которую командование подготавливает отсюда, из прифронтового тыла. Да и за другие неудачи... Недаром этот боров назвал его Гюнтером. Он всегда ласков, когда хочет ударить. Профессиональная привычка...

— Я пригласил вас, Гюнтер, чтобы задать вам не-, сколько вопросов.

— Яволь, герр штурмбанфюрер! — Шнабель с готовностью вскочил и снова вытянулся.

— Садитесь, садитесь, Гюнтер.

Эта доброта шефа в обращении теперь уже пугала Шнабеля.

— Вы ведь уже два года заместитель начальника гестапо?

— Так точно!

— Это лично вы занимались отрядом Топоркова и посылали туда двух наших агентов: «Грызуна» — еще в сорок первом и позднее — «Стрелка»?

— Так точно, герр штурмбанфюрер!

— И ни тот ни другой не вернулись?

— Есть мой письменный рапорт, штурмбанфюрер, где я написал, что «Грызун» погиб, выполняя задание. Он уничтожил нескольких партизан, когда по нелепой случайности его опознали...

— Значит, по случайности...

— Но...

— Случайностей не должно быть в нашем деле. Точная работа исключает случайности.

— Но прежний шеф расследовал дело...

— Так-так... А второй агент?

— Второй выполнил задание ценою своей жизни. Он все-таки сообщил нам ценные сведения, о чем в моем рапорте...

— Несмотря на эти очень ценные, как вы, Гюнтер, заявляете, сведения, отряд Топоркова не только существует, он действует, взрывает аэродром, а это их рук дело! — Голос толстяка из вкрадчивого стал металлическим, звенящим. Он угрожал уже не чем-то страшным, но отдаленным, что таила в себе глухая его вкрадчивость, а надрывной, сиюминутной расправой.

— Вы даже не сумели,— мстительно кривя губы, продолжал шеф,— хоть раз, хотя бы один только раз серьезно пощипать это осиное гнездо! Да... Для этого вам его надо обнаружить. А этого вы не можете, ума не хватает.

Шнабель сидел бледный, его лицо стало зеленоватым, руки и ноги были какими-то бестелесными, не повиновались.

— Ну что вы так позеленели, Гюнтер? — Шеф произнес фразу с удовольствием, он как бы вымещал свою злобу за неудачи гестапо на этом слюнявом мальчишке, два года незаслуженно и бестолково сидящем на высоком посту.

— Вам надо было выполнять задания и выполнять результативно, все то, что требует от нас фюрер. А вы тут прохлаждаетесь...

— Но я...

— Молчать! — Шеф сказал это негромко, но настолько жестко, что Шнабель захлопнул рот так, будто его ударили в челюсть. — От «Удава» ничего нет?

— Никак нет, штурмбанфюрер!

— Так вот, даю вам три дня! Шнабель вскочил и вытянулся.

— Даю вам три дня,— повторил шеф гестапо,— и чтобы были реальные, ощутимые результаты.

— Но «Удав»... Герр гауптштурмфюрер приказал без его сигнала по отряду Топоркова никаких пока действий...

— Приказываю здесь я!

— Так точно, штурмбанфюрер!

— Я приказываю вам то же самое: не вмешиваться в работу берлинского эмиссара. Но за эти три дня подготовьте мне план, людей и средства для полной ликвидации подполья. Надо хитро и надежно плести паутину, была бы готова и расставлена сеть, а взять — уже проще. И когда возьмем здесь кое-кого, мы и на этого Топоркова выйдем. А отрядом, конечно, пусть занимается он, «Удав». Я ему мешать не собираюсь. И зарубите это на своем деревянном лбу!

— Так точно, герр штурмбанфюрер!

— Вы уже установили, кто такой этот «Королевич»?

— Герр штурмбанфюрер! — Голос Шнабеля дрожал и срывался. — Мы проделали...

— Установили или нет?

— Никак нет, пока...

— Доложите, что сделано.

— Мы через верных людей и специалистов установили предположительно, кто мог бы носить такой псевдоним. Выяснили, что в городе есть два человека дворянского происхождения. Но оба они больные и старые. Одному семьдесят шесть, другому семьдесят два. Поэтому вряд ли...

— А почему вы думаете, что «Королевич» должен быть из дворян? Может быть, как раз наоборот!

— Конечно, штурмбанфюрер, но я все-таки решил проверить и эту психологическую версию. Русские, особенно интеллигенты, часто сентиментальны, и вполне «Королевич» мог выбрать псевдоним, как-то связанный с происхождением.

— Тогда почему вы не ищете здесь принца крови? — язвительно спросил Хорст. — Запомните, Шнабель, «Королевич» — тоже ваше дело, и срочное. Кстати, больные и старые также могут быть партизанами. И дворяне, и не дворяне.

— Так точно!

— Можете идти.

— Слушаюсь!

13. «ЯЗЫК»

Они ехали легким наметом верхом по лесной дороге, точнее по тропинке, известной из них троих только Хохлову, который двигался первым. Близилось утро, они выбрались так, чтобы незадолго до рассвета быть на месте — у дороги вблизи Верховска, километра за два от немецкого поста, контролирующего въезд и выезд из города.

Игнат замыкал шествие, потому что такое передвижение скачкой не назовешь. Они ехали не спеша, то рысцой, то шагом, так как выехали заранее, чтоб не спешить без надобности. Совсем недавно Игнат стал уверенно сидеть в седле. На фронте он всего несколько раз пробовал ездить верхом, да и то на разных обозных клячах. А в отряде пришлось учиться, упорно осваивать езду. Без этого здесь нельзя быть разведчиком.

Многие другие партизаны тоже ходили на задания. Например, обоз у немцев отбить или к железной дороге — эшелон пустить под откос. Эти операции проводи-ли бойцы отряда, подрывники. А на разведку ходили, конечно, только они, люди Хохлова. Или взрывать такой объект, как аэродром. Это сподручнее разведчикам. Все партизаны должны двигаться бесшумно и незаметно, а разведчики все-таки бесшумнее всех. И языка брать, если возникнет такая необходимость, будут разведчики. Вот сегодня такая необходимость и возникла. Назрела, как говорится. Давно уже командование отряда пользовалось отрывочными данными. То из города подпольщики сообщат, то дед Елисей у полицаев прознает, то редкий посланец придет в отряд с особого разрешения и принесет новости. А обстановка в городе и во всей округе меняется с каждым днем. И ее надо знать, иначе воевать нельзя, да и голову свою и людей не убережешь. Надо знать не только общую обстановку, но и частности: состав немецкого гарнизона, хотя бы примерный, настроение людей в городе, общие намерения немецкого командования, передвижение их войск и многое другое.

Конечно, у подпольщиков есть свои люди среди тех, кто у немцев работает, но и они, эти люди, не могут дать того, что сообщит хороший «язык».

Вот и отправились разведчики сегодня ночью за «языком». Хохлов взял с собой Игната. После операции на аэродроме он убедился, что Углов — человек особый, точнее — особо ценный для разведки.

Уже посерел горизонт, затемненный глубокой и тяжелой чернотой леса, стоящего стеной. У дороги по обеим сторонам было поле километра на полтора, а дальше — сплошной лес. Третий разведчик остался на краю леса с лошадьми, а Хохлов с Игнатом залегли в сугробе у самой дороги, проделав ложбинки в снегу для обзора.

Здесь невозможно было ни натянуть провод, ни повалить дерево. Деревьев не было. И в темноте тоже трудно было надеяться на удачу. Немцы в темное время если и выезжали за город, то с большой охраной и нередко с танками. А днем на подводах ездили даже по одному.

— Кто-то едет... — Хохлов разглядывал в бинокль дорогу, уходящую к городу,— ага, сани... Готовься, Углов!

— Я готов, Станислав Иванович! — Игнат сдернул с плеча лук, вызывавший бесчисленное множество улыбок в отряде, вложил длинную и тонкую стрелу и замер.

Теперь уже были отчетливо видны серый жеребец и двое людей в санях. Немец-возчик нахлестывал коня, а пассажир в тулупе сидел, спиной повернувшись к своему кучеру.

Стрела попала возчику в грудь, и он, тяжело отвалившись назад, натянул судорожно зажатые в руках вожжи, отчего конь сразу встал.

Второй немец — пассажир в тулупе — резко обернулся, дернулся рукой к кобуре, но на него уже навалился Хохлов и в секунду вывернул руки назад, уткнув немца лицом вниз, в сено, подстеленное в санях. Тот хрипел и ругался. Идти с партизанами отказался, дергался и пытался кричать. Надо было торопиться, на дороге в любую минуту могли показаться машины или бронетранспортеры.

В считанные секунды немца спеленали веревками, освободили жеребца, обрезав ремни упряжи, из вожжей сделали повод, закинули пленного поперек жеребца, на спину ему, и быстро двинулись к лесу, ведя лошадь под уздцы.

Все это ловко проделал Хохлов, а Игнат, мгновенно понимая каждое его действие, быстро помогал ему. Снег был неглубокий, по колено, но быстро идти было трудно, и пока добрались до леса, оба взмокли от пота.

Немец уже вел себя спокойно, и из его рта вынули кляп, все равно его здесь никто не мог услышать. Хохлов посадил немца со связанными руками впереди себя на лошадь, и они двинулись в отряд, отпустив немецкого жеребца, который, верный обычаям лошадиного нейтралитета, охотно поплелся следом за разведчиками.

Немец оказался лейтенантом по части продовольствия, и, как потом выяснилось, ехал он в одну из деревень, как раз в Марковку, поднажать на полицаев, чтобы выжимали из жителей продукты, которых у тех уже не было. В отряде он заявил командиру через переводчика Хохлова, что он, солдат великой Германии, ни слова не может рассказать ее военным противникам. Потому что это — предательство фатерлянда, на которое он никак не способен.

Глядя на его холеное, по-поросячьи розовенькое лицо, Топорков усмехнулся и приказал посадить юного завоевателя на хлеб и воду. На другое же утро немец потребовал, чтобы его привели к партизанскому командиру.

Гордо держа голову, лейтенант заявил, что если его не расстреляют и будут нормально кормить, то он расскажет все, что знает и что будет угодно господину партизанскому оберсту. Так он назвал Топоркова, видимо, желая ему польстить.

Ничего особенного этот немец не сказал. Не знал он, конечно, ничего, связанного с делами гестапо или с карательными операциями. Однако он точно был информирован о количестве немецких войск в городе и об их перемещении на неделю вперед. Эти сведения оказались очень важными для отряда и особенно для армейцев, которым именно такая информация о войсках прифронтового тыла дает возможность разгадать намерения противника. Из отряда немедленно была отправлена шифровка с новыми сведениями. Так что этот продовольственный «язык» оказался весьма ценным.

14. УБИЙСТВО

Алексей Матюшин два года, почти с самого образования отряда, служил в отряде подрывником. А с весны сорок третьего был командиром взвода подрывников. В войсках провоевал недолго, с июня и до зимы сорок первого. Потом — ранение, месяц отлеживался в подполье, у одного из жителей Марковки, после чего его и привели в отряд. Подрывное дело изучал еще в армии, на фронте, а здесь уже давно освоил его до настоящего мастерства, без которого никак нельзя было даже минировать в сложных условиях — в темноте, быстро, часто на сильном морозе. Но главное — приходилось все время что-то изобретать, придумывать, проявлять удивительную находчивость, чтобы почти из ничего — из нескольких трофейных авиабомб или снарядов — создавать десятки и сотни полновесных, удобных и безотказных мин с дистанционными шнурами и надежными взрывателями.

Он все время проверял работу мастерских, где делали мины, почти постоянно, когда был в лагере, находился в ремонтном пункте,— так его все называли.

Сейчас Матюшин ходил в штабную землянку, потом забежал на отрядную кухню и уже возвращался обратно в мастерские, как вдруг необъяснимая тревога обожгла его сердце, глухо и больно застучала в мозгу. Он внезапно вспомнил, что, когда выходил, там, в мастерских, оставались двое. Прежде никогда там меньше трех человек не бывало. Всегда работали трое или больше людей. А сейчас, он это отчетливо вспомнил, оставались двое: лейтенант Бармин Валентин и еще один молодой парень, Серегин, тоже подрывник. Сам по себе факт, что работали двое, ничего плохого или тревожного не означал. Двое и двое. Мало ли куда вышли остальные. С утра он в мастерских давал задание четверым. Но сейчас вдруг заволновался, сам не понимая почему. До землянки ремонтного пункта оставалось метров двести, и Матюшин рванулся с места и побежал...

В это время у командира начальник штаба, комиссар и Хохлов обсуждали оперативную обстановку. После совещания, когда комиссар и начальник штаба ушли, Хохлов задержался и спросил командира:

— А что, Виктор Петрович, когда вы мне дадите хотя бы одного из этих новичков-лейтенантов. Мне ой как нужны в разведке опытные военные, офицеры.

— Обходись пока тем, что есть, Станислав Иванович, обходись своими ребятами.

— Что, командир, требуется глубокая проверка? А вспомните: вон как мы Углова проверяли, подозревали и снова проверяли. А какой парень оказался?!

— Если бы, Станислав Иванович, я действовал с твоей лихостью, то отряд давно бы попал в одну из гестаповских ловушек. Наше оружие не только автоматы и мины, но и осторожность и выдержка. А тебе я вот что хотел бы сказать. Слушай и запоминай. Если в отряде есть тот, о ком намекалось в сообщении от пленного оберста, то ему уже пора появиться на свет. Если он сейчас не сообщит о наших координатах, то весь смысл его заброски к нам пропадает. По оперативной обстановке, они уже больше не могут ждать. Ну самое большее — еще два-три дня. А для того чтобы сообщить, надо отсюда уйти. Но у нас все на строгом учете. Так что, как мой главный разведчик, ты тоже смотри в оба.

— Понятно, командир!

— Вот так, Станислав Иванович...

Топорков не успел закончить фразу, как в землянку влетел Матюшин.

— Беда, командир! В мастерских убит Серегин. Лейтенант Бармин исчез.

Пока они быстро шли к ремпункту, подрывник объяснял:

— Забеспокоился я, будто что-то ударило меня... Вбегаю... Парень лежит на верстаке, грудью к тискам привалился, в спине нож. Немецкая финка с костяной ручкой у лейтенанта была... Я сразу к стеллажу, там, знаю, бомба-сотка лежит, стокилограммовка, значит, без взрывателя она. Ну сразу увидел — толовая шашка к ней прижата, засунута между стенкой и бомбой, и шнур уже горит. Ну, я обрезал...

Паренька унесли, он был убит наповал. Обследовали мастерские, больше ничего не нашли. Командир сразу же поднял по тревоге весь отряд и всех бросил на поиск. Проверили каждый метр вокруг лагеря до самых дальних постов. По тропам никто не уходил из отряда, все часовые были на своих местах. Но самое удивительное, что и по снежной целине тоже никто не уходил — новых следов после вчерашнего снегопада там не было.

Все оставшееся светлое время, пожалуй, часа четыре, вся команда отрядных разведчиков во главе с Хохловым продолжала поиск. Поговорили со всеми, кто в то время стоял на посту. Стояли везде по двое, никто никуда не отлучался и ничего не видел и не слышал. Значит, по тропам никто не ушел. Это было однозначно. Очень внимательно обследовали снежную целину. Никаких следов. Ни человеческих, ни конских, ни даже звериных. Никаких. Осмотрели все землянки, жилые и подсобные, конюшни и все прочее, где мог укрыться человек. Ничего подозрительного не обнаружили.

Хохлов долго беседовал с лейтенантом Галкиным. Тот тоже ничего такого, что хоть чуть прояснило бы обстановку, сообщить не мог. Он только утверждал, что Бармин человек надежный, верный, что предателем он никак не может быть. Он проверен концлагерем, совместным побегом с ним, Галкиным. И он, Галкин, никак не может поверить в то, что Валя Бармин убил подрывника и скрылся...

Игнат вместе с Хохловым внимательно осматривал место убийства, пытался принюхаться к рукоятке ножа, чтобы запомнить запах того, кто воткнул этот нож, но мешал едкий, вязкий дух тола. Его здесь разогревали, и этот запах пропитал все вокруг. Для всех он казался слабым, незаметным, большинство людей его вообще не чувствовали, но Игнату он лез в ноздри, густой, тягучий, какой-то прогорклый... В общем, не удалось даже выделить, отличить запах человека, державшего рукоятку, от других запахов.

До обнаружения исчезнувшего офицера или его следов в лагере было объявлено особое положение, отменяющее все: запланированные заранее выходы на задания, выходы разведчиков. Караулы были удвоены, и это тоже приказано было соблюдать опять же до прояснения дела с исчезновением лейтенанта Бармина.

Весь лагерь молчаливо бурлил. С наступлением темноты никто, даже те, кто сменился с караула, не спали. Вот-вот командир объявит о свертывании лагеря. Но командир не объявлял, потому что исчезнувший пока что не ушел из расположения отряда. Это было ясно.

Часов в десять вечера к Игнату пришла Оля Оль-шина. После того, как выяснилось, кто такой Хромой и что за человек сам Игнат, она испытывала чувство неловкости перед ним за свои подозрения, и он ей нравился все больше, как самый необычный среди самых отчаянных в отряде — среди разведчиков. Они дружили. Но побыть вместе, посидеть, поболтать удавалось очень редко. Оля знала о заданиях, которые он ловко выполнял, о его смелости, выдержке, обо всем.

В отряде были еще женщины, пожалуй, человек десять разного возраста — от девушек до старух. Работали на кухне, занимались стиркой, радистка тоже была девушка. Но Оля Ольшина среди них выделялась не только своей молодостью, ей ведь было всего шестнадцать, но и необычной серьезностью, даже замкнутостью, не свойственной такому юному возрасту.

Разведчики, с которыми Игнат жил в землянке, не испытывали той мужской ревности, которая бывает, когда девушка среди многих мужчин часто общается только с одним. Товарищи понимали, что Оля выходила его, когда он болел, и потом, война, ежедневный смертельный риск часто делает людей благородными и независтливыми, чего не скажешь о размеренной мирной жизни. Да и Оля понимала, что каждый раз, уходя на задание, Игнат может уже больше не вернуться... Она переживала за него, пожалуй, больше, чем за всех остальных, но, конечно, не подавала виду.

— Здравствуй!

— Здравствуй, Оль...

— Ну, что теперь будет?..

— Ищем... Все ищут...

— Дела... Не помню ничего такого с самого начала. Такого в отряде еще не было...

— На то и война, Оленька.

— Найдут?.. Найдете?..

— Постараемся.

Ни о чем другом говорить не хотелось. Все мысли были заняты только этим. Под угрозой было само существование отряда, его борьба с врагом. Все, даже Оля, понимали: тот, кто убил подрывника, ну этот лейтенант Бармин, и убил и сбежал только потому, что хочет выдать отряд, сообщить место его расположения немцам. И поэтому надо найти, поймать предателя или свернуть отряд и перебазироваться на другое место.

— Ну, я пойду, Игнат.

— Иди.

Она протянула ему руку, он взял ее в свои ладони — теплую, тонкую, нежную, маленькую — и долго, очень долго держал, волнуясь, слыша сильные и гулкие удары своего сердца и испытывая невыразимую сладость от этого волнения. Пэтом Оля ушла, и Игнат думал о ней, о сбежавшем лейтенанте и убитом молодом парне-подрывнике, вспомнил Седого, вожака, встреченного вместе с его стаей в поле по дороге с задания в отряд, своего Хромого и всю ночь до рассвета не смог заснуть.

15. ЧУЖАЯ КРОВЬ

Едва стало рассветать, а Игнат уже занимался поиском. Почти ползая на четвереньках, он внимательно осматривал снег вокруг землянки ремпункта. Так получилось, что вчера до темноты он этого не успел, потому что вместе со всеми разведчиками обследовал подходы к лагерю. А сейчас наконец занялся изучением местности вблизи центра вчерашних событий.

Ему и сейчас надо было торопиться, потому что ярким днем он плохо видел. Летом хорошо разбирал следы, видел все мелочи и днем. Но зимой белый снег ослеплял его даже в пасмурную погоду, хотя и не так, как в солнечную. Да и в темноте разбирать следы не очень удобно было. Все-таки самые мелкие мелочи он, как волк, замечал лучше всего в сумерках. И вот в утренних рассветных сумерках у него и было минут тридцать времени для самого удобного разбора следов.

Вокруг землянок всюду петляли тропы, исхоженные, истоптанные, а между ними стояли ели и сосны и лежали глубокие снега. Местность, где располагался отряд, была и ровной, и бугристой, но лес рос всюду. Поляны для такого дела не годились, лагерь на поляне можно засечь с воздуха.

Игнат осмотрел все обочины тропинок и вдруг на повороте тропы, где снежная целина круто уходила под уклон, заметил на сосне след... Он замер, как ищейка, и стал еще более тщательно рассматривать и Дерево, и снег вокруг. В двух метрах снежный покров круто уходил вниз, в маленькую лощинку, забитую мелкими елочками, вершинки которых торчали не выше уровня тропы, что проходила по склону бугра. Так что дальше двух с половиной метров с тропы уже не было видно снежной поверхности, исчезавшей в лощинке. А вся целина от тропы до овражка была чистой, потому очевидно, что никто здесь с тропы в сторону не сходил. Но Игнат увидел, что снег, наметенный на одну сторону сосны, имеет едва заметную узкую поперечную полоску, которую нельзя нанести, задев рукой или чем-то еще случайно. Сосна стояла в двух метрах от тропы. Может быть, кто-то прыгал с тропы и ненароком задел свежий снежный слой на стволе. Ни падающая шишка, ни птица не могли оставить такого следа. Игнат принюхался и уловил стойкий запах замерзшей крови...

До землянки разведчиков было недалеко, но там Хохлова не оказалось, Игнат нашел его в штабе, и через минуту оба они и еще один из разведчиков уже стояли возле этого дерева.

В трех метрах от тропы в глубоком снегу склона овражка лежал труп лейтенанта Бармина...

— Углов, за мной! — крикнул командир, и, оставив на месте третьего разведчика, они бросились в конюшню.

Станислав Иванович мгновенно все понял, а Игнат по его действиям тоже сообразил, но было, пожалуй, поздно. Галкина на конюшне не было, никто его с утра здесь не видел, хотя именно здесь он и должен был находиться. Быстро схватив двух коней под седлами, разведчики поскакали к передовым постам. Посты были сменены в восемь часов, а сейчас около девяти. Проверили два поста, там ничего тревожного часовые не видели.

Третьего поста возле тропы не оказалось. Разведчики нашли часовых, дежуривших в паре, в пяти метрах от тропы в снегу. Оба были убиты ножом. Один в спину, другой — в горло...

При беглом осмотре Хохлов сразу же сказал, что в обоих ножи были брошены. Второй даже успел обернуться, он и получил нож в горло...

Топорков приказал седлать всех имеющихся лошадей, и несколько верховых групп по десять-двенадцать человек ускакали в предполагаемом направлении пути Галкина. Одновременно было приказано свертывать лагерь, готовиться к передислоцированию. Однако приказа разбирать и снимать, например, печи из железных бочек и кое-что еще, что делается в последний момент, такого приказа пока не поступало. Была еще надежда поймать беглеца.

И тут вдруг выяснилось, что сегодня перед рассветом не кто иной, как лейтенант Галкин, приходил к радистке. Он заглянул в землянку, но его встретили неприветливо, потому что приказом Топоркова заходить в землянку с радиостанцией посторонним запрещалось. А после объявления отряда на особом положении из-за исчезновения лейтенанта Бармина охрана рации и радистки была усилена: у входа стояли двое часовых с автоматами, а внутри дежурил вместе с радисткой шифровальщик. Галкину позволили заглянуть из уважения к нему как офицеру, но войти не разрешили. Он сделал вид, что хотел полюбезничать с радисткой, молодой, миловидной девушкой, с которой был едва знаком, но разочарованно развел руками и ушел. После этого его не видел никто.

Командир с комиссаром и начальником штаба совещались. Конечно, меры, принятые командиром, были не лишними. Иначе и радистка была бы убита, и рация уничтожена. Но наружную охрану, усиленную и, казалось бы, надежную, этот Галкин сумел переиграть. И ребят было жалко до боли: как обидно погибли, у себя на базе, можно сказать, дома. И главное, если его не удастся поймать, то надо срочно сниматься и уходить в глубь леса. После того, как сообщение поступит в гестапо, уже часа через три-четыре каратели могут быть здесь...

Дед Елисей поставил сани у дерева и пошел за хворостом. Был полдень, у полицаев — обед, а у деда — время связи. За пятнадцать минут его отсутствия записку заменили. Отъехав с километр, он остановил сани, извлек и прочитал записку. Смысл шифровки был такой: «Готовимся к смене стоянки. Подробности сообщим позже. Галкин — провокатор, ему удалось бежать из отряда. Будьте осторожны. Одиннадцатый».

Топорков никогда раньше не писал «будьте осторожны», и это удивило деда. «Напугал их этот Галкин, елки-палки,— подумал он,— «опасен»... Каждый провокатор опасен. Мы тоже не лыком шиты».

Он аккуратно отогнул часть записки, адресованной ему, прогладил ногтем, оторвал и тут же сжег. Оставшийся листок с запиской уложил в тайник. Он был осторожен.

Нахлестывая своего мерина, дед Елисей ехал в полицию и думал, чем же может обернуться для подпольщиков и для него самого побег этого Галкина. Он знал, что это лейтенант, то ли пехотный, то ли артиллерийский, в общем, один из двух, направленных подпольем в отряд. Пожалуй, натворил там бед, гад, да и теперь меняют место из-за него. А в городе все, кого он видел, должны теперь попрятаться. Надо было срочно ехать в город. Через час там контрольное время связи. А про самого-то деда этот Галкин наверняка ничего не знает... Это-то ясно. «Королевич» у Топоркова — под большим секретом. Да... Надо срочно ехать. А как объяснить поездку начальству? Он подумал немного и вместо полиции свернул к своему дому.

Извлек из-за печки припасенную на черный день бутылку самогонки, сунул ее в сено и, не подъезжая к зданию полиции, погнал Руслана по дороге к Верховску. Пропуск у него есть, как у служащего в полиции возчика, а своему начальнику он уж сумеет объяснить, что знакомый старик в городе обещал ему бутылку самогонки. Вот эту бутылку и отдаст полицаю. А тому больше ничего и не надо.

— Конечно! Срочно пропустить! — Хорст вскочил, открыл шкафчик, извлек бутылку коньяку. Нажал кнопку, дверь приоткрыла секретарша. — Кофе. Две больших чашки, погорячей!

— Слушаюсь!

Дверь закрылась и сразу же отворилась снова.

— Хайль! — Он был в разорванной и окровавленной шинели советского офицера, прошел в кабинет Хорста, как в свой, устало плюхнулся в кресло.

Все это было очень неприятно штурмбанфюреру, потому что это был его кабинет, и еще более потому, что вошедший был ниже его по званию да и намного моложе... Но Хорст, опытный, видавший виды гестаповец, хорошо знал силу, и влиятельность эмиссара главного управления и всячески старался произвести на него выгодное впечатление.

— Рад вас приветствовать, гауптштурмфюрер! Рюмку коньяку? Сейчас будет кофе.

— Благодарю.

— Как вы? Не ранены?

— Нет. Это чужая кровь.

— Всегда приятней видеть чужую кровь, чем свою. Хартман принял шутку штурмбанфюрера, но не улыбнулся, а просто кивнул.

Секретарша, в черной форме шарфюрера СС, внесла на подносе кофе и по знаку шефа учтиво поставила на столик возле кресла, где сидел гость.

Хорст подвинул второе кресло и сел рядом. Гость пил кофе и молчал. Осторожно молчал и хозяин кабинета.

— Штурмбанфюрер!

— Да?

— Теперь можете взять всех тех, чьи адреса в городе я вам оставил перед уходом в лес.

— Сейчас?

— Немедленно, а то могут уйти. Хорст встал и снял телефонную трубку.

— Шнабель? Выезжайте немедленно по тем трем адресам. Да-да! Всех, кого там застанете. Да! И оставьте засаду. И сразу же доложите. Герр гауптштурмфюрер — у меня. Все!

Хартман снял шинель, бросил ее на подлокотник кресла, отпил несколько глотков кофе. Рюмка коньяку перед ним на столике оставалась нетронутой.

— А знаете, штурмбанфюрер, операцию можно начинать. И как можно быстрее. Мы уже сейчас можем не успеть. Но надо попробовать.

Хорст снова позвонил.

— Вилли? Да, это я! Начинай операцию «Ликвидация». Чтоб через двадцать минут люди были готовы. Я повторяю: выезд через двадцать минут. Да, весь батальон. На бронетранспортерах.

С минуту в кабинете стояла тишина, только было слышно, как гость снова хлебнул кофе.

— Вы, Вальтер, поедете в гостиницу? Моя машина внизу. Только покажите на карте эту их базу...

— Я буду руководить операцией.

— Но вы устали, Вальтер...

— Ничего. Я привык. Вы, штурмбанфюрер, можете остаться здесь.

— Хорошо, если вам так удобней...

— Удобней.

«А он со мной не очень-то церемонится,— с досадой подумал Хорст,— и действительно, чем-то напоминает удава...»

— И еще, штурмбанфюрер, пусть ваши люди дежурят у рации. Еще лучше, если вы сами.

— Хорошо, не беспокойтесь. Я буду наготове.

— И пусть мне принесут мою форму.

16. ОБЛАВА

Бой уже затихал. Только кое-где в лесу звучала автоматная очередь. И «шмайссеры», и ППШ. Но из «шмайссеров» стреляли и наши тоже.

Игнат лежал на утоптанном снегу, ожидая, что немцы начнут прочесывать ельник на склоне длинного холма, где он расположился. Если пойдут сюда, то надо будет дороже взять с них за свою голову. Потому что с Кулешовым никак не уйти. Его надо тащить, у него обе ноги ранены. А с таким грузом разве уйдешь от них. Они-то налегке...

Игнат разложил на снегу гранаты, четыре штуки — две своих и две кулешовских, автоматные диски, приготовился. Он слышал, как где-то в полукилометре звучали команды на гортанном языке оккупантов. До него отчетливо доносился, будто звучал рядом, лай овчарок-ищеек. Их было три. По звуку лая Игнат понял, что они на длинных «следовых» поводках.

Большого боя, можно сказать, и не было. Передовые группы немцев, спешившие к лагерю, вступили в перестрелку с прикрытием отряда. Смяли прикрытие... Партизаны, прикрывавшие отход, рассыпались, отступая среди густого и глухого ельника. Были потери у партизан, были. Но почти весь отряд все-таки успел уйти. Топорков остался верен себе.

И сейчас каратели перегруппировались и начинали прочесывать лес, чтобы выловить всех, кто не успел скрыться — раненых или отрезанных от своих цепью немцев. Однако светлое время уже кончалось. Свет дня еще оставался в лесу, но приближающиеся сумерки сделали снег серым, а елки черными, и было понятно, что в распоряжении карателей осталось не более получаса. Но они находились совсем рядом, в пяти минутах хода. Да еще с собаками... Собаки... Вдруг Игната осенило! Неожиданно к нему пришла мысль, которая обещала шанс на спасение.

Васька лежал на спине и кусал губы, чтобы не стонать. Бинты на ногах пропитались кровью и были наполовину красными...

Игнат быстро встал, приложил ладони ко рту, чтобы звук был громче и пронзительней, и завыл...

Погода стояла тихая, безветренная. Еще с полудня мороз стал крепчать, и сейчас в промерзшем и застывшем воздухе звук воя был отчетливым, ясным и катился далеко.

Хартман молчал, но командир карательного батальона видел его недовольство, раздражение, которое проявлялось во всех его движениях, в походке, в плотно сжатых губах.

Партизанский отряд ушел, потеряв убитыми всего несколько десятков человек. Хартман приказал взять двух-трех пленных, хотя в таких операциях он пленных не брал. Но на этот раз ему не надо было заботиться о сохранении своей собственной скрытности, потому что его уже и так знали в лицо, знали, что не погиб, а ушел. Так что пленные могли быть только «языками». Но никак не получалось с пленными. Все, кого немцам удалось обнаружить, были мертвы.

Комбат карателей, молодой щеголеватый гауптштурмфюрер, равный по чину с Хартманом, приказал солдатам прочесать холм слева и потом, если успеют до сумерек, лощину справа, заросшую молодым сосняком.

И вот впереди на этом лесистом холме неожиданно завыл волк. Громко, протяжно, пронзительно. И сразу же овчарки, рвавшиеся вперед, остановились, заволновались, поджали хвосты.

Волк снова завыл, и где-то в стороне, может, километрах в трех, ему откликнулись несколько волчьих голосов, протяженно завыли, то сливаясь в хор, то вытягивая поодиночке унылую песню зимней тайги.

Еще в юности Хартман часто слышал волков, их было немало в Поволжье, и сейчас он был уверен, что это не шутка партизан, хотя такая шутка не нужна и нелепа. Солдаты ведь не боятся волков. Выли самые настоящие волки. Сначала он удивился, потому что звери обычно сторонятся выстрелов, уходят в глубь леса. Но сейчас было короткое затишье, а волки в этих лесах все-таки привыкли к стрельбе, да и приближались сумерки — волчья пора. И потом, если ошибается он, то собаки ошибиться не могут.

И он решил не гонять впустую солдат по склону, а использовать оставшееся светлое время для прочесывания лощины. Потому что волк никогда не будет выть там, где рядом с ним — люди. Значит, на склоне партизан нет. Да и овчарки теперь уже не пойдут туда, даже если их заставлять. Вон как поджались...

Он распорядился, и цепи солдат повернули в другую сторону...

Когда немцы стали удаляться и когда гортанные выкрики команд и собачий лай были уже едва слышны, Игнат понял, что пронесло. Облава прошла мимо. Он собрал гранаты и диски, поднял раненого товарища, взвалил на спину, держа его за одну руку, и понес. Кулешов был для него не тяжелым, хотя минут через десять Игнат все равно взмок. Он хорошо уже знал местность вокруг покинутой лагерной стоянки, знал и маршрут отряда, но догнать своих удалось только к утру.

Отходящие партизаны уже несколько часов были на отдыхе, а Игнат шел всю ночь, позволяя себе только короткие остановки. Несколько раз Васька просил бросить его, настаивал, требовал, но Игнат ему говорил:

— Дурак ты, Васька, а не разведчик. И тот надолго замолкал.

...Кулешова сразу устроили на сани, и здесь же на стоянке врач довольно долго занимался его ногами. До места оставалось часа три хода, там, сказал доктор, Ваське сделают операцию, и все будет в порядке. Хорошо, что Игнат еще в лесу забинтовал ему ноги и остановил кровотечение.

Хохлов долго обнимал Игната, радовался, что и сам Углов уцелел и что Кулешова спас.

— Ну и мерзавец этот Галкин,— сказал Станислав Иванович,— а может, он и не Галкин вовсе... Вон как четко, гад, сработал... Но наш командир опять на высоте, опять перехитрил их... Почти все ушли. Только вот кто в прикрытии был. Там и мои разведчики тоже... Шесть человек всего вернулись. Если считать вместе со мной. Вот и вы теперь, слава богу. Теперь уже, значит, восемь нас.

— Я слышал, что переход еще часа на три и придем?

— Да, тут недалеко уже. Командир решил поставить лагерь в районе Серой пади. Не знаешь?

— Слыхать-то слыхал, а вот бывать не приходилось.

— Конечно. Боев ведь там не было.

— Будем надеяться, что и не будет.

— Будем.

17. РАСШИФРОВАННЫЕ ИНИЦИАЛЫ

Хорст хлопнул дверцей своего «оппеля» и вошел в подъезд гостиницы. Два солдата с автоматами щелкнули каблуками и вытянулись. В гостинице жили немецкие офицеры, и поэтому она охранялась. И снаружи, и внутри постоянно находились часовые. Посторонних там не было — только немцы. Кое-что переоборудовали, переделали на немецкий лад. Например, номер, где поселили Хартмана, был трехкомнатным, сделанным из трех номеров. Это был специально подготовленный номер для гостей из Берлина. После того, как в стенах были прорублены двери, комнаты покрашены и переоборудованы, начальник гестапо, еще прежний, лично сам все проверял, несколько раз приезжал, заставляя доделывать, подправлять, с истинно немецкой дотошностью и педантизмом. Но прекрасно подготовленный номер для гостей «сверху» не спас его карьеру. Его все равно отправили командиром роты эсэсовцев на передовую.

Хорст грузно поднимался по лестнице. Берлинец на сей раз сразу после операции приехал в гостиницу и попросил Хорста прибыть к нему. Это было, конечно, хамством. Но делать было нечего, и тот приехал.

Хартман сидел в кресле, напротив стояло второе мягкое кресло. На столике перед ним в хрустальной вазе торчала небольшая ветка молодой сосны, сильно пахнущая свежей смолой. Он любил природу.

— Гутен таг! — сказал Хорст и сел в молчаливо предложенное ему кресло. Он посмотрел на сосновую ветку, подумал, что мог бы этот «Удав» и рюмку коньяка ему предложить. У него в шкафчике и французский, и русский коньяк есть — сам Хорст обеспечивал перед его приездом.

— Давайте! — коротко буркнул Хартман, не отрывая взгляда от пуговиц на мундире начальника гестапо. Тот услужливо раскрыл портфель, извлек тоненькую папку и протянул ему.

— Вот здесь сначала идут списки всех, кого мы брали, отдельно — тех, кого удалось раскрыть. Вот это список всех ликвидированных за последние три месяца. Отдельно, справа,— отправленных в концлагерь. Фамилии, клички в подполье, связи. Посмотрите: это схемы и списки — система их связи. Часть системы, то, что мы знаем. Но они уже все поменяли. Они это делают мгновенно, сразу же после арестов. Но есть у нас кое-что и свеженькое...

— Так... Понятно. Сколько ваших агентов в подполье?

— Пока трое, как и было. Вы же знаете. С вами было четверо, Вальтер.

— Хорошо.

Хорст молчал по поводу неудачи операции «Ликвидация». Молчал и берлинец. Он понимал, что Хорсту уже обо всем доложил командир карательного батальона, и не считал нужным докладывать об этом сам. Тем более, что этот болезненно самолюбивый толстяк наверняка втайне торжествует, что он, берлинский эмиссар, не сумел подготовить и успешно провести операцию. Но Хартман был молодой, самонадеянный, и он не боялся ответственности, он был уверен в своих силах. Потому и взял непосредственное руководство на себя. Но так уж получилось, что, пожалуй, впервые за последний год у него сорвалось. Партизаны с незначительными потерями ушли от них. Он и сейчас думал о причинах. Как же ему, опытному разведчику, не удалось незаметно ускользнуть из отряда? Все дело, конечно, в этом сверхосторожном Топоркове. Даже если бы и бомба-сотка сработала и замела все следы — вроде как по неосторожности подорвались,— даже и после этого все равно не удалось бы незаметно скрыться, совсем не оставив следов. Хорошо еще, что вообще он, Хартман, смог вырваться оттуда...

— А кто это — «Королевич»? — Он одновременно со своими мыслями о сорванной операции внимательно читал документы, подложенные ему в папку, он уже давно привык так работать. Все эти дела были тесно и сложно связаны между собой, и, думая об операции и партизанах, просматривая и анализируя списки и описание проведенных в городе акций, читая донесения агентов, он ассоциативно нащупывал связь между лесом и городом, пытаясь уточнить, выделить, разгадать каналы, по которым быстро и точно проходит обмен информацией между лесом и городским подпольем. А такой обмен существует. Именно быстрый и точный. Потому что после бегства его из отряда, Шнабель, нагрянувший на явки еще с утра, до карательной операции, никого взять не успел. Там уже были предупреждены...

— А это, Вальтер, как я полагаю, их связной. Но... Только псевдоним и знаем. Больше пока ничего. Агенты сообщают, что в подполье «Королевича» не знает никто. Шнабель по моему приказу провел целое расследование по одному «Королевичу». Если бы удалось выйти на эту связь, то это многое бы облегчило в нашей работе. Судя по всему, «Королевич» — основной связной, регулярный. Потому и надежно засекреченный. Его, видимо, знают только руководители подполья и отряда. И вот пока Шнабелю ничего не удалось прояснить...

— А что он конкретно сделал?

— Допросил, проверил десятки людей. И облавы, конечно. Ну а допрашивать он умеет.

— Надо думать, штурмбанфюрер, а не только действовать. Думать надо!

— Конечно, конечно, Вальтер.

Хорсту казалась правильной выбранная им линия поведения с этим разведчиком из Берлина. Предупредительно-уважительный тон с едва заметными отеческими нотками — все-таки Хорст намного старше. При такой манере общения можно и хамства гостя снисходительно не заметить.

— Вот эти списки, штурмбанфюрер, должны быть подробными. Не только подозреваемых, но и всех остальных надо писать со всеми данными. Фамилия, имя, отчество, а у вас тут инициалы. Год и место рождения, адрес, национальность, чем заняты сейчас — все это есть. А вот вместо имени-отчества — инициалы, только начальные буквы. Это — не работа.

— Но ведь они все служат в полиции, мы их проверяли.

— Тем более. И прошу это сделать немедленно, расшифровать инициалы.

— Хорошо, Вальтер.

Через час Шнабель привез перепечатанные заново списки и, щелкнув каблуками, удалился.

— Так... Так... А вот вам и «Королевич».

— Кто?! — лицо Хорста вытянулось, стало овальным.

— Федотов Елисей Макарович. Родился в 1878 году в деревне Марковка, там и живет. Может, конечно, и не он. Работает в полиции возчиком. Очень удобно для связного. И пропуск есть, и на лошади — быстро. Вполне может быть этим самым «Королевичем».

— А почему вы...

— Потому что разведчик, да и контрразведчик, работающий на территории России, должен бы знать русскую литературу. У знаменитого их писателя Пушкина есть такой герой — королевич Елисей. А имя очень редкое. Во всех ваших списках всего один Елисей. У Пушкина это звучит так: «И жених сыскался ей, королевич Елисей». Так что жениха надо брать, раз уж сыскался. У русских подобное случается, особенно у образованных. Могут даже подпольную кличку дать по своим литературным ассоциациям. Тем более — старик, и — «Королевич». Вроде бы хорошо зашифровано, не разгадать. У разведчика-профессионала, разумеется, такого не бывает. Профессионалы рассчитывают на несколько ходов дальше... Может, конечно, и не он. Но проверить надо срочно. Взять его, этого Елисея, и, как полагается, всерьез допросить.

Немец оказался прав. Комиссар отряда до войны работал учителем в школе. И мирная эта профессия все время напоминала ему о школе, о литературе, которую он преподавал. Он любил Пушкина и, вспомнив королевича Елисея, предложил тогда для деда такую кличку. Это было ошибкой. Но разве мог он знать, что в гестапо вести расследование будет человек, который помнит строки из Пушкина наизусть...

18. СЕРАЯ ПАДЬ

Игнат стоял на посту вдвоем с другим разведчиком — охранял подступы к лагерю. В наряд ходили все: и подрывники, и разведчики, и конюхи, в общем, все, кроме старших командиров.

Наползали сумерки, в лесу затаилась звонкая морозная тишина. Разведчики стояли сбоку от тропы, прислонившись к толстой сосне. Воротники полушубков были подняты, но это не мешало вслушиваться в густеющую мглу леса.

Лагерь уже обустроился, на это ушло несколько дней. Рыть землянки было непросто, земля промерзла, и приходилось разогревать ее кострами. Это делали днем, строго соблюдая все предосторожности: клали сухие дрова, хворост, чтобы не было дыма, внимательно слушали лесную тишину — нет ли звука самолета, не прилетит ли немецкая «рама», самолет-разведчик. Топорков со своей обычной аккуратностью организовал добротную маскировку и надежную охрану. Новая стоянка была по прямой не намного дальше от города, чем прежняя, однако добираться к ней было намного сложнее. Зимние лесные дороги петляли, крутились, пересекали овраги, замерзшие реки, густые труднопроходимые заросли, заметенные глубокими снегами холмы. А летом топкие болота вообще закрывали пути в Серую падь. И только тайные тропы, ведомые немногим, могли связать отряд с внешним миром в летнюю пору.

Ночь опутала хвойные лапы жгучей и мерзлой мглой. Настороженно замерцали острые звезды. И вот вдалеке внезапно завыл волк. К его одинокому голосу присоединились еще и еще голоса собратьев. И вой, многоголосый, тягучий, усиленный эхом пустынного зимнего леса, покатился по ночи, зажигая мглу тревогой и печалью.

Игнат слушал голоса волков, сдерживая волнение. Сердце, как обычно в такие минуты, учащенно билось...

— Воют... — негромко сказал напарник. Игнат не ответил. Он стоял спиной к нему, стараясь подавить волнение. Но справиться с собой ему никак не удавалось. Его товарищ, как и другие разведчики, знал про волчьи особенности Углова и молчал, также вслушиваясь во тьму, в певучий хор ночных властителей зимней тайги.

И вот настала та минута, когда Игнат должен был ответить, откликнуться на далекий призыв, когда он уже не смог подавить в себе чувства причастности к дикому лесу, волнующего, бурлящего чувства, безудержно рвущегося наружу. Он бы и не боролся с этим чувством, если бы рядом не было напарника. Но все равно оно оказалось сильней его самого.

Игнат сделал два шага, встал на тропу, вскинул голову к звездам и завыл...

Раскатисто и пронзительно прозвучал его вой, заметался между елями и ушел в ночь, туда, к чужой, незнакомой стае, которая подхватила и повторила его призыв, утраивая и учетверяя унылый и грозный волчий вой, проникающий под каждый куст и в каждый овражек и долетающий, пожалуй, даже до ярких и низких звезд, дрожащих синим огнем над самыми вершинами черных и несокрушимых ночных елей.

Через несколько дней Игнат снова услышал волчий вой. Он возвращался с задания, были утренние сумерки, мгла начинала редеть, до лагеря оставалось идти не больше получаса. Лыжи легко скользили по накатанной лыжне, когда в полукилометре от него завыл волк.

На этот раз голос показался знакомым. Прислушавшись, Игнат узнал Седого. Ему подвывали еще пять волков его стаи. Игнат отозвался два раза, вытянул длинный волчий отклик, сошел с лыжни и двинулся к стае. Ему казалось, он чувствовал, что Седой зовет его, именно его, Игната, человека, который понимает язык волков.

Минут пять он шел молча, потом снова откликнулся, остановившись, завыл. И снова двинулся к стае.

Он увидел их еще из-за деревьев. В сумерках ему хорошо была видна стая, сгрудившаяся возле двух сваленных деревьев. До волков было метров сто, не больше, и вдруг Игнат, глянув дальше, увидел самолет...

Заметив Игната, звери смолкли, стоя вокруг Седого. Разведчик остановился, вскинул голову и снова протяженно взвыл. И снова Седой откликнулся ему. Тогда он молча и не спеша двинулся к самолету, проходя прямым путем мимо стаи, метрах в десяти от нее.

Он шел и не смотрел на них, наблюдая только боковым зрением. Только молодые волки вертят головами. Вожаки наблюдают незаметно, не поворачивая головы. Все должны видеть и знать, что вожаку никто не страшен, что он никого не опасается из-за силы своей и мудрости и потому ни на кого и не смотрит. Но признает их, откликается им, уважает их угодья, охотничью территорию.

Звери провожали его глазами. Он видел, чувствовал это. Он как бы всем своим существом ощущал сейчас эти сложные отношения между ним и стаей, он воспринимал волков как людей, так же, как они, принимая его как волка, видели все-таки, понимали, что он __ человек. Одновременно — и волк, и человек. Не опасались его, но и считались с ним много больше, чем с простым волком-одиночкой, прекрасно понимая силу волка-человека.

Они знали, что самолет принадлежит людям, понимали, что этот огромный предмет, громоздящийся в сугробе, имеет отношение к нему, к человеку-волку, может быть, нужен ему. Потому вожак и позвал его сюда, возможно, чтобы этим самым вызвать его расположение.

Игнат прошел к самолету. Машина брюхом утопала в снегу, едва возвышаясь крыльями над сугробом, слегка наклонившись на один бок. Еще издали он увидел фигуру летчика, голова которого была безжизненно наклонена вперед и набок.

Это был небольшой самолет, на хвосте и фюзеляже отчетливо виднелись красные звезды. Углов не особенно разбирался в авиации, но и ему было понятно, что это не пикирующий бомбардировщик и даже не истребитель.

Несмотря на свою немалую силу, и пользуясь ножом, Игнат долго не мог отодвинуть фонарь кабины, который заклинило, видимо, при падении. Но когда это удалось, он даже замер на миг от удивления: в кабине в форме летчика сидела девушка... В светлых утренних сумерках он отчетливо видел ее красивое мертвенно-бледное лицо. В первое мгновение решил, что летчица мертва, но почти сразу же уловил чутким ухом, что она дышит.

Тишина была глухой и глубокой. Волки стояли на прежнем месте не шелохнувшись и внимательно смотрели на Игната.

В кабине не пахло кровью, и летчица как будто не была ранена, но она оставалась без сознания, пожалуй, уже давно, может быть, с момента посадки самолета, его мягкого падения в снег.

Судя по всему, немцы обстреляли самолет где-то возле Верховска, он был поврежден, и летчица посадила его в лес, лишь бы не к немцам. И, пожалуй, чистая случайность, что машина не разбилась о деревья и спланировала в глубокий снег на небольшой лесной поляне в районе Серой пади.

19. НАХОДКА СЕДОГО ВОЛКА

Бронетранспортер развернулся на дороге и стал напротив дома, метрах в двадцати от забора.

Дед Елисей, еще издали увидев подъезжающую машину, сразу понял, что немцы приехали за ним. Ясно, что из Верховска, в деревне не было бронетранспортеров.

Он в это время чистил снег во дворе, Руслан, стоя с санями, дремал возле калитки. Было послеобеденное время, слегка кружил мелкий снежок, и стояла спокойная тишина, даже не лаяли собаки.

Дед мгновенно снял снег лопатой с тайника возле забора, сковырнул подмерзший слой песка, взял гранаты, развернул тряпки, в которые была завернута каждая, уложил их рядом на снег и присел за забором. Узкие щели между широкими досками позволяли ему наблюдать за происходящим. Его же немцы с улицы увидеть не могли.

Когда Шнабель и солдаты спрыгнули на снег, дед уже приготовился дорого отдать жизнь. Идти под арест в гестапо он не собирался.

Немцы не сторожились. Они приехали брать одного-единственного старика по подозрению в связях с партизанами, брать средь бела дня в большой деревне. Чего им было опасаться? Даже шофер выпрыгнул на снег поразмяться. В этот момент и рванула первая граната.

Дед бросил все четыре подряд, по одной, настолько быстро, насколько смог. Получилось с интервалом в несколько секунд. Две гранаты разорвались возле машины со стороны деда, одна перелетела и рванула по другую сторону бронетранспортера, а четвертая закатилась под днище машины и грохнула, добив трех солдат, успевших залечь между колесами. Так что все случилось удачно для деда, с попаданием ему, можно сказать, очень повезло. Однако все это произошло слишком уж близко от дома и саней, а «лимонка» — серьезная граната...

Руслан лежал на боку, перекосив оглобли, и хрипел. Губы его пузырились кровью. Да и сам дед оказался ранен в левое плечо. Осколок пробил доску забора, разорвал и без того рваный дедовский полушубок и застрял в верхушке плеча, залив кровью всю грудь.

Он выпрямился, шатаясь, подошел к саням, извлек из-под сена карабин и пристрелил несчастного мерина. С карабином в руках дед Елисей оглядывал результат своей работы. Офицер и несколько солдат — пять или шесть — лежали на снегу по обе стороны бронированной машины. Вот-вот могли появиться полицаи. Однако дед знал, что они обычно не торопятся туда, где стреляют.

Он повернулся к избе, чтобы в последний раз взглянуть на дом, который наверняка сегодня же сожгут. Да и Маньку надо бы отвести к соседке или хотя бы выпустить... И в этот момент глухо хлопнул пистолетный выстрел.

Шнабель убил деда выстрелом в спину. Немец умирал с осколками в животе, уткнувшись лицом в снег, но, пересилив боль, приподнял голову и увидел спину деда возле саней. Злоба оказалась сильнее боли. С трудом подняв тяжелый «парабеллум», который успел вытащить из кобуры сразу после первого взрыва, но так еще и не выстрелил из него, сжав зубы, немец прицелился и нажал спуск. Пуля пробила левую лопатку деда Елисея и вошла в его усталое и исстрадавшееся сердце...

Уже третий день летчица лежала в медпункте, и только сегодня сознание вернулось к ней.

Врач установил сотрясение мозга, которое случилось от удара головой во время посадки. Возле ее постели все время дежурила Оля Ольшина, и она первая заметила, когда летчица открыла глаза.

— Где я?

— В партизанском отряде.

— Сколько времени я здесь?

— Третий день.

Она помолчала, глядя на девочку-санитарку, обвела взглядом землянку медпункта.

— Как тебя зовут?

— Оля.

— А меня Наташа.

— Я знаю, Наталья Сергеевна.

Летчица слабо улыбнулась. Да и голос у нее был очень тихий, усталый, она говорила с трудом.

— Командир отряда все время справляется о вас. Он и сказал, как вас зовут, планшет ваш нашли и документы,— пояснила Оля.

Летчица закрыла глаза и молчала довольно долго. Потом снова почти шепотом произнесла:

— Голова очень болит и тошнит тоже...

— Это пройдет, не волнуйтесь, вы просто ушиблись. — Я не волнуюсь. А где машина и как меня нашли? Оля на миг замешкалась и стала объяснять:

— Нашел вас один разведчик, который возвращался с задания, он заметил в лесу самолет и принес вас в отряд.

— Как принес? Сам? А далеко?

— Сам. Я слышала, что километра три...

— На руках?

— На руках...

— Вот это кавалер,— улыбнулась летчица.

Оля промолчала, вдруг внезапно для нее самой горячая волна захлестнула ее лицо, она густо покраснела и, буркнув: «Извините!», выбежала из землянки...

С появлением девушки-летчицы Наташи Игнат почувствовал какую-то тревогу. Сначала за ее жизнь, потом за ее присутствие в отряде, которое будет недолгим, потому что она летчица. Он не мог объяснить себе это волнение, но чувствовал перемену, которая произошла в нем, в его душе. Это началось еще там, у самолета...

Когда он вынул ее из кабины и понес мимо стаи, он знал, чувствовал и даже чуть видел боковым зрением, что звери неотрывно смотрят, уставясь голодными глазами на его ношу. Нет, волки не охотятся на людей. Но они видели, что он несет добычу, именно так они понимали его действия. Но это была его добыча, и они тоже знали это. И только Седой, старый и мудрый вожак стаи, он один, пожалуй, догадывался, что это не добыча, а что-то другое, но тоже нужное этому сильному волку-человеку.

Игнат знал, что они не нападут, не могут напасть, потому что он заявил им о себе, утвердил себя в их присутствии, и они теперь уже знают его запах.

Когда он проходил мимо волков, он все-таки напрягся, готовый схватиться даже со стаей. И в этот момент вдруг понял, что ему несравненно дороже собственной его жизни это неподвижное тело, эта девушка, волею судьбы и волка-вожака Седого вошедшая в его жизнь. Это было совсем другое чувство, чем то, которое он испытывал прежде к Оле Ольшиной, о ней он просто забыл. Эта летчица, спасаемая им, в миг вытеснила из его сердца и памяти все, что было до нее. Так уж устроена человеческая жизнь, что однажды завладеет человеком волнение, внутренний огонь любви и привязанности, и ведет его по жизни и заслоняет от него всех остальных женщин, другую красоту и нежность, которой он уже не видит, не может увидеть.

Он нес ее на руках, держа перед собой, возле груди, потому что взвалить на спину ее было нельзя. В таком положении она не дожила бы до лагеря. И он шел, обливаясь соленым потом, несмотря на свои могучие руки. Потому что путь был неблизким.

Вечером на третий день, когда она очнулась, он навестил ее в медпункте и долго сидел при свете коптилки, любуясь ее лицом, длинными светлыми волосами, маленьким, по-детски курносым носом, пухлыми от болезни, но все равно красивыми губами.

— Так вот ты какой...

Он промолчал, чуть наклонив голову.

— Ну кто же ты, как тебя зовут? — Она говорила уже не так трудно, ей стало легче.

— Игнат. Сержант Углов я, разведчик.

— Слышала, что разведчик. А как ты нашел меня?

— Ну... Если сказать точно... Тебя не я нашел, а Седой... Волки нашли твой самолет.

— Как это — волки?

— В общем... Это долго объяснять. А сейчас тебе нельзя волноваться и разговаривать. Я потом все расскажу...

Она помолчала, раздумывая над его ответом, потом все-таки решила, что про волков — это какая-то шутка, непонятная ей из-за ее болезни.

— А я — Наташа. Игнат молча улыбнулся.

Наконец она спросила то, что хотела спросить прежде всего:

— А самолет как? — Она боялась услышать ответ. — Цел?

— Цел, не волнуйся. Совсем целый, сидит себе в сугробах.

— Это хорошо... — негромко сказала она и закрыла глаза — устала.

— Ну, я пойду...

— Нет, посиди еще... Пожалуйста.

И она взяла его руку своей горячей ладонью в слегка пожала тонкими, немного дрожащими пальцами.

20. ТРИ НОЧНЫХ КОСТРА

Хартман уезжал. Он больше не имел возможности здесь оставаться, да и все, что мог, уже сделал в этом городе. Он знал, что и как можно свалить на Хорста, а еще больше — на Шнабеля, тот не сможет написать объяснение, он мертв.

А старый и хитрый Хорст все-таки надеялся как-то заинтересовать берлинца, хотя бы напоследок найти какой-то ход, может быть. И уж во всяком случае, не раздражать. Он уже выяснил через приятелей в столице Рейха, что этот «Удав» имеет очень хорошую репутацию в главном управлении имперской безопасности, пользуется влиянием и поддержкой. Он понимал, что гость, уехав, свалит все неудачи на него, сумеет это грамотно мотивировать и сейчас надо было хоть как-то смягчить промахи и провалы в работе, дать понять этому влиятельному юнцу, что он, Хорст, еще может ему пригодиться.

Он подкатил к гостинице за час до отъезда берлинского эмиссара, чтобы проводить его. Это был их последний разговор.

— Я очень благодарен вам за помощь, Вальтер. Тот молча кивнул и продолжал пить свой кофе. Хорст тоже слегка отхлебнул поданное ему здесь

впервые угощение в виде маленькой чашечки кофе.

— Если бы не ваш опыт, нам было бы нелегко раскрыть и явки, и этого «Королевича»,— Хорст откровенно льстил,— правда, не удалось его взять живым...

И тут ХарТМан не сдержался. Накопившееся раздражение на этих упорных партизан и подпольщиков, на-свои собственные просчеты, на ленивых и бездарных местных гестаповцев — все это вдруг прорвалось наружу в резком раздраженном тоне:

— Этот идиот, ваш Шнабель, не сумел одного-единст-венного старика арестовать! Это позор! Беспомощность! Бездарность! Нежелание работать!

Хорст никак не ожидал такого выпада, тона, но, повинуясь опыту, привычке, заметил спокойно:

— Но Шнабель отдал жизнь за фюрера!

— Да кому нужна его жизнь! И отдал он ее не за фюрера, а из-за своей глупости и бездарности. Фюреру нужны не трупы, а солдаты. И солдаты толковые, особенно если это офицеры гестапо!

Первая вспышка ярости прошла, пар был выпущен, и Хартман стал немного успокаиваться. Он даже почувствовал какую-то неловкость, что накричал на старшего по чину.

— В общем, штурмбанфюрер, продолжайте действовать, дело уже сдвинулось с места, я доложу, что вы уже наводите здесь порядок.

— Благодарю вас, Вальтер!

— А за то, в чем был виноват ваш заместитель, он уже сам и поплатился.

— Это так, вы правы, Вальтер. Оба помолчали, прихлебывая кофе.

— Если найдете время, Вальтер, навестите в Берлине мой дом. Сейчас там за старшего мой брат, мы с ним владеем большим мыловаренным заводом. Брат будет очень рад, да и жена моя... Вот карточка с адресом.

— Данке.

Самолет с Хартманом на борту, направляясь к Берлину, летел над мерзлыми и заснеженными лесами и полями России, а в это же самое время в партизанском отряде тоже ждали прилет транспортного самолета.

И Игнат тоже готовился к дороге. Он уже давно собрал свой нехитрый багаж, уложил в вещмешок. Почистил и взял оружие: автомат, пистолет, два ножа и гранаты. Ребята посмеялись: мол, не в разведку отправляешься, но он ответил, что уже привык так, всегда при полном оружии, как в разведке.

Самолет должен был прилететь за Наташей. И когда Игнат загрустил, да и она, зная о близком своем отлете, тоже затосковала, внезапно пришла шифровка, вызывающая Игната. Ему было приказано лететь на том же самолете. Командование уже хорошо знало о его необычных способностях, и он отзывался из отряда на фронт, в распоряжение армейской разведки, в штаб армии.

За последние несколько дней отношения между ним и Наташей стали еще более теплыми. Все недолгое свободное время они проводили вдвоем.

Оля Ольшина с первых же минут появления летчицы в отряде уловила своей женской интуицией беду, потерю того, о ком думала почти постоянно. А через день она окончательно поняла все и еще более замкнулась, стала еще суровей и молчаливей.

А Игнат и Наташа не видели этого. Влюбленные такого обычно не замечают, нежность и внимание друг к другу заполняют все их существо. Тем более, если их отношения родились в суровый час войны, на грани жизни и смерти, да еще именно так, как получилось у них...

Запалили три огромных кучи хвороста, которые вмиг вспыхнули яркими снопами огня, и самолет, сделав круг, стал садиться.

Пообнимав боевых друзей, Игнат шагнул в кабину вслед за Наташей, моторы взревели, и машина покатилась по полю, набирая скорость.

В это же время транспортный самолет с черными крестами на фюзеляже и свастикой на крыльях уже подлетал к Берлину. Хартман думал о партизанском отряде, который впервые ему не удалось уничтожить, размышлял о своих берлинских делах...

...Игнат слушал гул моторов, и его неотвязно преследовала мысль о скором расставании с Наташей, с самым близким человеком, надолго, до конца войны. Да и то если оба доживут до этого конца, до победы. И еще он думал о предстоящих рейдах в тыл врага, о новых своих делах в разведке.

И ни Хартман, ни Игнат не знали, не могли и предполагать, что неутомимая испытательница человеческих характеров — судьба сведет их снова, столкнет в смертельной схватке при неожиданных и удивительных обстоятельствах.

Часть 3. ДУЭЛЬ

1. ЧЕРНЫЕ КЕПКИ

Все началось с неудачи, можно сказать, с очень досадной оплошки — радистка повредила ногу. Хотя и была она опытной парашютисткой-спортсменкой, но к ночным прыжкам не привыкла. Игнат же прыгал с парашютом всего четвертый раз и приземлился удачно — на поле возле опушки леса.

По законам военной разведки следовало бы послать еще одного, третьего человека, чтобы он страховал радистку буквально с момента, как она покинет самолет: прыгнул бы за ней через секунду... Но операция готовилась срочно, лишних людей не было, да Углов и радистка уже не раз бывали на заданиях, правда, не вместе. Но они оба обладали не малым опытом, вот их и отправили вдвоем.

Разведчиков выбросили вблизи лесного массива, чтобы они сразу могли скрыться в чащобе. Прыгали в темноте, по сигналу летчика. Спускались, ориентируясь по отблеску воды в реке, что протекала в районе выброски. Ими этот район был до мелочей изучен по карте.

Но Ирина ошиблась в ориентировке и, подтянув стропы, направила парашют в сторону, ее снесло к лесу, там она и повисла, зацепившись за дерево куполом. Обрезав стропы, Ирина не рассчитала высоту и основательно повредила ногу. Помешала ей и рация, весившая не менее двадцати килограммов. Еще перед вылетом Игнат хотел рацию взять себе — он ведь сильнее, но Ирина не отдала ее, объяснив, что у нее за плечами более пятидесяти прыжков с парашютом, а Игнат полетит только четвертый раз. И надо же, такая незадача — повредила ногу, до колена было больно дотронуться, теперь она не могла и шагу ступить. Что делать? С рассветом Ирина должна была подойти к реке в условленное место — возле высокой сосны с надломленной верхушкой. Сосна видна издали, и ее легко можно было найти, но Ирина не могла встать на ноги.

Она решила доползти до молодого березняка и затаиться там, ожидая прихода старшего сержанта Углова Игната. Ползти до густого и раскидистого березняка было недалеко, но Ирина не успела...

Игнат пришел в условленное место еще затемно, ждал радистку до рассвета. Не дождавшись Ирины, начал поиски ее в лесу. По голосам птиц Игнат мог еще издалека распознать место, где прячется человек, мог уловить приносимые ветерком, едва слышимые запахи. В лесу он был в своей стихии. И все же отыскал он радистку лишь после долгих поисков, когда июньское солнце уже стояло в зените и нещадно палило.

Подходя к месту приземления Ирины, Игнат ощутил острое беспокойство. И не потому, что прострекотала сорока, она могла подать голос, увидев радистку. Что-то неуловимо колюче-тревожное проникло в его мозг, защемило под ложечкой. Игнат шел совершенно бесшумно, плавно скользя между стволами осин, берез и елей, напряженно вслушиваясь в тишину леса, чутко втягивая ноздрями слабый теплый ветерок.

Он замер, когда уловил запах горелого пороха. У Ирины был пистолет, но она из него не стреляла. Он был наверняка смазан, пахло от другого оружия, от автомата или карабина и, пожалуй, не от одного.

Их оказалось четверо. Они лежали в засаде, окружив радистку с четырех сторон, поджидая того, кто к ней придет. Игнат их и обнаружил поочередно и, в основном, по запаху табака и пороха. Лежа в кустах ивняка, Игнат обдумывал создавшееся положение. Без радистки задание выполнить нельзя. Девчонку очень жаль... Но она наверняка жива. Связали небось гады. И теперь вот его караулят. Он затаился метрах в тридцати от засады, напротив одного из них... Надо ее выручать. Иного выхода нет. Но что сделаешь при свете? Близко не подобраться, а стрелять нельзя, потому что их четверо.

В лесу было не так ярко от солнца, как на опушке, даже чуть сумеречно, все-таки елки давали много тени. Игнат присмотрелся к кусту, и, наконец, разглядел голову в темной кепке. Молодое круглое лицо, наполовину скрытое листвой куста. Пожалуй, полицай. Приземление они видеть не могли, было темно, значит, наткнулись на Ирину случайно.

Около трех часов лежал Игнат замерев, не шевелился и полицай. Разведчик проверял время по хронометру. Темнеть начнет еще часов через пять.

Внезапно полицай бесшумно поднялся и крадучись двинулся к месту, где, как полагал Игнат, должна была находиться радистка. Но по шороху шагов он понял, что тип этот прошел дальше, еще к одному, кто был в засаде. Они о чем-то коротко поговорили, но слов Игнат не разобрал, все-таки далеко от него.

Игнат слышал, что они пока оставались на месте, потом первый медленно пошел обратно на свой пост. И тут Игната осенило. Он мгновенно проскользнул эти тридцать метров до места засады врага и затаился за деревом в нескольких шагах от куста, где прежде лежал тот. Игнат понял, что возвращение противника создает удобные условия для нападения. Теперь он его уже видел вблизи. Это был то ли власовец, то ли ОУНовец (* Украинские националисты.). Хотя Игнату, как разведчику, все это объясняли, но он не очень-то разбирался в разновидностях изменников Родины. Предатели и все...

Этот тип был одет в темную, почти черную куртку, в такого же цвета кепку, с козырьком и отворотами на застежках.

Перед тем как залечь, человек в черной кепке, держа автомат наизготовку, прислушался и на миг повернулся к Игнату спиной...

Прыжок разведчика был быстр и точен, как прыжок волка. Игнат ударил врага ножом в спину, под левую лопатку, привычно зажав ему рот ладонью, чтоб не успел крикнуть. Оттащил тяжелое, грузное тело в сторону, спрятал в кустах. Чуть поодаль запрятал его автомат — немецкий «шмайссер», МП-41,— чтобы потом забрать с собой. У него было достаточно своего оружия, но он не привык бросать и трофейное.

За вторым противником Игнат наблюдал около двух часов. Тот не шевелился. Но вот раздался негромкий свист и второй встал и, уже не таясь, пошел на свист. Игнат мгновенно сообразил: кто-то из них обнаружил исчезновение своего. Надо срочно что-то делать...

Судьба сама пошла навстречу Игнату. Второй, пройдя на свист три шага, вдруг повернул и быстро направился в сторону Игната, затаившегося за елью. То ли полицай хотел обойти свои посты, то ли еще что-то надумал. Игнат убрал его также быстро и тихо, как первого. Теперь врагов оставалось только двое.

Не теряя времени, разведчик быстро двинулся туда, где с полминуты назад прозвучал свист, и вскоре увидел их.

Оба почти шепотом переговаривались, осматривая кусты. Они искали того, первого. И ждали, что к ним подойдет второй — тот, которого подзывали свистом.

Между ними и Игнатом оставалось около двадцати шагов, да и кусты мешали срезать их одной очередью.

Игнат подобрался ближе, до одного уже оставалось метров пятнадцать. Разведчик присел за толстой березой, держа наготове автомат. И в этот момент оба противника зашли за кусты. Он кинулся туда, где скрылся ближний, намереваясь последние метры пройти крадучись, но просчитался... Человек в черной форме внезапно вернулся, и они столкнулись, что называется, нос к носу. Игнат, целясь в голову, обрушил приклад, но удара не получилось. Тот подставил свой автомат, и приклад игнатовского ППШ скользнул мимо головы врага, выкрикнувшего несколько слов. Все было так стремительно, что Игнат уловил только что сказано по-русски. «Гад»,— подумал он и резко ударил врага ногой в живот. Тот крякнул и осел, а Игнат, остро чувствуя спиной опасность, в тот же миг бросил свое тренированное тело в сторону-вниз и, одновременно повернувшись назад и, падая на спину, вскинул автомат.

Две очереди прозвучали одновременно. Враг стрелял с пятнадцати метров, но разведчика спасла быстрота, с которой он упал в сторону. Пули из «шмайссера» рубанули по кустам и ушли в глубь леса.

Зато Игнат не промахнулся. Предатель рухнул лицом в густую траву, не выпуская из рук теперь уже ненужного ему автомата.

Игнат обернулся и увидел, как последний из четверых, получивший удар в живот, поднимает ствол своего оружия. Разведчик снова выстрелил короткой очередью.

Мокрый от пота, в прилипшей к телу пятнистой куртке, Игнат бросился к березовому молодняку, где должна была находиться радистка.

Она лежала на боку, связанная по рукам и ногам. Во рту ее был кляп, а в глазах ужас. Отчаянный дикий ужас не перед гибелью, нет, а перед чем-то неизвестным, но еще более страшным, чем гибель.

Когда он разрезал веревки и освободил ее, она обхватила его за шею и стала целовать его глаза, лоб, губы, потом долго рыдала, прижавшись к его груди. Ее всю трясло в какой-то чудовищной лихорадке. Он видел, как ходуном ходили ее лопатки, худые, остро выпирающие сквозь тонкую, пятнистую летнюю куртку от немецкого маскировочного костюма. Ее трясло и трясло, и он никак не мог ее успокоить.

Уже потом, когда прошел у Ирины жуткий озноб, Игнат разглядел, что лицо ее, опухшее от побоев, все в кровоподтеках, руки в синяках и кровавых ссадинах. Прежде чем устроить засаду, ее избивали торопливо и жестоко. Но радистка ничего немецким прихвостням не сказала.

2. СЕРЖАНТ ИРИНА

Игнат стянул тела убитых в яму, в углубление от пересохшей болотной канавы, закидал ветками так, что даже и вблизи их не сразу можно было обнаружить. Лошадь с телегой, на которой приехали эти предатели, он нашел прямо на дороге. Оттуда полицаи совершенно случайно заметили повисшее на ели полотно парашюта. И это совпадение едва не обернулось бедой.

Игнат распряг лошадь, предварительно загнав телегу в лес, стеганул коня и отпустил: его нельзя было использовать без риска обнаружить себя. Взвалил на одно плечо рацию, на другое — Ирину и двинулся в путь.

Не прошло и двадцати минут после этого короткого жестокого боя, как Игнат уже покинул место схватки. Здесь нельзя было оставаться ни минуты больше.

А радистка, пока он нес ее, все время молчала. Идти она не могла совсем.

Игнат несколько раз отдыхал, прежде чем добрался до места. Это была хорошо замаскированная землянка в глубине лесной чащи. Он нашел ее быстро, потому что она точно была обозначена на карте, по которой он готовился к операции. Как и предполагалось, здесь он обнаружил запас продуктов и патронов, но главное — запасные батареи для рации.

Прежде чем войти внутрь своей лесной базы, разведчик должен был проверить: не был ли здесь кто, не обнаружили ли землянку немцы? Он оставил девушку в ста метрах от землянки и осторожно подобрался один, понаблюдал, потом осмотрел подходы. Следов не было. И, главное, проверил контрольку — конский волос, натянутый в траве у входа. Если бы кто входил в землянку, то обязательно контролька была бы нарушена.

Только убедившись, что все в порядке, Игнат втащил туда девушку, развернул рацию, накинул проволочную антенну на небольшую березку, и Ирина отстучала ключом кодированную радиограмму: «Добрались до места. Приступаем к выполнению задания. Серый».

Так уж повелось в службе Игната, что командование определяло для него волчьи псевдонимы. Сначала — еще в отряде — «Брат волка», а теперь и позывной для радиосвязи дали волчий — «Серый», да он и не возражал. Пожалуй, этот позывной даже нравился ему: он не считал этот дикий волчий народ чужим для себя. Вслух об этом не говорил, но в глубине души чувствовал какую-то связь с ними, скрытую, внутреннюю, может быть, древнее родство, которое живет в наших генах, родство со всем живым на земле, потому что все мы, наверно, происходим от одной первой живой земной клетки... Это родство забыто нами, но оно дремлет в тайных глубинах нашего мозга, нашей души. И в особых обстоятельствах, таких, например, как у Игната, оно пробуждается и говорит о себе во весь голос...

Он устроил радистку в землянке, осмотрел ее ногу и наложил тугую повязку, как она ему и посоветовала, и приказал отдыхать. По-видимому, просто сильное растяжение, через несколько дней Ирина сможет уже ходить. А радистка есть радистка — она может и из землянки выходить в эфир. Только радировать надо коротко и редко, по необходимости. Немцы и здесь могут засечь рацию. Правда, в лесной чащобе, в сорока километрах от ближайшего города, это не так просто сделать. Однако и пеленгаторы у них на машинах, и у карателей бронетранспортеры всегда наготове. Так что крайняя осторожность необходима.

Ирина вела себя с командиром — а Игнат здесь ее командир — официально и сухо. Она стыдилась и своей слабости в недавних событиях на месте приземления, и своей ошибки, из-за которой чуть не погибла, стыдилась порыва нежности и благодарности к этому умелому, ловкому и бесстрашному разведчику. Хотя, несмотря на истязания, она так ничего и не сказала врагам, но все равно перед Игнатом Ирина чувствовала себя неловко и старалась избегать его взгляда. Игнат понимал состояние радистки, но не подавал виду, был с нею спокоен и в меру мягок.

Стояла глубокая ночь, когда Игнат проснулся, повинуясь выработанному на фронте чувству разведчика, и посмотрел на светящийся циферблат своих наручных часов. Он лежал внутри землянки у самого входа в нее и даже во сне слышал все звуки, всё, что происходило снаружи: шелест ветра в траве, листьях, шорохи ночных зверюшек... Яркое зеленоватое свечение излучала часовая стрелка и цифры. Ровно час ночи. Самое время. Около двух он уже должен быть вблизи немецких частей, разбросанных в лесу в пяти-шести километрах отсюда, южнее по карте. Он помнил карту местности наизусть.

Ирина спала в дальнем углу землянки, свернувшись клубком, по-детски посапывая, одетая в теплый свитер, укрывшись курткой. У Игната и радистки были немецкие серо-зеленые пилотки вместе с пятнистым немецким костюмом армейского образца. Сейчас свою пилотку она подложила под голову, черные волосы ее спутались, и во сне она выглядела почти ребенком. Но Игнат знал, что. это впечатление обманчиво, хотя с ней он попал на задание впервые, но ему было известно, что эта девушка — бывалая, как говорится, стреляная разведчица, уже выполнившая немало тяжелых и ответственных заданий. Он знал, что она мгновенно проснется от малейшего шороха и сумеет тотчас же выхватить пистолет, который у нее всегда под рукой... И он сам тогда был удивлен этой ее минутной слабостью, ее слезами, хотя вполне понимал ее.

Ночь была лунной, и проникающий в землянку сумеречный отблеск лунного света позволял Игнату отчетливо видеть лицо спящей радистки, ее красиво, по-восточному, выдающиеся скулы, длинные ресницы сомкнутых раскосых глаз. Судьба Ирины сложилась необычно. Родившись среди бескрайних и суровых казахских степей, в юрте кочевников, она получила от отца русское имя. И еще она унаследовала от отца желание и стремление к борьбе со злом, за свободу своего народа и великой Советской России. Старый казах, воевавший с басмачами и первый в округе надевший красную звезду на свою шапку, считал единственным спасением для своего народа от голода, притеснений, усобиц и нашествий — Россию и советскую власть. Может быть, поэтому он и дал дочери русское имя — Ирина.

Она была на два года старше Игната, весной сорок четвертого ей исполнился двадцать один год. В войсковой разведке она с самого начала войны.

Игнат знал от командования, что радистка — сержант Тулегенова имеет Знамя, Третью Славу и две Звездочки (* Принятое на фронте разговорное сокращение названий орденов.), не считая медалей. Это для женщины даже в такие крутые военные времена было неправдоподобно много.

Девушка она была строгая, и армейские кавалеры-щеголи, зная это, вынуждены были с этим мириться. Однажды пристал к ней лихой лейтенант из оперативного отдела. Крепко пристал. Так она выдернула из кармана свой «вальтер», из которого стреляла без промаха, пообещала пристрелить. И сказала: «А потом пусть меня судит трибунал». Правда ли так случилось или кто выдумал — неизвестно, но все это было в ее характере.

В разведотделе армии все ее называли просто и уважительно: «сержант Ирина».

3. «МЕРТВАЯ ГОЛОВА»

— Ирина!

— Да! — Она ответила мгновенно, повернув к нему голову, будто и не спала.

— Я ухожу. Вернусь вечером, как стемнеет.

— Иди.

Слабый утренний ветерок приятно холодил лицо Игната и приносил лесные запахи. Ничего тревожного пока не было. Разведчик шел на ветер, вслушиваясь и внюхиваясь в предрассветную мглу.

Через полчаса он отметил первые признаки приближения к расположению немецких частей. На грунте широких и уже накатанных лесных дорог можно было разглядеть следы гусениц «тигров» и «пантер», возле дорог пахло бензином и горелым танковым выхлопом.

Он должен был обследовать округу в десять-пятна-дцать километров в поперечнике, уточнить количество техники и номера частей, их расположение. Но кроме этого у него была еще одна, самая главная задача, о которой не знала его напарница радистка.

Он нанес на карту первый дорожный указатель. Это была доска, аккуратно, по-немецки, прибитая к столбу, на ее белом фоне черной краской было нарисовано два символа: овчарка с приоткрытой пастью и трезубец. После трезубца стояла цифра «17».

Игнат знал, что трезубец в данном районе означает тяжелые танки. Следы «тигров», которые он видел на дороге, подтверждали этот символ на указателе, «17» — видимо, номер танковой части или соединения, в общем, в разведотделе разберутся. Ну а собака — это скорее всего полевая жандармерия. Значит, здесь тот самый объект, который Игнат обязан найти. Если жандармы, или это лагерная охрана, присутствуют, то им есть что и кого охранять. Охранники с собаками всегда оберегают особо важные объекты или концлагерь.

Луна хорошо освещала лес, дорогу, кусты, поляну, и Игнат все видел до мелочей. Даже было бы лучше, если бы потемней, потому что при луне и немцы могли разглядеть его. И потому он особенно сторожился.

Игнат бесшумно шел и вдруг подумал, что лунная ночь может сослужить ему добрую службу: а не попробовать ли, хотя бы примерно, определить расположение этих жандармских частей или части. Он выбрал небольшую полянку, обошел ее, метров за двести все вокруг обследовал. Немцев рядом не было. Тогда он вернулся на поляну, поднял голову к луне и звонко, протяжно завыл. Дважды протянул длинно и один раз коротко, и смолк. Но уже после длинного первого воя понял, что не ошибся: слева от него вдалеке залаяли овчарки. Ни одна собака не промолчит, услышав вой волка. Игнат повторил протяжно свою волчью песню. Собачий лай усилился. Псы лаяли зло и надсадно. В их голосах разведчик слышал утробный древний страх перед волком. Страх, от которого не защитит никакой хозяин, не отучит никакая дрессировка.

Было ясно, что до собак не более полутора километров. Там и охранники.

Волки на вой Игната не откликнулись, значит, поблизости их нет, значит, ушли в глубь леса от выстрелов и взрывов. Сейчас они растят волчат. Конец июня — волчатам около трех месяцев. Хотя и любят волки щениться в одних и тех же местах, но все-таки опасность заставляет их искать новые склоны и овраги для жилищ. Там, где не так близок грохот войны.

Чтобы не ошибиться во время дальнейшей разведки местности, Игнат нанес на карту направление и примерное расположение части полевой жандармерии или охраны, а сам пошел значительно правее, вдоль дороги, на которой прежде встретил указатель с символами. И вскоре заметил новый столбик с доской. На белом крашеном фоне был четко нарисован трезубец, только перевернутый острием вниз. Это означало, что часть расположена где-то поблизости. Тот же номер семнадцатый. Значит, та же танковая, о которой он узнал из первого указателя. Больше ничего на втором столбе не было. Но Игнат уже знал, что жандармская (или охранная) часть в стороне и позади. Теперь надо было выяснить, сколько здесь этих «тигров».

Он ушел от дороги в лес, потому что обычно немцы у дорог ставили особенно сильную охрану, а иногда и прыгающие мины-ловушки. Но и лес они охраняли по-настоящему.

Быстрой тенью он передвигался от дерева к дереву. Смешанный лес кончился, и пошел почти сплошной сосняк. Немудрено, что и дороги здесь хорошие — в сосняках всегда сухие, в основном, песчаные почвы, пересыпанные хвойными иглами. Укатанные сухие дороги позволяют даже в лесу танкам ходить на приличной скорости. А это дает возможность быстрее производить перегруппировку и даже переброску техники и войск.

Танки были расположены в двух оврагах, разделенных узким, возвышенным и густым перелеском. Овраги, поросшие сосновой молодью, хорошо маскировали каждую грязно-зеленую машину, и «тигры» нельзя было засечь с воздуха. Их даже не спрятали в капониры. По краям оврагов, метрах в тридцати друг от друга, стояли часовые.

Если бы луна постоянно висела над соснами, нечего было бы и думать пробраться через часовых, каждый из которых хорошо видел соседних двух. Но редкие облака время от времени закрывали луну и, пользуясь короткими минутами полной темноты, Игнат все-таки прополз мимо часовых. Для него-то тьма не была полной, он видел, как немец в десяти метрах от него медленно прохаживался — два шага вперед, два — назад. Разведчик даже слышал сопение солдата.

Часа два ползал Игнат между машинами, стараясь сосчитать танки. Их было много. Он встречал блиндажи, возле которых стояли часовые, осторожно обходил их, видел палатки, легковушки и грузовики. Все это мельком проходило мимо его сознания. Ему нужно было сейчас только одно: сосчитать «тигры».

Даже с его умением ориентироваться в темноте он чуть было не запутался. В уме разбил местность на участки и, пробираясь длинными зигзагами, считал и считал танки.

Когда он выбрался из оврага и прополз линию часовых, серая пелена рассвета уже размягчила, разжижила мглу ночи. Луна совсем ушла в облака, но темень стала зыбкой, неплотной, мягко переходящей в сумерки.

Теперь надо было отойти в глубь леса, подальше от танков, чтобы ненароком не обнаружить себя. Здесь слишком много глаз, весь лес забит солдатами. Все, что означает трезубец и «17», он уже знал. Около сотни «тигров» укрыто в этом сосняке. Танковое соединение. Но необычное. Игнат видел на их пятнистых грязно-зеленых бортах четкие белые эмблемы эсэсовской дивизии. Невдалеке от большого белого креста на бортовой броне скалился крупный череп со скрещенными костями под ним. «СС Мертвая Голова». Били их немало. На Курской дуге разгромили начисто эти отборные дивизии тяжелых танков. А они живучи, их пополняют танками и личным составом. Теперь совсем юнцы в черной эсэсовской форме управляют тяжелыми машинами, и эти дивизии, как драконы, снова обретают уже срубленные свои головы и снова сеют смерть. Но недалек их последний разгром. Немалую помощь в этом окажут разведданные Игната.

Время было дорого, и он решил обследовать местность и днем. Шел Игнат очень медленно, вслушиваясь в каждый едва улавливаемый шорох. В этом лесу мог оказаться не только часовой, но и замаскированный солдат, дозорный или охранник, лежащий в секрете. Игнат тщательно нюхал воздух. Запахи сигарет, пороховой гари, пота, сапожного жира и, особенно, кофе всегда выдавали присутствие солдат за тридцать, а то и за сорок-пятьдесят метров, если навстречу дул хотя бы слабый ветерок.

За день Игнат буквально облазил весь лесной массив, где базировались немецкие части, но танков больше не нашел. Обнаружил мелкие штабы и два — посолидней, пожалуй, дивизионные. К каждому из них подходило более десятка парных проводов. Один штаб той самой танковой дивизии. Входили и выходили оттуда офицеры-танкисты в черной эсэсовской форме. Да и само расположение штаба — в полукилометре от танков — подтверждало это.

Несколько пехотных частей с мотоциклами и бронетранспортерами, видимо, имели отношение ко второму штабу. Скорее всего, это дивизия пехотная.

Уже когда вечерние сумерки стали сгущаться между деревьями, разведчик приблизился к расположению полевой жандармерии.

То главное, что ему было поручено, даже более важное, чем разведданные, которые он соберет, здесь, рядом. Об этом говорила охранная часть.

4. ЛАГЕРЬ

Игнат полукругом обогнул территорию части — надо зайти с подветренной стороны. Обошел далеко лесом, чтобы собаки не учуяли его. И когда теплый слабый ветер уже дул в лицо, разведчик не спеша двинулся вперед, к расположению немцев.

Мгла уже заполнила все пространство между стволами деревьев, залила овраги и лощины мягкой чернотой летней ночи, и Игнат почувствовал себя свободнее.

Вскоре он учуял запахи собак, табака, человеческого пота. Судя по всему, до часовых, охранявших часть, было метров пятьдесят-семьдесят. Тьма ему, конечно, не мешала, но густой сосновый молодняк не позволял ничего увидеть впереди. Деревья заслоняли все, и шел он только чутьем.

Запахи говорили, что здесь немецкая войсковая часть. Причем запахи, обычно окружающие нашу часть, отличались от немецких, особенно разнился дух кухни. У наших кухонь смешивались запахи каши, щей, ржаного хлеба. У немцев же к пахучему дыханию котла с крупяным варевом примешивался сильный приторный дух тмина, чего-то еще очень пряного, непривычного для Игната. Да и табак у немцев тоже нес сладковатый дух в отличие от нашей горькой махорки. А запахи собак здесь подтверждали еще и то, что немецкая часть была жандармской или охранной, о которой он теперь уже знал.

Он подошел ближе и направился вправо, обходя часть по периметру. И вот в просвете между деревьями наконец увидел низкие деревянные строения метрах в двухстах от себя и в полсотне шагов — колючку в два ряда, а между рядами колючки — вышку с часовым, застывшим возле пулемета на шарнирном станке.

Игнат настороженно замер и стоял так, немного приподняв голову и по-звериному подрагивая ноздрями. Прошло три-четыре минуты, и вдруг ночной ветерок сменил направление, чуть повернул в сторону. Сразу же пришли запахи, объясняющие все. И почему здесь охранники, и собаки, и почему колючка, да еще в два ряда, и вышки.

Ветер принес тяжкий дух лагерных бараков, перепрелого пота, крови, затхлости, с примесью какого-то гнилого дыхания. И вместе с тем едкий дух хлорно-карболовой дезинфекции.

Игнат отступил в молодой ельник, присел на густую осыпь еловой хвои. Надо было обдумать положение. Значит, все-таки нашел, Все подтвердилось. Лагерь, полевой концлагерь, здесь в лесу. Заключенных держат для строительства блиндажей, рытья окопов, капониров для танков, там, где это потребуется, и для выкапывания траншей. Значит, лагерь есть. Теперь надо доложить в разведотдел собранные данные по немецким войскам и сообщить о концлагере в лесу. Этого сообщения очень ждут.

Когда он добрался до землянки, взошла луна и высветила каждую веточку и лист, заполнила лес настороженным блеклым холодным светом.

— Ира, это я,— сказал он полушепотом и только после этого, согнувшись, вошел.

Она убрала пистолет в боковой накладной карман, потом спросила:

— Ну как?

— Нормально. Можно сказать удачно. И танки нашел. Да и все остальное.

Он не хотел обижать ее недоверием, но законы разведки не позволялось нарушать. Каждый должен знать только то, что ему полагается, и не более того. А она понимала, что, кроме известных ей задач по сбору разведданных о противнике, Игнату поручено еще что-то, возможно более важное. Она знала, что этот старший сержант особый среди разведчиков, что его обычно отправляют со сложным и особо важным заданием. И то, что он один стоит многих, она увидела уже в самом начале операции, когда он вызволял ее из ловушки.

Эти черные кепки, проклятые предатели, сцапали ее так быстро, что она не успела даже выхватить пистолет. Расстроенная неудачным приземлением и болью в ноге, она отвлеклась, осматривая колено, и когда поползла к березкам, то черные кепки уже ждали ее на пути. Двое навалились одновременно, выкручивая руки и зажимая рот ей вонючими, прокуренными ладонями. Если бы не старший сержант, то наверняка был бы конец.

— Давай ужинать.

Игнат придвинулся, и она подала ему ломоть пахучего черного солдатского хлеба и распечатанную припаянным к ней ключом прямоугольную банку американской тушенки. Вход в землянку был завешен куском темной материи, запасной выход — тоже. После прихода Игната Ирина зажгла свечу. Ели молча, лишь полушепотом перебрасываясь необходимыми словами. Разведчики всегда должны быть настороже. Мало ли что! Правда, некоторую страховку Игнат все-таки устроил. Метрах в двадцати вокруг землянки натянул в траве проволочку, а внутри землянки подвесил маленький колокольчик. Если кто оборвет проволочку или хотя бы заденет, то колокольчик обязательно прозвенит. Уже по опыту Игнат знал, что такая страховка необходима. Он помнил свою первую схватку с фашистами там, на Беломорском побережье, и не забыл проволочку-контрольку возле немецкой землянки.

В эфир вышли сразу после ужина. В течение полминуты Ирина лихо отстучала ключом несколько групп цифр, что кроме сообщения о тяжелых танках-«тиграх» означало: «...Обнаружил объект-2. Начинаю подготовку операции «Ольха-7». Серый».

5. ПЕРЕХВАТ

Нога у радистки постепенно пошла на поправку. В первый же день после травмы, едва устроившись в землянке, Игнат перевязал коленный сустав девушки эластичным бинтом, потом ежедневно, по нескольку раз в день массировал растянутые мышцы.

Ирина испытывала неловкость: и что создает лишние заботы разведчику, и что он, молодой парень, разминает и массирует ей ногу, но делать было нечего, и она переносила все эти неудобства с тайной благодарностью к нему за заботу и умение, с которыми он лечил ее ногу.

Сразу же после рассвета они слышали, как гудела земля, как катились за горизонтом отдаленные взрывы. Обоим разведчикам было ясно: наши фронтовые бомбардировщики утюжат притаившиеся в лесу танки. Игнат пожалел, что сейчас день, и нельзя посмотреть на полыхающее за лесом пламя...

Уже три дня Игнат тщательно наблюдал за лесным лагерем военнопленных, Едва наступали сумерки, как он отправлялся к объекту, осторожно подбирался с подветренной стороны и располагался на своем наблюдательном пункте, выбранном в кустарнике, вблизи двойной лагерной колючки.

Он изучил порядок и время смены караулов наружной охраны, обследовал подходы к лагерю, дорогу. Широкая грунтовка входила в ворота, охраняемые двумя часовыми и еще двумя — на вышках. С противоположной стороны лагеря дорога уходила в лес, тоже через такие же двойные ворота в двойной колючке. Иногда из лагеря выезжали подводы или машины — все через одни ворота. Другие отворялись редко, только утром и вечером, через них, как установил Игнат, увозили и привозили обратно в лагерь заключенных. Один раз он наблюдал, как в лагерь через те ворота въехали два крытых больших грузовика. Сразу же за колючей проволокой они остановились, и разведчик видел, как из кузова спрыгнули охранники с собакой, потом под дулами автоматов сходили заключенные.

Иногда в середине дня из ворот выезжала черная легковушка и каждый раз затемно возвращалась в лагерь. За рулем сидел солдат-эсэсовец, а на переднем сиденье офицер в черной форме. И только раз Игнат видел, что этот же офицер ехал без шофера, и сам вел машину. Разведчик засек время, было 15 часов 45 минут. Возвратился офицер в лагерь около 21 часа, когда уже наступали сумерки. И еще один раз немец выезжал без водителя в 15.45, а возвращался в 21.

Дважды Игнат наблюдал, как пленных гнали на работу пешком. Около полусотни заключенных, десять охранников с автоматами и четыре собаки. Ни говора, ни человеческого звука, только шарканье ног по пыльной дороге, резкие гортанные окрики конвоиров, да изредка лай овчарок, натасканных на людей.

Теперь он знал об этом лагере почти все, что ему было нужно: расположение, наружную систему охраны, порядок вывода пленных на работу, путь их следования из лагеря и обратно, машины, которые ездят между лагерем и ближними немецкими войсковыми частями. Не знал он только одного, главного: есть ли среди заключенных тот, кто очень нужен нашему командованию. Это надо было выяснить, причем срочно. Времени в запасе уже почти не оставалось.

Он знал этого человека по увеличенным фотографиям. Правда, по фотокарточкам довоенного времени, и человек этот мог очень измениться за три года. Ведь не просто годы, а годы войны, плена.

В штаб армии поступил приказ: разыскать этого человека, любым способом добыть его из плена. Одновременно было указано, что он — один из заключенных военного . концлагеря, устроенного в неглубоком, точнее в прифронтовом тылу немецкой группировки, стоящей напротив. Было сообщено примерное расположение лагеря. И еще то, что для немцев этот человек — обыкновенный заключенный, им неизвестны ни его открытия, ни тема его довоенной работы. Инженер и все. Хотя фамилия — настоящая. Данные были от нашего берлинского разведчика, добытые, видимо, очень нелегко.

Игнат не знал, кто этот человек. Догадывался, что какой-то важный ученый или конструктор, который почти изобрел или уже изобрел перед войной что-то очень нужное для нашей армии. Давая задание, начальник разведотдела армии дал понять ему это. А перед самым вылетом с Игнатом встретился командующий, сказал, что очень на него рассчитывает и пожелал успеха. Правда, еще и чаем угостил. А теперь вот Игнат никак не мог разыскать пленного ученого.

Целыми днями, не отрываясь, смотрел он в бинокль. Зоркие глаза Игната словно ощупывали лицо каждого пленного, идущего в колонне, выходящего из барака или стоящего в строю, в шеренге за колючкой. Ни одного похожего на фотографию. Правда, все они были чуть ли ни на одно лицо. Унылые, обросшие, худые, грязные, почерневшие. Сутулые, согнутые тяжкой судьбой спины. У всех. У молодых и у тех, что чуть постарше. Старых в лагере не было. Помогла фотография ученого. Лицо его было настолько своеобразным, что сразу бросалось в глаза и запоминалось. Оно резко отличалось от других: узкое, длинное, с вытянутым острым подбородком. Это облегчало поиск. Однако после долгих наблюдений Игнат не увидел в лагере ничего похожего. Надо было торопиться, думать, искать выход.

Разведчик подкараулил немца с легковушкой в полутора километрах от лагеря, где грунтовка круто поворачивала, и машина сбавила ход на повороте. Игнат вышел на дорогу возле самого передка машины. Вышел как будто не спеша, но точно рассчитав и оказавшись посередине дороги в трех метрах перед машиной. Немецкий десантный костюм, шапочка — с пристежными отворотами и немецкой птичкой на тулье, «шмайссер» на груди, неторопливые движения, уверенно вскинутая вверх рука, означающая одновременно фашистское приветствие и требование остановить машину.

Игнату не повезло. На этот раз немец оказался не один, хотя разведчик выбрал именно эту поездку немца — 15 часов 45 минут, и прежде он дважды выезжал без водителя. Но отступать было некуда.

Шофер резко затормозил. Разведчик подошел к дверце пассажира, прищелкнул каблуками — выказывая уважение к сидящему в машине офицеру, и стал открывать дверь левой рукой.

Немцы смотрели на него с раздраженным ожиданием. Оба видели, что в руках у солдата ничего нет, только на груди «шмайссер» и, на всякий случай, оба по военной привычке следили за автоматом.

Двери в таких машинах отворяются спереди и правую дверь было удобно отворить левой рукой. В ладони правой у разведчика был спрятан маленький браунинг. Рванув дверь, он мгновенно выстрелил в голову водителю. В ту же самую секунду офицер успел выдернуть из расстегнутой кобуры «парабеллум», но свободной левой Игнат перехватил кисть немца, и пуля ушла вверх.

Несколько секунд потребовалось, чтобы обезоружить эсэсовца, связать ему руки и воткнуть кляп в рот. Перекинув убитого шофера на заднее сиденье, Игнат сел за руль, посадив офицера рядом, загнал машину в лес и, выбравшись из нее вместе с пленным, столкнул легковушку в овраг. Она бесшумно скатилась. Но, конечно, ее, найдут быстро собаки. Поэтому и труп шофера нет смысла прятать. От собак не спрячешь.

Перехват легковушки с офицером прошел удачно. Игнат двинулся вместе с пленником к «дому». Нужна была переводчица. Уходя, аккуратно и обильно присыпал свои следы и следы немца нюхательным табаком, заранее припасенным для этого. Потом еще несколько раз пересыпал табаком след за собой и дважды прошел вместе с пленным эсэсовцем вверх и вниз по ручьям, чтобы собаки не смогли преследовать.

6. ДОПРОС

У него было спокойное, холеное лицо. Возраст — тридцать лет. Должность — заместитель начальника лагеря, оберштурмфюрер СС, то есть эсэсовский обер-лейтенант. Звали его Берг. Людвиг Берг. Выглядел он очень спокойным, что говорило о его выдержке и только о ней, потому что первый вопрос, который Берг задал, был о дальнейшей его судьбе: не убьют ли его?

Игнат ответил через переводчицу, что если он им поможет, то ему сохранят жизнь. По крайней мере до отправки через линию фронта.

— Это правда? — спросил немец.

— Пулю ты, конечно, давно заслужил на своей живо-дерной лагерной службе, гад паршивый,— сказал Игнат ничуть не повышая голоса, ровно и спокойно. Ирина перевела.

— Но ты еще можешь очень пригодиться нашему командованию, если, конечно, будешь стараться, если вспомнишь все, что знаешь, все мелочи.

Выслушав переводчицу, немец кивнул:

— Данке.

У него был такой довольный вид, будто он всю жизнь мечтал о переброске через линию фронта в плен к русским:

— Но если ты не вспомнишь хотя бы малость, которую знаешь, если скроешь от нас, то я тебя придушу прямо здесь. — Игнат сказал все это спокойно, но жестко. Немец по тону его уже, видимо, понял все, но внимательно выслушал переводчицу и кивнул.

Берг сидел на чурбаке у стены землянки в расстегнутом кителе, руки ему развязали. В полумраке хорошо было видно его лицо с выражением готовности.

— Сколько заключенных в лагере?

— Шестьсот.

— Сколько охраны?

— Шестьдесят два человека, в том числе пять офицеров.

— Сколько в охране эсэсовцев?

— Офицеры. Кроме того, еще одиннадцать младших командиров.

— Кто остальные?

— Остальные — армейские... Это из призыва по тотальной мобилизации, пожилые... Ну и полицаи, из... ваших, то есть из пленных...

— Вооружение?

— Восемь станковых пулеметов на вышках, два в караульном помещении. Половина охраны — взвод — вооружена автоматами, у остальных карабины. Девять ящиков гранат — хранятся в караульном помещении. — Немец отвечал четко, быстро, точно. Игнату было ясно, что он не врет. Потому что и количество вышек он уже давно сам сосчитал и приблизительно догадывался о числе заключенных и охраны. И тем не менее все, что сообщал пленный, было немаловажно.

— Сколько собак? — Восемь.

Пора было приступать к самой главной части допроса. Игнат помолчал с минуту. Потом спросил:

— Где у вас хранятся списки заключенных?

— В канцелярии лагеря, рядом с караульным помещением.

— Вы не помните фамилий заключенных, может быть, некоторых? Ведь шестьсот человек, не шесть тысяч?

Немец заметно занервничал, засуетился, задвигал руками. Фамилий он не помнил.

— Там они ведь по номерам... В списки никто и не заглядывает... Если только кого-то надо найти в лагере...

— Вот мне и надо найти. Брат у меня в вашем лагере.

Ирина переводила, а немец начинал понимать, что не сможет ответить на такие вопросы разведчика, и все больше нервничал, беспокоясь за свою судьбу.

Это понимал и Игнат. Откуда немцу знать фамилии, они заключенных вообще не считают за людей. Просто номера и все... Как же быть? И разведчик пожалел, что ему не дали с собой фотографии ученого. Может быть, немец и опознал бы по фотографии.

— А вы не помните заключенных в лицо? Могли бы узнать по фотографии?

Берг оживился. Он помнил лица почти всех заключенных и очень гордился своей памятью. И тогда Игнат сказал:

— У меня нет фотографии брата, но у него необычное лицо, длинное, вытянутое, оно сразу запоминается. Такие лица встречаются очень редко.

— Сколько ему лет? — спросил эсэсовец.

— Сорок.

— Я знаю этого заключенного. Он ночует в третьем блоке, на верхних нарах. Слева от входа у него третье или четвертое место.

— Если вы его знаете, то, конечно, знаете и его рост? — спросил разведчик. Было понятно, что этот вопрос — проверка, и немец, несколько секунд подумав, сказал:

— Примерно метр восемьдесят.

Это было точно. Затем Игнат уточнил, какой из бараков — третий. Немец начертил схему.

У него действительно хорошая память, и он, пожалуй, не врет. Маловероятно так точно угадать рост. Да и ему есть полный смысл говорить правду, ведь речь идет о его жизни. А если это правда, то сделана очень важная часть дела: установлено, что ученый жив, что он действительно здесь, в лагере, известно теперь его место в бараке. Разведчик сидел на дощатых нарах возле выхода из землянки, смотрел на светлый проем, заслоненный шторкой, и думал. Немец ждет его вопросов, сидит в двух метрах от него. Игнат знал, что радистка постоянно наблюдает за немцем, и был спокоен. Как же добраться до изобретателя? При помощи этого немца пройти в лагерь? Слишком большой риск. Немец вряд ли будет вести себя спокойно в лагере. Игнат достаточно хорошо знал эсэсовцев. Значит, этот вариант отпадает. Как же быть дальше, с чего начать? Теперь точно известно местонахождение человека, которого надо спасти, известно все о концлагере...

Внезапно Игнат уловил движение воздуха в землянке, резко обернулся, и в этот же миг глухо хлопнул пистолетный выстрел.

Внимательно наблюдавшая за немцем Ирина не промахнулась, она никогда не промахивалась.

Эсэсовец воспользовался секундами, когда Игнат взглянул в сторону. Он незаметно даже для Ирины извлек откуда-то припрятанный при обыске тесак. Она только увидела, как, вскочив, немец вскинул руку с ножом, чтобы обрушить удар на сидящего Игната. Радистка выстрелила через карман куртки. Так было удобнее, быстрее и выстрел звучал тише. Пуля попала немцу в голову, и он, уже мертвый, рухнул на земляной пол лицом вниз.

— Спасибо,— сказал разведчик помощнице. Ирина молча кивнула в ответ.

Некоторое время оба сидели не шевелясь.

— Будем уносить? — спросила радистка. Она уже вставала на ноги и могла понемногу ходить. Колено почти зажило.

— Я сам.

Через час они вышли в эфир, и Ирина коротко и быстро отстучала закодированную разведчиком шифровку: «По непроверенным данным сообщаю: объект-1 находится на объекте-2. Операцию продолжаю. Серый».

Игнат знал, что командующий не исключал и войсковую операцию по захвату ученого. Можно было организовать кратковременный танковый прорыв и захват этого концлагеря. От передовой — всего несколько километров. 15 — 20 минут хода для танков. Но это был только крайний случай, потому что на этом участке у противника серьезные силы, в том числе артиллерия и танки, а значит, будут немалые потери, да и свои войска надо будет отвлекать от основных боевых действий. Потому и послали Игната, полагаясь на него, и от него в этом деле теперь зависело многое.

7. ПУСТЫЕ НАРЫ

К вечеру Игнат снова наблюдал за лагерем. А днем следил за подъездами к нему и отметил, что движение по дороге в этот день было интенсивнее, чем обычно. Чуть ли не каждые пятнадцать-двадцать минут проезжали машины в лагерь или из лагеря. В основном, крытые грузовики. Дважды туда и обратно проехала легковушка. Игнат разглядел в ней офицеров в черной форме. Вряд ли немцы уже обнаружили исчезновение оберлейтенанта. А может, и обнаружили, если в эти 15 часов сорок пять минут он ездил не по личным делам, а на совещание. В общем, Игнат наблюдал.

С наступлением темноты разведчик подобрался ближе к лагерю, устроился в одной из прежних своих наблюдательных позиций — в кустах ивняка, и сосредоточенно смотрел, изучая каждый метр уже знакомой ему территории за двойной колючей проволокой.

Часовые на вышках следили за внешней и внутренней сторонами от ограждения. Собак на охрану лагеря не ставили. Их содержали в глубине территории в специальных вольерах и на ночь не выпускали за ненадобностью. Овчарок использовали для конвоирования пленных — пешком и на машинах, ну и конечно, для поиска, если случался побег. Все собаки прошли курс обучения в специальных школах-питомниках, были научены розыску, работе по следу, охране и преследованию людей. Это были серьезные противники — лагерные собаки. Игнат знал, как немцы готовят служебных собак для полиции и армии. А для войск СС и гестапо их готовили с особой тщательностью.

Внутри лагеря, за колючкой, вблизи бараков, однако, не было заметно оживленности, как на дорогах днем. И под вечер, едва Игнат устроился для наблюдения, и с наступлением темноты все было обычно: редко кто пройдет вне строя — заключенный или охранник,— немец либо полицай. До темноты развели узников по баракам. Колоннами, внутри лагеря, без сопровождения собак. И все стихло. Правда, еще часа два после этого отдельные, хотя и редкие, хождения продолжались. А потом лагерь замирал до утра. Если не считать смену часовых и обход бараков группой охранников, которые через час после вечерней переклички снова проверяли людей на нарах — осмотром. Даже Игната, наблюдавшего со стороны, раздражала такая дотошная цепкость фашистов в отношении заключенных. Они как бы неотрывно держали пальцы на горле пленных. Проволочное ограждение, вероятно из-за близости фронта, не постоянно освещалось прожектором. Свет могли засечь с воздуха. Время от времени часовой на вышке включал прожектор, нацеленный вдоль колючки, и несколько секунд наблюдал, затем выключал свет и включал его уже в противоположную сторону — на каждой вышке стояло два прожектора.

Разведчик высчитал, что интервалы темноты на каждой стороне периметра — слева и справа от вышки — длятся по две-три минуты. Этого вполне достаточно, чтобы перекусить проволоку и проникнуть в лагерь. В прошлые ночи его наблюдений все было точно так же. Игнат быстро развязал принесенный с собой узел, переоделся в форму убитого эсэсовца и приготовился. Нужный ему барак располагался в двухстах метрах от колючки.

Разведчик извлек кусачки и, едва погас в очередной раз прожектор, метнулся к ограждению. Привычным движением, сотни раз отработанным на передовой, беззвучно перекусил проволоку, нырнул под нее, отбежал метров тридцать и, уже не таясь, уверенной походкой немецкого охранника, хозяина, двинулся к бараку.

Войдя в барак, почти наткнулся на полицая, который услужливо вскочил, вытянулся и хотел доложить незнакомому офицеру-эсэсовцу:

— Господин оберштурмфюрер...

— Нэ натто! — Игнат махнул рукой, подтверждая свои слова, и прошел в барак. Охранник последовал за ним.

То, что в бараке оказался русский охранник — упрощало дело. Ведь Игнат не знал немецкого. Окажись здесь охранник из немцев, пожалуй, не удалось бы обойтись осанкой и жестами. Пришлось бы убрать.

Разведчик в сопровождении полицая прошел к нарам, глянул на третье и четвертое место на верхних нарах. Четвертое пустовало, на третьем лежал лицом вниз человек. Игнат молча указал на него. Охранник ткнул заключенного, тот моментально спрыгнул на пол и вытянулся.

Это был изможденный человек, с обросшей рыжей щетиной лицом, небольшого роста. В глазах у него метался страх. И еще ~ та самая безысходная тоска, которую Игнат впервые заметил в глазах лейтенанта Бармина, погибшего вскоре от руки того самого «Галкина»...

Разведчик, увидев лицо заключенного, сразу понял, что это не тот, кого он ищет.

— Пуст лощится спатт!.. — приказал он охраннику, тот щелкнул каблуками и махнул пленному, который облегченно полез на нары...

Игнат указал на пустое четвертое место в верхнем ряду возле пленного, которого только что поднимали, и вопросительно посмотрел на охранника.

— Отправлен убирать канцелярию, господин оберштурмфюрер! — щелкнув каблуками, громко доложил полицай.

— Гут! — подытожил разведчик и вышел из барака, жестом показав охраннику оставаться на месте.

Однако было ясно, что все обстоит вовсе не «гут».

Шагнув за порог барака, Игнат прикрыл дверь и встал сбоку. Охранник может проследить за незнакомым офицером. С минуту подождал — полицай не вышел. Тогда разведчик двинулся к «окну» в колючке, наблюдая за часовым на вышке. Когда тот осветил ограждение слева от себя, Игнат метнулся вправо от вышки, быстро пробежал расстояние до колючки. Территория лагеря была едва освещена тусклыми фонарями возле бараков. Фонари были прикрыты сверху широкими козырьками и светили слабо. Все это — в целях защиты от воздушного налета.

Итак, попытка выкрасть объект-1 не удалась. А теперь это будет сложнее. Едва полицай встретится с немецким командованием лагеря, как выяснится, что никакого нового, ранее незнакомого офицера нет. Видимо, полицай решил, что новый оберштурмфюрер заменил Берга, потому и не стал следить за ним. Тем более, что следить за немецким офицером полицаю весьма опасно. Тот может просто пристрелить его. Имеет такое право.

Но теперь все будет выяснено и повторно такой трюк уже не пройдет. Просто дико не повезло, что именно этот самый пленный ученый, который нужен Игнату и которого очень ждут на Родине для создания какого-то сильного оружия или взрывчатого вещества. Только он, этот ученый, может сделать быстро это оружие, потому что перед войной почти закончил его. И вот именно он был отправлен убирать фашистскую канцелярию. Вот она — судьба. Игнат сжимал зубы и кулаки. В пору было завыть от обиды. Все было так просто и близко. Взять и провести через колючку. А теперь... Теперь они, конечно, примут меры. Поймут, что кое-кому нужно что-то в этом лагере. Поймут и примут меры...

8. ЛЕСНОЙ ГОЛОС

Игнат давно уже нанес лагерь на карту, сориентировав ее по местности. Это было нетрудно, так как невдалеке протекала речушка, которую он легко нашел на своей карте.

Теперь Игнат наблюдал за лагерем, стараясь заметить беспокойство, которое мог внести в среду лагерной охраны его прежний визит. Но все было обычным. Он рассматривал в бинокль лица охранников, и они казались ему усталыми и безразличными.

Сейчас, в сорок четвертом, это были уже не те лагерники, что в начале войны. Во-первых, судя по признанию того эсэсовца, Берга, да и по форме охранников, все рядовые были не эсэсовцами. Только офицеры и младшие командиры носили черную форму. Остальные были из последнего призыва по тотальной мобилизации. Игнат видел пожилые лица солдат-охранников. Все, кто помоложе, да повыносливей, отправлялись на передовую. Войск на фронте фюреру хронически не хватало.

До глубокой темноты Игнат пролежал в кустах напротив лагерной колючки и, когда над лесом повисли яркие звезды, двинулся обратно.

Не дойдя с километр до своей базы, замер. Невдалеке взвыл волк. Взвыл дважды, не далее чем в пятистах метрах от разведчика. После повторного воя Игнат распознал, что это волчица. Ее голос мягче и чуть тоньше, чем у самца.

Игнат стоял, вслушиваясь во мглу. Голос волка опять взволновал его... И вдруг где-то в стороне на призыв волчицы откликнулись три тонких голоса. Это волчата. Игнат сразу понял, что мать несет щенкам добычу, и они, изголодавшиеся, ждут своей кормилицы. Она, беспокоясь о детенышах, подает голос, мол, здесь я, уже несу вам еду. А щенки отзываются, взвывают, даже выбегают навстречу. Но вот, перекрывая тонкие голоса волчат, коротко и внушительно прозвучал густой бас отца-волка. И все сразу смолкло. Вой вожака раздался примерно в том же направлении от Игната, где выла волчица.

Сильные, выносливые, жизнестойкие звери. Кругом война, огонь, пожары, горят города, деревни, леса. А природа, как и тысячи лет назад, живет своей размеренной жизнью. В лесу подрастают оленята и барсучата. Мяукают в логове рысьи детеныши. И волки, осторожные и чуткие, тоже заботливо выхаживают будущих бесстрашных и неутомимых властителей зимней таежной ночи.

Хорошо зная местность вокруг, Игнат примерно определил, где должно быть логово. Конечно, это не нужно было для его дела, для войны, разведки. Но он не мог безразлично относиться к этому лесному звериному племени. Слишком много места занимали волки в его жизни.

Вернувшись в землянку, поужинал, почти не разговаривая с Ириной. Оба были озабочены до предела напряженной обстановкой. Каждый потерянный день тяжелым камнем ложился на их сердца. Радистка только спросила:

— Будем передавать?

— Ничего нового,— ответил Игнат, понимая ее вопрос,— но передавать будем. Только надо еще обдумать.

Ирина кивнула, продолжая жевать хлеб с тушенкой.

— Когда?

— В утренний сеанс связи. — Игнат помолчал. Потом неожиданно для себя вдруг сказал:

— Здесь неподалеку волчье логово, три волчонка и мать с отцом — матерые.

— Я слышала, как они выли,— ответила Ирина,— а это хорошо, что они рядом?

— Хорошо.

Игнату хотелось сказать, и он сказал. И девушка уловила эту его неожиданную потребность поделиться с ней чем-то, известным только ему одному среди всех людей на земле. Нет, ни тем, что он обнаружил здесь волчью семью, нет. А тем, что волки — это его тайна, его прошлая жизнь, его волнения, его связь с лесом, глубокая, коренная, но скрытая от людей.

Почти ничего не было сказано, но Ирина поняла все. Кое-что она знала, однако в разведотделе армии ей только в общих чертах сказали, что ее напарник, разведчик Игнат Углов, видит во тьме, слышит и чует, как волк. Что он силен и надежен. А в этом она уже убедилась, когда он спас ее. Надежней не бывает...

Как ни странно, появление волков поблизости и взволновало Игната, и одновременно успокоило его. Будто лесная мать-природа напомнила ему голосом волка, что она рядом, и она не оставит его без помощи в трудном деле. И бас вожака, этот лесной голос, будто укрепил душу разведчика, уставшего от безуспешных попыток выполнить свое особое задание.

Спать не хотелось. Мозг удивительно четко и ясно анализировал все последние события, прокручивал снова и снова, взвешивал и искал решение.

В лагере немцы не приняли особых мер после его появления внутри охраняемой территории. Значит, не обратили внимания, не выяснили, что там появлялся незнакомый офицер. Да и исчезновение офицера-эсэсовца тоже почему-то не вызвало экстренных действий. Не усилили охрану, не удвоили количество часовых. Конечно, не сорок первый сегодня. Людей у немцев не хватает. Пожалуй, провели строгий инструктаж, пригрозили охранникам самыми жестокими наказаниями за халатность или за нарушение инструкций. Да тем и ограничились. Ведь не поставишь дополнительный пулемет, если нет под рукой ни лишнего пулемета, ни резервного пулеметчика. И так охрана лагеря в большинстве состоит из старых людей последнего призыва.

Игнат снова и снова видел в своей памяти вышки с охранниками, бараки. Может, попробовать еще раз в черной форме покойного Берга пройти к баракам? Нет. Не могли они не обратить внимание на незнакомого офицера-эсэсовца. Пожалуй, сразу же побежали докладывать о незнакомце. И тем более — потом, когда стало известно, что пропал Берг. Да его, наверно, уж нашли с собаками. А может, поленились полицаи, или не придали значения появлению нового офицера и не доложили. А после, когда объявлено о Берге, полицаи перепугались, что сразу не доложили, и скрыли из страха? Может, и так. Как же быть? Попробовать еще раз пройти к бараку? Опасно... Очень опасно. Если убьют или схватят, задание будет сорвано... Да и Ирине придется, в общем, не сладко...

Радистка уже спала в углу землянки, укрывшись курткой. Игнат тихонько, чтобы не разбудить ее, встал и вышел. Мерцали светлые летние звезды, слабый ветерок дурманил голову ночными лесными запахами. Очень далеко слышался гул переднего края, приглушенный, совсем непохожий на войну из-за своей отдаленности. Яркая луна казалась тонкой, прозрачной и такой хрупкой, будто готова была оторваться от небосвода после первого же выстрела по ней, который обязательно сделают немцы...

Игнат бесшумно вернулся в землянку и замер, увидев, что на него смотрит из темноты дуло пистолета.

— Бродишь, как леший,— сказала радистка, убирая «вальтер»,— ложись, Игнат, отдохни.

Она, пожалуй, впервые после приземления назвала его по имени. Это он заметил. И еще отметил, что она чутко спит. Очень чутко.

9. КОМАНДАРМ

У Плахотина сильно болела голова. Он, как всегда, в пять часов сделал зарядку, хотя и прилег-то в половине третьего. Умылся, выпил кофе, и сразу полегчало. Весь этот ритуал он проделывал даже в том случае, если вообще не ложился. Зарядка и кофе его взбадривали, и он становился уверенным в себе.

В дверь постучали:

— Разрешите, товарищ командующий? Капитан Хохлов по вашему приказанию прибыл!

— Садись, Станислав Иванович.

— Благодарю.

— Ты Углова достаточно хорошо знаешь?

— Конечно, товарищ командующий, иначе я бы не рекомендовал его на операцию.

— Да нет, капитан, я в нем не сомневаюсь, не одно задание он уже выполнил. Я думаю вот о чем: очень ли он изобретателен? Прошло пять дней, а результат — ноль. Задание-то с заковыкой. Надо ему все самому придумывать. И ждать мы не можем. Каждый день на фронте гибнут тысячи и тысячи людей. А мы сидим и ждем, пока Углов достанет нам этого ученого.

— Разрешите, товарищ командующий?

— Ну?

— Во-первых, не совсем ноль. На вторые же сутки он сообщил исчерпывающие данные о тяжелых танках противника.

— Это сейчас не главное, и он об этом знает.

— Лагерь он нашел. И объект-1, то есть этого ученого, в лагере обнаружил. Правда, как он сообщает, по непроверенным данным...

— Значит, так, Станислав Иванович, ждать я больше не могу. Когда у тебя с ним связь?

— Ровно в шесть, через двадцать минут.

— К семи ноль-ноль приказываю представить мне предложения по завершению операции «Ольха-7». Все. Иди.

— Слушаюсь, товарищ командующий.

В разведотделе армии Хохлов занимался особыми поручениями, вроде того, что выполнял Углов. Конечно, подобные задания в разведке армии были редкостью. Не каждый день появлялась необходимость разыскать и выкрасть у немцев нужного нам человека. За всю службу Хохлова такое задание он курировал впервые.

В шесть утра генерала вызвали по «ВЧ»:

— Плахотин, здравствуй!

— Здравствуйте, товарищ генерал!

Звонил один из заместителей начальника генерального штаба.

— Как там «Ольха-7»?

— Работаем, товарищ генерал.

— Имей в виду, сегодня Верховный опять интересовался этим человеком. И сказал, что мы, армейцы, не умеем или не хотим помочь Родине и добыть его. Так и сказал: «не хотите». Так что знай, командарм. Вот такой разговор был час назад.

— Понятно, товарищ генерал-полковник!

— Хорошо, если понятно, командарм. Ну все, до свидания.

— До свидания, товарищ генерал.

Плахотин прошелся по кабинету из угла в угол. С минуту постоял, глядя в окно, помолчал. Хлопнул рукой по карману галифе в надежде обнаружить пачку папирос, но вспомнил, что уже неделю как бросил курить.

— Красников!

— Слушаюсь, товарищ командующий!

— Начштаба ко мне.

Через минуту в кабинет Плахотина вошел коренастый плотный полковник с пышными рыжеватыми усами. Высокому, почти двухметровому командарму он недоходил до подбородка.

— Вызывал, Иван Тимофеевич?

— Вызывал. Садись. Что ты думаешь, Семен Петрович, об этой операции «Ольха-7». Меня очень торопит генштаб. Даже Верховный интересуется. И не... Не просто интересуется.

— Понятно, товарищ командующий. Пока ждем результатов.

— Да, конечно. Ждем. В общем, так: к восьми ноль-ноль подготовьте предложения и предварительную разработку по захвату объекта-2, этого прифронтового концлагеря. И чтобы заключенные были целы. По крайней мере за того, кто нам нужен, вы отвечаете головой. Ты, начальник разведотдела и Хохлов. Понятно?

— Так точно, товарищ командующий.

— Подумайте. Выброс десанта или даже войсковая операция с кратковременным танковым прорывом. Взвесьте, просчитайте все «за» и «против». Лучше, конечно, без большой войны, лучше — десант. Но — нужны гарантии захвата ученого. Иначе — дело труба. Так что и войсковая операция не исключается. В общем, работайте. Вопросы есть?

— Нет, Иван Тимофеевич.

— Все, можете идти.

— Слушаюсь.

Плахотин долго смотрел на дверь, за которой скрылся полковник. Уже год Семен Петрович на генеральских должностях, а генерала никак не получит. Командовал дивизией, теперь вот полгода, как начштаба армии. Очень грамотный штабник, воюет хорошо. Да вот не везет ему. Именно не везет. То одно, то другое. Вот три месяца назад, еще до переброски сюда, на этот плацдарм, Плахотин представил его к званию генерал-майора, да один из штабных офицеров по пьянке застрелился. Пришлось из штаба фронта отозвать документы. И парень-то был хороший, этот застрелившийся. Что-то там дома у него случилось с женой. Загуляла, как будто. Вот как... Война войной, а жизнь жизнью. Как бы из тыла выстрелили сюда на фронт. Огонь кругом, смерть. А люди-то живые, чувствительные. Как заденет жизнь за тонкую струну, так она и оборваться может. Теперь, если операция «Ольха-7» пройдет удачно, опять представлю начштаба к генеральскому званию. Ну, а если сорвется все, тогда нам с ним уже не до этого будет. Ну что ж, на то мы и солдаты, чтоб жизнью рисковать. Война она на то и война, чтоб испытывать людей. На войне даже победителю сладко не бывает...

Плахотин отогнал тяжелые думы и склонился над оперативными картами.

Яркое летнее солнце через приоткрытое окно ощупывало теплыми лучами широкую спину генерала, его начинающую седеть голову с коротко стриженными волосами, его руки, перекрещенные светло-синими узлами жил, его крепкие и чувствительные пальцы, легко держащие остро отточенный карандаш.

Спокойные и холодные глаза генерала цепко скользили по синим, красным и черным линиям и стрелам, по значкам и символам, и перед его мысленным взором двигались танки, перебрасывалась артиллерия, ползли и перебегали роты и батальоны солдат. Он видел опушки и перелески,— знал, ощущал почти физически, где залегли болота, непроходимые для его танков, зримо представлял всю стоящую против его армии силу немцев. Продумывал еще и еще раз подготовку широкого наступления, видел проходящую сейчас перегруппировку войск, и, как заноза в его мозгу, сидела мысль об этой нежелательной войсковой операции, которая отвлечет резервы, насторожит немецкое командование, будет стоить многих потерь. И это именно сейчас, когда особенно дороги каждая ударно-наступательная единица, каждый танк, каждое орудие. И все-таки Плахотин надеялся. Ждал разработок и расчетов начальника штаба и очень надеялся именно на десантную операцию, о которой уже подумал заранее, дал кому надо предварительные указания. Если начштаба резюмирует, что можно обойтись десантом, то это будет то, что надо.

В дверь постучали.

— Разрешите, товарищ командующий?

В кабинет вошел начальник штаба, держа в руке красную папку с документами. За ним следовали подполковник — начальник разведотдела армии и капитан Хохлов.

10. СОБАКИ

Жгуна били долго и больно. Сначала легерьфю-рер Шварцмюллер хлестал его стеком по лицу и плечам, а потом кивнул полицаям, и его же, Жгуна, коллеги стали избивать его. Сперва кулаками по лицу, затем свалили и били ногами куда попало.

Жгун всхлипывая, приговаривал, что он «ничего такого и знать не знает, он только строго выполнял приказы господ немцев». Но его еще долго били, потом, уже обессиленного, бросили на земляной пол в узкую клетушку, пристроенную к бараку, и заперли на висячий замок.

Жгун пострадал из-за своей же старательности в службе немцам. Когда в бараке два дня назад появился незнакомый офицер-эсэсовец, Жгун сразу обратил на это внимание и тотчас после его ухода побежал докладывать гауптштурмфюреру Шварцмюллеру. Но того, как назло, не было на месте. Куда-то выехал. Доложить другому офицеру Жгун не решился, потому что новый оберштурмфюрер мог оказаться заместителем начальника лагеря вместо Берга, который уже до этого несколько часов отсутствовал, то есть не явился к 21 часу, к своему ужину, чего не нарушал никогда. Поэтому Жгун, немного поколебавшись, решил дождаться самого лагерь-фюрера. Доложив ему, что в барак приходил с проверкой новый офицер, Жгун надеялся, что Шварцмюллер его похвалит за наблюдательность и скажет, что это новый его заместитель вместо Берга, куда-то переведенного.

Но Шварцмюллер, явившись в лагерь утром, внимательно выслушал доклад Жгуна, потом спросил его по-русски:

— А пошему ты не долешил сразу?

— Вас не было вечером, герр гауптштурмфюрер!

— А пошему ты не долешил другому офицеру? Жгун на минуту замешкался:

— Да я... я... не знал...

— Сволеш-ш! — отрезал эсэсовец и хлестко врезал Жгуну стеком по щеке.

— Герр, гауптштурм... — бормотал Жгун, пытаясь оправдаться, как-то спастись, но немец лупил его стеком. Лицо полицая, окровавленное, рассеченное, молило о пощаде.

— Ты, сволёш, свяссан с бандитами! Говори, сволёш! — И продолжал избивать его.

Днем его потащили на допрос, и офицер-эсэсовец не из лагеря, видимо следователь, заставлял его вспомнить, как выглядел тот незнакомый офицер.

Жгун напрягал память, старался изо всех сил, чтобы спасти свою жизнь. И вспомнил только, что тот выглядел очень молодо, не старше лет двадцати двух — двадцати трех (видимо, черная форма прибавила Игнату три-четыре года). И еще полицай заверил следователя, что незнакомый офицер был высок и широк в плечах.

Жгун угодливо заглядывал в его бесстрастные глаза скрытые под очками в тонкой блестящей оправе. Но это не помогло.

Жгуна расстреляли на следующий день на рассвете, возле того же рва, где он, Жгун, сам расстреливал провинившихся заключенных. Объявили всем, что он был связан с бандитами. Кто эти бандиты — партизаны или русские разведчики — объявлено не было. Видимо, это осталось неизвестным и немецкому командованию.

В тот же день гауптштурмфюрер Шварцмюллер лично сам обошел все бараки и осмотрел все вышки с пулеметами. Он искал, что могло заинтересовать в бараках того «офицера», искал какие-либо следы или что-нибудь подозрительное. Ничего не обнаружил. И распорядился, на всякий случай, выпускать свободно на территорию лагеря после общего отбоя четырех овчарок. Об этом было объявлено всем — и охране, и заключенным. Овчарка, притравленная на человека, обученная нападать на отдельно стоящего или идущего заключенного, если он не в строю, была очень опасна. Она загрызала насмерть. А их выпустили — четырех. Ночью они были опасны даже для одинокого охранника — могли перепутать. Поэтому о собаках широко объявили всем.

В утренний сеанс связи, в шесть ноль-ноль, Ирина отстучала шифровку, подготовленную Игнатом: «Сегодня вечером предполагаю самостоятельно завершить операцию «Ольха-7». Серый».

Через час после приема этой радиограммы начальник штаба, начальник разведотдела и Хохлов вошли в кабинет к командарму.

— Товарищ командующий, разрешите?

— Да, Семен Петрович.

— Я, Иван Тимофеевич, на час раньше. Потому что от Углова есть обнадеживающая шифровка. Но я уже подготовил предложения по десантной операции и, пока самые предварительные предложения,— по войсковой.

— Давайте шифровку.

Генерал прочел, с минуту помолчал, глядя в окно, мимо сидящих возле него людей.

— В следующий сеанс связи, днем, пошлите ему такой ответ: «Указанный вами срок самостоятельного завершения операции считать последним. Если сегодня не получится, будем завершать совместно». И подпишите моим шифром. Все.

— Слушаюсь, товарищ командующий! — Начальник штаба встал, сразу же встали остальные.

Прочитав подпись под радиограммой: «Ноль-ноль-первый», Игнат удивился. Кто это, он хорошо знал, но никогда еще не видел, чтобы шифровки подписывались от имени командарма. Разведчик понял, что сроки его операции подперли всех, дело решается на самом высшем уровне, и еще более сосредоточился на своем решении.

В сумерки он, уже переодетый в форму Берга, лежал в пятидесяти метрах от лагерной колючки, наблюдая за немцами и их пленниками. Он уже обдумал маршрут к бараку, немного отличающийся от прежнего, наметил место, где будет резать проволоку ограждения и ждал отбоя и темноты.

Наконец отбой был объявлен". До полной темноты оставалось не более получаса, как вдруг он увидел быстро мелькнувшую по территории лагеря тень. И сразу понял, что спустили овчарок. Это был неожиданный удар...

Мозг Игната лихорадочно искал выхода. Теперь на территорию без шума не войти. Он посчитал собак. Четыре. За какие-нибудь минуты они обежали весь лагерь. Застоялись в вольерах. С четырьмя не справиться без выстрелов. Да и с выстрелами не сразу одолеешь. Первый же шум и рычание привлекут охранника на вышке. Он включит прожектор и ударит из пулемета. Хорошо еще, что Игнат по привычке зашел с подветренной стороны, иначе собаки учуяли бы его и уже лаяли вовсю. Собаки... Собаки... Игнат думал.

И вдруг его словно осенило. Он быстро пополз обратно, в кусты. Под защитой деревьев он почти бегом бросился к своей базе. Надо было торопиться, времени оставалось в обрез.

11. ТРЕТИЙ БЛОК

Войдя в смешанный лес, который начинался за старым, могучим бором, Игнат замедлил шаги. Это место уже вблизи его базы — землянки, где ждет радистка. Как раз тут, чуть в стороне от землянки, и есть волчье логово. После того, как Игнат впервые услышал здесь волков, он сразу же нашел логово. Но близко не подходил, чтобы не тревожить зверей, не спугнуть их, да не доставлять лишних забот волчьей семье. Пускай себе спокойно растят малышей. Правда, слово «спокойно» не совсем здесь подходит. Конечно, волчья жизнь весьма неспокойна, на то она и волчья. Но пусть хоть с его стороны не будет им неприятностей.

Так он думал прежде. Но вот возникли новые обстоятельства, и он оказался вынужден потревожить лесную семью, использовать их в своей борьбе. Может быть, только благодаря им удастся выполнить это сложнейшее задание.

Густая мгла плотно заполняла лес. Даже звезды, всего полчаса назад мерцавшие над лесом, погасли, затянутые тучами, канули в глубокую мглу ночи. В лесу стояла полночная тишина, только в дальней дали глухо и смутно пошевеливался за невидимым во тьме горизонтом гул переднего края.

Игнат встал, сложил ладони возле рта рупором и, подражая волчице, негромко испустил протяжный вой. Тотчас откликнулись два волчонка. Значит, все удачно. Матерые еще не вернулись с добычей.

Разведчик быстро проскользнул навстречу волчатам. Он понимал, что надо очень торопиться. И не только потому, что время уходит и в лагере идет последняя отпущенная ему ночь. Торопиться надо было еще и потому, что его вой и отклик волчат вполне могли услышать возвращающиеся с охоты волки-родители. Если так, то они поспешат перехватить волчат, чтобы не дать им встретиться с чужим волком. А если найдут следы Игната, поймут, что это человек, и тем более поспешат. И, конечно, сорвут все дело...

Через три-четыре минуты Игнат снова завыл. И снова откликнулись теперь уже четыре волчонка. Причем двое — были ближе к нему, все четверо голодных щенков спешили навстречу матери.

Спустя несколько секунд разведчик увидел двух передних волчат. Те тоже его заметили и в страхе бросились наутек. Но не тут-то было. Стремительный и ловкий Игнат уже через двадцать-тридцать шагов настиг одного из волчат, схватил за загривок и голову и, оберегая руки от зубов звереныша, ловко сунул его в вещмешок, надел лямки вещмешка на плечи, осторожно переместил его себе на спину и спешно двинулся к лагерю.

Щенок в мешке молчал и не шевелился.

Когда, соблюдая все предосторожности, разведчик добрался до лагеря, мгла оставалась такой же густой и плотной. Охранники на вышках, как всегда ночью, время от времени включали то справа, то слева от себя прожектора, освещая проволочное ограждение.

Метров за двести от колючки Игнат остановился, прислушался к лесной и лагерной тишине и, направляя звук к лагерю, громко и длинно взвыл. Сразу же залаяли собаки, и опять Игнат различил в их злобном лае страх. Овчарки, не боявшиеся ни человека, ни его оружия, ни даже смерти, были подвластны древнему и извечному закону природы. Они очень боялись волка.

Услышав вой, щенок в вещмешке зашевелился, заворочался, забеспокоился, но разведчику уже некогда было ждать и успокаивать его.

На вышках часовые никак не отреагировали на голос волка. Интервалы, через которые они включали прожектора, не изменились. И тогда Игнат быстро взял в мешке волчонка, осторожно, чтобы не сделать больно, зажал ему пасть и вынул из мешка. Щенок изо всех сил дергался, пытаясь вырваться или укусить. Но это ему не удалось. Волчонок боролся молча. Может быть, потому, что пасть была зажата, или — потому, что ему не сделали больно, может, еще почему, но так или иначе он ни разу не взвизгнул.

Несмотря на отчаянное сопротивление звереныша, Игнат тщательно натер свои немецкие сапоги шерстью щенка. Подошвы сапог, рукава куртки, брюки на коленях и штанины. Он втирал в свою одежду его запах, стойкий и едкий запах волка, который сейчас Игнат остро и сильно чувствовал. Где-то на брюки попала слюна волчонка, потом он от страха и оттого, что уже долго терпел — помочился, и Игнат использовал это, смочив сапоги волчьей мочой, что еще более усилило волчий запах на одежде разведчика.

Он спрятал измученного и испуганного звереныша в вещмешок, повесил мешок себе за спину и пошел к проволочному ограждению. Залег. Переждал очередную вспышку прожектора, перерезал колючку. Убрал кусачки, осторожно отогнул проволоку, чтобы не звякнуть подвешенными на ограждении многочисленными железками, и сразу же пролез в проход.

На сей раз Игнат намеренно шел с наветренной стороны, и две овчарки, неслышными тенями метнувшиеся было к нему, метрах в двадцати-двадцати пяти замерли, наткнувшись на грозный запах волка, и попятились, поджав хвосты. Игнат спешил к третьему бараку, и тут к нему бросилась еще одна собака, но и она остановилась, учуяв волчий дух, и тоже, скалясь и негромко рыча, сперва попятилась, потом быстро рванулась прочь.

Разведчик знал, что больше эти собаки сюда не подойдут, да и четвертая, обнюхав его следы, тоже уберется подальше. Опять его таежные братья — волки — помогали ему в трудный час. Их грозная сила незримо была с ним и надежно защищала его от остервенелых лагерных псов.

Подходя к третьему бараку, разведчик на всякий случай снял вещмешок с плеча и взял его в левую руку. Тусклый фонарь освещал вход в барак, здесь не должно быть никого, но если вдруг его встретит охранник, то немецкий офицер вещмешком на спине для него будет выглядеть здесь более, чем странно.

Игнат отворил дверь в барак и вошел в освещенный тусклым светом коридор. Обход после общего отбоя давно уже прошел. Никого здесь, как он думал, из охраны быть не должно. И по территории теперь они не шастают после отбоя, как прежде. Конечно, один-два солдата, проводники этих собак, могут ходить в любое время. А остальные поостерегутся, даже если собаки и не нападут на них.

Игнат полагал, что тот, встреченный им здесь в прошлый раз полицай, заходил сюда с проверкой или еще по каким-то делам. Он был почти уверен, что внутри постоянных дежурных нет. Тем более при такой наружной охране, да еще при собаках... Но он ошибся.

Едва он сделал два шага к крайним нарам, как от стеллажа со спящими отделилась фигура в немецкой форме. Игнат успел отметить, что четвертое место было занято. Человек спал на нарах лицом вниз, но разведчик видел заключенного, хотя в такой позе не мог его опознать.

В мозгу лихорадочно замелькали возможные варианты развития событий. Если здесь немец, значит, ученого не вывести, не убив этого охранника. А если убрать охранника даже без лишнего шума, завтра начальник лагеря за смерть немца вполне может расстрелять весь блок. Что же делать?

В одно мгновение Игнат прокрутил варианты. Мозг, приученный в экстремальных условиях фронта и разведки моментально реагировать на события, работал четко. Пока еще и неизвестно, тот ли самый человек спит на нарах. Могли ведь и перетасовать заключенных после прошлого визита Игната. Да и наверняка этот немец-охранник сейчас весьма насторожен. Однако он не в черной форме, а в обычной армейской, да и видно — пожилой. Что же делать? Кокнуть этого фрица, да поднять с нар ученого и уходить? А вдруг немец еще успеет выстрелить или крикнуть? Тогда не так легко будет выбраться отсюда вместе с ученым. А если там вообще не тот человек? Сомнение это пришло к Игнату не просто так из осторожности, нет. Ему показалось, что даже в такой неудобной для опознания позе лицо заключенного угадывается не таким узким и длинным, каким разведчик знал его по фотографии. Надо было принимать решение.

Прошла всего секунда с того момента, как немец и разведчик увидели друг друга. А если просто уйти, не подвергая опасности ученого, да и весь блок? Тогда, конечно, немцы очень насторожатся, усилят охрану, если найдут резервы. Но зато операция по силовому захвату будет не исключена, потому что заключенных наверняка не тронут. Не за что.

Движением руки Игнат остановил приветствие немца.

— Герр, оберштурмфюрер!

— Хальт,— перебил его разведчик. Охранник замер.

— Гут! — сказал Игнат, оперируя несколькими известными ему немецкими словами, и повернулся к выходу, давая понять немцу, чтобы не следовал за ним.

Возможно, охранник подозревал что-то. Он наверняка знал о том случае, когда неизвестный офицер приходил сюда после исчезновения Берга. Об этом немцы должны были проинформировать охрану. И этот солдат очень тревожно, даже как будто со страхом смотрел на незнакомого ему эсэсовского оберлейтенанта. В тусклом свете барачной лампочки разведчик хорошо видел своими острыми глазами лицо немца. Испуганно-настороженное выражение, в котором угадывалась одна-единственная мысль: избежать беды. Разведчик вышел из барака, и охранник не последовал за ним.

12. ДЕСАНТ

Хохлов уже полчаса беседовал с разведчиками группы захвата. Всех их он знал. Одних больше, других меньше. Но всех уже отправлял на задания, с некоторыми бывал на заданиях сам и воевал вместе не первый год. В общем, люди опытные, умелые, надежные.

Группа захвата из пятнадцати человек была готова еще днем, и капитан уже по нескольку раз обсуждал с ребятами характер операции, детали, обстановку, проверял знание ими местности.

Разрешив Игнату еще раз попробовать выполнить задание самостоятельно, командарм приказал, чтобы все были готовы к проведению десантной операции по захвату лагеря. Готовность моментальная. В любой момент. То есть сразу после обмена шифровками с Угловым.

Хохлов снова и снова проверял по карте места приземления и сбора, маршрут следования к объекту-2, дважды лично осматривал вооружение и экипировку группы. Все было в порядке. Только радиограммы от Углова не было.

Ирина выходила из землянки только ночью. Послушать лес, подышать чистыми лесными запахами. Если одна — то не отходила далеко от землянки. Но почти каждую ночь сержант прогуливался с ней по ночному лесу. С ним можно было отойти и подальше. Эти прогулки были необходимы. Днем выйти нельзя. Надо сидеть, затаившись в своем убежище: мало ли кто может пройти по лесной чаще в немецком прифронтовом тылу. Безвылазно сидя в землянке, можно ведь сойти с ума. И здесь ночные прогулки были спасением.

Сегодня ночью радистка с особенной тревогой ждала Игната. Сегодня все должно решиться. Сегодня — последний срок. Хотя Игнат не объяснял ей всего, но она давно уже о многом догадывалась. Особенно после допроса Берга.

...Игнат, осторожно подходя к логову, метрах в двадцати замер, присел, принюхался к почве и сразу обнаружил свежий волчий дух. Логово не покинуто. Если бы он взял щенка прямо в гнезде, волки обязательно покинули бы его. А так и не должны были. Но на всякий случай он проверил.

Теперь можно отпустить волчонка. Разведчик отошел еще шагов на пятьдесят от волчьего убежища. Все было тихо. Матерые не обнаружили его присутствия. Судя по запаху, они были на месте. Обыкновенного человека они наверняка услышали бы в такой близости, но Игнат ступал совсем беззвучно — как волк.

Щенка он отпустил и проследил, как тот бросился от него наутек, но не прямо к логову, которое уже наверняка учуял по родительским следам, а в сторону. Чувство опасности уже подсказывало ему, что бежать прямо к дому нельзя. Однако Игнат знал, что звереныш через пару минут будет дома.

Когда Игнат вошел в землянку, радистка вопросительно посмотрела на него.

— Готовь рацию, Ира.

— Уже готова.

Разведчик достал блокнот и карандаш, быстро зашифровал текст и подал девушке.

Радиограмму принесли Хохлову в начале второго. Пять минут он совещался с начальником штаба и начальником разведки. И вскоре там, в лесу, Ирина передала Углову ответ с предложением через час принять десант с воздуха. Успеет ли он за час подготовить и зажечь костры? Успеет. Поляну он давно уже присмотрел, хворост приготовил и замаскировал, так что дело за немногим.

Хохлова беспокоила сама выброска десанта. Большую группу — из пятнадцати человек ночью в лесу быстро не соберешь. Слишком широкий разброс обычно получается. И может случиться, что кто-то потеряется или придет в условленное место только утром. А времени для этого нет, операцию надо провести ночью. Притом каждый человек очень и очень нужен. Ведь это целый лагерь, хоть и небольшой, но с охраной в шестьдесят человек. И если точно рассчитано, что нужно пятнадцать, то есть шестнадцать с Игнатом, то, когда окажется на два-три человека меньше, сил может не хватить, и операция будет сорвана...

И вот накануне, еще вечером, начальник штаба армии сказал ему, что полетят они без парашютов на планере. Хохлов очень обрадовался и удивился. Обрадовался тому, что в десантном планере они будут все вместе, приземлились и вышли, и не надо их собирать по лесу. А удивился, потому что хорошо знал — к такому полету планериста готовят несколько дней, иначе не туда залететь можно. Пилот-планерист должен наизусть знать всю местность, потому что он не может вернуться назад и снова искать объект, он не может набирать высоту. Он только планирует за линию фронта и, обнаружив костры, может кругами снизиться и сесть.

Но, оказывается, командарм сразу же после отправки в тыл к немцам группы Углова дал команду начальнику авиации армии подготовить планер. Нашел планериста, который уже летал в этом районе к партизанам. А за оставшееся время пилот-планерист хорошо подготовился к новому вылету.

Теперь он вместе с летчиком-буксировщиком ждал приказа на прифронтовом аэродроме.

Для приземления десантного планера нужна была совсем небольшая площадка — не более ста метров длиной, намного меньше, чем для самолета. Но Игнат подобрал поляну побольше, чтобы костры были сверху лучше видны, чтобы кроны деревьев не заслоняли их.

В час тридцать машина подъехала к аэродрому, и пятнадцать разведчиков во главе с Хохловым вошли в длинную пассажирскую кабину планера и сели по местам. Двигатели самолета-буксировщика уже работали.

Игнат зажег костры в точно назначенное время, сухой хворост вспыхнул длинными и трескучими снопами пламени, озаряя поляну и ближайшие деревья, яркими сполохами взмывая в черное небо. Игнат нервничал Хворост быстро прогорал, и разведчик уже дважды подкладывал в костры по запасной охапке.

Но совершенно неожиданно для Игната, который ждал гула самолета, вдруг на поляну, почти в самую ее середину, беззвучно приземлилась большая фанерная птица.

Затаившись на всякий случай за кустами, Игнат наблюдал. И вышел, увидев в свете костра ступившего на землю Хохлове.

13. «ОЛЬХА-7»

Когда группа захвата заняла исходные позиции возле лагеря, мгла еще полностью владела лесом, хотя ночные облака поредели, и сквозь них время от времени стала появляться почти круглая бледная луна.

Узнав от Игната все подробности, в том числе и о собаках на территории лагеря, Хохлов принял решение, что первым туда войдет Игнат. Он пройдет в лагерь еще до рассвета, поскольку собаки ему не помеха, и будет охранять от всяких случайностей объект-1, то есть ученого, вплоть до прорыва, до подхода основных сил десантной группы. Пойдет Игнат, конечно, в немецкой форме.

Операцию решено было провести с началом рассвета. Едва первые синие проблески утра появятся за дальними вершинами, надо начинать захват лагеря. Во-первых, перед рассветом убирают собак, и не будет лишней опасности. А эти собаки страшны, особенно ночью, они набрасываются на людей. Во-вторых, каждый из десантников, ответственный за вышку, сможет прицельно застрелить часового, и ни один пулеметчик с вышки не ударит. В-третьих, с рассветом самое спокойное время и самый крепкий сон, в том числе и у охраны, которая на отдыхе. Не говоря уже о том, что разведчики, знающие лагерь только по схеме, нарисованной Игнатом, не смогут быстро и точно ориентироваться во тьме. Нужен хоть небольшой, но свет. В самый раз будут утренние предрассветные сумерки.

Еще за несколько дней до операции, когда в штабе армии разрабатывался вариант выброски десанта, было предложение перед захватом провести по лагерю удар бомбардировочной авиацией, прицельно пробомбить по вышкам, но это предложение было отвергнуто, поскольку при малейшей ошибке бомба могла попасть в барак... Поэтому решили обойтись группой захвата.

Чтобы насторожить собак и издали уже пробудить в них страх перед волком, Игнат взвыл протяжно и громко. Псы залаяли, озлобленно, тревожно. Он проскользнул в «окно» через колючку, и снова собаки шарахнулись от него, наткнувшись на волчий дух.

Часовые на вышках продолжали зажигать прожектора, хотя мгла уже начала редеть.

Игнат стоял, притаившись за стеной барака, когда прошли два немецких солдата-проводника и позвали собак. Овчарки тотчас устремились к ним, и проводники повели собак в вольеры под замок.

Он еще постоял с минуту, прислушался. Все было тихо. Тьмы уже не было, только утренние светлые сумерки зыбко покачивались над бараками.

Игнат отворил дверь и шагнул в третий блок. Сразу же увидел того самого немца-охранника: пожилого солдата в армейской форме. Тот тоже увидел разведчика и, несмотря на эсэсовскую офицерскую форму, надетую на Игната, сразу все понял. Он торопливо отставил карабин в сторону и, словно по команде, поднял руки вверх. Он видел в руке Игната «парабеллум», хотя тот и не направлял пистолет на него, но этого и не надо было. Старый немец очень хотел жить.

Разведчик обыскал немца,— никакого оружия, кроме карабина, у него не было. Игнат повернул его лицом к нарам, велел упереться поднятыми руками в верхние нары и так стоять. В этот момент за стеной блока захлопали выстрелы. Охранник, как бы сжался, втянул голову в плечи, но не обернулся, выполняя приказ Игната; продолжал стоять ко входу спиной.

На нарах многие заключенные приподняли головы, но встать не решались. Разведчик, не подходя близко, внимательно наблюдал за человеком на четвертом месте во втором ярусе с краю от входной двери. Человек на нарах как будто спал, лежа на животе.

За стенами прозвучало несколько автоматных очередей. Игнат не мог знать, наши стреляют или немцы, потому что у всех разведчиков, кроме пистолетов, были немецкие «шмайссеры». Один за другим ухали гранатные взрывы. Это наши «лимонки». Значит, дело идет. В бараке уже все шевелились, но не вставали. Стоял негромкий гул от приглушенного говора. Люди настороженно смотрели на незнакомого эсэсовца, который, стоя с «парабеллумом» руке, чего-то ждал. А неподалеку от него спиной к нему и к выходу, подняв руки, стоял немец-охранник. Это все было очень странно.

Внезапно Игнат заметил, что человек на четвертом месте второго яруса повернулся на бок и поднял голову. Игнат, напряженно наблюдавший за ним, отчетливо увидел его лицо, длинное, неестественно вытянутое, такое необычное, что оно всегда вызывало удивление, даже при взгляде на фотографию. Он. Огромная радость охватила Игната. Но ликовать было рано, это разведчик хорошо понимал.

Выстрелы в лагере смолкли, и Игнат тревожно смотрел на дверь, ожидая новостей. Вот она распахнулась, и в барак вбежали Хохлов и несколько десантников.

— Где он?

— На месте. — Игнат шагнул к нарам. Разведчики полукольцом окружили его, стоя к нему и ученому спиной — охраняли.

— Здравствуйте, Аркадий Михалыч!

— Откуда вы меня знаете?

— Нас прислали за вами. И вся эта заваруха из-за этого. Прошу вас быстро собраться и уходим.

— Я готов.

— Тогда пошли.

...Игнат, находясь в бараке, не знал, не мог знать, как развернулись события. А все пошло по плану. Быстро сняли часовых и через ближайшие к караульному помещению два «окна» разведчики проскочили мгновенно. Не прошло и двадцати секунд после первых выстрелов по часовым, как десантники ворвались в караулку и арестовали всю не занятую службой охрану — более сорока немцев и полицаев, полуодетых или раздетых совсем.

Не обошлось, конечно, без шума. Четыре офицера-эсэсовца, отдыхавшие в двухкомнатном помещении, забаррикадировались и выставили из окна пулемет, но выстрелить из него не успели. Старшина — помощник Хохлове — одну за другой бросил в две форточки «лимонки», по гранате в каждую, и на этом оборона немцев пала.

Лагерники-охранники, привыкшие командовать и расправляться с беззащитными заключенными, не сумели оказать внезапному нападению десанта серьезное сопротивление. Пожилые армейцы, призванные по последнему набору из Германии, вообще не очень хотели воевать и при первом же удобном случае поднимали руки вверх и кричали: «Гитлер капут!»

Зато полицаи бились насмерть и ни один из них не сдался. Их, закрывшихся в нескольких комнатах караульного дома, десантники забросали гранатами.

В самый разгар боя один из собаководов открыл вольеры и выпустил овчарок на подбегающих десантников. Собак и их проводников перестреляли, но все это создало некоторую задержку, и, пользуясь случаем, сумели выскочить за ворота и уйти человек пять полицаев и немцев... .

Лагерьфюрер Шварцмюллер долго отстреливался, а потом, когда разведчики вышибли дверь его кабинета, застрелился.

Первое, что сделали, вывели ученого в лес. А в лагере, собрав всех заключенных, Хохлов объявил им, что желающие могут самостоятельно прорываться через линию фронта, остальные идут на соединение с партизанами, их поведут три разведчика из группы Хохлова. Вооружения, оставшегося от лагерной охраны, конечно, мало для почти шестисот человек, но все-таки идут они не с пустыми руками.

Десантники уходили к линии фронта. Ирина уже отстучала шифровку за подписью Хохлова, чтобы их встречали на передовой, и через двадцать минут после первого выстрела, начавшего операцию, на территории бывшего лагеря уже никого не было. Операция «Ольха-7» прошла удачно. Оставалось только доставить ученого целым и невредимым, сначала — через линию фронта к нашим, а потом — в Москву.

14. ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

Шли цепочкой, один за другим. В лесу было тихо, только пели и щебетали утренние птицы, встречающие новый день.

Игнат шел впереди, как самый чуткий. Время от времени он останавливался, по-звериному внюхиваясь в утренний лес.

Шли не напрямую к передовой, а по заранее проложенному по карте маршруту. Да и от него немного отклонялись. Хохлов знал, что Игнат выбирает наиболее безопасные, на его взгляд, тропы — звериные. И еще: он все время старался идти против ветра. Слабый ветерок всегда предупредит об опасности.

Хотя три десантника остались с освобожденными пленными, в группе теперь снова было пятнадцать человек — с Игнатом, радисткой и ученым.

Около часа двигались спокойно, без неожиданностей.

Но едва пересекли неглубокий овраг и поднялись на холм, покрытый густым сосновым молодняком, как Игнат поднял руку в остановился. Идущий следом за ним разведчик повторил движение рукой, подавая сигнал следующему. В несколько секунд молчаливый сигнал тревоги дошел до замыкающего капитана Хохлова.

Все мгновенно замерли, изготовились к бою, кто залег, кто затаился за деревом, только Станислав Иванович мягкой походкой разведчика проскользнул к Игнату.

— Что там? — шепот командира разведгруппы был едва слышным, он знал, что Игнат улавливает даже малейший шорох.

— Чувствую запах немецких армейских сапог и сладкого сигаретного дыма,— прошептал Игнат в самое ухо капитану.

— Далеко?

— Думаю, метров шестьдесят-семьдесят.

— Может, блиндаж на пути, или расположение какого-нибудь штаба или подразделения?

— Непохоже. Нет, это не то. Нет ни запахов машин, ни кухни, и деревянным домом или блиндажом тоже не пахнет. Солдаты и оружие. Вот и все запахи. Да еще, пожалуй, слабый дух... собак.

— Вот как?

— Да.

— А в собаках ты уверен?

— Пожалуй, да... Хотя ветерок очень слабый, трудно установить точно.

— Значит, засада?

— Очень похоже.

Глаза Хохлова, как обычно, были полны холодной жесткой собранности и спокойствия.

— Пойдешь посмотреть?

— Пойду.

— Один?

— Конечно. Иначе собаки засекут. Да и меня тоже могут. Риск такой есть. А как иначе? Ведь надо разведать и пройти.

— Надо. Иди.

Не успел Хохлов сделать несколько шагов к группе, как шагнувший было вперед, в кусты, Игнат быстро вернулся.

— Они идут сюда. Я слышу шорох сапог. Идут цепью. Внезапно справа в стороне залаяла овчарка, слева —

гавкнула еще одна.

Быстро метнувшись к ученому, Хохлов скомандовал:

— За мной!

Где-то неподалеку ударил немецкий ручной пулемет, слышались выкрики команд по-немецки, лаяли овчарки.

Автоматной очередью Игнат уложил двух немцев, каски которых внезапно возникли впереди метрах в тридцати, прыгнул в сторону, уклонившись от выстрелов третьего немца, и, круто повернувшись, уже в прыжке, короткой очередью уложил третьего.

Враги были в черной форме карателей. Видимо, сбежавшие из лагеря охранники быстро донесли весть о разгроме концлагеря десантниками, и, подняв карателей по тревоге, немецкое командование решило перекрыть возможные пути отхода десантников к своим. И группа Хохлова напоролась на засаду. Если бы не Игнат с его волчьими привычками и чутьем, дело кончилось бы совсем, совсем плохо...

Бой продолжался всего несколько минут. Точными выстрелами разведчики убили собак, их оказалось всего две. Вскоре бойцам удалось оторваться от погони.

Еще более часа группа торопливо, как говорят разведчики, «форсированным маршем» уходила, и только потом Хохлов разрешил пятиминутную остановку — передохнуть, перекусить консервами и, главное, связаться по рации с командованием.

И тут вдруг выяснилось, что радистка исчезла. Рация была здесь, ее нес один из десантников. А Ирины не было...

Все помнили, что еще перед засадой она шла предпоследней, впереди Хохлова, который замыкал цепочку. А потом, когда все затаились по сигналу тревоги, и капитан ушел вперед к Игнату, она осталась последней. С того момента никто из разведчиков ее больше не видел.

Не было и одного из двенадцати оставшихся десантников, его убили в перестрелке. Это было в бою, на глазах у других разведчиков. А радистка исчезла как-то совершенно незаметно. Отстать она не могла. Хохлов и Игнат знали ее хорошую спортивную подготовленность, нога у нее уже прошла совсем, так что не могла она отстать. Тут что-то другое, похуже...

Запасной радист из десантников, который и нес рацию, по приказу Хохлова отправил шифровку, что все нормально, что группа с небольшими потерями, выполнив задание, вскоре выйдет в условленную точку переднего края в районе расположения противника. Напоследок Хохлов сообщил об исчезновении радистки. Группу ждали, и поэтому ответ последовал сразу:

«Встречаем на том же месте. Не задерживайтесь. Примите меры поиску».

Хохлов подозвал Игната и старшину — своего помощника.

— Хотел с вами посоветоваться и обсудить: как быть с радисткой. А теперь уже и обсуждать нечего. Все сказано в радиограмме. И он протянул им бумажку с текстом.

— Так что и торопиться надо к своим, и организовать поиск необходимо.

— Так не бросать же ее здесь, искать надо!

— Ты, Игнат, не горячись. — Хохлов несколько секунд помолчал. — Конечно, надо. Вот и командование так считает, начальник разведки наш. Ты вот лучше всех это сделаешь. Тебе нужен еще кто?

— Не надо, Станислав Иванович. Ты же знаешь, мне всегда лучше одному.

— Знаю. Ну, иди, Игнат. Одну, сегодняшнюю ночь будем ждать. В том же месте, где проход в колючке, там, на передовой.

— Понятно, Станислав Иванович!

— Только одну ночь. Усек?

— Усек.

Углов закинул на ремень свой «шмайссер», шагнул в зеленую густоту леса, и его мягкие шаги вмиг потонули в живых лесных шорохах ветра, травы, листьев.

15. ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОЙ ФОРМЕ

— Итак, красотка-девушка, мне до сих пор неизвестно твое имя. Долго ты будешь его скрывать от меня?

Ирина молчала.

Молодой, высокий и худощавый спортивного типа мужчина в форме оберштурмбанфюрера СС — эсэсовского подполковника, сидел напротив нее на стуле и на чистом русском языке, без малейшего акцента, задавал ей вопросы.

Ирина молчала.

Однако эсэсовец был совершенно спокоен, время от времени он даже улыбался, продолжая задавать вопросы радистке.

Тем не менее Ирина заметила, что вопросы его целенаправленные, и он исподволь внимательно наблюдает за выражением ее лица, за ее реакцией на тот или иной вопрос.

— Так кого все-таки повели десантники к передовой? Ирина молчала.

— Я видел этого человека, его, конечно, переодели, но было видно, что штатский костюм идет ему меньше, чем лагерная роба. Так как будто ее называют заключенные-лагерники?

Небольшой деревянный дом, оборудованный под штаб, скорее всего, штаб какого-нибудь полка, в котором проходил этот допрос, радистка видела мельком, когда ее привезли сюда. Конечно, этот эсэсовец сюда приехал, чтобы допросить ее. Ирина чувствовала, что этот тип — птица большого полета — разведчик или контрразведчик. Он из города, если не из самого Берлина. У него весьма повелительные манеры, да и слишком высокий эсэсовский чин, чтобы быть здесь при полковом штабе. Но главное, конечно, и манеры, и привычка держаться этак доброжелательно-дружески, хотя и как будто официально. Ну и безупречное знание русского языка.

— Ты не обижайся на меня, что пришлось слегка тебя стукнуть, да-да, это я тебя тогда взял. А стукнул, чтобы шума не было. Может быть, ты даже умеешь стрелять из того бельгийского браунинга, который я нашел у тебя в кармане. И вообще, оглушенную радистку легче и связать и доставить в штаб.

«Откуда он знает, что я радистка? Значит, он прибыл сюда до того, как меня схватили, потому что схватил именно он. Значит, его вызвали после нашего нападения на лагерь. Он — контрразведчик. Откуда же он знает, что я радистка. Очень просто. Легко можно догадаться. Одна женщина среди всех. Значит, радистка или врач. А у врача или фельдшера всегда инструменты и медикаменты. Этого ничего нет. Значит — радистка».

— Ты же понимаешь, девушка-радистка, что я тебя жалею. Если будешь молчать, тебя будут мучить, а потом отдадут солдатам. Где они перейдут линию фронта?! — Этот вопрос он произнес резко, почти выкрикнул, причем после слова «солдатам» схватил Ирину за волосы и быстро приблизил ее глаза к своим.

Она видела совсем близко его серо-голубоватые ледяные зрачки, от них веяло холодом смерти. Она была готова ко всему: к смерти, к мукам, к любым издевательствам. До этой минуты она не боялась ничего. А сейчас ей вдруг стало страшно. В нескольких сантиметрах от ее лица горели ледяным огнем глаза дьявола.

— Я-а... Не знаю... Правда... Не знаю...

— Тогда ты скажешь мне шифр и позывные. Только быстро. Когда они придут к передовой, будет поздно. Ты уже никому не будешь нужна. И тогда я тебе не завидую.

Он отпустил ее волосы, и Ирина снова села на стул. Ее всю колотило, и он видел это. Но он не настаивал на ее признании о месте перехода через линию фронта, что, конечно, она должна знать. Однако при его методе допроса вопросы должны быть все время разные. Повторять их надо неожиданно, чтобы не дать радистке возможности и секунду подумать над ответом.

Ирина пыталась взять себя в руки, хотя это ей плохо удавалось. Она почти до крови прокусила губу, с большим трудом ей удалось справиться с нервным ознобом и чуть успокоиться.

Немец увидел капельку крови, нависшую в уголке губ девушки, все понял и отметил про себя, что выбрал единственно правильную тактику поведения с радисткой. Она не сломается под пытками. Такие не ломаются. Кое-что выудить у нее можно только психологическими атаками. И первый результат уже есть.

В дверь постучали.

— Разрешите войти, герр оберштурмбанфюрер?

— Войдите. Но я занят.

— Капитан Штеммлер, начальник связи.

— Я же сказал — занят. Здесь посторонняя, вы что не видите, капитан?

— Извините, герр оберштурмбанфюрер, но срочное дело. Ваше задание...

— Отставить. Доложите через полчаса. Идите.

— Слушаюсь.

Капитан вышел. Они говорили по-немецки. И Ирине показалось, что эсэсовец догадался, что она понимает по-немецки. А может, только предположил?

После ухода капитана эсэсовец с минуту помолчал, потом нажал кнопку звонка. Тотчас в кабинет вошел юный щеголеватый лейтенант в армейском серо-зеленом мундире и, щелкнув каблуками, вытянулся.

— Вызовите комендантский взвод. Пусть будут наготове и ждут моей команды.

— Слушаюсь.

За лейтенантом закрылась дверь, и Ирина поняла, что это снова психологический нажим. Если она знает немецкий, значит, должна встревожиться. Всем ясно, для чего вызывают комендантский взвод — для расстрела. Хотя мог бы и сам застрелить, небось любит убивать наших. Наверно, пугает этим взводом. А может, и нет. Ведь сказал, что отдаст солдатам. Вполне может, проклятый. А потом расстреляют. Ну что ж, значит, такое на роду написано. Но это все-таки у них не выйдет. Она сделает так, что они ее вынуждены будут застрелить сразу. Сделает. Бросится, выхватит у кого-то оружие. Не первый день в разведке. А умирать-то не хочется. Жаль, пожила мало...

— Так что будем делать, барышня? — Он спросил по-немецки.

Радистка непонимающе смотрела на него.

— Не понимаешь? — Теперь он говорил по-русски.

— Не понимаю,— подтвердила Ирина.

— А зовут-то тебя как?

— Ирина.

Какой смысл скрывать имя? Но он не поверил.

— Какая ты Ирина? Посмотри в зеркало. Я хорошо знаю Россию. Ты скорей Зульфия, Асия или Галия, чем Ирина.

— Я Ирина.

— Ну ладно, теперь это уже не важно. У нас очень мало времени. А у тебя его еще меньше, чем у меня. Где они перейдут передовую. Отвечай! — последнее слово он рявкнул так, что готовая ко всему разведчица все-таки вздрогнула.

— Но, я... Я действительно не знаю. Мне этого не положено знать.

— Будешь отвечать — будешь жить.

— Но я не знаю.

— А как ты попала в наш тыл. Разве не через это «окно»?

— Нет. С парашютом.

— Умеешь прыгать?

— Да.

— Скажи, как подтягивают стропы и какие, чтобы пойти, например, против ветра?

Она ответила.

Он задал еще несколько вопросов в этом роде и после ее ответов убедился, что она действительно умеет прыгать с парашютом. А раз так, то ее быстрее и целесообразнее сбросить, чем переводить через передовую.

— А где рация?

— Не знаю.

— Почему не знаешь?

— Я перед окружением замаскировала рацию где-то отсюда неподалеку. Сделала это в присутствии командира группы. Рацию очень оберегают.

— Ее потом забрали?

— Как я могу знать? Не знаю. Может, взяли, а может, не успели.

— Ты место помнишь?

— Конечно.

Она выдумывала, чтобы выиграть время, да и чтобы у немца была ложная информация даже в мелочах, казалось бы, совсем неважных и не нужных никому. Рацию нес запасной радист-разведчик. А Ирина придумала, что спрятала ее. Как будто поверил. Может, повезут ее туда? Это — хоть какой-то шанс. Если не на побег, то на легкую смерть во время попытки побега.

— Шифр ты знать обязана.

— Шифровал другой человек. Мне давали готовые колонки цифр.

— Какого характера шифр.

— С ключом.

— Что является ключом?

— Небольшая книжечка, томик стихов Гете на русском языке.

— Год издания, где издана.

— Я не знаю, я не брала книгу в руки. Она все время у командира.

Ирина сочиняла напропалую. Она понимала, что ее обман скоро обнаружится, но надеялась выиграть время. Дотянуть бы, дожить до ночи. Ночью, едва стемнеет, разведчики проведут ученого к нашим. В конце операции, хотя Игнат и не объяснял ей, она уже понимала все до мелочей, потому что все проходило почти на ее глазах. Значит, с первой темнотой пройдут через линию немецкой обороны, а потом и через нейтралку, и операция будет завершена. И еще, в глубине души Ирина не верила, что и Игнат, и командир капитан Хохлов оставят ее. Слишком много было связано с ними, с разведотделом армии. Ее все знали и любили, и она все-таки надеялась, что товарищи даже в такой ситуации попробуют выручить ее. Кроме того, по законам разведки разведчика нельзя бросать, надо искать и выручать.

— Ты все врешь,— сказал эсэсовец,— ты не хочешь жить.

— Нет, я говорю правду.

Зазвонил телефон. Эсэсовец снял трубку.

Она смотрела на этого человека в черной форме и чувствовала, что он очень страшен и для нее, и для ее товарищей. Он не бил ее, не пытал. Она не боялась смерти и даже пыток, была к этому готова, знала, на что идет, когда шла в разведку. Каждый раз помнила об этом. Но тут было другое. Этот человек в черной форме своим спокойствием, своим знанием России, русского языка, наших людей, и чем-то еще, что у него было за душой, пожалуй, еще более черное, чем его форма, казался Ирине очень опасным для нее, для Родины, для товарищей. И она скорее не боялась его, а ненавидела. Это была ненависть, только внешне похожая на страх.

16. АХАЛТЕКИНЕЦ

Возвратившись на место засады немцев, Игнат обошел все кусты, где была схватка, осмотрел тропинки и траву, тщательно обнюхивая кусты, следы людей. Осмотрел тропу, где последний раз видел Ирину, по следам нашел место, где она залегла по его сигналу. И сразу все понял. Ее запах, знакомый и легкий, перебивался сладким, приторным ароматом дорогих сигарет и духов, которыми пахнет от немецких офицеров. Игнат хорошо помнил эти духи. Ими пахло от «Галкина». Того самого «Галкина», который тогда в отряде убил часовых и ушел. Но запах духов был у «Галкина» очень слабым, и Игнат подумал, что, может, лейтенант общался с кем-то, кто душится этими духами. Игнат еще вспомнил, что тогда и от Крюгера сильно духами пахло, но это были другие духи, хотя как будто немного и похожие. Это теперь, спустя много времени, Игнат уже точно знал, что такой запах свойствен немецким офицерам. Они пользуются подобными духами. Но Игнат очень точно запоминал запахи, и его весьма насторожило, что следы нападения на радистку, трава вокруг пахли духами «Галкина». Много ли таких запахов у немцев? И что это? Совпадение? Случайность? Или чудовищное стечение обстоятельств?

Он быстро двинулся по следам немцев. Запаха следов Ирины на тропе не было. Но верхним чутьем он улавливал их. Ведь прошло совсем немного времени. Значит, ее несли. Оглушили или связали. И несли.

Около десятка километров он прошел быстрым шагом и вскоре обнаружил немецкую охрану. Обошел часовых полукругом — они охраняли небольшую часть, размещенную прямо в лесу. Игнат ползком пробрался через линию часовых. Это позволили ему сделать кустарники, да еще то, что часовые стояли не ближе ста метров друг от друга. День все-таки, а не ночь. К тому же колючка натянута.

Проволоку он легко и быстро перерезал кусачками, с которыми не расставался, и проскользнул к деревянным строениям в центре войсковой части.

Широкое помещение, видимо бывший колхозный хлев, было занято лошадьми. Игнат отчетливо чуял их запах еще издалека. Он обошел конюшню и двинулся к одноэтажному зданию, к которому тянулись с деревьев телефонные провода. Это без сомнения штаб. Если Ирину привели сюда, в эту часть, значит, она или в штабе или заперта где-то в сарае, в погребе,— что тут у них является арестантской...

...Эсэсовец положил телефонную трубку и задумчиво посмотрел на радистку. Потом встал, выглянул за дверь и вызвал охранника. Здоровенный немец с автоматом на груди и закатанными по локоть рукавами вошел в комнату, и только после этого «эсэсовец-следователь» (так его окрестила Ирина) вышел из помещения.

Охранник широко расставил ноги и, держа руки на «шмайссере», неподвижно стоял, заслоняя дверь, лицом к Ирине. Она не могла и не хотела терять времени. Напряженно и расчетливо мозг разведчицы искал выход. Она понимала, что долго офицер не будет отсутствовать, иначе он бы приказал ее увести. Видимо, его вызвали ненадолго по срочному делу. Надо торопиться, надо что-то придумать.

Уходя, офицер сказал охраннику только одно:

— Стой здесь. — Уточнил место его поста: не снаружи от двери, а внутри. Но ничего больше не добавил. Это надо было использовать. Ведь охранник, возможно, ничего не знает о ней.

— Господин солдат! — Ирина говорила на хорошем берлинском диалекте,— у нас с господином оберштурм-банфюрером очень важный разговор, и меня беспокоит время...

Солдат молчал, настороженно слушая незнакомую фрейлейн.

— Скажите, сколько сейчас точно времени? Солдат растерялся, потом посмотрел на свои наручные часы и ответил:

— Десять часов тридцать минут пополудни.

— Данке.

Ирина повернулась к раскрытому окну и медленно шагнула к нему.

— Хальт! — сказал охранник.

— Не беспокойтесь, господин солдат, вы меня скорее защищаете, чем охраняете, как пленницу.

В глазах солдата появилось недоумение. Немного помолчав, он сказал:

— Мне не положено с вами разговаривать.

— Гут,— подтвердила девушка, глядя в окно. И, слегка улыбнувшись немцу, потянулась вальяжно, чтобы как-то отвлечь охранника, расслабить его внимание...

И вдруг она увидела в тридцати метрах от окна, возле конюшни у коновязи, трех коней, привязанных за узду. Крайний справа взволновал ее. Это был высокий гнедой жеребец ахалтекинской породы, горячий и своенравный. С детства Ирина любила таких коней, понимала их, и они понимали ее. Эти своенравные, отчаянные и быстрые кони были очень надежными товарищами в ее далекой родной степи.

Внезапно, почти непроизвольно, она легонько свистнула по-степному, так она всегда подзывала скакуна в степи.

— Не надо свистеть! — сказал охранник довольно спокойно и добавил: — Это не полагается.

Но Ирина уже увидела, как заволновался скакун-степняк. Он заходил на месте, закрутил головой, пытаясь сорвать узду с привязи.

И в этот самый момент Игнат, наблюдавший из-за конюшни, заметил в окне штаба Ирину и стоящего позади нее немца, увидел он также коня, взволнованно заигравшего после свиста девушки.

Разведчик понял, что обстоятельства создали неожиданный момент, давая ему и радистке шанс...

Он вышел из-за стены конюшни в своей пятнистой немецкой десантной куртке и спокойно подошел к коновязи. Быстро отвязал всхрапывающего ахалтекинца, и конь тотчас же легкой иноходью пошел к окну, где стояла разведчица. Игнат встал за круп другого коня, задвинул автомат за спину, извлек «парабеллум» и навел его на охранника в окно штаба. Но стрелять он не решался. Ирина и немец почти сливались в окне. Она заслоняла охранника.

Конь уже был возле окна, возле Ирины.

Игнат держал на прицеле окно, а девушка все заслоняла немца. Но вот она молниеносно вспрыгнула на подоконник и сразу же на спину коня. Опешивший немец бросился к окну и вскинул автомат, но прозвучала не очередь, а гулкий выстрел из «парабеллума». Убитый охранник грузным телом навалился на подоконник.

Ирина легко неслась по лесной дороге на горячем скакуне, а Игнат никак не мог поспеть за ней, хотя прыгнул в седло там, в расположении немцев, всего на две секунды позже. Ему пришлось дважды или трижды полоснуть из «шмайссера», чтобы прикрыть радистку и снять часового на пути, потом еще он метнул пару гранат. И затем скачка шла уже без остановок почти полчаса.

Немцы не преследовали их. Видимо, упустили момент, а потом, когда беглецы отдалились и в первые же минуты проскочили три-четыре лесных развилки, уже непросто было отыскать их путь на лесных дорогах. Погоня наверняка была организована, но преследователи, пожалуй, потеряли след беглецов сразу же после первого или второго пересечения дорог.

Ирина спешилась и в молодом березняке поджидала своего спасителя. Игнат подскакал, спрыгнул с коня, и ему вдруг показалось, что радистка и сейчас бросится к нему, обнимет и зарыдает у него на груди, как тогда, когда он спас ее от «черных кепок», в первый же день начала операции.

Но она только улыбнулась ему и коротко, негромко сказала:

— Спасибо тебе, Игнат.

17. ЗАПАСНОЙ ВАРИАНТ

Плахотин пил чай. Крепкий сладкий чай с лимоном. Он очень любил такой чай и обычно выпивал три-четыре стакана. Хотя густой, чуть пряный чайный аромат перебивался духом цитруса, но это как бы усиливало запах самого чая, контрастно подчеркивая его духовитость. От лимона цвет напитка становился бледнее, и тонкий стакан в подстаканнике отсвечивал желто-алым, играл красно-зеленоватыми бликами. И все эти цвета и запахи благотворно влияли на Плахотина. Сначала он не спеша принюхивался с удовольствием к чаю. Потом делал два-три глотка, не обживаясь, хотя чай был очень горячим. Привык.

Чаевничал Плахотин долго. И всегда один. Когда было время — до получаса. Чай он привык пить «с таком», прихлебывал его, наслаждался его ароматом, вкусом, цветом. И, главное, думал. В эти минуты он умел обдумать и найти самое оптимальное решение сложных и запутанных заданий и войсковых операций.

В это время командующего никто не тревожил. В штабе знали, что он не только чаевничает. Он думает.

Слава богу, завершили «Ольху-7». Правда, неприятный осадок остался после доклада о завершении операции и отправки ученого в Москву. Через час после перехода линии фронта самолет с ученым уже летел к Москве. Все было сделано быстро и успешно. Теперь можно представить к наградам участников. А после наступления, через сутки, можно и Семена Петровича к генералу представить. Давно уже заслужил. Да... этот неприятный осадок на душе, точнее досада... Главные-то участники там остались... Этот Углов и радистка-казашка. Правда, Хохлов уверяет, что Углов такой разведчик, что обязательно выручит радистку. Все-таки, человек-волк. Странно это как-то звучит: человек-волк... Человек он, конечно. Иван Тимофеевич его не только хорошо помнит, он считает, что и знает его неплохо. Нормальный человек, обыкновенный, но все в один голос твердят, что он особенный: Углов, как зверь, ходит чутьем по следу, видит в полной темноте. Потому и задания выполняет не как все, а только один и — наверняка. Чудеса да и все. Хорошо бы сейчас он выбрался и радистку вытащил. Хохлов уверен. Дай-то бог. Плахотин не верил в бога, но в поговорку и во всякие приметы верил.

Целую ночь разведчики будут ждать их возвращения за нейтральной полосой в расположении немцев. Об этом генералу было доложено сразу, и он одобрил. Эта ночь будет последней перед ударом его армии. По времени в самый раз.

Плахотин отставил пустой стакан, подвинул его к самовару, пересел за рабочий стол и нажал кнопку звонка.

— Начальника штаба ко мне.

— Слушаюсь.

В секунду адъютант прибрался на чайном столике и вышел.

— Разрешите, товарищ командующий?

— Входи, Семен Петрович, садись.

— Спасибо. Кроме сводки есть кое-что серьезное и в какой-то степени неожиданное.

— Докладывайте.

— На шестом участке, в районе полка Чугунова, немцы начали артподготовку десять минут назад.

— Значит, тот вариант, который мы считали маловероятным, стал реальностью.

— Именно так, Иван Тимофеевич. Уточняю: не маловероятным, а запасным.

— Это почти одно и то же.

— Не совсем, товарищ командующий. Вы утвердили резервный вариант операции. На случай попытки или прорыва немцев на шестом участке — мы начинаем наступление на двенадцать часов раньше. То есть в час ноль-ноль. И две наших дивизии окружают и уничтожают дивизию Майера, которая втянется в прорыв на участке Чугунова.

— Да, я помню, Семен Петрович. Очень досадно, что мы кое-что еще не успели перегруппировать...

— Мы это компенсируем уже через три часа подвижкой к правому флангу нашей танковой группы Сер-гиенкова.

— Это хорошо. Да... Хорошо. Ну, а что там у немцев сейчас?

— Одна пехотная — генерала Майера, и ей придана танковая группа до двух полков. Думаю, что все это сейчас двинется.

— А полковник Чугунов?

— Он в курсе. Дополнительные подробности я сообщил ему по телефону.

— Порадовал ты его.

— Да.

— Так. Все ваши действия одобряю. Подготовьте приказ на наступление. Когда он будет готов?

— Вчерне уже готов. Через двадцать минут представлю.

— Хорошо, Семен Петрович.

Начальник штаба ушел, а мысли Плахотина уже напряженно скручивались в сложные сплетения передвижений войск. В дальние уголки отодвинулась досадная мысль о двух разведчиках, выполнивших важную операцию, об Углове и его радистке, которых обстоятельства войны отбросили за линию фронта, оставили там, может, навсегда. Через несколько часов не будет уже не только «окна» на передовой, где ночью их должны были ждать, но и сама передовая станет прерывистой, подвижной, практически не существующей линией, превратится в перемешанные с огнем наступающие и обороняющиеся войска и остановится не скоро, и станет непрерывной совсем в другом месте, а где точно — не известно еще никому.

Командующий отчетливо слышал отдаленный гул переднего края, усиливающийся, густой. Он ясно представлял, какие орудия и минометы немцев обрушиваются сейчас на головы воинов одного полка его армии — полка Чугунова. Он зримо видел осыпающиеся края траншей, горящую вокруг брустверов траву, еще не сгоревшую, видел высокие султаны взрывов снарядов и низкие, опасные низким разлетом осколков, крякающие разрывы мин, и у него, как обычно в такие минуты, щемило сердце за своих людей.

Он знал, что сейчас пойдут немецкие «тигры», но и знал, что они останутся на этом плацдарме навсегда, что почти вся дивизия Майера вместе с приданными ей танками будет уничтожена частями его армии. Знал и помнил, что его грамотный и скрупулезный начальник штаба свел воедино все идеи и предложения по наступлению, выбрал лучшие и самые приемлемые из них, и на его проекте, доработанном и подправленном всем штабом и самим командующим, четко расписано: кто, в каком месте и какие удары, по каким частям, подразделениям врага производит. И точно расписаны: каждая минута боя, судьба каждого немецкого танка, рискнувшего пойти в прорыв через полк Чугунова, судьба и жизнь каждого вражеского подразделения.

18. ЗАЖИГАЛКА

Сойдя с лесной дороги, спешившись, разведчик и радистка пошли к передовой напрямик через лес. Коней вели в поводу, верхом здесь никак нельзя было. Лес — смешанный, довольно густой, плотно забитый молодняком ольхи и березы, покрытый высокой травой. Временами пространство между деревьями очищалось — там, где стояли старые могучие сосны,— трава становилась редкой или совсем исчезала, уступая место сплошному слою сухих хвойных игл. Здесь можно бы и верхом, но такие участки были невелики — пятнадцать-двадцать метров, а дальше — снова зеленая стена. И разведчики все время вели коней в поводу.

Проверяли направление по компасу, хотя Игнат и так угадывал направление. По его предположению, оставалось идти не более часа, и уже должна начаться немецкая линия обороны. Не доходя до вторых — запасных — немецких траншей можно пристроиться в прифронтовом лесу, предварительно точно определившись относительно дальнейшего своего пути к «окну» через нейтралку. Ну и ждать удобного момента. Уже стояла плотная ночная мгла. Разведчики группы Хохлова наверняка перебрались к своим, теперь, конечно же, ожидают их, отставших.

Но произошло неожиданное. Невдалеке, в каких-нибудь трех или четырех километрах впереди, ударили немецкие орудия. Поначалу Ирина и Игнат подумали, что возникла ночная короткая артиллерийская перестрелка, такое на передовой бывает. А может, два-три танка прорвались к своим через линию фронта или прошла разведка боем, чтобы выявить и засечь огневые точки. Хотя время суток для этого не самое лучшее... Но уже после нескольких минут артподготовки оба поняли, что — дело серьезное. Это артобстрел перед войсковым ударом. Кто-кто, а разведчики хорошо знают, как начинаются, как развиваются войсковые операции. Они даже по частоте выстрелов и калибрам орудий уже распознают: для чего эта артподготовка, и что после нее последует. Обоим было уже ясно, что здесь этой ночью уже нет «окна», что их не будут ждать в условленном месте их товарищи, потому что не пройдет и часа, как где-то здесь неподалеку двинутся ударные части немецких танков. Тяжелые «тигры» навалятся на наши позиции, им ответят наши орудия, ударят части генерала Плахотина, уже готовые к наступлению, о котором Игнат знал достаточно много.

— Да... Надо уходить в глубь леса.

— Ты так думаешь?

— Да, Ира. Возможно, здесь скоро будут наши, но перед этим начнется такая мешанина, что лучше отойти в лес. Пользы здесь от нас не будет, мы — разведчики, и тебя я обязан доставить в целости к нашим.

— Невелика персона.

— Конечно,— согласился Игнат.

Ирина фыркнула и обиделась. Одно дело, когда она сама себя так назвала, а другое — он. Это обидно.

С полчаса они молча отходили в сторону немецкого тыла, углубляясь в лес, не разговаривали. Игнат был озабочен, а радистка обижена.

Игнат старался уходить от троп и дорог. Меньше вероятности наткнуться в темноте на немцев. Они с Ириной отойдут от передовой, а потом полазают по немецким артиллерийским тылам, посмотрят, что можно «хорошенького» сделать противнику: разбить или снять орудийные прицелы.

Кони давали им преимущество — всегда можно было использовать их скорость. Но чувство досады не покидало разведчиков: Ирину — потому что она понимала, что не у дел они оказались, вольно или невольно, из-за нее, из-за ее плена. Именно — не у дел. Потому что рации у них не было. И задания — тоже. Разведчик без связи и тем более без задания — это уже не разведчик. Даже сбор сведений о войсках противника сейчас мог оказаться ненужным, поскольку началась какая-то войсковая операция, и начали ее немцы. Чем ответят наши? Далеко ли прорвутся немцы и прорвутся ли вообще? Может быть, вся армия Плахотина ударит или здесь или где-то в другом месте? По крайней мере, ясно одно: стабильность линии фронта на этом участке отныне нарушена, поэтому сейчас трудно понять, какие именно данные о немцах могут быть полезны нашему командованию. Да и связи-то нет... Вот все эти мысли и создавали неприятное чувство досады и неудовлетворенности у Игната. Хотя, казалось бы, последнее задание — по спасению радистки — он выполнил безукоризненно, правда, с ее помощью. Но так и должно было произойти. Это — норма в разведке. Работают все. И те, кто попал в ловушку,— тоже.

Грохот сплошного артобстрела прекратился, были слышны только отдельные выстрелы орудий. Потом вдруг наступила тишина на переднем крае. Ну, не совсем тишина, но пушки и минометы молчали. И вот со стороны передовой по лесу покатился долгий ровный тягучий гул. Основным в этом звуке было гудение многих, танков, которое сливалось с автоматными и пулеметными очередями, с выстрелами из карабинов и пистолетов. Все это смешивалось в единый сплошной гул, и разведчики понимали, что сейчас двинулись немецкие части. Игнат достал карту. Посветил карманным фонариком с красным фильтром, чтобы Ирине было видно.

— Это вот здесь: в центре или на правом фланге у полковника Чугунова.

Радистка молча посмотрела на карту. Где сейчас их товарищи? Что делать? Игнат, конечно, придумает. Без дела сидеть они не будут. У них есть оружие, кони. Есть немалый опыт в разведке. Но уж очень непривычно ей без рации.

«Парабеллум», который ей отдал Игнат (оставив у себя только «шмайссер» и одну, последнюю, гранату), был неудобен — слишком тяжел для ношения в кармане. Но ничего не поделаешь, зато стрелять из него можно далеко и довольно точно.

После артстрельбы на передовой заметно оживилось движение на дорогах, в немецком прифронтовом тылу. Разведчики уже встречали на пути спешащие к переднему краю грузовики и повозки. Белый свет из маскировочных щелей автомобильных и танковых фар прорезал полную мглу над дорогами.

Идя лесом, они старались успокоить коней, чтобы те не заржали и не. привлекли тем самым внимания немцев.

Два раза Игнат оставлял радистку и коней в лесных зарослях, а сам подбирался к дороге, надеясь напасть хотя бы на повозку. Но с одной гранатой и автоматом особенно не разгуляешься. Грузовики идут с солдатами, да и прошедшие к фронту три повозки тоже были с солдатами. Сколько — не видно, потому что фургоны покрыты пятнистым брезентом — и идут один за другим.

Разведчики медленно продвигались по густому березняку, когда Игнат вдруг почувствовал запах обжитой землянки, точнее — землянок,— запах был множественным, с нескольких направлений. Он оставил радистку с лошадьми и осторожно стал подбираться к жилью.

На столбах была натянута колючка, за ней несколько блиндажей, и никаких признаков людей. Но дух, идущий оттуда, говорил о том, что блиндажи жилые.

Разведчик выждал с минуту, пролез под колючку и подполз к первой землянке. Все было тихо. Три наката бревен сверху, ступеньки, спускающиеся вниз, в блиндаж, выложены камнями, все оборудовано на совесть, с немецкой обстоятельностью.

Поочередно осмотрел все шестнадцать блиндажей, обследовал местность. Люди ушли отсюда, судя по всему, несколько часов назад. В некоторых блиндажах он обнаружил пустые бутылки, мятый, но чистый котелок. Густо пахло свежим кофе. Его варили перед уходом. На деревьях — обрывки проводов. Без сомнения какой-то штаб. Может, штаб полка. Пехотного, потому что вокруг только следы коней, а автомашин и танковых следов нет. Дорога от подземного штаба уходила к фронту. В стороне от земляных штабных помещений остались следы снятых палаток. И нигде ни мусора, ни бумаги. «Аккуратные сволочи,— подумал Игнат,— нам бы не мешало порядку у них поучиться...»

Обследуя блиндаж, разведчик учуял в одном из них запах собаки, нашел следы шерсти. Здесь вместе с хозяином жила овчарка. Игнат хорошо видел все, несмотря на темноту... И вдруг он заволновался. Чуткие его ноздри опять уловили запах знакомых духов. Это без сомнения духи «лейтенанта Галкина». В других блиндажах были похожие ароматы, но именно этот запах витал только здесь. Может быть, и вправду этот гад тут оши-вается? Ведь уже второй раз Игнат натыкается на тот самый «его» запах. А может, все-таки совпадение?

На глаза разведчику внезапно попался небольшой поблескивающий предмет. Игнат замер. У самой стены, оброненная впопыхах, почти незаметная для глаза в темноте, лежала винтовочная гильза. Точнее не совсем гильза, а сделанная из нее зажигалка. Немцы не пользовались самодельными зажигалками, у них были заводские. Но эта зажигалка была знакома Игнату, он сразу узнал ее. И держа ее в руках, разглядывая, он понимал, что «Галкин» унес ее, как сувенир, что ли, в память о своем ловком побеге из отряда. Игнат хорошо помнил, что эту штуку изготовил лейтенант Бармин, убитый этим «Галкиным». Видимо, Бармин и подарил ее тогда своему «товарищу», второму «лейтенанту».

Значит, все-таки он здесь, на этом участке фронта. Может, и удастся с ним встретиться...

Разведчик убрал зажигалку в карман и вышел из блиндажа.

19. ПОСЛЕДНИЙ ГРУЗОВИК

Ночь стояла темная, беззвездная. В трех-четырех километрах от разведчиков полыхало небо переднего края. Зарницы от орудийных выстрелов и взрывов, от взлета сигнальных и осветительных ракет. Многочисленные пулеметные, автоматные, беспорядочные орудийные, преимущественно из танковых пушек, выстрелы слились в сплошной надрывный и рокочущий гул боя, охватывающего весь передний край, который могли слышать Игнат и радистка.

Находясь в немецком тылу, Игнат решил действовать. Утомляло это чувство ожидания, постоянное прислушивание к переднему краю. Уже ясно, что им теперь не надо к линии фронта, надо выждать хотя бы до утра, а там видно будет. Ну и, конечно, теперь времени терять нельзя, это не принято в разведке. Да и не в характере Игната.

Невдалеке от развилки лесных дорог, в небольшом смешанном лесочке Игнат услышал шум грузовиков, отдаленную немецкую речь. Разведчики привязали коней к деревьям и поспешили туда, где гудели немецкие грузовики.

С первого взгляда из-за кустов Игнат определил, что батарея зенитных орудий свертывается с огневых позиций, точнее, уже свернулась и собирается двигаться к фронту. Видимо, войска, которые эта батарея охраняла с воздуха, уже ушли на передовую: судя по следам, что Игнат видел неподалеку на развилке. Здесь стояли тяжелые танки. А зенитчики теперь отправляются следом.

Малокалиберные зенитные автоматические пушки, установленные на четырехколесных платформах, были прицеплены к тупорылым пятнистым крытым грузовикам. Они уже выруливали на дорогу. Четыре грузовика, за каждым — зенитная установка — платформа с орудием.

Разведчик приказал Ирине сидеть в кустах, не отходя ни на шаг, и ждать его. Она пыталась возразить, но он сказал, что все равно она ничего не видит в темноте и будет ему только мешать. Внезапно начался артобстрел фугасными снарядами. Первые разрывы в ста-ста пятидесяти метрах вызвали у Игната досаду, но вдруг он сообразил, что тут ему будет ценная помощь.

Минут десять он наблюдал, как разворачивались и выруливали на дорогу грузовики с пушками. Но когда тронулся с места последний, Игнат в три прыжка догнал автомашину, вспрыгнул на подножку.

В кабине сидели трое. Водитель, солдат и третий — с краю — офицер. Разведчик в одно мгновение разглядел всех троих. У них был спокойный вид, офицер и солдат повернули головы в его сторону, видимо, приняли за своего, а водитель даже и не обернулся.

Игнат заскочил на подножку со стороны пассажиров — так удобнее, потому что пассажиры опаснее, они могут стрелять, а у шофера заняты руки. Не открывая двери (это было уже некогда), он сунул в открытое окно автомат и короткой очередью прошил всех троих. Тотчас, открыв дверцу, прыгнул через двоих и втиснулся рядом с водителем, перехватив баранку, и нажал педаль газа, отпущенную шофером. Грузовик снова надсадно загудел, медленно вытягивая тяжелый прицеп.

Разведчик сбросил водителя на дорогу, захлопнул дверь, продолжая управлять машиной. Впереди, в свете его фар, метрах в ста маячил прицеп с пушкой. Колонна прошла развилку. Теперь уже было ясно, что в натужном гуле мотора, и главное, в грохоте артобстрела солдаты в кузове (а что там был орудийный расчет, Игнат не сомневался), не услышали его короткой очереди, на что он очень и надеялся.

Уезжать далеко было нельзя, радистка осталась одна, и поэтому Игнат свернул в первый же поворот лесной дороги. Поскольку в кабине начальство, никто в кузове не забеспокоился, хотя машина круто повернула.

Отъехав с километр, Игнат остановил грузовик, не выключая двигателя и фар. В несколько секунд обыскал убитых немцев. Забрал оружие: у офицера — «парабеллум», у солдата — автомат. Еще в ранце солдата он нашел одну гранату.

Обошел машину за кустами, чтобы в отсвете фар его не увидели из кузова, подошел к грузовику сзади, со стороны прицепа, заменил магазин в своем «шмайссере» (запасной висел за спиной), швырнул в кузов грузовика гранату, не трофейную, свою, последнюю, она по-надежней, и упал на землю за прицеп.

«Лимонка» рванула, из кузова полыхнуло пламя, и через миг Игнат уже стоял за платформой с автоматом наготове. Подождал с минуту — никто из кузова не выпрыгнул. Тогда разведчик несколько раз прошил кузов из автомата, еще подождал. Осторожно подобравшись, заглянул внутрь сбоку через рваный тент.

Спасло его только острое зрение и, конечно, реакция. Непонятно как уцелевший немец лежал в кузове с карабином наготове. Удивительно, как он заметил в темноте заглянувшего в кузов разведчика. Пожалуй, услышал шорох. Может, из-за бокового отсвета от фар, которые все еще горели. Он быстро повернул карабин в заглянувшего и выстрелил. Но Игнат уже отпрыгнул в сторону.

Сперва он хотел бросить эту трофейную гранату в кузов. Но там столько всего навалено, он мельком видел, и" матрацы какие-то, и ящики. Там есть, где уцелеть солдату, даже если бросить гранату. Гарантии, что она убьет фрица, нет. Да и там, пожалуй, снаряды. Они могут и сдетонировать. Теперь он подумал об этом.

Игнат прыгнул в кабину, выключил фары и двигатель и снова выскочил из кабины. Прислушался. Никаких шорохов в кузове не было слышно. Теперь фары не озаряли машину отсветом лучей от деревьев, и вокруг была почти полная темнота. Теперь немец не видел ничего,— ночь стояла пасмурная. А Игнат видел.

Около пяти минут разведчик беззвучно подбирался к тенту сбоку и неслышно прислонился глазом к маленькой пробоине в брезенте. Фрица он увидел сразу. Тот сидел на ящике в углу кузова у кабины и напряженно держал карабин, направив его в проем над задним бортом.

Медленно, чтобы не издать ни малейшего шороха, Игнат поднял руку с пистолетом, направил «парабеллум» на немца и выстрелил через тент. Фриц выронил карабин и ткнулся лицом в соседний ящик.

Настороженно и медленно разведчик влез в кузов через задний борт, осмотрел все, что там было, и порадовался, что не бросил вторую гранату. В ящиках лежали снаряды к пушке. «Лимонка» рванула в стороне от ящиков, и снаряды не сдетонировали, а от второй гранаты вполне могли. Немцы в кузове все равно были мертвые, но взрыв снарядов, пожалуй, уничтожил бы и самого разведчика.

Теперь надо было спешить. Немцы могут здесь быть с минуты на минуту. Такие мощные взрывы в своем тылу... Надо быстро уходить. Артобстрел уже прекратился...

Разведчик выбросил из кузова трупы — их было пять, сел в кабину и завел двигатель.

Он выехал на дорогу, с которой свернул в лес, проехал немного обратно, туда, откуда начинался этот рейс, где ждала радистка. Разглядел в свете фар подъем сбоку от дороги, свернул и стал взбираться на отлогий холмик, поросший мелким кустарником. Машина натужно гудела, но мощный мотор вытягивал. В полукилометре от дороги на возвышенности остановился, выключил зажигание. Вышел из кабины и поспешил к радистке.

— Знаешь что, Игнат,— сказала Ирина, когда он вернулся.

— Что?

— Ведешь ты себя по отношению ко мне некультурно.

— Это почему?!

— И человек ты хороший, и разведчик. А ведешь нехорошо.

— Ну почему же?!

— Потому что один без меня воюешь! Я тоже должна с тобой быть. Я ведь разведчица, а не девица красная.— Она всерьез разозлилась и обиделась. — И стреляю я не хуже тебя, а даже лучше.

— Ладно, Ира, не сердись ты. Днем обязательно возьму. А вот ночью... ночью ты только помешаешь мне.

— Да не помешаю я...

— Помешаешь. Ночью я должен быть один, а так буду о тебе беспокоиться, отвлекаться. Ночью, да еще в лесу я должен быть один. Как волк.

— Волк ведь тоже не один живет, а со стаей, с семьей своей. Ты рассказывал...

— Это так. Но у нас война такая, какой у волков не бывает. А солдат, он, пожалуй, в более трудных условиях, чем волк. Особенно, если солдат-разведчик. В общем, не обижайся. Не могу я ночью с тобой вместе работать.

— Обижаюсь.

— А вот с рассветом, точнее перед рассветом, вместе пойдем. И вообще, сегодня мне без тебя никак не обойтись.

— Шутишь...

— Нет, не шучу.

— А что будет-то?

— Увидишь.

— Рацию раздобыл?

— Раздобыл. Только не рацию, а кое-что посолидней.

20. НОЧНОЙ ТРОФЕЙ

Прибыли они сюда на конях, быстрее, легче, да и коней бросать жалко. Игнат ехал впереди, не отставал и ахалтекинец с Ириной, он легко передвигался в темноте. И все-таки Игнат часто оборачивался и проверял, не отстала ли радистка.

Коней привязали в густом молодом березняке, метрах в трехстах от холма.

Задолго до рассвета оба были возле захваченной Игнатом зенитной пушки. В пасмурной ночи звезды и луна исчезли, и радистка почти ничего не видела в темноте.

Игнат прямо на платформе обнаружил две кассеты по пять патронов. Он знал, что немецкая зенитка мало чем отличается от нашей 37-миллиметровой автоматической зенитной пушки, но прежде чем стрелять, надо было подробно разобраться в заряжании, наводке орудия. На это ушло около получаса.

Ночь уже была на исходе. Пока разведчики пробирались к холму, где Игнат оставил установку с машиной-тягачом. По дороге прошли три колонны грузовиков. Причем, одна колонна — грузовики с пушками на прицепе. Немцы продолжали перебрасывать силы к фронту, к прорыву.

Со стороны переднего края горело огромное зарево, тяжело грохотали взрывы, гудела земля и полыхало небо. Там шла большая война. Об исходе тяжелых боев, об их переломе в ту или иную сторону разведчики не могли и догадываться.

Игнат посадил Ирину в правое кресло наводки, сам сел в левое и стал опробовать пушку. Как и на нашей зенитке, здесь полагалось два наводчика. Один наводил в вертикальной плоскости, другой — в горизонтальной. Каждый сидел в железном кресле, и кресла с наводчиками крутились на платформе вместе с орудием. Перед каждым наводчиком был прицел, вроде нашего зенитного визир-коллематора (оптического визира). Платформа ходила легко, как карусель, пушка — по вертикали — тоже. Оставалось ждать немецкой колонны и, конечно, утренних сумерек. Наводить в темноте по прицелу Ирина не могла.

Еще одна немецкая колонна грузовиков прошла к фронту. Перебрасывались, в основном, тылы войск, потому что танков в колоннах не было. Они почти все были подтянуты к фронту еще до удара немцев.

Игнат ждал рассвета. Конечно, освещенные фарами идущих следом машин, грузовики были видны. Но Ирина могла навести пушку только на глазок, без прицела. Через прицел во тьме она не видела ничего. А рисковать Игнат не хотел. Тут надо было бить наверняка. Не каждый день у него в руках автоматическая пушка, да еще на такой удобной позиции. И он ждал.

Сначала серые рассветные сумерки наползли медленно и зыбко. Повеяло сыростью и знобкой прохладой. Легкий туман выбелил стволы и кроны деревьев заслонил дорогу. Однако беспокойство Игната, что из-за тумана Ирина не разглядит колонну, да и ему будет нелегко ее рассмотреть, оказалось напрасным. Прошло уже больше двух часов после рассвета, а с дороги не доносилось ни звука.

Чуть потеплело и разведрилось. Солнца еще не было, но в разрывах облаков проглянула густая синева. Туман унесло ветром, и дорога ярко выделялась среди зелени леса прямым светло-серым раскатанным полотном, похожим на грязный, не раз уже стиранный, солдатский бинт.

Очистившись от тумана, пятнистый тягач-грузовик и грязно-зеленая зенитная установка возвышались на холме, господствуя над дорогой в полукилометре от нее в своем зловещем великолепии.

Игнат еще перед рассветом зарядил установку, перетаскал из кузова грузовика все ящики со снарядами, вынул унитарные патроны, подготовил их по пять, зарядив в кассеты.

Немцев на дороге не было. И постепенно колючая душевная тревога, ледяная и опустошающая, стала наполнять Игната. Он знал, что немецкое командование очень чутко реагирует на изменение обстановки, на разведданные: если вдруг у них появляются сведения, что активизируется наша авиация, они почти прекращают передвижение войск днем, а делают это ночью. Вот и сейчас: в темноте шли колонны, с рассветом — никого. Неужели сейчас — именно такой у них приказ? Нет, не может этого быть! Ведь идет войсковая операция. Им сейчас главное — все бросить на передовую: войска и тылы,— то есть обеспечение войск, куда входят боеприпасы, продукты. Без снарядов и хлеба не повоюешь! Так что сейчас они пойдут, никуда не денутся. Он как разведчик понимал, что все должно быть именно так. Но дорога пустовала.

Они оба прохаживались возле установки, прислушивались к дороге. Гремело вдалеке, на передовой, но здесь, несмотря на дальний гул переднего края, звуки идущей по дороге автоколонны будут отчетливо слышны. В этом оба разведчика убедились еще ночью.

Легкий утренний ветер растрепал черную прядь волос, выбившуюся из-под пилотки Ирины. Несмотря на почти бессонную ночь, на все адские тревоги предыдущего дня, плен, допрос, побег,— радистка выглядела спокойной. Она умела владеть собой. И еще Ирина как-то умудрялась всегда быть подтянутой, собранной. Игнат смотрел на нее с удивлением, так ей шла любая одежда. В любой она была красивой. И этот немецкий десантный пятнистый костюм, и серо-зеленая пилотка с эмблемой — белым немецким орлом,— все это удивительно гармонировало с ее восточными раскосыми глазами, с ее стройной, тонкой фигурой. Так же хорошо сидела на Ирине и наша красноармейская форма, все ей к лицу.

И она тоже незаметно разглядывала старшего сержанта. И уже не впервые отмечала, что какую бы форму он ни надел, на нем она как с чужого плеча. Куртка ему всегда мала, сидит в обтяжку, хотя это неудобно. А может, ему так нравится? И каждый раз девушка как бы чувствовала, что одежда для Игната — просто необходимость, на которую он не обращает внимания, но без которой не обойтись. В своем воображении она не раз представляла его в звериных шкурах, в пещере с его другом Хромым, о чем он ей как-то рассказывал, и постепенно Ирина начинала понимать, чувствовать, что именно там, в далекой северной тайге, его родной дом, что сама тайга стала с некоторых пор его домом. И тогда становилось понятным, что он, старший сержант Углов, знаменитый разведчик, здесь, на войне, и в этой или другой военной форме, человек временный. Что его ждет его родная стихия, его тайга. И потому военная форма не кажется на нем естественной и ладно сидящей, потому что она временная. Постоянное для него — дикий лес и волк Хромой, который помнит и ждет этого удивительного человека-волка.

Ирина смотрела на старшего сержанта с восхищением, она думала о его необычной судьбе, о его далекой и родной ему тайге, и ей почему-то становилось от этих мыслей грустно.

Внезапно она вздрогнула от гула грузовика, хотя все время ждала этого гула. Посмотрела на Игната и по его лицу поняла, что он уже давно слышит этот шум.

— По местам! — Голос разведчика был негромок и чуть хрипловат.

21. ДУЭЛЬ

Они сидели в креслах наводчиков, через коллема-торы рассматривая серую ленту дороги. В несколько секунд пушка была наведена на поворот, закрытый старыми елями, из-за которого дорога выходила на открытое для стрельбы место.

Из-за деревьев медленно выполз крытый тяжелый грузовик, вытягивая на буксире длинноствольную пушку.

— Первый грузовик!

— Понятно,— ответила Ирина.

Разведчики, приникнув к коллематорам, вращали штурвалы наводки так, чтобы машина все время была на прицеле.

— Готова?

— Да!

— Стреляю! — и он нажал спусковой рычаг. Лихорадочно задергался ствол орудия: «та-та-та-та-

та» и смолк. Все пять снарядов ударили в автомашину. Игнат видел, как разнесло кузов, как разбросало солдат, сидевших в кузове. Грузовик горел.

В несколько секунд разведчик вставил новую кассету и, взглянув в прицел, увидел, как из-за поворота выехал второй грузовик и остановился. Вокруг орудия, прицепленного к первому, уже горящему грузовику, забегали солдаты, отцепляя и быстро разворачивая орудие в сторону разведчиков.

— По пушке, видишь?

— Да!

— Ты готова?

— Да! Стреляй!

Она работала, как настоящий наводчик,

Следующей очередью Игнат уничтожил орудие. Пять снарядов взрыли землю, перевернули пушку, уложили всех суетившихся возле нее солдат.

Третью кассету разведчик разрядил во вторую машину, ее разнесло на куски, но солдат в кузове уже не было. Он видел, как они бежали к холму, к его орудию. «Пока они сюда добегут, минуты полторы у меня еще есть»,— подумал Игнат. Однако другие солдаты уже развернули пушку, прицепленную ко второму грузовику.

Игнат видел, как из-за поворота дороги, из-за деревьев тоже выбегали люди, солдаты в касках и офицеры. Колонна остановилась еще за поворотом, но даже если бы третья автомашина успела выехать на открытое место дороги, у него сейчас не было времени обстрелять ее.

Он выпустил очередь по развернутой на него длинноствольной противотанковой пушке и на этот раз не попал. Все пять снарядов легли метров на пятьдесят ближе пушки, и как метлой смели группу бегущих к нему солдат с автоматами.

В этот момент полыхнула огнем пушка с дороги. Снаряд ударил метров на пятнадцать левее по склону и метров на пять ниже орудия разведчиков. Взрыв взметнул столб земли, перемешанной с огнем и дымом, обдал разведчиков духом горелого тола и горелой земли, но ничем не повредил им. Их спас от осколков небольшой бугорок на склоне, под который и угодил этот снаряд. Игнат понимал, что вторым снарядом немцы накроют зенитку, нельзя допустить второго выстрела. Все это молниеносно проносилось в мозгу разведчика. А руки автоматически проделывали нужные операции.

— Ира? — Этим коротким и быстрым вопросом он проверял, держит ли она в прицеле пушку. В его прицеле видна наводка только по одной плоскости. По другой — в ее прицеле.

Она отозвалась мгновенно:

— Стреляй!

И здесь произошло неожиданное: сразу же после первого снаряда, попавшего прямо в орудие на дороге, оно выстрелило. Игнат видел, как длинноствольная пушка полыхнула огнем, но только потом, спустя секунды, понял, что снаряд противника улетел далеко в сторону. Видимо, наводчик уже готовился выстрелить, когда ударил первый снаряд из очереди. Наводчик автоматически выстрелил, может, и умер через мгновение, но взрыв уже сбил положение ствола пушки, и это спасло разведчиков. Они видели, как пушку на дороге буквально разнесло очередью из их орудия.

Немцы уже взбирались на холм, и надо было уходить. И так кое-что уже сделано.

Разведчик выдернул шнур из немецкой гранаты, крикнул:

— Ира, ложись! — и сунул гранату в открытый патронник орудия.

Оба одновременно бросились на землю. Граната рванула, и после взрыва разведчики побежали вниз по другому склону холма, углубляясь в лес.

Когда немецкие солдаты появились на вершине холма, Игнат и девушка уже скрылись в густом молодом березняке.

Вслед разведчикам прогремели автоматные очереди, пули посекли зеленую березовую листву, и на этом преследование кончилось.

Лошади встретили разведчиков взволнованно хрипя, взбивая ногами землю. Они все понимали и рванули с места галопом. Разведчики скакали по лесной тропе, углубляясь в немецкий тыл.

Хотя Игнат и радистка покинули поле боя, дуэль двух разведчиков с немецкой артиллерийской автоколонной закончилась не в пользу немцев.

Уничтожено два грузовика, два орудия, а если считать зенитку, то три. Ну и полтора-два десятка солдат. Что ж, первые сутки в тылу уже прошли не зря. Игнат был доволен. А девчонка просто молодец, ни на миг не растерялась, наводила, как будто всегда была в составе расчета зенитной пушки.

Чувствуя, что погони уже нет, что они оторвались, в густом смешанном лесу пустили лошадей на травку и присели под толстой старой елью. Жевали хлеб с тушенкой и полушепотом обменивались несколькими словами.

— А ты, Ира, молодец!

— Стараюсь, командир!

— Наводила ты прямо, как зенитчица.

— Это верно, командир. Я ведь в начале войны два месяца служила в зенитной батарее. Как раз наводчицей. На нашей, почти такой же, как эта немецкая пушка, работала. Так что наука пригодилась.

— Это точно, пригодилась.

— А куда мы теперь?

— Пойдем дальше по тылам. Поглядим. Да и надо подождать, чем вся эта заваруха на переднем крае кончится. Я думаю, к вечеру уже кое-что прояснится.

— Угу,— согласилась девушка, выбирая хлебом из банки остатки тушенки.

Небо совсем очистилось, и теплое летнее солнце высветило весь лес. Однако здесь, в густом лесу, оставалась прохладная сумрачность. Игнат и решил сделать небольшой отдых здесь именно потому, что немцы даже в своем тылу не особенно любят шастать по сумрачным российским чащобам, сырым и зловещим. Здесь их может поджидать любая неожиданность.

Он отыскал густой можжевеловый кустарник и в нем решил отдохнуть хотя бы час. Поспать. Ночью спать почти не пришлось. И хотя бы короткий отдых сейчас был необходим обоим разведчикам.

Радистка замаскировалась под другим кустом неподалеку. Со стороны ни его, ни ее нельзя было заметить.

...Прежде чем прилечь, Игнат нанес на карту место, где они обстреляли немецкую колонну. Написал на карте время артиллерийской дуэли. Так, для памяти. Потом посмотрел на хронометр и лег, зная, что проснется ровно через час.

22. ПОИСК

Незадолго до полудня, двигаясь по лесу и ведя коней в поводу, разведчики остановились. Игнат услышал типичные звуки расположения немецкой войсковой части: металлическое звяканье ремонтируемой техники, шум автомобильных моторов, отдаленный немецкий говор... Ветер дохнул на него знакомыми запахами. Причем, там были и лошади, он сразу уловил сильный конский дух оттуда. Надо было оставить своих коней, иначе — выдадут. И их опять привязали в лесу на длинных поводах, чтобы паслись.

Немецкая часть была, как обычно, обнесена колючкой-времянкой, которая проходила прямо в лесу, где — на столбах, а где — прибита к деревьям.

Игнат снова вынужден был пробираться в расположение немцев один. Подождал, пока часовой пройдет за деревья, скользнул к проволоке, перерезал ее и юркнул под ограждение.

Прячась за кустами и строениями (сараи-склады, конюшни), наскоро поставленными в лесу, наблюдал за блиндажами, палатками, за людьми, что ходили по территории части.

Неподалеку, прямо из земли, высились мачты-антенны на тросах-растяжках. Стояло несколько грузовиков-фургонов с большими металлическими кузовами, окрашенными в обычный для немцев камуфляж — желто-серо-зеленый, пятнистый цвет, как и крытые брезентом грузовики, которые тоже здесь стояли для перевозки солдат. Но у металлических автофургонов наверху были установлены различные антенны. По круглым, кольцеобразным разведчик узнал пеленгаторы, но были и другие антенны: прямоугольные, рамочные и еще более сложные. Одно стало ясно: это какая-то часть связистов.

По количеству антенн и протяженности территории — это был скорее всего батальон связи. Игнат обратил внимание на одну особенность: у каждого фургона стоял часовой в черной эсэсовской форме. И, хотя был ясный день, автофургоны еще охраняли солдаты и офицеры — они так и ходили вокруг. Часовые с карабинами, в обычной армейской форме с эмблемами связистов тоже ходили с внутренней стороны, по периметру проволочного ограждения.

Игнат выбрался в лес, вернулся к Ирине.

— Батальон связи,— подытожил он, нанося его на карту,— правда, есть кое-какие особенности — часовые с автоматами у каждого автофургона.

— Может, спецсвязь?

— Да, пожалуй, спецсвязь. Там и рация для тебя есть. И не одна,— Игнат улыбнулся.

— До этой рации не добраться. Да и передавать нам нечего. Если только похвастаться твоим подвигом. — Она едва скрыла усмешку.

— Это подвиг твой, Ира. Для меня это — работа. Ира промолчала. Подвиг, конечно, и вправду подвиг,

но она по своей девичьей привычке хотела чуть подшутить над командиром, а получилось так нескладно. И обидеться нельзя, сама виновата. Ирина улыбнулась:

— Учусь у тебя, командир.

К полудню тучи затянули небо, подул свежий ветер. К этому времени они вышли к реке. Игнат знал по карте, что здесь проходит довольно широкая река с поэтическим названием Журавлинка. И вот через эту Журавлинку где-то неподалеку переброшен железнодорожный мост. Капитальный, построенный еще до войны. У Игната давно была задумка взорвать этот мост, потому и уходили они в сторону реки, углубляясь в тыл к немцам, как только стало ясно, что не перейти им к своим, а вот помощь оказать Игнат с Ириной могут большую, взорвав мост. Ведь через него проходят все немецкие резервы, все снабжение, И драпать они тоже будут по этому мосту. Другого такого в этом районе нет. Он развернул карту.

— Вот, Ира, смотри железнодорожный мост, вот здесь он.

— Понятно.

— Что тебе понятно?

— Взорвать хочешь, чего же тут непонятного?

— Ты, Ира, умница. Конечно, хочу. Но моего хотенья на этот мост может и не хватить.

— Будем соображать.

— Будем. Только давай-ка сперва посмотрим на него как следует.

— Давай!

— Так... Отсюда его не видно. Он вон там, за излукой реки. По карте до него километра полтора. Пойдем по краю лесочка.

Около часа Игнат наблюдал за мостом в бинокль. На этом берегу у начала моста по обе стороны насыпи в окопах, точнее в траншеях, располагалась охрана. Ему удалось примерно подсчитать, сколько человек в одной траншее. Немцы поднимались, выглядывали, ходили. Игнат насчитал их шесть. Может, ошибся на одного.

По краю траншеи два станковых пулемета. Высота насыпи метра два. По ту сторону, во вторую траншею, заглянуть невозможно: надо переходить железнодорожное полотно. Кроме того, два часовых на мосту.

Он наблюдал еще два часа и установил, что охрана в траншее меняется через три часа, а часовые на мосту — через два. Каждый из них имеет свой сектор обхода. Один от этого берега и до середины моста, другой от середины — и до другого берега. Вокруг траншеи охранников — голое место: метров на сто все кусты вырублены — не подобраться никак.

Но Игнат заметил вдоль железнодорожной насыпи в самом низу ее узкую ложбинку. Стекающие с насыпи дождевые воды проточили эту ложбинку, которая в дождь становилась ручьем, бегущим в реку, и тянулась вдоль всей насыпи. Глубина этого ручейного русла была не более сорока сантиметров, и на нее просто не обращали внимание. В сумерки по ней можно было подобраться почти вплотную к траншее, причем с тыла, но днем это практически невозможно. Достаточно одному из охранников внимательно посмотреть назад, в основание насыпи, как он обнаружит движение. Скрыться в этой ложбинке нельзя, краешек спины на два-три сантиметра обязательно будет высовываться над землей при движении ползком.

После наблюдений неподалеку в лесу разведчики обсудили предполагаемую операцию. С одной стороны — взорвать вдвоем мост, который охраняется с четырех сторон целым подразделением — невероятно. Это Ирина понимала, но она знала возможности старшего сержанта, для которого успех такой дерзкой операции был реальностью.

— А где взять взрывчатку?

— Она должна быть у немцев в траншее или уже на мосту.

— Почему? Откуда?

— Мост, Ира, прифронтовой. И при нынешней обстановке на всем фронте, у немцев может возникнуть необходимость мост этот срочно уничтожить. Выполняет такой приказ обычно охрана моста.

— А если там не окажется взрывчатки? Если не будет?

— Будет. Должна быть.

— А если все-таки не будет?

— Больше все равно взять негде. Ну тогда... Свяжем несколько гранат, рельсы подорвем. Ненадолго, но все-таки нарушим движение через мост. Но я уверен: там взрывчатка.

— Может, все-таки темноты подождем?

— Ты понимаешь... Тогда уже, возможно, все это и не нужно будет. Ты видишь, сейчас идут эшелоны? Вон за три часа наблюдений пять эшелонов прошло — четыре на фронт: боеприпасы, войска, техника, продукты, и один — обратно, это, наверняка, раненые. Сейчас надо взорвать этот мост! Очень надо, Ира.

— Да я понимаю! Но как ты днем доберешься?

— Попробую. Вон тучи сгустились, уже день стал пасмурным. Как будто дождь собирается. Если пойдет, то еще темней будет, и шорохов тогда они не услышат. Их там шестеро. Надо все сделать без шума, только ножом. Один выстрел — и операция провалилась. Ничего тогда у нас не получится.

— Игнат!

— Ну?

— У меня есть предложение.

— Какое?

— Я незаметно появляюсь в воде, метрах в ста-ста пятидесяти от моста, и кричу по-немецки, что тону, зову на помощь.

— Ну и что?

— Как что? Они отвлекаются, смотрят на меня, а ты сзади подползаешь по этой ложбинке под насыпью.

— Это интересно. Это их отвлечет. Женщина... По-немецки... Хорошо. Нет! Не пойдет!

— Почему?

— Крик могут услышать охранники с другой стороны насыпи, взойдут на полотно дороги, чтобы узнать, что за шум, и сразу увидят меня. Сверху видно как на ладони...

— Да... А чем же я помочь могу? Ничем?

— Как это ничем? Еще как поможешь. Как же я пойду без прикрытия, без страховки? Вот ты и будешь меня прикрывать. Вон там, за бугорком, отроем тебе окопчик, подкопаем осторожненько, лежа, саперной лопатой, там трава высокая, и от моста тебя будет разглядеть невозможно. А расстояние небольшое, метров семьдесят до траншеи. Если вдруг я «засвечусь», огнем из автомата прикроешь мой отход. Ты ж сама твердишь, что стреляешь лучше меня.

— Ой, Игнат! Дело тяжкое! Может, все-таки до сумерек?

— Нет! Пойдем тебя устраивать за бугорком. Только голову прямо в траву, и ползем очень медленно. Пошли.

23. МОСТ

Говорят, человек сам делает свою судьбу. Если он умен, талантлив, находчив и смел, конечно, он найдет выход почти из любого положения. Но случай, та самая удача, которая иногда сопутствует, может решить и судьбу человека, и судьбу боя, даже большого сражения.

Есть в жизни люди-неудачники. Это может быть человек, которому всегда не везет. А бывает и зверь, который в самых нелепых ситуациях дважды, трижды попадает в капкан, под выстрел. Охотник его отпускает из ловушки, того же, например, барсука, а он попадает снова. Человек не хочет убивать своего старого знакомого зверя (бывает и такое), а он, как нарочно, снова и снова оказывается в смертельной опасности. Вообще, писать и рассказывать о невезучих всегда грустно. Истории эти печальны и трагичны.

Но у Игната Углова другая судьба. Еще тогда, когда он подростком жил в своей деревне, перед войной, судьба не была к нему благосклонна.

Все беды навалились сразу: гибель деревни и всех близких, страдания, голод, потеря памяти, дикая жизнь в лесу, в невыносимых, казалось бы, условиях.

Но он выжил. Выстоял, стал сильным, ловким. И судьба, как бы возвращая ему долги, стала дарить юному воину постоянно сопутствующую удачу.

Зимой, когда ему надо было спрятать свои следы, нередко начиналась метель, когда Игнат подбирался в лесу к ОУНовцу, а тот вдруг пошел ему навстречу. Волчье логово оказалось поблизости, когда ему надо было отпугнуть лагерных овчарок волчьим духом... Не везде, конечно, везло, не абсолютно во всем. Но во многом. И это истинная жизненная правда, а не плод фантазии сочинителя.

И сегодня на этом мосту Игнату нужна, очень нужна была помощь случая, поддержка родной природы, удача.

Едва он подобрался к насыпи, как тучи еще более сгустились, вокруг загудел ветер, небо из пасмурно-сумрачного стало темным, загрохотала гроза и хлынул проливной дождь.

В этой грозовой круговерти ползущего по ложбинке разведчика заметить было невозможно.

Но это была уже не ложбинка, а бурный ручей. Разведчик быстро передвигался по-пластунски, купаясь в теплой дождевой воде. Мгновенные ослепительные вспышки сверкали одна за другой, и гром грохотал так, будто вся артиллерия переднего края перенесла огонь в район моста.

Молнии освещали, но плотная стена дождя полностью лишила видимости. Игнат нашел траншею по памяти. Подобрался сзади от насыпи и, держа в руке финку, заглянул в щель к немцам.

Траншея была вырыта зигзагом. Такие зигзагообразные изгибы делают для того, чтобы прямое попадание в траншею снаряда или мины не уничтожило всех, кто там есть. В концевом изгибе разведчик увидел двух немцев. Один стоял, прислонившись к стенке траншеи, и едва был виден из-под плащ-палатки. Другой, накинув плащ на каску и на спину, стоял за пулеметом, ведя наблюдение в своем секторе перед бруствером, хотя из-за плотного ливня и грозовой темноты почти ничего не было видно.

Игнат убил обоих солдат в считанные секунды. Немца у пулемета надо было обезвредить первым, чтоб ненароком не нажал на спуск и стрельбой не взбудоражил охрану.

Разведчик ударил его ножом одновременно с касанием своими ногами земляного пола траншеи, куда впрыгнул. По привычке на миг зажал рукой рот врага, хотя сейчас это было, пожалуй, бессмысленно. В таком грозовом грохоте и реве дождя немцы в той же траншее могли услышать только выстрел. Крик исчез бы в общем шуме.

Второй солдат лишь успел обернуться к разведчику, как мгновенно получил удар ножом в грудь и осел на залитую водой землю.

Игнат выглянул за поворот траншеи и увидел еще двух немцев. Один возился возле укрытой от дождя стереотрубы, проверял и поправлял колпак, чтобы вода не залила оптику, второй с ручным пулеметом на бруствере продолжал наблюдать за подступами к мосту.

Немца за пулеметом Игнат ударил ножом под лопатку, и тот уронил голову на приклад. Второй в общем шуме грозы так ничего и не заметил и, стоя к Игнату спиной, все поправлял чехол на стереотрубе, которая ему уже не пригодится никогда...

Оставался последний зигзаг траншеи, за которым предположительно должно быть два солдата. Но их оказалось трое. Когда разведчик увидел их, он вошел в изгиб траншеи. Здесь уже не имело большого значения, двое их или трое. Гроза с ливнем продолжала бушевать, удары грохотали почти непрерывно, и охрана с другой стороны насыпи наверняка не услышит выстрелов, а в этой траншее оставшиеся солдаты были последними. Тем более что другого выхода просто не было.

Он. нажал на спуск, автомат щелкнул, но выстрела не последовало. Разведчик мгновенно сорвал с плеча второй «шмайссер», взятый у убитого немца. Игнат видел, как высокий солдат в каске, широко раскрыв рот и выкатив глаза, что-то кричит, но ничего не слышно из-за грозы. Вот немец поднимает автомат...

Игнат стрелял, пока не кончились патроны в магазине. Три охранника уже лежали на дне траншеи.

Стенки траншеи были укреплены досками, и в одном месте разведчик обнаружил глубокую нишу, в которой лежали ящики. Значит, не ошибся. Хотя это, пожалуй, резервная взрывчатка. Мост наверняка уже заминирован, но никак не найти подрывной «адской» (* Так разведчики на фронте называли машинку-индуктор.) машинки. Игнат ножом вскрыл все шесть ящиков. В каждом светлели толовые шашки. Отдельно нашел детонаторы. В одном из ящиков — аккуратно сложенный детонационный дистанционный шнур. Игнат внимательно осмотрел желтовато-матовый плоский прямоугольный брикет. Почти как наши. Снова положил в ящик, обернул промасленной бумагой, чтобы вода не попала.

Здесь в нише было сухо, и Игнат работал стоя в траншее, согнувшись, по пояс углубившись в нишу. Он вставил детонатор в шашку в одном ящике (остальные сдетонируют от взрыва), аккуратно закрыл тротил промасленной бумагой, вывел из ящика соединенную со взрывчаткой бухту шнура. Фугас был готов.

Гроза грохотала, и дождь хлестал еще злее. Ирина, конечно, ничего не видит из своего окопа, переживает, но и надеется на него. Он это понимал.

Теперь наступал второй этап: снять часового на своей половине моста и незаметно для второго часового и для остальной охраны заминировать один из пролетов.

Из траншеи и с насыпи невозможно было разглядеть часового на мосту. Игнат ползком, прикрываемый густыми струями дождя, взобрался на мост и прижался к одной из стоек, высокой и широкой стальной балке, спрятавшись за ней. Часового вблизи не было. С начала операции времени прошло примерно полчаса, и в запасе оставалось немногим более часа до смены часового на мосту.

Надо было искать часового, передвигаясь от стойки к стойке по своей стороне моста, ее не было видно из траншеи по другую сторону насыпи. Эта сторона моста просматривалась только из траншеи, где Игнат уже побывал.

Он прошел по мосту метров пятьдесят, а часового не было. Разведчик огляделся, прислушался. Шум дождя и вой ветра в фермах моста не стихали, и гроза, как прежде, грохотала. Часового не было.

Он проскользнул еще десяток метров, встал за очередную стойку и буквально наткнулся на часового...

Увидев перед собой рослого разведчика с финкой в руке, немец дико закричал и с неожиданной ловкостью акробата отпрыгнул назад, вмиг перемахнул через низкие перила и, отбросив в сторону автомат, полетел в воду.

Игнат дал ему отпрыгнуть, потому что кроме, как в реку, деваться немцу было некуда. Пусть искупается, если хочет жить.

За полчаса он перетаскал, уложил на мост ящики со взрывчаткой, протянул дистанционный шнур. Отмерил минут на пять горения, остальное отрезал. Главное, отбежать подальше от моста, тогда легче будет уйти.

Он сел, огляделся: вблизи никого, только плотная сумрачность и хлесткая мокрота дождя. Только бы зажечь, только бы зажечь! За спички не беспокоился: всегда хранил два коробка в разных местах, каждый — в прорезиненном мешочке, затянутом шнурком.

Накинул мокрую куртку на голову, чтобы прикрыть шнур от дождя, сделал ножом свежий сухой срез. Извлек коробок. Первая спичка сломалась. На вторую с его лица прямо на серу упала капля. «Только — спокойно, только — спокойно»,— повторял он про себя. Шнур зажег третьей спичкой. Убедившись, что он зашипел, Игнат встал и что есть сил напрямую бросился к окопу, где его ждала Ирина.

Громыхнуло не так громко, как он ожидал. А может, просто в шуме ливня после грозовых раскатов грома так показалось. Он даже обернулся, чтобы увидеть, что это именно взрыв моста, а не очередной грозовой удар. Обернулся и увидел, как один из пролетов моста опадает в воду. Мост взорван.

Может быть, даже немцы сперва приняли этот взрыв за близкий удар грозы или из-за плохой видимости они не заметили разведчиков. Так или иначе без единого выстрела добежали Игнат и радистка до леса и через несколько минут, вымокшие до нитки под ливнем, скакали на своих конях по лесной дороге.

Направление было — к фронту. Но Ирина обратила внимание, что Игнат немного отклоняется в сторону: на развилках выбирает не ту дорогу, которая ведет прямо к переднему краю.

24. ФУРГОН С АНТЕННОЙ

В густом молодом сосновом бору спешились. Порознь стали отжиматься, скрываясь от дождя под густыми кронами сосен.

День стоял теплый, но насквозь промокших разведчиков бил озноб. Зажигать костер нельзя. Оделись в отжатую сырую одежду и около двадцати минут согревались, приседая, прыгая, бегая. Способ проверенный, только надо не лениться.

Гроза прошла, но дождь еще моросил. И теперь снова отчетливо слышались раскаты битвы на переднем крае. Игнат пытался угадать на слух, как там — на передовой, куда продвинулся огонь. Но это пока не удавалось.

Развязал промокший вещмешок. Сели, перекусили консервами.

— А что мы свернули? Нам все-таки надо держаться поближе к передовой. Так, командир, или не так?

— Так, Ира. Только прежде всего нам сейчас надо сообщить нашим, что мост взорван. Это, может быть, очень важно знать командарму. Мост-то стратегический. Он взорван, а об этом наши не знают. А пока мы доберемся до наших... Да и где сейчас штаб армии — неизвестно, и позиции уже многие поменялись. Так что нам нужно одно. Соображаешь?

— Соображаю. Нужна рация. А где ее взять? Уж не в том ли немецком батальоне связи?

— Где же еще? В том самом.

— Так туда мы все время и сворачиваем?

— Туда.

— Чувствую, будет тебе работы не меньше, чем с мостом. А я с тобой, как бесплатное приложение.

— Не скромничай. Ты отлично поработала. И тогда на рации, и немца переводила, помнишь, того Берга?

— Помню...

— А зенитку как наводила? Если б не ты... Мне без тебя бы никак! Так что зря ты, Ира, себя так... Приложением назвала... Зря. Это я тебе говорю.

— Спасибо. Только, пожалуйста, не оставляй меня в резерве, я ведь помогу, не подведу.

— Без резерва тоже нельзя. Вон спроси у нашего командарма: может он без резерва воевать? Он скажет, что не может. Вот и я не могу, хоть я и не командарм. Мне тоже резерв нужен. Вон у меня какой резерв... Симпатичный,— Игнат улыбнулся.

Ирина покраснела.

К расположению немецких связистов подошли около семнадцати часов. Кони очень помогли выиграть время. И вообще, за эти сутки два новых друга — кони не раз выручали разведчиков, унося их от смертельной опасности. Умные, все понимающие, добрые и тихие животные. Иногда поражающие своей выносливостью, терпением, своей удивительной скромностью по отношению к человеку.

Подходя к связистам, коней оставили на почтительном расстоянии от объекта.

Радистку Игнат решил замаскировать на дереве. Так безопаснее. Прифронтовой лес полон немецких солдат. И сейчас день, а не ночь.

Оборудовал ей сиденье из еловых лап, укрепив их между сучьями. Подвесил ременные петли за верхний сук, чтобы девушка могла спать сидя, продев руки в петли и пропуская ремни под мышками. В густых ветвях старой ели на, довольно большой высоте радистку совсем не было видно.

На территорию батальона Игнат проник без осложнений, как и в первый раз. Здесь ходили солдаты и офицеры, в том числе появились солдаты в такой же десантно-маскировочной форме, какую носил Игнат. Так что при необходимости он мог пройти и не таясь. Но, конечно, чтобы его видели только издали. Вблизи — опасно. В небольших частях офицеры и даже солдаты нередко знают друг друга в лицо.

Лучше было бы взять с собой Ирину, она быстрей определит, какой автофургон им нужен, где можно найти необходимую аппаратуру. Но даже при ее знании языка, риск был бы очень велик. Во-первых,— женщина, и сразу к ней пристальное внимание. Во-вторых,— еще хуже, чем, во-первых — черноволосая, раскосая и красивая. Любой встретивший ее офицер обратит на нее внимание и отметит, что нигде в округе такой девушки не встречал. Скорей всего, остановится, заговорит. А у Иры — иностранный акцент. Для немца такой акцент заметен сразу. Ведь она радистка-переводчица, а не агентурный разведчик с безупречным знанием языка. Их и готовят совершенно по-разному. Игнат теперь знал про все это. Так что брать ее нельзя, разве что при самом безвыходном положении. Если не удастся найти и утащить полевую переносную рацию.

Стоя в темном простенке конюшни, еще и поросшем кустами, Игнат наблюдал, он следил за автофургонами с антеннами, за людьми, входившими и выходившими из них. Он засек время смены часовых-эсэсовцев у каждой такой спецавтомашины.

По конфигурации антенн он предположил, что приемо-передающие радиостанции, где есть передатчик с ключом, вполне могут быть в тех двух автофургонах, что стоят в двухстах метрах от него, причем, одна машина рядом с другой, и охраняет их один часовой.

Разведчик до мелочей продумал путь, по которому он пройдет к машинам вдвоем с радисткой. Он не особенно надеялся, что найдет портативную рацию. От заграждения — к конюшне, оттуда так же скрытно за стеной сарая-склада, а уже оттуда рукой подать — метров сорок. Эти метры можно пройти не таясь, к машинам, к часовому, его не видно с большинства территории части — заслоняют фургоны, которые он охраняет.

Ирина с ним заговорит по-немецки, он обратит на необычную девушку внимание, ну и Игнат использует это. В общем, план уже был. Только надо было угадать момент и получить у судьбы те самые тридцать-тридцать пять секунд, чтобы никого не было поблизости в эти секунды, когда он вместе с радисткой пойдет открыто к машинам. Сорок метров. Всего полминуты.

Игнат заметил, что часовые у машин не кричали: «Хальт!» тем, кто шел к машине, а только проверяли пропуска. Значит, Ирина должна сделать вид, что извлекает из кармана пропуск, Игнат сделает то же самое, и в этот момент девушка, улыбаясь, скажет немцу что-нибудь вроде того: «Вот и гроза уже прошла... или: «Хороший дождичек был...»

Игнат, наблюдая больше двух часов, установил: смена — через два часа. Внутрь этих двух автофургонов вошел только один человек, капитан в армейской форме связиста. И через полчаса вышел. Всего один человек за два часа. Значит, пропуска не у многих. Значит, туда часто не ходят немцы. И все это значит, что можно выбрать момент, чтобы никто не подходил к часовому около минуты (это с подстраховкой, с запасом). Конечно, внутри автофургона может оказаться не один и не два немца, а несколько. Но что ж тут поделаешь. Тот, кто там постоянно работает, все равно всегда там остается. Может, даже и на ночь. Но ночь уже не интересует разведчиков. Они не могут ждать ночи. Передний край грохочет вовсю, и, как казалось уже теперь Игнату, грохот приближается...

25. КЛЮЧ

— Итак, Семен Петрович? — Плахотин по обыкновению стоял перед столом, когда завершал оперативные совещания или военный совет армии.

— Почти все пехотные части генерала Майера уничтожены. Остатки танковой группы, потерявшей около двух третей машин, сосредоточились вот здесь в квадрате 112 «б». Цель сосредоточения — прорыв из мешка обратно. Это реальный, как, видимо, считает Майер, шанс вывести остатки войск из-под удара, спасти от уничтожения.

— Вы проверили все имеющиеся сведения о брошенных им на помощь резервах?

— Так точно, товарищ командующий. Эти две дивизии — только называются так. В каждой меньше половины состава. У немцев не было возможности их пополнить. Перебросили с Семеновского плацдарма. Оттуда вывели, сюда бросили, чтобы спасти части Майера. А пополнить-то нечем. Их вообще надо было переформировывать. Но резервов у противника здесь нет. Так что мы крепко держим котел, вот здесь все наши заслоны,— начштаба провел указкой по карте,— тут надежно, Иван Тимофеевич.

— Начальник разведки, есть новости?

— За последний час все подтверждается, товарищ командующий. Все так, как доложил начальник штаба.

— Хорошо. Значит, завершаем, Семен Петрович?

— Завершаем, товарищ командующий. Через двадцать минут — наносим удар тяжелой артиллерией по танкам Майера. Разведка подтверждает, что они начнут прорываться в девятнадцать ноль-ноль, я вам докладывал. Сейчас — восемнадцать. Так что мы их накроем вовремя. И еще дополнительно, приказ передан в 31-й корпусной артполк — сто пятьдесят двух миллиметровых гаубиц. Огонь полка тоже будет входить в удар. А после этого начинаем наступление, все точно, как в приказе.

— Хорошо. Докладывайте о ходе операции постоянно.

— Слушаюсь, товарищ командующий.

— Все свободны.

В кабинет вошел майор — армейский связист:

— Разрешите, товарищ командующий, обратиться к начальнику разведки?

— Обращайтесь.

— Товарищ подполковник, вам радиограмма. Открытой морзянкой.

— Давайте.

Подполковник пробежал глазами ровные буквы на узком белом листке и заулыбался.

— Разрешите, товарищ командующий?

— Что там?

— Нам подарок от Серого,— он протянул радиограмму.

«Около шестнадцати часов нами взорван железнодорожный мост через Журавлинку, расположенный вблизи деревни Кубликово. Серый».

— Да, хороший подарок, И, главное — вовремя. Сейчас немцам этот мост ой как нужен. А у нашей авиации и так полно работы. А тут вот как! Уже взорван. Когда вернется — представьте к ордену Красного Знамени.

— Слушаюсь, товарищ командующий.

В кабинете командарма кроме начальника разведки задержался майор-связист, и начальник штаба вернулся от двери.

— Он что, радистку свою нашел?

— Так точно, товарищ командующий,— доложил майор,— ее почерк.

— Без шифра, говорите? Значит, некогда было?

— Да, товарищ командующий. Наверняка.

— Радистку тоже представьте к ордену. И тоже — Красного Знамени.

...Когда из-за стены конюшни Ирина увидела автофургоны, намеченные старшим сержантом для нападения, она сразу же подтвердила правильность выбора. В одном из них обязательно будет передатчик. Или в обоих.

Мимо фургонов, к деревянному дому-штабу, прошла группа офицеров. Разведчики видели их со спины, но все равно, несмотря на расстояние — более двухсот метров, даже со спины Игнат почти узнал его. «Неужели он?!» На шее разведчика напряглись и набухли жилы, сердце заколотилось. «Спокойно. Мы здесь для другого дела, даже если это он... Спокойно».

Часового-эсэсовца отсюда не было видно — заслоняли фургоны, но по кивку офицера в черной форме и по жестам остальных было понятно, что часовой отдал им честь.

Разведчики переждали, пока пройдет группа, и двинулись вдоль стены.

В тот момент, когда они пошли по открытому участку, поблизости никого не было. Они не спеша шагали к фургонам, поглядывая друг на друга, как будто переговаривались. Вдалеке проходили по своим делам и офицеры, и солдаты, но поблизости — никого. Разведчики все время думали об одном: не появился бы кто рядом, особенно, когда они подойдут к часовому.

Заметили, что тот еще издали наблюдает за ними. Конечно, не совсем обычная пара: в десантной форме мужчина и с ним девушка. Мужчина-десантник — дело обычное. А женщина — редкость. Да еще такая... Восточная.

Солдат смотрел на Ирину во все глаза. Подходя, она улыбнулась. Снисходительно-небрежно. Немец остался невозмутимым и продолжал пялиться.

— Герр, зольдат... — Она улыбалась этому немцу, внешне сияющая, раскрепощенная, внутренне сжатая, как пружина. Она сказала ему, что сегодня к вечеру погода улучшилась, и снова улыбка озарила ее лицо. Немец кивнул. Это она сказала подходя.

У Игната «шмайссер» висел за спиной, у радистки оружия на виду не было. «Парабеллум» спрятан под курткой.

Они уже подошли. Оба доставали пропуска, когда девушка снова произнесла:

— Герр, зольдат...

Немец повернулся лицом к ней, Игнат оказался сбоку...

В секунды тело часового разведчик затащил под машину, загородил железной бочкой, что была рядом, и, не теряя драгоценного времени, поднялся по ступенькам в фургон. Радистка вошла следом внутрь.

Два солдата, сидевшие за приборами, обернулись, с интересом и некоторой тревогой уставились на вошедших.

— Солдаты! — сказала Ирина. — Нас сопровождает ваш командир, он сейчас войдет. Просим вас на минуту оторваться от работы, небольшая проверка.

За эти секунды, небрежно разглядывая приборы и агрегаты, разведчик подошел почти вплотную к немцам, до одного оставался примерно метр, до другого — еще меньше.

— Просим встать! — произнесла радистка, и оба немца поднялись. Игнат понял, почему их не обеспокоило нечистое немецкое произношение девушки: они видели, что она с востока (может, японка или кореянка, они все говорят с акцентом).

Едва солдаты-операторы, настороженно глядя на гостей, встали, как разведчик молниеносно ножом, спрятанным в рукаве, ударил одного и тут же рванул другого к себе, приставив нож ему к горлу.

— Где передатчик с ключом?

Немец смотрел на девушку широко раскрытыми глазами.

— Отвечай быстро! Ну? Иначе умрешь!

— Вот! — показал он на створку приборного шкафа.

— Ключ от замка?

— В столе.

— Достань и открой передатчик.

Игнат отпустил его и не спускал с него глаз. Немец взял ключ, отпер и откинул панель шкафа приемопередающей радиостанции.

Ирина схватилась за ручку настройки, включив тумблер «питание». Быстро установила волну и положила руку на ключ. Немецкий ключ передатчика немного отличался от наших, но только немного. Казалось, целую вечность рука Ирины не касалась ключа. Но теперь — вот он — ключ передатчика, ключ к связи, ключ к победе...

Отстучала позывные вызова. Тотчас приняла ответ: в штабе армии радисты дежурили круглосуточно, потому что всегда кто-то был в поиске, в разведке. И не одна группа с рацией, а несколько.

Открытым текстом отстучала радиограмму, получила подтверждение о ее приеме, механически выключила рацию.

26. ЛИЦОМ К ЛИЦУ

Обыскали помещение, нашли три гранаты и два автомата. Один Ирина надела за спину, из второго Игнат забрал затвор.

Немца связали, заткнули в рот кляп,— не хотелось без надобности брать грех на душу. Тем более, что он не отобрал у них ни одной секунды...

Рукояткой «парабеллума» Игнат разбил приборы, радиолампы, все, что можно было разбить, и разведчики собрались было уходить, как вдруг снаружи послышались шаги. Игнат услышал их раньше и дал знать Ирине. Она отступила в глубь фургона, за металлический шкаф с радиоблоками, взяла наизготовку автомат — на крайний случай. Потому что Игнат предупредил: стрелять нельзя.

Он встал с ножом в руке сбоку от входа за металлическим выступом. Выступ заслонял разведчика и давал выигрыш в две-три секунды,— только сделав шаг в глубь фургона, входящий смог бы увидеть его.

Конечно, в какой-то степени фургон был для них ловушкой, оба понимали это. Но, с другой стороны — фургон был и защитой: если войдут один, два или три человека, с ними можно справиться и без выстрелов, а фургон скроет от окружающих все, что произошло внутри.

Дверь отворилась и решительным шагом хозяина внутрь вошел длинный человек в черной эсэсовской форме. Входя, он пригнул немного голову, чтобы высокой тульей фуражки не задеть за притолоку, и шагнул в глубь салона.

Два узких окошечка с решетками почти под самым потолком давали очень мало света. Лампочки освещения горели непосредственно у приборов. И во всем помещении царил полумрак.

Разведчик мгновенно узнал вошедшего. Это был он, тот самый человек, который выдавал себя за «лейтенанта Галкина» там, в отряде Топоркова. Он был в форме оберштурмбанфюрера СС.

Быстро и сильно Игнат нанес удар, целясь ножом в шею. Немец почувствовал движение за спиной, чуть присел, поворачиваясь, молниеносно вскинул левую руку вверх, принял удар на локоть и отработанным приемом, резким крутящим движением той же руки выбил нож. Правой в то же время выдернул из кобуры «парабеллум». Но едва успел его выхватить, как разведчик хлестким выбросом ноги ударил немца по правой руке. Удар пришелся носком сапога по кисти, и тяжелый пистолет с глухим стуком отлетел к стенке фургона.

Эсэсовец сделал выпад, рассекая ребром ладони воздух. Удар предназначался в шею, но, резко присев, Игнат от него уклонился.

Они стояли друг против друга. Немец тоже давно узнал старшего сержанта. Оба молодые, сильные, тренированные. Игнат был сильнее, может быть, даже быстрее немца, но тот лучше владел приемами рукопашного боя, почти автоматически уходил от ударов и отражал их. Борьба шла на равных.

Ирину немец не видел, видел только связанного солдата и второго — мертвого. Радистка затаилась за приборным шкафом, каждую секунду ища момент, чтобы помочь командиру. Однако она помнила, что Игнат запретил стрелять в любом случае. И вдруг поняла, что немец-то этого не знает.

— Хальт! Хэндэ хох! — ее окрик был резким, неожиданным.

Немец обернулся, увидел перед собой дуло «шмайссера», на миг замер в оцепенении... В ту же секунду Игнат схватил с пола свою финку и всадил ее немцу между лопатками. Тот тяжело, с каким-то рычанием вздохнул и осел на пол...

Через несколько секунд старший сержант, мило беседуя с радисткой, не спеша, но все-таки довольно быстро шагал через тот самый открытый участок территории, где они были на виду. Зайдя за склады, Игнат с Ириной проскользнули к конюшне, оттуда к ограждению. Но едва прошли его, следя за часовым, шагающим в сотне метров от них, как услышали выстрел. Звучный, глуховато-раскатистый хлопок — выстрел из «парабеллума».

Оба были уже у первых деревьев. Прижавшись к стволам, разведчики замерли. Отсюда была хорошо видна территория части. Не вся, конечно. Но автофургоны видны были.

И вот из-за этих фургонов на открытое место, пошатываясь, вышел тот самый оберштурмбанфюрер. В руке у него был пистолет. Он поднял руку с «парабеллумом» и еще дважды выстрелил вверх. К нему уже спешили люди.

Игнат видел, как два офицера подбежали первыми, хотели подхватить эсэсовца под руки, но он властным движением отстранил их и рукой показал на конюшню и склады, дескать, туда побежали. Офицеры бросились к конюшне, к длинному подбежали другие, но и тут он не упал, а оперся на их плечи и с их помощью пошел...

— Ну и здоровье у него,— сквозь зубы процедил Игнат,— надо было проверить, добить. Но кто ж мог

знать?..

— Да ладно, Игнат. Ты ему так саданул ножом... Действительно, кто ж мог предположить, что он такой живучий? Так что нечего и расстраиваться.

Этот разговор происходил далеко в лесу, когда разведчики уже спешились, проскакав на конях большое расстояние, давно удалившись от опасного места, от возможности преследования.

— Ты слышишь, Ира?

— Слышу, конечно, слышу...

Сквозь давно уже приблизившийся рокот переднего края стал отчетливо слышен лязг танковых гусениц. День уже клонился к вечеру, но было совершенно светло. Разведчики затаились в кустах неподалеку от дороги. Они были в немецкой форме, и любой наш солдат мог полоснуть по ним из автомата. Они об этом помнили.

По дороге форсированным маршем шла колонна наших «тридцатьчетверок». Рядом шагала пехота. Танки обгоняли пехотинцев, уходили вперед.

Молодой полный пехотный лейтенант остановился, подтягивая свою растянувшуюся роту.

Игнат спрятал свою шапку с немецкой кокардой и шагнул из кустов к офицеру:

— Товарищ старший лейтенант!

Тот обернулся, увидев немецкую маскировочную десантную форму, автоматически потянулся к кобуре.

— Мы разведчики. Я — командир разведгруппы. Со мной радистка. Прошу срочно доложить в разведотдел штаба генерала Плахотина, что Углов с радисткой прибыл.

— Егоров! Ко мне!

Подбежали старшина и еще два солдата.

— Где радистка?

— Ирина! Выходи.

Через полчаса они уже сидели в палатке одной из пехотных частей армии, ели борщ и отвечали на множество вопросов Хохлова.

Игнат и Хохлов выпили по сто «наркомовских» граммов, и не спеша все трое беседовали.

— А ты знаешь, Станислав Иванович, я его все-таки встретил. И упустил...

— Кого?

— Того самого «Галкина»!,.

— «Галкина»?

— Да, его. Не Галкин он, конечно...

— Конечно.

— Он был в форме оберштурмбанфюрера СС.

— Дослужился, сволочь! А где ж ты?..

— Прямо в фургон зашел, где рация была. Мы оттуда передавали, а он зашел... Правда, Ира все уже отстучала. Она вообще молодец. А тут жизнь мне спасла.

— Да ну тебя, Игнат... — Она смутилась и смолкла.

— Спасла, спасла. «Хальт!» — говорит, «Хэндэ хох!» Он и застыл. Я всадил ему финку меж лопаток!..

— А говоришь, упустил! Кокнул ведь!

— Кокнуть-то кокнул. Да очухался он. Я видел издалека, как он вышел, стрелял вверх, потом его увели. С помощью, но шел сам. Живучий, гад!..

— Да... Ну да черт с ним. Еще сдохнет.

— Дай-то бог, Станислав Иванович.

Игнат сидел, довольный и расстроенный. Все выполнил, даже с лихвой, но этого типа упустил.

Он не знал фамилии немца, не мог знать. Хартман же его фамилию знал, хотя это ничего не меняло.

И оба они не предполагали, даже не могли вообразить себе, что среди длинных и сложных дорог войны, среди тысяч встреч людей знакомых и незнакомых, друзей-фронтовиков и врагов смертельных, их встреча, неожиданная и опасная, произошедшая в спецавтофургоне, будет не последняя.

Последняя встреча впереди.

Часть 4. МЕРТВОЕ УЩЕЛЬЕ

1. СУДЬБА ПОЛЬСКОГО КАПИТАНА

Игнат выбрался из сугроба, отряхнулся, протер снегом лицо. Затем тщательно и глубоко, вдалеке от места отдыха, закопал в снегу парашют. Позавтракал консервами, согрел чай на спиртовке и собрался в дорогу.

«Шмайссер» висел за спиной, в кобуре — под меховой курткой — «парабеллум», еще в потайном кармане — «вальтер». Шесть гранат: две «лимонки» и четыре немецких — с длинными деревянным ручками. Ну и, конечно, два ножа: один — на поясе, а другой — в тайничке под курткой, сзади. Вся одежда — немецкая: меховая куртка, брюки, десантная шапочка с отворотами на застежках, сапоги, даже белье. Здесь это было необходимо. Кокарды на шапке и других знаков различия, естественно, не было. Война уже давно кончилась, шел декабрь тысяча девятьсот сорок седьмого года.

Утро выдалось чистое, светлое и казалось не очень морозным — не было ветра. Большое, желтое, багровеющее по краям солнце, медленно поднималось из-за хребта, высвечивая вишневым цветом заснеженные зубцы гор. Оно пробуждало утонувшие в сугробах сосняки и густые смешанные леса, где голые клены и рябины жались от холода к невозмутимым пихтам, елям, голым, но несокрушимым дубам.

Его выбросили ночью. Здесь, в этих горах, где полновластно царствовали банды, парашют мог «засветить» его. Никто не должен знать о его выброске. Он пришел сюда и все. Пришел одному ему ведомыми путями. В общем, легенда была. Как будто надежная.

Встреч с бандитами надо было искать в районе Мертвого ущелья. Там, по данным нашей контрразведки, находились их база или базы.

Однако спешить нельзя было. Ясный день и безметельная ночь сохраняли его следы, и те, кого он искал, могли по следу прийти к месту его выброски. Там следы обрывались, и было ясно, что он «прилетел». Даже если бы и не нашли парашют. Да и парашют очень легко найти. Опять же — по следам.

Игнат вслушивался в тревожную тишину горного леса и не спеша шел на лыжах. Пока — никаких признаков человека. Но зато немало следов звериных.

Вот прошел небольшой табун кабанов, через километр — встретился след оленя. И всюду — волчьи следы. Здесь немало волков. Это для Игната всегда хороший признак.

Другого десантника нельзя сбросить ночью. То есть, можно, но очень опасно: лес, горы, вполне вероятно получить травму при приземлении. Но Игнату тьма была союзницей.

Продуктов взял на четыре дня. Если растянуть — хватит на неделю.

Карты с собой Игнат не взял — выучил ее наизусть. До Мертвого ущелья оставалось часа два пути, и он решил больше к нему не приближаться. Надо было ждать снегопада.

Снег пошел только на другой день к вечеру, так что пришлось еще раз переночевать в сугробе до встречи с бандеровцами. Но так оно и лучше. Все-таки после двух таких ночевок у него будет помятый вид, что весьма кстати.

По снежной целине на поиск к Мертвому ущелью Игнат двинулся незадолго до рассвета. Однако еще было совсем темно, и его не могли заметить. Если только — услышать, но это — исключалось. Он шел бесшумно.

Когда он спустился в Мертвое ущелье, оно поразило его. Даже ему, лесному человеку, стало жутковато. До двух метров от земли, в полной темноте, светились на склонах стволы елей и сосен. Их голубое призрачное сияние то исчезало, то возникало снова. Игната предупредили об этом странном явлении, рассказали о страшных легендах, связанных с ущельем. Предполагалось, что в нем выделяются какие-то газы, быть может, опасные.

Снег продолжал падать, поземка крутилась и свистела, змеясь по склонам. Потому и решил он обследовать ущелье — следов не найдут. Уже с рассветом их не будет.

На одном из склонов, поросшем старым сосняком, разведчик уловил запах дыма. Такой слабый, что даже Игнат его едва ощутил. Игнат пошел на запах, через километр обнаружил источник: дыма фактически не было, им только попахивало. Его источало отверстие в земле, на крутом склоне, похожее на дверной проем, но раза в полтора меньше — туда можно войти только согнувшись. Метров с пятидесяти Игнат долго и напряженно смотрел туда и все-таки различил в глубине проема сидящего с оружием человека. Тот сидел боком, держа на коленях автомат или карабин — точно никак не разглядеть. «Вот, значит, где их лежбище, или одно из них. Ладно. Теперь знаю...»

Он разыскал проезжую дорогу, что проходила по дну ущелья, и с самыми первыми бликами рассвета двинулся по этой дороге через ущелье, которое тянулось километров на пять.

И здесь с первых шагов уловил юн запах светящихся газов. Поначалу запах был слабым, да и все его внимание привлекало свечение. Но запах не проходил. Он то слабел, то усиливался, но не исчезал. Неприятный, но терпимый, чуть тухловатый запах...

Светало. Через двадцать минут скольжения на лыжах по дороге Игнат звериным чутьем уловил, что за ним наблюдают. Через минуту его громко окликнули:

— Эй, ты! — крикнул хриплый раздраженный голос,— стой!

Разведчик слышал, как щелкнул затвор «шмайссера».

Он остановился, выжидательно глядя в сторону выкрика.

Из лесочка, нависающего над дорогой, спустились двое. Один был в длинной нашей офицерской шинели без ремня, другой — в черных куртке и брюках ОУНовца и шапке такой же почти, как у Игната, только черного цвета. У обоих одежда без знаков различия и сильно поношенная. Тот, что в шинели, был без шапки, густая жесткая черная шевелюра заменяла ее.

Подошли, держа Игната под дулами автоматов. Затем черноволосый шагнул к нему вплотную, а второй — ОУНовец — настороженно уставил на разведчика злобный взгляд и ствол своего «шмайссера».

Черноволосый обыскал, причем очень грамотно, и взял все оружие. Все, кроме одного ножа,— не нашел. Когда обнаружил чисто спрятанный «вальтер», произнес: «Ого!», но больше ничего не сказал.

— Иди! — буркнул ОУНовец, ткнул Игната дулом в спину, и черноволосый тоже вскинул автомат.

Игната повели прямо к проему, который он высмотрел ночью. Часовой у входа встал, отдавая честь, ОУНовец кивнул в ответ — он был, видимо, старшим по положению.

Пять шагов по узкому подземелью и Игнат оказался в небольшой землянке, точнее пещере. На табуретке за столом сидел узколицый усатый человек в кителе польского капитана. На столе и на полках горели три толстые стеариновые свечи. Сбоку была самодельная затворенная деревянная дверь, ведущая, видимо, в другое помещение.

— Кто такой? Что здесь шляешься? — голос поляка был резким, пронзительным, тон его обращения был похож не на вопрос, а на обвинение. По тону капитана Игнат почувствовал, что этот нервный может его вообще расстрелять без всяких вопросов и ответов.

Игнат несколько секунд помолчал, затем негромко и спокойно сказал:

— Я бы хотел говорить с самым главным у вас, с командиром, господин капитан.

— А я что тебе, не командир? Пся крев!

— Если вы, господин капитан...

— Говори: пан капитан!

— Если вы, пан капитан, самый главный, то вы и нужны мне.

— А у тебя что, к нам — ультиматум? Почему тебе нужен самый главный? От кого ты?

Голос капитана стал тихим и вкрадчивым, и разведчик еще более ощутил близкую опасность.

— У меня не ультиматум. Но предложение есть. Думаю, оно заинтересует вас. Я ни от кого, я от самого себя.

— Ах ты от самого себя? А кто ты такой, чтобы ставить условия? Принц уэльский? Или принц датский Гамлет? — капитан засмеялся,— пся крев, да я поручу допросить тебя сержанту и заранее прикажу после допроса расстрелять! — Он снова засмеялся.

— Пан капитан! — Это вмешался в разговор ОУНовец, он и черноволосый стояли поодаль,— может, подождем Вороного?

— Молчать! — Капитан вскочил, замер как истукан и деревянным голосом произнес, обращаясь к двоим своим помощникам. — Вам известно, что пан командир будет только завтра, но я уже сегодня разберусь с этим лазутчиком. На то я и его заместитель. И пра-а-шу не вмешиваться!

ОУНовец и черноволосый молча вытянулись. — Так какое у тебя предложение к нам?

— Я бы хотел о нем доложить командиру, пан капитан.

— Так, так... Значит, только пану командиру, говоришь?.. Так, так... А как ты сюда попал? Каким путем, я тебя спрашиваю, ты попал сюда? Может, тебя энкавэдэ с самолета сбросило? Отвечай!

— Я пришел пешком.

— Откуда?

— Последнее время воевал против русских в отряде Зарудного. В Карпатах.

— Знаю. Это около трехсот километров отсюда. Думаешь, нельзя проверить? Можно. Я проверю. А что проверять? И так ясно, что ты лазутчик! Не ты ли выдал Зарудного, сволочь?! Отвечай!

— Я был на базе, когда отряд окружили войска. Кто-то выдал. Но те, кто выдал, не вернулись в отряд.

— А ты знаешь, кто не вернулся?

— Знаю. Но их на задании было четыре группы. Всего двадцать пять человек. Кто-то из них.

— Врешь ты все, пся крев! Какое оружие вы у него взяли?

— «Шмайссер», «парабеллум», «вальтер», шесть гранат и нож.

— Хорошо обыскали?

— Так точно, пан капитан! Ничего больше нет.

— Вооружился ты крепко. Может, нас разгромить собирался? А?

— Я, пан капитан, со времен войны, как служил у немцев, привык с собой носить все это оружие. Всегда пригодится.

— Теперь тебе оно уже не пригодится! Кто тебя подослал? Отвечай, сволочь!

Капитан резким и неожиданным движением ударил Игната ногой в живот. Но для разведчика этот удар не был внезапным, он ждал этого или иного выпада и просто напряг брюшные мышцы. Удар не возымел действия: Игнат только чуть вздрогнул, хотя поляк бил изо всей силы.

Капитан на миг опешил, он ожидал, что пленник скорчится и рухнет, а тот почти не шелохнулся. Это задело его самолюбие и привело в неистовое бешенство. Он раскрыл рот, хотел что-то сказать, но от ярости задохнулся. Было ощущение, что он, как рыба без воды.

ОУНовец и черноволосый побледнели. Они боялись гнева капитана.

— Красная... русская... сволочь! Пся крев! Сучье племя! Брюхо у тебя крепкое? Проверим! — он торопливо открыл деревянную кобуру, висевшую у него через плечо на ремешке, и выдернул из нее «маузер».

Игнат рванул руку капитана с «маузером» на себя, чуть присел, поляк упал грудью на колено разведчику, и тот почти машинально выдернул свой потайной нож и всадил его капитану под левую лопатку. Еще через мгновение тело капитана валялось у стены, а Игнат стоял напротив двоих из банды, наведя на них капитанский «маузер». Другого выхода не было.

2. АТАМАН ВОРОНОЙ

Оба молча подняли руки. Игнат понимал, что за боковой дверью может оказаться десяток или больше бандитов, но не это главное. Он пришел сюда не за тем, чтобы порешить нескольких бандеровцев. У него совсем другая задача.

— Опустите руки, господа! Они растерянно опустили.

— Я никакой не красный, кто я такой, я сообщу вашему командиру, пану Вороному. Определите, господа, место, где я могу его подождать.

Он шагнул к ОУНовцу и подал ему рукояткой вперед «маузер».

— Что ж ты нашего капитана шлепнул? — ОУНовец смотрел строго, но с затаенной опаской. Ведь на их глазах невооруженный, тщательно обысканный пленный, как фокусник, извлек из воздуха нож и убил капитана, в руке которого был «маузер». Причем, все это произошло с такой быстротой, что они, если бы даже хотели, ничего не успели бы сделать.

ОУНовец навел «маузер» на Игната и сказал:

— Ладно, пойдем, я тебя отведу, там подождешь пана командира. — Он произнес все нарочито спокойным тоном, чтобы не раздражать этого незнакомца. Тот явно напугал обоих видавших виды бандитов. Тем более, он сам не сопротивляется, хочет ждать командира.

Его вывели из подземелья на склон, провели с полсотни шагов в узкий боковой овражек, и он увидел в конце овражка вырытый в земле капонир, и в нем — по виду вполне исправный немецкий бронетранспортер. За машиной в снегу был такой же вход в землю, как тот, куда его ввели вначале. Согнувшись, он прошел вслед за черноволосым. ОУНовец, уже с автоматом наизготовку, шел сзади, на всякий случай, шагах в десяти.

Его закрыли в подземную крохотную каталажку, где вместо пола — голая подмерзшая земля, а вместо двери — тяжелая деревянная решетка. Крепко сколоченная из толстых, в кулак толщиной, дубовых жердей коваными гвоздями, решетчатая дверь казалась неприступной. Но Игнат знал, что при необходимости может разломать ее. Сейчас ему этого не нужно было. Ему нужен был командир банды.

Через час пришел черноволосый в шинели без ремня вместе со своим старшим — ОУНовцем. Они принесли большую охапку сена. Нож у Игната не отобрали и больше его не обыскивали. Может, не хотели враждовать с ним — а вдруг он останется в их отряде? Как враг, он был очень опасен, это стало ясно обоим. А может, еще по какой причине. Но оставленный нож и охапка сена были хорошим признаком.

Игнат спрятал финку в тот же потайной карманчик, который свисал возле ноги и во время обыска, при нажатии на него легко уходил между ног сзади. Его невозможно было обнаружить при обыске. Тем более, что ощупывают всегда с боков и спереди. И никогда — сзади. Этот карманчик разведчик придумал сам.

Атаман банды был высоким, костистым, бородатым и рыжим. Он сидел за грубо сколоченным столом в военном, тоже польском, как у того капитана, кителе, но без погон. Рядом на столе лежала его конфедератка. Однако на фуражке кокарда была.

— Ну-с? Какое у вас ко мне дело, господин боевик? Или товарищ?

— Нет, не товарищ.

— Об этом потом. Какое дело, которое меня может заинтересовать?

Игнат знал о банде Вороного немногое. Знал, что она довольно многочисленна, двести или триста человек, может, больше. Предполагали, что все или почти все люди Вороного в Мертвом ущелье. Есть какая-то техника. Какая — никто не знал. Один бронетранспортер разведчик уже видел. Видел и грузовик — «студебеккер», когда проходил под конвоем из подземной каталажки сюда, в смешанный густой лес, в этот деревянный рубленый дом, в котором шел сейчас допрос. Дом, как подумал Игнат, принадлежал сезонным рабочим и был теперь оборудован под штаб.

Разведчик знал также, что и в городе у Вороного есть свои люди, сеть связи и оповещения. Выжгород — довольно большой, но в городе живет в людях страх перед гневом атамана Вороного. Знают, что он скор на расправу, что помнит добро, что всегда защитит сторонников и сочувствующих. Чего пока не может сделать городская власть — защитить от Вороного. Поэтому в городе никто, в том числе наше командование и контрразведка, ничего не знали про заброску Игната и вообще про него. Операция была задумана высшим командованием. Генерал из армейской разведки попросил Игната перед увольнением из армии провести эту сложнейшую и опасную операцию по просьбе контрразведки.

Углов поставил условие: чтобы операцией руководил Хохлов. Разыскали в военной разведке подполковника Хохлова Станислава Ивановича и прикомандировали к военной контрразведке — особому отделу — для руководства этой самой операцией. После чего Игнат дал согласие.

Сведения о банде и обо всем, что известно в этой связи, передали наверх, и там разведчик изучил их. Таких банд в Карпатах было несколько, они создавали серьезную угрозу для мирной, нормальной жизни края, но выявить их и уничтожить не получалось, потому что их поддерживало население. Не все, конечно. Но немалая часть. Так или иначе Игнат с головой оказался в этом горячем котле человеческих страстей, военной, политической, открытой и тайной смертельной борьбы.

— Я слушаю вас, господин боевик. Разведчик понимал, почему атаман банды называет его так странно. Вороной, конечно, в подробностях знал, как он убил капитана. Игнат обратил внимание, что, если капитан говорил по-русски с явным польским акцентом, подчеркивая звук «пше», то Вороной говорит чисто, грамотно, без малейшего польского, украинского или другого акцента. О самом командире банды в городе почти ничего не знали. Неизвестно было также — кличка или фамилия Вороной.

— У меня, господин командир, есть для вас сообщение и вместе с ним предложение.

— Сначала прошу вас представиться.

— Меня зовут Игнат Углов.

— Теперь говорите суть дела.

— В двухстах с небольшим километрах отсюда... — тут разведчик будто спохватился и обернулся на охранника, стоявшего у дверей,— господин командир... это бы надо сказать... с глазу на глаз.

Атаман кивнул, и охранник вышел.

— В двухстах с гаком километрах, за перевалом, в одном небольшом ущелье, я точно знаю место...

Разведчик видел, как загорелись огоньки интереса в полубезразличных до этого глазах атамана.

— ...Устроен тайник, совсем неглубоко, метра три надо копать. Там лежит контейнер с драгоценностями. Бриллианты, золото, жемчуг, валюта в долларах и английских фунтах. Всего на сумму около трех миллионов бывших рейхсмарок, по курсу еще сорок третьего года.

— Откуда у вас эти сведения?

— Я работал в Киеве в отделе абвера и был прикомандирован на несколько недель к разведке из ведомства Гиммлера, к штандартенфюреру Файту. Он занимался экспроприацией и сбором ценностей для рейха на оккупированных территориях. И когда он уже был уверен, что война проиграна, он присвоил собранные сокровища. Специально, как я думаю, накапливал, а потом спрятал их и следом исчез сам. Но забрать пока не успел.

— Когда вы работали у него?

— В конце сорок четвертого.

— Когда устроен тайник и вложен контейнер?

— Как раз в это время, когда я работал у Файта. — Чем вы там занимались?

— Я обучал его агентов приемам рукопашного боя, бесшумному хождению в лесу, преследованию, уходу от преследования, разбору и распознанию следов и так далее в этом роде.

— Я так и думал, господин боевик, что вы специалист в этой области. Уж очень вы ловко убрали моего заместителя. Кстати, вы знаете, что вам за это полагается петля?

— Знаю. Но у меня не было выхода. Он хотел меня застрелить. А я должен был сообщить вам то, что сейчас сообщил.

— Из любви ко мне?

— Конечно, нет. Мне нужна помощь в этом деле. Одному мне не справиться. Нужен сильный компаньон.

— Условия?

— Десять процентов.

— Вам?

— Конечно. Я же трезвый человек.

— Хорошо.

— Но мне нужны гарантии, господин командир.

— Гарантии будут. Об этом поговорим позже. Позже поговорим и подробнее о том, как вам удалось заполучить данные о кладе. Вы что, были на месте во время захоронения контейнера?

— Нет, конечно. Иначе я был бы захоронен там неподалеку. Делали это в декабре. Около десятка солдат долбили мерзлую землю, вырыли две ямы. Потом, когда они все закончили, в одну из ям захоронили контейнер, а солдат здесь же перестреляли и закопали во второй яме. Акцию осуществили два шарфюрера СС, их уже по дороге застрелил и выбросил из машины адъютант Файта.

— Как же об этом узнали вы?

— Ошибка штандартенфюрера в том, что он ликвидировал адъютанта через двое суток после акции с захоронением контейнера. Адъютант был моим другом, я когда-то спас ему жизнь. Мы с ним напились в тот самый вечер после акции, и он намекнул на расстрелы. Я все понял и сразу же разыскал у него, спящего, документ о захоронении, опись, приметы места и карту; Мы пили в СД, у него в кабинете. Файт, старый, толстый и ленивый, все поручал адъютанту, брал только готовые результаты. А тот все данные свел воедино, в одну маленькую бумажку, отдал ее шефу, чем и подписал себе приговор.

— Так... Понятно.

— А вы уверены, что все на месте?

— Уверен.

— Почему?

— Я осенью, этой осенью проверял. Кроме того, по непроверенным данным, Файт погиб в сорок пятом.

— Почему вы не взяли клад осенью, когда проверяли?

— Там работали лесорубы, буквально рядом с местом захоронения контейнера. Я поговорил с ними, как будто хотел наняться, и выяснил,- что они закончат дело в декабре и перейдут на другой, далекий от того места участок.

— Когда же вы думаете, надо наведаться туда?

— Думаю, ранней весной, едва оттает. Зимой надо много людей. Да и через перевал зимой не перейти. Лед, мороз, ветры — можно погибнуть. Да еще на подступах к перевалу могут быть пограничники. Потому что зимой — всего одна тропа и та трудная. А летом и весной десятки троп.

— Тут вы правы. Хорошо. К этому разговору мы еще вернемся. А теперь назовите мне ущелье, которое вы не назвали.

Игнат подошел к атаману, наклонился и шепнул на ухо название.

Тот кивнул. Соглашение было достигнуто.

3. ТАЙНИК

Городской парк Выжгорода был заметен снегом. Только прибраны узенькие дорожки на аллеях да площадки перед несколькими скамейками.

Боковая скамейка в конце аллеи была новая, хотя внешне ничем не отличалась от старых. Такая же выгоревшая краска, в одном месте треснувшая рейка. То есть, краска новая, но выглядит как выгоревшая. Внешне — не отличишь. И зачем так делают? Только недели две назад ее куда-то увозили рабочие, временно заменили другой скамейкой, точно такой же. Потом вскоре, может на другой день, привезли и поставили на место. А временную увезли.

День сегодня стоял пасмурный, слегка шел снег. Высокий широкоплечий молодой человек в немецкой меховой куртке без шапки, со светлыми русыми волосами, держа руки в карманах куртки, сел на эту самую скамейку, с правого ее края. Посидел минут пять, отдыхая и наслаждаясь холодными нежными снежинками, тающими на лице. Потом встал и не спеша пошел прочь из парка. Это был Игнат Углов.

Спустя два часа на ту же скамейку, на то же самое место присел другой мужчина в армейской ушанке без кокарды или звезды и в полушубке черного цвета. Правой рукой, пошарив в торце скамейки прямо у своего бедра, он извлек из тайничка, выдолбленного в рейке сиденья, винтовочный патрон. Рейки эти толстые, вроде узких брусьев, и патрон был удобно и надежно упрятан. Осторожность проявляли особую. Никто в Выжгороде не знал о приезде подполковника Хохлова. В гостинице проживал снабженец Хохлов Станислав Иванович. Он зашел на мебельную фабрику, отметил командировку и вернулся к себе в номер.

Рабочие не знали, зачем им надо возить скамейку туда и обратно. Они ворчали, считая начальство дураками, которым все не нравится. Сначала — замени, потом что-то не понравилось — снова меняй. Покрасили, оказывается. И только один человек, бывший фронтовик разведчик, получил из Киева задание оформиться в мастерскую парка на несколько дней, и, когда привезут скамейку, выдолбить отверстие и сделать деревянную пробку-заглушку. Для чего? Он тоже, конечно, не знал.

Станислав Иванович заперся в номере на ключ, зашторил окно, погасил верхний свет, сел за тумбочку, зажег ночничок.

Извлек из патрона пулю, вынул рулончик папиросной бумаги с четкими колонками цифр. Достал книгу-ключ: томик стихов Тараса Шевченко на русском языке. Занялся расшифровкой.

Игнат писал: «Приняли нормально. Работаю вместе с Ним. Рядом. Вариант двенадцать он принял. В феврале готовится акция на продовольственных складах города. Замешан зам. директора Шурыга. Это Его человек. Но брать его сейчас нельзя. Только после моего сигнала. Численность Его отряда определить трудно. В горах триста-четыреста человек. И еще немало в городе. Выясняю. Иду на контакт с подпольем. Связь через младшего ксендза в главном соборе. Серый».

Станислав Иванович сочинил и зашифровал ответ. Аккуратно переписал на новый листок папиросной бумаги, свернул и уложил в гильзу, вставил пулю на место. Патрон к отправке был готов.

Хохлов надел черный полушубок, поправил под мышкой кобуру с «парабеллумом», ему пока разрешали иметь кроме штатного «ТТ» нештатный пистолет, к которому привык на фронте. Нахлобучил шапку и вышел из гостиницы.

Поземка вытягивала вдоль улиц длинные шипящие шлейфы, они змеились, облизывая снежную бровку и наледь у края панели. Зима в Карпатах была суровая, и снега намело необычно много. Пришли ветры злые. Люди говорили — не к добру.

Человек в черном полушубке, прогуливаясь, шел по вечернему Выжгороду. Прохожих было немного. Прошла эйфория сорок пятого, когда плясали на улицах дотемна. Правда, и тогда здесь было неспокойно. Но в то время в городе стояли советские танки. Было много войск, и банды прятались далеко в горах. А если кто из этих и шастал по городу, то уж никак не объявлялся. Опасно было для них. По отношению к немецким прихвостням, власовцам и бандеровцам русские солдаты были скоры на расправу, не церемонились.

А теперь вот и время голодное, и солдаты, в основном, по домам разъехались. И затревожился Выжгород. Как и вся Западная Украина. Вечерами грабят. По ночам, бывает, слышны выстрелы. Фонарей уличных нет. Где снесли, где поразбивали. Редкие из них горят. Мрак.

Хохлов вошел в городской парк. На улицах — очень редкие прохожие. И те торопятся дойти до дома. А в парке — ни души, хотя всего-то девять часов вечера.

Прогулочным шагом, поскрипывая сапогами по мерзлой тропинке, он прошагал к скамейке, сел. Неторопливо, но быстро и совершенно незаметно для постороннего глаза извлек из тайника заглушку — открыл гнездо, вставил туда патрон и пробку-заглушку воткнул на место. Дело сделано.

Конечно, кругом темно, но Хохлов сторожился. Огромный опыт работы в разведке заставлял всегда быть начеку. Нет ничего опаснее для разведчика, чем расслабленность в надежде на темноту, на непогоду, на то, что никого вокруг.

Так же не спеша, но внимательно оглядывая улицу, он вышел из парка и зашагал к гостинице. Едва повернул за угол, как засек, что за ним пошли двое. Он заметил их сразу, как только они вышли из подъезда. По привычке быстрым взглядом Хохлов охватил всю перспективу улицы. И вовремя засек их. Скорей всего, они следили не за ним и не за скамьей. Он все время проверялся — и на пути из гостиницы к парку и в парке тоже. Слежки не было. Ошибиться он не мог. Значит, эти типы просто караулят прохожих. Грабят, пожалуй. А ему нельзя засвечиваться. Очень нежелательно попадать в милицию, предъявлять удостоверение. Сразу о его появлении в Выжгороде могут донести Вороному. У него везде есть свои люди. И в милиции тоже. И в НКВД вполне могут быть. А после схватки сразу патруль может объявиться...

Идут сзади, догоняют. Куда же теперь денешься? Не убегать же от этой шпаны! Хохлов шел тем же прогулочным шагом, нельзя их настораживать.

Они догнали его перед перекрестком. Чуток шаги он все-таки замедлил. Незаметно так. Чтобы не успеть дойти до перекрестка — там светлей.

Они настигли его как раз в темном месте, хотя большая полная луна освещала город.

По теням и по звуку Хохлов точно знал расстояние до этих двух. Он ударил первого ногой в пах, с разворотом и шагом в сторону. Второму воткнул кулак в горло, оба упали. Из руки второго выскользнул, звякнув о мостовую, плоский немецкий штык. Он сверкнул в лунном свете, и опытным глазом разведчик отметил, что лезвие остро отточено. «Сволочи»,— подумал он и быстро свернул за угол.

Внезапно заиграла трель свистка, и по улице покатился топот сапог военного патруля. Видимо, хоть издалека, но увидели эту сценку.

Бегом, через два проходных двора (которые с утра изучил, знакомясь с маршрутом) Хохлов ушел от патруля и влез в окно первого этажа гостиницы, которое загодя отпер для себя. Пригодилось. Швейцар сидел у дверей и ничего не заметил. Заранее отпирая шпингалет и отрывая непрочную оклейку рам, он знал, какое окно выбрать,— то, которое не видит швейцар.

Под утро у него проверили документы, он был сонный, сразу же дал патрулю паспорт, и никаких подозрений на его счет не возникло. Снова запер дверь номера и лег досматривать сон.

4. ОРГАН

Переночевав у «знакомых», Игнат вышел на заснеженный тротуар утреннего Выжгорода. Кругом спешили люди: кто на службу, кто на базар, кто еще по каким делам. С корзинами и узелками шли прибывшие из местечек, с окрестных хуторов,— выменять или продать драгоценное сало и яйца, чтобы привезти домой кусок сукна мужу на шинель. Или еще что-то, очень нужное в хозяйстве. Улицы были полны народа. Оно и понятно — воскресенье.

Разведчик прошагал через центральную площадь, спустился по крутой улочке, снова поднялся,— город стоял на холмах. Фактически — здесь уже были горы. Сам Выжгород раскинулся в горной холмистой долине, улицы пролегли по склонам и оврагам низких и высоких, отлогих и не очень отлогих холмов. А вокруг города, начинаясь с окраин, высились горы.

Празднично одетые люди поднимались по широкой улице на возвышенную площадь перед собором. Шпили храма устремились в небо.

Певучий звон не из костела, а откуда-то с окраины, из дальней лютеранской кирхи, возникал и возвышался над страстями и судьбами людей. Он перекатывался по черепичным крышам, отражался от сверкающих окон, взлетал к поднебесью и, соскользнув с заснеженных склонов гор, проникал в сердца. И, казалось, что будто и в костеле отдается этот тягучий, легкий, заунывный и светлый звон, усиливаясь в серебряных трубах органа.

Люди шли к костелу. Слышалась украинская, русская, польская речь. На лицах не было печали. Улыбки, возбужденный говор. И, может быть, тихая грусть об ушедших близких. Об утерянных в кровавой пасти войны. О любимых и родных. Об исчезнувших в ветреных изломах Карпатских гор.

Там, где Игнат ночевал, ему вопросов не задавали. Это была явка. Там жили люди атамана. Правда, в отряде командира не называли атаманом. Вороной не любил этого. Пан командир или господин командир. Он не был привередлив, как покойный капитан. И только иногда, за глаза, говорили: «пан атаман». Вороного боялись. Он был очень умен, крайне сдержан и вежлив. И жесток. Застрелить или повесить для него было обычным, даже пустяковым делом.

Игната он приблизил к себе. Точнее, держал на глазах. Игнату было поручено проверять и организовывать наружную службу, охрану лагеря. Но он подчинялся тому самому ОУНовцу, что его задержал в первый день на дороге. Тот командовал всей охраной лагеря. В отряде было еще три лесных избы и множество пещер и землянок, оборудованных для жилья. Так что люди были разбросаны по всему Мертвому ущелью, и сосчитать силы банды оказалось не просто. Хотя оповещение и сбор по сигналу были отлажены, и готовность к бою составляла всего несколько минут.

Игнат прошел в храм и сел на скамью. Надо было высмотреть ксендза, когда тот уйдет с кафедры к себе в заднюю комнату. А пока он еще на кафедру и не выходил. И еще, нельзя перепутать: другой ксендз не был связан с бандой. Он вообще отвергал кровопролитие, будучи истинным христианином. Бандитов называл богоотступниками. Равно, как и энкэвэдэшни-ков, которые уже после войны постреляли здесь немало невинных людей. Притом он с кафедры проклинал фашистов и благословлял Красную Армию, как армию-освободительницу. Но власть советскую не благословлял и, видимо, не воспринимал. Вот такой сложный человек возглавлял этот собор, пользовался большой популярностью в народе и даже уважением со стороны Вороного. Убийца очень почитал настоятеля.

Как-то пришли командиры рот к атаману с предложением убрать этого ксендза. Уж очень он им мешал. И не только тем, что осуждал бандитов и благословлял красноармейцев. Но главное — требовал ревностного исполнения службы от второго ксендза. А у того было много дел с бандой — через него осуществлялся один из каналов связи. А ксендз-идеалист мешал. Он, конечно, подозревал своего помощника в связях с богоотступниками, презирая его за это, но внешне был вежливо сух и официален. А требовал по полной мере.

Когда об этом предложении доложили Вороному, он побледнел. Зная его крутой нрав, четыре командира рот пожалели о своем приходе.

Всего рот в банде было девять — по пятьдесят-шестьдесят человек. Атаман не любил крупных подразделений. Мелкие легче держать в железной руке.

И вот из девяти ротных с этим предложением явились четверо. Увидев такую реакцию командира, они поняли, что в этот момент жизнь их не стоит ни гроша. Сейчас он может позвонить в колокольчик, вмиг появятся адъютант и два охранника с автоматами, всегда дежурившие у его дверей. И через две минуты — не позднее — все четверо ротных станут покойниками.

Но Вороной с минуту помолчал, потом спокойно и вежливо посоветовал ротным больше таких предложений не вносить. И еще посоветовал им уважать христианскую религию и католическую церковь и почитать ее служителей. С тем и отпустил. Они вышли мокрые от холодного пота, хотя в штабе жарко не было. Их, пожалуй, спасло то, что разговор шел о религии, о христианстве. Это, видимо, заставило атамана сдержать гнев. Он чтил бога и любил говорить, что воюет за поруганную веру.

Нужный Игнату ксендз сегодня должен был читать с кафедры; он был намного моложе своего настоятеля, и его просто было отличить, не зная в лицо.

Когда он встал за кафедру и нараспев начал проповедь, разведчик уже не сомневался, что это именно тот, кто ему нужен. Розовое, гладкое, холеное лицо тридцатилетнего ксендза было одновременно возбуждено и спокойно.

Слова его проповеди, непонятной Игнату, слова чужой незнакомой речи несли звуковой смысл. Едва сорвавшись с языка проповедника, они тотчас устремлялись вверх, троились, множились, усиливались и, уже разросшись до гула, метались по высоченным сводам древнего готического собора, призывая к чему-то неизвестному, предостерегая от чего-то неведомого, но страшного.

Ксендз закончил проповедь и сошел с кафедры. Благословил зал. Игнат, чтобы не плутать в поисках ксендза, сразу последовал за ним следом. Едва за католическим священником закрылась дверь, разведчик постучал.

— Войдите!

Молодой ксендз был в комнате один, вполоборота стоя к вошедшему, он разглядывал его.

— Извините, святой отец, я хотел бы у вас исповедаться, узнать, как жить дальше в это трудное время.

— Я помогу вам, сын мой. Исповедь очищает и возвышает нас.

Это был точный ответ на пароль. Теперь Игнат ждал, что сообщит ему ксендз. И тот не замедлил:

— Передайте пану хозяину, что Леся вчера умерла. Похороны послезавтра возле гостиницы «Карпаты» в два часа пополудни. Запомнили?

— Запомнил.

— Надо передать слово в слово. Тогда он поймет.

— Передам, не беспокойтесь, святой отец.

— И еще передайте ему вот этот молитвенник.

— Прощайте, святой отец.

— Благослови тебя бог, сын мой.

Когда разведчик шел через зал к выходу, заиграл соборный орган. Звуки, густые, сочные, звенящие и гудящие, трепещущие и тягучие, заполнили храм от пола и до самых высот темных сводов. Казалось, они пронизывали насквозь и сердце и душу Игната. И вдруг, охваченный тревогой и волнением, он снова увидел взглядом памяти пожар сорок первого, расстрелянных близких: мать, сестру, братьев... Увидел их живыми, еще за минуту до того, как пуля фашиста оборвет их жизнь. И вспомнил отца, о котором знал только, что тот пропал без вести где-то на Украине в сорок четвертом.

Орган рвал душу. Разведчик торопился уйти от пророчески гудящего собора. Но звуки органа, всеобъемлющие и всесильные, настигали и настигали его.

5. НЕ ГУБИ ДУШУ ЗРЯ

До вечера Игнат пытался разгадать, что означают похороны Леси. Он знал характер такого шифра и предполагал, что Леси, естественно, никакой нет, и, уж во всяком случае, она не умерла. Главное — похороны. Тут точно названы место и время. Значит, Вороной готовит какую-то акцию, и ксендз сообщил ему место и время. Какую акцию? Как можно помешать? Чтобы помешать, надо знать, о чем идет речь. Сам он пойти туда не может, сегодня же вечером надо возвращаться в банду. Да и если бы остался в городе, все равно там и близко появляться нельзя. «Свои» сразу опознают, доложат Вороному. И тогда дело — труба. Хозяин очень подозрителен. Правда, он довольно алчен и очень заинтересовался делом с сокровищами Файта. Но подозрительность может победить. В общем, надо попробовать разузнать. Может, кто-то в банде сболтнет?

Вороной Игнату не доверял. Он вообще не доверял никому. Но в Игнате был уверен. Раз уж тот сообщил ему про сокровища, то какой смысл теперь смываться? Логика — это то единственное, чему верил атаман. Потому и отпустил его в город с заданием. С одной сто- роны, надо в деле понемногу проверять, с другой — подразнить человека волей, вдруг что-то новенькое в нем проявится? На всякий случай с Игнатом отправили напарника, поручив тому за ним наблюдать и не слускать с него глаз. Это был как раз тот черноволосый в шинели без ремня. Звали его Касим.

С первых же шагов после выхода из" расположения банды Касим страдал. Он отставал от Игната, все время заговаривал с ним, наконец решился.

— Игнат, я хочу тебе сказать, что я за тобой наблюдать не собираюсь. Мне поручено, ты, наверно, догадываешься, но я и не собираюсь, и не хочу. Иди куда хошь, на меня не обращай внимания. Я ведь знаю, что и трое таких, как я, тебе не помеха. Так что, если надумаешь уходить, не губи мою душу зря. Не охраняю я тебя.

— Да ладно, Касим. Не бойся ты. И уходить я не собираюсь. Удобно мне у Вороного. Доволен я этой службой. К Советам мне все равно нельзя, а за границу и далеко, да и золотишка нет. Так что не бойся. А в городе можешь гулять. Если спросят, скажу, что был со мной, как тень.

— Не выдашь, точно?

— Не выдам.

И черноволосый Касим увидел во взгляде Игната что-то такое, что убеждало до последней точки: не выдаст.

— Вот и хорошо, что договорились. — Касим заметно повеселел и успокоился.

Теперь, собираясь обратно в Мертвое ущелье, разведчик помнил, что условились они с Касимом встретиться на углу улиц Франко и Лесной в девять часов вечера. Касим уговаривал возвращаться засветло (боялся Игната), но разведчик настоял, сказав, что хочет посмотреть город. Игнат должен был побывать в парке, проверить есть ли ответ. Если есть — забрать.

Дело в том, что он должен был вложить (и вложил) патрон с шифровкой пулей наружу. А ответ должен быть наоборот — пулей внутрь, наружу тыльной частью гильзы, капсюлем. Если еще не взяли, значит — пуля наружу. Сегодня вечером — условленное время.

Он шел по городу, который менялся на глазах. Наступали сумерки, и с каждой минутой толпы на улицах буквально таяли. Еще полчаса назад улицы были полны народа, сейчас уже потоки людей поредели, едва осталась четверть, а еще через двадцать минут останутся отдельные прохожие, и вскоре город опустеет совсем. Будто бы с тьмой опускается на землю пустота.

Странное чувство опасности испытывает Игнат в этих краях, в Карпатах. Такого не было у него на фронте. Будто кто-то все время целится ему в спину. Хочется прыгнуть в сторону, выдернуть «парабеллум» и пристрелить преследователя. Однако он наверняка знает, что никого сзади нет. Он проверяется каждый квартал. И хотя он сам — уже в банде Вороного, хотя знает врагов в лицо, но никак не может избавиться от этого стойкого чувства опасности за спиной.

Вороной... Что это все-таки? Фамилия или кличка? Никто не знает даже в отряде. Игнат уже месяц там, знаком почти со всеми. Со многими горилку пил, обо всем треплются пьяные. Правда, упоминать атамана и в трезвом, и в пьяном виде опасаются. Но про имя его не знают. Это уж точно. И вообще о нем никто ничего не знает. Известно только, что первым он явился в это Мертвое ущелье.

До того никто не решался обосноваться там. Ни один из бандеровцев. Страшные вещи рассказывались в народе. И если приходилось проезжать через ущелье, то только днем. Все видели, что и зимой и летом деревья снизу до метра-полутора как бы обожжены, стволы красновато-коричневые. И клены, и дубы, и сосны, и ели. Налет на них какой-то пугающий. Но живут, не сохнут. А по ночам огни ходят по долине. Синие, голубовато-зеленые. То вспыхивает это холодное свечение, то исчезает. Жуть. Никто туда не шел.

А Вороной поселился. Землянку себе вырыл. Потом к нему люди пошли. А скольких он загубил! И красных, и своих же тоже. Чуть что не по нему — к стенке. Свирепый мужик. Но грамотный и вежливый. Потому и боятся его люди. Очень боятся. Обо всем этом Игнат уже знал.

Ему, как и всем, было тревожно в этом ущелье. Зимой или летом в ночном лесу он всегда испытывал радость. Но не в Мертвом ущелье. Он чувствовал запах этих газов, как и в первый раз, но уже как будто привык к этому запаху. Точнее притерпелся. Другие ничего не ощущали. Свечение видели, запахов не чуяли. Видимо, этот дух был слабым.

Разведчика тревожило то обстоятельство, что звери не заходили в ущелье. Ни кабаны, ни олени, ни волки. Вокруг ущелья, в горах — полно звериных следов. И копытные бродят табунами, и волки — стаями, и медведи и теплое время шастают. А в Мертвом ущелье — ни одного следа. Боятся его звери, обходят стороной. Свечение их пугает, запах или еще что? Неизвестно. Но обходят они. Может, эти газы ядовиты? Может быть. Но что делать? До весны придется здесь куковать Игнату. Пока банду не ликвидируешь, никуда отсюда не уйдешь. Такая уж работа разведчика. Но ведь никто здесь не умер от болезни из людей Вороного. От пули умирали, это верно. Но причем тут ущелье с газами? Пуля, она везде пуля! Но от болезни какой-нибудь неизвестной, от живота или от сердца не умирал никто. Это точно известно. А отряд здесь базируется уже больше двух лет — с середины сорок пятого. Так что, может, и ничего. Да нет, не боится он смерти, не боится! Просто очень уж хочется ему и на месте родной деревни побывать, и в тайгу архангельскую вернуться...

Снега там сейчас глубокие и море уже встало. Как там Хромой? Уже не одну стаю выучил и пустил по свету. Свидеться бы с ним. Жив ли? Может, убили. А пес, Помор,— в Архангельске. Отдал его Игнат одной старой женщине. Сохранила ли она пса? Служил он верно своему хозяину. Как он тогда оскалился на волка, лишь бы к телу старого охотника не подпустить. Крепкий характер у пса. Надежный.

Раздумья разведчика прервало появление изгороди городского парка. Недавно сгустившаяся тьма завладела городом, улицами, площадями, аллеями парка. Теперь размышлять о постороннем или о чем-то другом, кроме задания, нельзя. Это отвлекает. Надо быть предельно собранным и сосредоточенным.

Он не спеша вошел в парк, сел на скамью, поддел ногтем пробку и вынул. Патрон брали. Он лежал пулей внутрь. Значит, Хохлов здесь. Значит, все будет в порядке.

Он достал патрон, вынул из кармана винтовочную обойму. На ходу извлек из нее один патрон, зашвырнул его в снег подальше. Вместо него вставил в обойму пятый патрон с посланием. Сейчас негде прочитать, да и ключ-книжка — там, в отряде. И если кто вдруг увидит в его кармане винтовочную обойму, это никого не удивит. Винтовок в банде полно. А один патрон в кармане вдруг да вызовет у кого какие-то мысли? Но это так, на всякий случай. Зная его, вряд ли кто посмеет заглянуть в карман его гимнастерки. Даже во время сна он все слышит и чует, как зверь.

Разведчик вышел из парка. Конечно, можно было условиться и посещать тайник днем. Народу там много в светлое время, и можно вполне незаметно все сделать. Но все-таки надежней во тьме. Особенно для Игната. К нему во тьме незаметно не подберешься. А тьма сегодня такая, что со стороны даже скамеек не видно. Кто куда пошел по парку и на какую скамейку сел, и сел ли вообще — тоже не видно. Тьма одна.

Надо было торопиться на встречу с Касимом, и разведчик ускорил шаг. Но один вопрос не давал покоя: что же все-таки означают «похороны Леси»? Ответа на вопрос не было.

6. ГОСТИНИЦА «КАРПАТЫ»

Хохлов не сразу уехал. Что-то беспокоило его, не лежала душа торопить свой отъезд. В Москве ему дали свободу действий: смотри сам, действуй по обстоятельствам. И он решил побыть несколько дней, ознакомиться поглубже с обстановкой, в которой работает его разведчик и фронтовой друг.

Весь следующий день, после памятного вечера с побегом от патруля, он изучал город. Исходил его вдоль и поперек, но весь осмотреть не успел. Знакомился он, конечно, не с достопримечательностями. Исторические места его тоже не занимали. Не до этого. Он изучил состав жителей по кварталам и районам. Где, в основном, рабочие, где ремесленники, торгаши с рынка. Узнал, где польский район, обследовал все храмы, выяснил, какие районы считают бандитскими. Все в толкучке, с шутками да с махоркой, между делом да между прочим. С самого рассвета и до темноты. Подвел итог, выяснилось — не освоил и пятой части города. Правда, он и не рассчитывал все успеть за день. Но, однако, не думал, что здесь такая сложная обстановка. И люди все разные: по национальности, по политическим симпатиям или убеждениям, по имущественному положению, по вере. Такое лоскутное одеяло. И тут еще под боком многочисленные банды. В такой пестроте пойди выяви людей в городе, кто поддерживает бандитов. Не тут-то было! И оружия в Выжгороде — у каждого второго припрятано. А у кого и по две-три единицы. Даже пулеметы есть наверняка. Сегодня Хохлову на рынке дважды пистолет предлагали. Сначала «браунинг» 7,65 миллиметровый, 2-й номер, а потом одна дама наган предложила за небольшую сумму. Вот такие дела.

Крепко задумался Станислав Иванович. Чуть свет ушел снова город познавать. К обеду вернулся в гостиницу, пообедал в ресторане «Карпаты», в том же здании. Вчера в беготне бутербродом обошелся, но сегодня обед был необходим. Мужик-то здоровый, еда хоть иногда, но требуется. Только вышел из ресторана, как судьба подкинула ему «веселенький» сюрприз.

Он не пошел в номер, делать там нечего, а сразу двинулся на работу, осваивать город. Из ресторана был выход в гостиницу и на улицу. Он вышел на улицу. И в этот самый момент, в пятнадцати метрах от него, к гостинице подкатила черная «эмка».

Еще когда она подруливала, буквально за десять секунд до этого, в момент выхода из ресторана Хохлов сразу засек четверых молодых дюжих парней, гулявших возле гостиницы попарно. Он только отметил, что эти парни здесь неспроста. В полушубках двое, двое в широких пальто. Одежда, под которой легко можно спрятать автоматы. Лица настороженные. Все это он охватил взглядом и отметил вмиг.

«Эмка» еще только притормаживала, а парни уже выхватили автоматы. Тут Хохлов не ошибся. И успел использовать время. Догадка и наблюдательность дали ему лишние секунды.

Он выдернул «парабеллум» раньше их. Они еще торопливо распахивали пальто и полушубки, а он, ожидавший этого, уже выхватил пистолет.

Двоих из них он убил двумя точными выстрелами. И в следующую секунду прыжком упал в сторону, перекатившись по мостовой. Только так можно было уйти от автоматной очереди, которая прогремела над ним. Пули посекли стену гостиницы, и на заснеженный тротуар посыпалась штукатурка.

В это время другой в полушубке длинной очередью прошил машину, Станислав Иванович дважды выстрелил лежа, снова молниеносно перекатился, вскочил и прыгнул за угол дома. Пули из бандитского «шмайссера» посекли угол дома, за который метнулся разведчик. Он снова из-за угла выстрелил.

Третий бандит лежал на земле, сваленный пулей Хохлова. Последний полосовал по стенке короткими очередями, не давая разведчику высунуться. Этот парень, видя свои потери, видимо, сообразил, с кем имеет дело. Короткой очередью он пришил своего раненого, чтобы не оставлять языка, и рванул к ближайшему углу гостиницы, противоположному от Хохлова. Парню надо было проскочить всего три метра, чтобы оказаться за углом дома. Близко. Потому он и решил бежать. Спиной к противнику далеко не пробежишь, а пятиться еще опасней: мало ли кто уже бежит сюда на выстрелы. Три метра, всего-то, может, две секунды...

Но Хохлов не дал ему этих секунд. По звуку очереди разведчик понял, что бандит добивает своего. После этого вскинет взгляд и дуло «шмайссера» на угол, за которым он, Хохлов, прячется, затем повернется и прыгнет к спасительному повороту.

Интуитивно разведчик высчитал эти секунды. Сколько таких молниеносных схваток было на фронте, когда он вдвоем с Игнатом или с другим помощником укладывал пятерых или шестерых эсэсовцев с автоматами. Сколько было... Не сосчитать.

Он всадил парню пулю между лопаток, когда тот был уже у самого поворота. Поспешил Хохлов. Четвертый был тоже убит наповал.

Через несколько минут у гостиницы собрался народ, прибежали военный патруль, милиция, подъехал комендантский «виллис».

Станислав Иванович убрал «парабеллум», поднялся в гостиницу. Было кому заняться трупами.

Прошел час, и он уже сидел в местном отделе военной контрразведки и беседовал с моложавым подполковником в штатском — начальником отдела.

В «эмке» в гостиницу привезли с военного аэродрома прилетевшего из Киева ответственного работника ЦК КП(б)У. Он прилетел как раз для того, чтобы «мобилизовать город и район, активизировать борьбу с бандитами». Так было сформулировано в очередном постановлении ЦК Украины.

О его прилете знали немногие. Лучшая охрана — отсутствие рекламы. Но, оказывается, те, кому надо, узнали.

О цековце знали секретарь горкома и шифровальщик. И еще начальник отдела НКВД и подполковник Пронюшкин — военная контрразведка, у которого Хохлов сейчас сидел. Обоих информировал секретарь горкома и предупредил, что информирует только их. По дороге машину с гостем подстраховали: с аэродрома до города ее сопровождал бронетранспортер. Но в городе такое сопровождение вызывало обычно всякие толки. Этого не хотелось никому, киевлянину в первую очередь. И он потребовал, чтобы в город бронетранспортер не въезжал.

От кого информация попала к бандитам?

Действительно ли секретарь никому, кроме двоих, ничего не говорил? А может быть, сам гость еще кому-то звонил из Киева? Этого проверить было нельзя. Секретарь горкома встречал цековца, был в машине. И он, и работник ЦК, и шофер-охранник — все трое были убиты одной очередью.

Правда, киевлянин еще несколько минут жил, и, когда к нему подбежали, прохрипел одно слово:

— Грицько...

И умер.

Может быть, он звонил какому-то Грицько? Это надо было выяснить. Выяснить предстояло многое. И Пронюшкин очень обрадовался, когда узнал, что Хохлов хочет заняться этим делом.

Станислав Иванович позвонил от него в Москву, рассказал о случившемся, попросил разрешения остаться на две или три недели. Ему разрешили.

Пронюшкину Хохлов объяснил, что прибыл с заданием исподволь выяснить обстановку, при необходимости — задержаться. Пронюшкин согласился и не подал виду, что не поверил. Конечно же, этот Хохлов не зря там был. Подкараулил и один уложил четверых с автоматами. Не шутка. А что убили наших, тут мы, а не Хохлов, виноваты. Видимо, надо ему было одному быть. Наверно, уж была причина. А один он сделал больше, чем предположить можно. Ну понятно, опытный разведчик-фронтовик. Нет, конечно, он здесь не случайно. Таких просто для выяснения обстановки, без специального задания не присылают. Вот тут Пронюшкин не ошибался. Ни в разговоре с Москвой, ни с подполковником Пронюшкиным Станислав Иванович и намеком не упомянул ни о чем, связанном с Игнатом, с его операцией. В Москве это поняли без объяснений.

7. ПРОВОКАЦИЯ

Касима били. Он обливался кровью, упорно твердил одно: «Не отходил ни на шаг, везде был с ним...», и снова терял сознание. Его обливали водой, и сам господин командир заставлял его трижды повторять подробное описание их пути. Касим трижды повторял пересказ своего пути, потому что пути Игната не знал. Но повторял слово в слово. Он понимал, что путать нельзя. И еще он хорошо знал, что спасти его может только такая позиция: все время был с Игнатом. Не отходил ни на шаг. Если дознаются, что он ослушался командира, спасенья не будет. Но не дознаются. Он был уверен — Игнат не выдаст. Он помнил глаза этого здоровенного и молниеносного парня, помнил его ответ и точно знал: не выдаст.

Он все время думал о том, как сдержать слабость, не сбиться, иначе — смерть. Каждый раз, приходя в сознание, он сосредоточивался только на мысли: «все время был с ним». Опасности со стороны Игната не ожидал. В другое время ему самому это показалось бы странным, что он не ожидает опасности от другого. А теперь это казалось ему естественным. Но ведь у Игната могли потребовать объяснения их общего маршрута, а тот не знает, что сказал Касим. Нет, знает, в основном: костел, рынок, ресторан, снова рынок, улица Франко и Лесная. Так и скажет. Подробностей, в которых не уверен, не назовет. А если допросят? Нет, не допросят. Таких, как Игнат, спрашивают. Таких не допрашивают. Его можно застрелить, но допрашивать и бить нельзя. Один уже попробовал на свою голову.

Беседовать с Игнатом Вороной считал бессмысленным. Если подослан, все равно не скажет. Его надо или убивать или не трогать. Иначе сумеет отомстить. Вороной кожей чувствовал людей, понял натуру Игната. И чем больше он думал об этом деле, тем увереннее приходил к выводу, что правду надо выбить из Касима. Из него можно выбить правду. Но если Углов действительно ни при чем, если они были вместе, и Касим не спускал с него глаз, тогда утечка где-то там на линии подполье — ксендз. Тогда тем более правильным будет Углова ни о чем не спрашивать. Его надо сохранить целым и спокойным до весны, до контейнера с сокровищами.

Очередной допрос проводил один из ротных, ему помогали двое, в том числе адъютант Вороного — здоровенный верзила с лихо закрученными усами.

Касима снова били, однако с бережением, командир убивать запретил.

— Вот ты, дурень, молчишь, покрываешь его, а он все уже рассказал пану командиру. Все уже известно.

— Я же сказал правду!.. — прохрипел арестованный.

Губы его слипались от крови, слюна пузырилась, он не мог держать голову. — Больше не бить,— сказал адъютант,— подохнет. Тишина. Все трое испугались. Вороной не любил и никогда не прощал, когда приказы его исполнялись не- точно и нарушались его запреты.

На допросах он иногда присутствовал, задавал вопросы. Но сам не бил. И все знали, почему. Грязная работа его не прельщала. Вот стрелять — другое дело. . Он мог спокойно вскинуть пистолет и с двадцати метров всадить пулю в лоб тому, кого только собирались расстреливать. А бить — не бил. Но ни для кого не было секретом, что удар Вороного был равносилен его выстрелу. Он мог ударом убить, мог расколоть челюсть. Вороной чувствовал в Игнате такого же сильного, ловкого и коварного, как он сам. Сравнивал с собой и, зная себя, опасался Углова. Полезней до поры иметь его в союзниках. А потом убрать. И убирать надо только наверняка. Одной точной пулей. Иначе все может получиться наоборот. Очень опасен этот парень. Но пока очень нужен.

Он продумал, как довершить допрос Касима. И решил использовать известный прием. Но если вдруг Касим все-таки сознается, что Игнат отлучался, то есть выдаст его, это будет лишним козырем против Углова, и он окажется еще на более коротком поводке у него, у Вороного.

Атаман вошел в комнату, где шел допрос Касима, обернулся, прикрывая за собой дверь, и туда, обратно за дверь, кому-то сказал:

— Углова расстреляйте прямо сейчас. Вешать не надо. Расстреляйте.

Затворил дверь и шагнул к арестованному.

— Ну что ж, пора кончать с этим делом. Углова мы разоблачили. Я знаю, почему вы пошли у него на поводу. И я прощаю вас. Если вы мне честно расскажете подробности: где и когда он отделился от вас. Нам нужно знать место. Он назвал это место, но я хочу, чтобы вы дали подтверждение. Ему я не верю. Ну? Я слушаю вас! Ведь вы хотите жить? Говорите!

— Хочу...

— Это я знаю. Говорите по сути дела.

— Я уже сказал вам правду, господин командир. Клянусь богом Иисусом Христом, господин командир...

Касим говорил с трудом, очень тихо и медленно. Было ясно, что каждое слово дается ему нелегко. Вороной видел, что провокация не удалась. Примитивная, но часто успешно применяемая в разных контрразведках, когда измученный пытками человек легко попадал в ловушку, эта провокация тут не возымела результата. Или, действительно, этот чернявый не врет? Ведь и у ксендза тоже не все всегда безупречно. Надо там всю цепь передачи и оповещения проверить с пристрастием:

— Отнесите его на его нары. Все. Он свободен. Он сказал правду. Пусть выздоравливает.

Под вечер к Касиму пришел Углов,

— Ну, как ты?..

— Ничего...

Он прохрипел с натугой, и разведчик понял, что дело неважно. Избили его крепко.

Отрядный врач перебинтовал его, смазав йодом. Бинты были старые, ветхие, много раз стиранные, но держались на ранах, пропитались кровью насквозь. Дышал Касим тяжело, со свистом. У него был жар. Надо было спасать его, и Игнат забеспокоился.

Оставил больному большой кусок сала, восемьсот-граммовую темно-зеленую бутылку с самогонкой-горилкой.

— Я сейчас... — и вышел.

Вернулся через полчаса, принес котелок горячей похлебки и малиновый отвар в бутылке. В банде за вольными и ранеными ухаживали друзья и приятели. Лечил врач, а ухаживали друзья. У Касима друзей не было. А у слабого и беззащитного даже сало могли отобрать. Атаман не поддерживал среди своих солдат чувство товарищества. Это было ему не выгодно.

Когда Углов навестил Касима, тот понял, что спасен, что никто в отряде его не обидит. Пока Игнат жив, и пока он не ушел из отряда. Теперь Углова знали все. Опасались и уважали. И если он кому-то покрови-тельствовал, об этом моментально становилось известно всем. Силу в банде уважали.

8. РОЗОВЫЙ ОБЕЛИСК

Хохлов побывал в Киеве и больше часа разговаривал с женой убитого цековца. Женщина была в ужасном состоянии, все время плакала, дважды впадала в истерику, Хохлов не беседовал, можно сказать, а только успокаивал ее.

В Киев он уехал на следующий день после нападения бандитов у гостиницы. Расследуя инцидент, в течение двух часов опознали трех убитых, четвертого — к вечеру. Все убитые Хохловым бандиты были от Вороного, его людьми. На каналы утечки информации опознание света не проливало. Все четверо не имели родственников ни в милиции, ни в других официальных организациях. Бывшие соседи по дому, где они жили до ухода в банду — опознали двоих. А на двоих нашли дела в прокуратуре — они были судимы.

Опросили всех в горкоме — никто не слышал, чтобы секретарь с кем-то говорил о приезде цековца.

Допросили шифровальщика. Он первый прочел расшифровку радиограммы о приезде гостя. Этот допрос тоже ничего не дал. Подозрение на шифровальщика не падало. Ни признаков, ни мотивов не было.

Вся надежда сконцентрировалась на Киеве. Кроме жены у погибшего было много фронтовых друзей, а также сотрудников и подчиненных в ЦК КП(б)У.

Жена убитого плакала, пила воду и снова плакала.

— Нет, не звонил никому... Как будто. Не помню я, не обратила внимание. Нет, звонков его не слышала точно.

— Вы знаете всех его фронтовых друзей?

— Многих знаю.

— Кто из них самые близкие?

— Самых близких, пожалуй, трое.

Она назвала их фамилии, адреса. Хохлов записал.

— А нет ли у него кого-нибудь из старых давних друзей или знакомых в Выжгороде?

— Как же? Есть. Воевали они вместе. Подполковник, уволился в сорок пятом. Очень хороший человек, я тоже знакома с ним давно.

— Назовите, пожалуйста, его имя и фамилию.

— Пожалуйста: Макиенко Григорий Семенович. Хохлов ощутил чувство овчарки, вышедшей на след.

Он заранее готовил женщину к этому вопросу и надеялся на него. Занозой в мозгу сидело «Грицько», сказанное умирающим. И Хохлов поначалу спрашивал вдову убитого о всех знакомых в Киеве. Ее надо было успокоить, настроить на воспоминания. Этот «Грицько» должен быть в Выжгороде. О нем думал погибший перед смертью. Значит, опытный партработник и фронтовик понимал, что нападение как-то связано с этим «Грицько», иначе вряд ли бы он счел нужным, а следовательно — важным, первым назвать патрулям это имя.

Все, что знала о Макиенко, она рассказала. После этого Станислав Иванович целый день мотался по Киеву, встречался с людьми, спрашивал, спрашивал. Он очень торопился. В Выжгороде надо быть как можно скорее. Этот Макиенко, если он и есть «Грицько», может оказаться не на месте, может исчезнуть, умереть наконец, все с ним может произойти. А он — единственная пока ниточка. Первая и, может быть, последняя тонкая нить в этом непростом и опасном деле.

Макиенко на похороны не приехал. Он дал трогательную телеграмму жене покойного, где выражал соболезнование и в конце сообщал, что, узнав об этом злодействе, свалился в постель с тяжелым сердечным приступом.

В Киеве вырисовывалась такая картина: погибший цековец был занят, в основном, работой. Дома он бывал довольно редко. Человеком слыл довольно сдержанным и скрытным. Его знакомые и друзья, в том числе и трое самых близких, ничего не знали не только о поездке в Выжгород, но и о том, что он вообще уезжает из Киева. В ЦК КП(б)У в финхозотделе Хохлову сообщили, что он пришел за день до отъезда, сказал, чтоб подготовили командировочное удостоверение и деньги. Предупредил, что получит все завтра утром. В какое время и каким транспортом он уезжает, они не знали.

Хохлов побеседовал и с киевским шифровальщиком. Результат тоже был равен нулю. Здесь утечки информации не было. Конечно, полных гарантий в этом не имелось. Но опыт и интуиция подсказывали, что искать надо не здесь, а совсем в другом месте. В Выжгороде.

Погибшего привезли в Киев. Хоронили на третий день после смерти, и Хохлов успел побывать на похоронах. Положил два цветка на могилу. Два красных и нежных. Выпросил у одной хозяйки на Крещатике. Увидел на подоконнике в горшке, уговорил продать. А где найдешь? Декабрь — не июнь.

Понаблюдал за лицами пришедших. Их было много, очень много. Играл духовой военный оркестр. В такой толпе очень трудно что-то обнаружить. Но Хохлов внимательнейшим образом осмотрел несколько сотен лиц. Печальные, скорбные взгляды. Иногда — безразличные. Иногда — любопытные. Несколько человек — с выражением боли, страдания на лице.

Товарищи и сотрудники покойного, видимо, немало похлопотали, и возле могилы уже был приготовлен обелиск. Его заранее привезли и сейчас на цементном растворе установили. Высокая строгая плита из розового гранита. Высечены глубокие и строгие буквы: две даты — рождения и смерти, и над ними фамилия, имя, отчество...

Разведчик дождался завершения церемонии у могилы, понаблюдал, как ведут себя люди, уходя с кладбища. Кто-то торопится, уже забыв про покойника, кто-то продолжает страдать. Кто-то уходит с горечью в душе. Ничего нужного или интересного для себя разведчик не нашел.

Жена погибшего дала Станиславу Ивановичу с собой два письма, которые Макиенко написал мужу. Разведчик обрадовался такой находке — тут характер и степень отношений между друзьями, тут и характер самого Макиенко. И почерк, на всякий случай. Письма — свежие, написаны два месяца назад, с интервалом в неделю.

До поезда оставалось около двух часов, и Хохлов снова и снова перечитывал и изучал письма. Судя по всему, отношения между друзьми были близкими, несмотря на расстояние — разные города,— невзирая на высокую должность одного из них. Макиенко называл его Иваном и Ваней. Сообщал бытовые подробности из своей нынешней жизни, такие подробности, о которых пишут только очень близким людям. Давал советы, даже в вопросах работы, общения с людьми. Судя по тону, друг его об этих советах просил. Рассказывал Макиенко подробности из жизни своей семьи и сам просил у Ивана совета: «...Оксана моя выросла, теперь шестнадцать лет внученьке. Такая стала красавица — коса длиннющая, темно-русая, парни вокруг нее так и вьются. Тоже статные парубки, уважительные, хорошие парни. Двое их в нее влюблены. Но Оксана не лежит к ним душой. Поделилась со мной недавно, что влюблена она в третьего, а не в этих двух, что каждый день к дому нашему ходят. Ну что ж, она у меня одна, и я ей не помеха. Видел я его один раз, этого паренька, с которым у нее любовь. Беленький такой, худенький, в очках. Так вроде хороший скромный мальчик. Восемнадцать лет ему. Все вроде бы хорошо. Одно меня беспокоит: поляк он. Да и не против я национальности другой, ты ж меня знаешь, Иван. Только уж очень она его любит, на все для него готова. Не увез бы он ее в Польшу, этот ее Яцек. Мне без нее придется с тоски помереть. Одна она у меня. Вот такие у меня дела, Ваня. Обнимаю и целую тебя, мой фронтовой дорогой друг. Твой Грицько». Да, такие подробности только самым близким пишут. И давно уже разведчик обратил внимание на подпись. Он теперь почти уверен был, что это именно тот Грицько, которого назвал умирающий.

9. ПРОСЬБА

Теперь Касиму деваться уже было некуда, и разведчик понимал, что этот парень отныне — верный ему человек, и выполнит он все, что Игнат ему прикажет.

Понемногу он начал поправляться, то есть еще не вставал, конечно, но уже на третий день не хрипел, температура спала, он заметно повеселел и с удовольствием съедал все, что ему приносил Игнат.

Разведчик знал, что произошло у гостиницы. Об этом говорили все в банде. Он прекрасно понимал, что первым, кого заподозрит Вороной, будет он. Поставил себя на место атамана и прокрутил в уме все события. Получалось, что Касима больше трогать атаман не будет. Но к нему, Игнату, да и к Касиму тоже, внимание будет особое. Следить станут за каждым шагом. Теперь Игнат достаточно уже знал атамана и мог с уверенностью сказать, что тот никогда не забудет ни одной мелочи в деле, никогда ничего не простит, никогда не отступится. Аккуратен, жесток и упрям.

Игнат, едва услышав о перестрелке у гостиницы, сразу понял, что в сообщении ксендза речь шла именно об этом. Значит, служитель церкви не просто поддерживает банду. Он замешан в делах кровавых. Он грешит не только против советской власти, он грешит против бога и против своей римской католической церкви. Никогда церковь не одобрит кровавых дел. Если узнают, этого ксендза немедленно попросят с церковной службы.

По подробностям перестрелки, о которой Игнат узнал из рассказов в отряде Вороного, разведчик догадался, что так стрелять мог только Хохлов. Уложить четверых автоматчиков из пистолета — такое мог только опытный разведчик высокого класса. А таких не так уж и много в армии. Есть, конечно, но вряд ли здесь такой оказался случайно. А может, не случайно? Но Игнат знал, что Хохлов в городе. Значит, в гостинице. Если он воевал с ними один, то, пожалуй, случайно наткнулся. Заметил, что караулят кого-то, стал наблюдать. И дождался. Сам Игнат так бы поступил. А Хохлов еще получше сработать может. Конечно же, это он. Может, случайно, а может, нет. Но ведь он не знал о сообщении ксендза? Не знал. Ни связей, ни обстановки. А приехал, наверняка, накануне условного дня, потому что времени у него нет раньше срока являться. Каждый день рассчитан. Теперь после этих событий Станислав Иванович останется в Выжгороде. Возьмет это дело. Пожалуй, уже взял. Иначе Хохлов поступить не может. Игнат был в этом уверен. Слишком хорошо знал своего командира.

Записку Хохлова он расшифровал и прочитал сразу по прибытии в банду. Ничего нового там не сообщалось. Станислав Иванович благодарил. Просил ускорить дело с ликвидацией банды, сообщал, что Шурыгу взяли под наблюдение, но не тронут до особого сигнала. Еще сообщал, что дня через два уедет, но опять будет приезжать сам.

А теперь, значит, он остается. Он будет здесь, пока не закончат дело. А дело большое. Это очень хорошо. Значит, когда понадобится, то будет и поддержка, и помощь.

— Игнат! — в избу заглянул усатый адъютант атамана,— пан командир зовет.

— Иду,— разведчик поднялся, накинул куртку.

Он теперь жил в избе, расположенной в двухстах метрах от штаба Вороного. В одной комнате с Угловым спали еще двое — командиры рот.

— Я пригласил вас, господин Углов, чтобы отправить в город с заданием. Обстановка все время осложняется. За моими людьми идет охота. А мне надо продолжать борьбу, я не собираюсь в горах отсиживаться. Вы знаете, Углов, что мои люди почти все местные, их в городе многие знают в лицо. И нередко звонят властям или прямо в комендатуру, когда увидят на улице моего связного. Да, нас боятся. И правильно делают. Но кто-то боится, а кто-то не очень. И сообщают. Если удается установить, кто сообщил, тут, конечно, от наказания им не уйти. Мы наказываем не только предателя, но и всю семью. Но часто не удается узнать. Город большой. Кто-то видел на улице и сообщил, где видел, в какую сторону шел мой человек. Через десять минут его уже встречают. И поди узнай, кто выдал! А вы — человек в городе новый, вас никто не знает, и ваша польза как связного неоценима.

«Тут он прав, что меня не знают. Это, конечно, ему удобно. Но не из-за этого он меня посылает. Повязать хочет. Наверняка кровью хочет повязать. Он ведь не знает моих прежних «грехов» перед советской властью. Только по моим рассказам. Хочет сам убедиться, гад. Так и должно быть. Послушаем, что предложит...»

С невозмутимым видом разведчик слушал атамана, сидя напротив. Господин командир предложил ему сесть. Это было признаком уважения.

— Так вот, господин Углов, завтра вы пойдете в город. Пойдете один, я вам полностью доверяю.

Это что-то новое. Игнат был уверен, что атаман отправит с ним соглядатая, а тут — на тебе — один! Ход атамана. Новый хитрый ход. «Подкинет какую-нибудь провокацию, чтобы я на ней попался. Ну, пусть пробует...»

— Вы знаете один канал связи, по нему и пойдете. Скажете ксендзу, что я благодарю его за его богоугодные дела, что я все время помню о боге нашем Иисусе Христе и о нем, слуге божьем, тоже. И передайте ому обратно вот этот его молитвенник. Скажите, что я уже помолился, спасибо ему. Пойдете завтра утром, перед уходом зайдете ко мне за молитвенником.

— Я бы хотел пойти затемно, господин командир. Это безопаснее.

— Не возражаю, хотя ночью трудней идти, но раз вы так хотите, дело ваше. Ночью безопаснее. Зайдете за молитвенником ночью. Я не буду спать. И еще у меня к вам просьба, господин Углов. Я не хочу сейчас лишнего шума в городе, и мне бы не хотелось, чтобы вы на этот раз брали с собой свои гранаты, которые всегда при вас. И автомат тоже под вашей курткой можно со стороны угадать. Думаю, хватит вам ваших «парабеллума» и «вальтера».

— Хорошо, господин командир, я сделаю, как вы хотите.

— Договорились. Больше вас не задерживаю. Когда примерно месяц назад атаман назначил Углова

в службу охраны, ему вернули все его оружие. Кроме «вальтера», который пан командир оставил у себя. А «парабеллум» отдали еще раньше, сразу же в первый день после того, как он договорился с атаманом по поводу контейнера с сокровищами. Но на прошлой неделе, еще до операции с покушением, Вороной лично вернул ему и «вальтер».

Игнат размышлял: зачем атаман хочет его разоружить. Беспокоится за ксендза? Нет. Тогда бы не посылал к нему. Да и с «парабеллумом» Игнат может прихлопнуть и ксендза, и еще нескольких его подручных.

«Шмайссер» из-под куртки никак не виден, если его аккуратно уложить и прижать к телу, вынув магазин-рожок. Тут атаман явно врет. Зачем же он придумал это? Зачем надо оставить гранаты и автомат? Чтобы Углов не был независим на какой-нибудь явочной квартире, где не два-три, а пять-семь бандитов? Тут без автомата и, особенно, без гранат ничего не сделаешь. Так думает Вороной. Но так не думает Игнат. С гранатами, конечно, лучше, но можно и без них, если их нет. Надо только использовать все обстоятельства и выбрать момент.

Но ведь его не отправляют на явку, на квартиру. Если только для ночевки. Так там — никаких дел и никаких конфликтов быть не может. В костеле — тем более. А, может, все-таки куда-то поведут? Ладно, поглядим. Все равно сейчас это — задача со многими неизвестными.

Разведчик всегда старался ходить по горам ночью, атаман уже знал это. Однако он не знал ничего о способностях Игната. Тот тщательно скрывал их. И это было еще одним его козырем.

Снова и снова мысли его возвращались к завтрашнему, точнее, уже сегодняшнему походу через ночные горы в Выжгород. Сейчас надо часа три поспать и в четыре-пять — выходить. Но сон не шел. Почему он отправляет одного? Почему не разрешает брать автомат и гранаты? Что означает возвращение молитвенника? На словах он фактически ничего не передал. Разведчик неоднократно прокрутил в памяти его слова о богоугодном деле, о Иисусе Христе и все остальные слова: «благодарю, помню...» Скорее всего, это никакой не шифр. Ничего конкретного. Вороной любит высокопарные и лживые фразы. Это похоже на него. Пожалуй, суть не в словах, а в молитвеннике, Почему он его не отдал сразу? Он знает, что у Углова ничего в отряде не пропадет. Никто не посмеет украсть. Почему же не отдал, оставил до утра? Чтобы не было времени обследовать до ухода? А там — времени лишнего не будет? Пожалуй, так. Тем более, атаману на руку, что Углов уйдет в темноте,— труднее, вернее — невозможно будет в пути обследовать молитвенник. Темно. Сумерки под утро. Но так думает атаман. А разведчик думает по-другому. Предутренние сумерки для него — самое ясное для глаз время. У него — волчьи глаза. Но этого не знает атаман. И никогда не узнает. Постепенно организм подчинился воле разведчика. Надо спать. И он заснул чутким звериным сном, как спал когда-то в пещере. Только здесь не было рядом верного Хромого. Здесь нужно было рассчитывать только на себя самого.

Последней четкой мыслью перед тем, как заснуть, была мысль: «Тщательно обследовать молитвенник...»

10. СТАВНИ

Григорий Семенович был намного старше убитого своего друга, и тот на фронте находился у него в подчинении. В какой-то степени Макиенко был наставником Ивана, потому, видимо, тот и спрашивал у него совета.

Выглядел Макиенко еще старше своих пятидесяти пяти лет. Сморщенный лоб, глубокие морщины у глаз и губ, согбенная спина и седая голова. Видно досталось ему за войну, а может, не только за войну.

Встретил он Хохлова в домашних туфлях и халате, извинился и снова лег в постель.

Скромная обстановка его квартиры говорила Хохлову, что здесь живут небогато, считают каждый рубль. На стенах висели портреты двух женщин, несколько портретов. Одна — постарше, другая — совсем молоденькая.

— Внучка?

— Да,— Оксанка. И ее мать, дочь моя. Была радисткой на фронте. Погибла в сорок пятом, перед самой победой.

Он замолчал, и разведчик сразу понял, что так состарило этого человека. Смерть дочери была для него потерей самого главного — интереса к жизни.

— Слушаю вас... товарищ...

— Хохлов. Станислав Иванович. Я — из Москвы. Подполковник, как и вы.

— Я — в запасе...

— Я пока служу. Вот расследую дело об убийстве вашего друга. — Хохлов, поразмыслив во время ознакомления с обстановкой и с самим Макиенко, решил говорить начистоту. Этот человек должен понять и помочь. И друг погибшего, и офицер-фронтовик. Да и страдал много. Он наверняка непричастен. Но утечка может быть от него, вполне может быть. Недаром перед смертью прозвучало его имя: «Грицько...»

— Ну что, товарищ Хохлов. Я готов помочь. Только дело-то и так ясное: убили бандиты. Из банды Вороного. Есть тут такой гад.

— Вы слышали о нем?

— Слышал.

— Не знакомы?

— Не приходилось, товарищ Хохлов.

— Дело-то вовсе не ясное, Григорий Семенович.

— Разве не они...

— Они. Из банды Вороного. Только главное — не это. Главное то, что о приезде работника ЦК КП(б)У не знал никто из посторонних. Только секретарь горкома лично. И контрразведка в лице начальника. А бандиты узнали точное время прибытия гостя и встречали машину у городской гостиницы.

— Уже встречали?

— Да. Я их сам видел.

— Когда вы их видели, товарищ Хохлов?

— За несколько секунд до убийства.

— Так как же...

— А что сделаешь, когда их четверо с автоматами.

— Так вы знали, что ли?..

— Если б я знал, ваш друг был бы жив. Я случайно там оказался. Увидел их, понял, что кого-то караулят. И тут-то подъехала «эмка».

— Так это были вы?!

— Да.

— Четверых все-таки вы сумели уложить. Об этом весь город говорит...

Хохлов сказал все это, конечно, не из хвастовства, и не потому, что хотел удивить Макиенко. Он хотел, чтобы Макиенко проникся доверием к нему и ничего не утаил, не забыл.

— Вот и хочу я у вас узнать.

— Понимаю. А ведь Иван звонил мне за три дня до отъезда. Звонил и назвал точную дату. Сказал, что в этот день после двух будет в гостинице «Карпаты». Потом подъедет ко мне или я к нему, как захочу. Я его уговаривал сразу ко мне, остановиться у меня, но он сказал, что привык к гостиницам, и просил не обижаться. Вот так... А теперь его нет...

Неподдельное горе было в глазах Макиенко.

— Да... Сказал, что после двух часов дня будет в гостинице... Но я никому не говорил ни слова. Вы что... Мне не верите, товарищ подполковник?

— Я верю вам, Григорий Семенович. Очень верю. Потому сразу и сказал вам начистоту, кто я и зачем к вам. Если бы я вам не доверял до конца, я бы придумал другую версию. Что вместе работали, что статью пишу, или что-нибудь в этом роде.

— Понимаю...

— Вы, Григорий Семенович, кем в армии служили?

— Начальником службы артиллерийского вооружения дивизии.

— Понятно. Вспомните, Григорий Семенович, когда из Киева звонил вам ваш друг, у вас дома кто-нибудь был?

— Кто ж у меня?.. Ах, да, внучка была. Внучка... Да с ней был Яцек. Да, он тоже был. Они сидели в другой комнате, занимались своими делами.

— Они могли слышать?..

— Как? Вы подозреваете их?.. Нас?..

— Дорогой Григорий Семенович! Я никого не подозреваю. Ни их, ни вас. Почему я вас должен подозревать?

— Но вы же спрашиваете!

— А вы считаете, что я не должен спрашивать?

— Да нет... Но...

— Я обязан выяснить все обстоятельства, связанные с сообщением о приезде погибшего. Я знаю, что вам дорога его память. Поэтому, помогите мне выяснить все детали. Итак, кроме вас, Оксаны и Яцека в доме никого не было?

— Никого.

— Это вы точно знаете? Мог кто-нибудь незаметно войти в прихожую? Ну, например, пришли счетчик проверять, вошли в прихожую, услышали, что вы говорите по телефону, послушали и тихонько вышли.

— Нет. Это исключено, товарищ подполковник. Дверь была заперта. Когда они пришли вместе, я запер за ними дверь. Время-то тревожное, я всегда так делаю.

— Вы не помните, форточка в одной из комнат не была открыта? Ведь второй этаж — не первый, для второго этажа не опасно открыть форточку днем.

— Точно помню, товарищ Хохлов, форточки все были закрыты. Я всегда их закрываю, боюсь сквозняков. Утром проветрю квартиру и закрою на весь день. Потом вечером проветрю — и до утра опять закрою. И закрываю ставни. Хоть и второй этаж, а я все-таки страхуюсь. Сами понимаете, в окна стреляют. Не очень спокойно в нашем крае...

— Хорошо, Григорий Семенович, правильно. Не забывайте закрывать с темнотой. Действительно, в окна стреляют. А закрытые ставни могут спасти вам жизнь. Итак, мы с вами не выяснили: могли ли ребята слышать ваш разговор по телефону.

Макиенко, сидя на кровати, сгорбился, обхватил голову руками. Было непонятно: он сосредоточивается, напрягая память, или просто горюет.

— Могли слышать,— сказал он хриплым голосом,— дверь в другую комнату была отворена. Скажите, товарищ подполковник, а что, вовсе не было возможности бандитам как-то еще узнать о приезде Ивана? Только от меня? И если мои ребята слышали...

— Григорий Семенович! Я прошу вас успокоиться. Дело обстоит не совсем так...

Хохлов видел, что Макиенко весь позеленел, губы у него трясутся, глаза широко раскрыты. Все навалилось на него: и что он косвенно виноват в смерти друга, и что его любимая единственная внучка оказалась в такой ситуации, что вина падает на нее. Необходимо было срочно его успокоить.

— Нет, нет, это вовсе не так. Есть много каналов, по крайней мере еще несколько, по которым могла произойти утечка информации. Так что, может быть, ваши ребята непричастны.

— Господи, боже мой... Так я... это... Неверующий коммунист, а вот в беду бога и вспоминаю.

— Значит, так, Григорий Семенович. Как офицер и коммунист помните одно: сейчас ситуация опасная. Если утечка произошла через ваших ребят, это ведь тоже не исключено. Ну, может, без всякого умысла где-то сказали, что дед, мол, гостя ждет тогда-то. Этого уже достаточно. Может, и не так. Как говорится, дай-то бог. Но если так, то сейчас ваша жизнь и жизнь ваших детей зависит от вас.

— Почему?

— А потому, что бандиты церемониться не будут. Если они узнают, что я у вас был, они поймут, что мы вышли на след их подполья.

— Как это?

— А вот так: если ребята где-то болтнули, они могут вспомнить, где, и нам сказать. И сразу выдадут или квартиру, связанную с бандитами, или человека, который связан с подпольем. То есть того, при ком или кому они сказали.

— Теперь понятно.

— Если сейчас они вдруг придут, то я — из райсобеса, уточняю данные по вашей пенсии: это чтобы мы могли отдельно от них закончить наш разговор. Вообще — им обо мне ни слова. Но вдруг кто из соседей видел, хотя это вряд ли. Но если видел — скажете другое: приходил человек проверять электропроводку,

— Хорошо, товарищ подполковник.

— Можно — Станислав Иванович.

— Хорошо, Станислав Иванович.

— Скажите, Григорий Семенович, где этот Яцек живет, что он за человек, чем занимается.

— Он в этом году школу кончил, готовится на будущий год поступать учиться в Киев. Живет с родителями.

— Кто родители?

— Крестьяне.

— Он что, поляк?

— Да, поляк.

— Верующий?

— Мы об этом не говорили, но мне кажется, что, возможно, верующий,

— А Оксана?

— Нет, что вы, товарищ подполковник, Станислав Иванович. Она комсомолка.

— Что вы так пугаетесь этого? Всякие бывают люди, Григорий Семенович, есть и неверующие разные и верующие тоже.

— Это понятно...

— А где живет Яцек и как его фамилия?

— Живет — не знаю. Где-то в Предгорном районе Выжгорода. А фамилия его Ясиньский.

— Ну что, Григорий Семенович, спасибо вам, вы кое-что полезное сообщили мне. Еще раз хочу предостеречь вас, будьте осторожны: ни в коем случае ничего не выясняйте у ребят, ни слова о том телефонном звонке, будто его и не было. А если они спросят сами, сделайте вид, что ничего не помните. Только это обезопасит вашу семью. Я вам скажу, перед смертью ваш друг сказал подбежавшему патрулю одно слово: «Грицько...» Это могло дойти и до бандитов.

— Понял. Я все сделаю, как вы сказали.

— Если потребуется моя помощь, вот мой номер телефона в гостинице. Я вам его не оставлю, вы должны этот номер запомнить. В случае, если забудете, помните фамилию Хохлов. Гостиница «Карпаты». До свидания.

11. МОЛИТВЕННИК

В три тридцать Игнат проснулся, как по звонку. Он дал себе установку проснуться в это время.

Около четырех зашел в штаб, атаман будто ждал его. Он сидел за столом и читал какую-то потрепанную книгу. Увидев Углова, отодвинул ящик стола, вынул оттуда и подал Игнату молитвенник.

— С богом, господин Углов!

— Спасибо, господин командир.

Мертвое ущелье мерцало и дышало тревожным и леденящим душу светом. Голубовато-сиреневое свечение вдруг охватывало ствол сосны, обвивало его трепещущим ползучим пламенем, поднималось от земли до метра-полутора и начинало расползаться по-змеиному, обнимая каждый ствол, соединяя их зыбкой холодно-огненной субстанцией, прозрачной и в то же время как будто плотной и тягучей. Это пламенное облако расширялось, охватывая площадь до семидесяти, до ста метров шириной, несколько секунд трепетало, озаряя дно ущелья, потом вдруг мгновенно таяло и исчезало. Такое облако возникало не одно. Игнат видел их сразу не-; сколько: на склонах, ближе ко дну ущелья. Одни облака исчезали, другие возникали, и непрерывно этот призрачный, потусторонний свет озарял ночные сугробы, изломы гор, длинную и мерзлую дорогу.

Находясь в расположении банды, разведчик все время ощущал запах этих газов, но сейчас этот запах усилился, стал густым, раздражающим, едким. Для обычного обоняния человека он, может быть, и теперь не был бы ощутим, но Игнат его остро чувствовал, запах мешал ему сосредоточиться на том ответственном и важном, что ему предстояло сегодня в Выжгороде.

Лыжи хорошо скользили по накатанной лыжне, но встречный легкий и морозный ветерок никак не мог сбить тяжелого газового дыхания Мертвого ущелья.

Наконец Игнат поднялся на склон — ущелье кончилось. Он перевалил седловину между горами, и сразу исчезло позади предостерегающе-тревожное свечение, растаял в чистоте горного воздуха едкий газовый дух, густо запахло мерзлой смолой сосен и елей, родной лес дохнул на разведчика живительным воздухом.

Едва он вышел из Мертвого ущелья, как услышал вой волка. Котловина, образованная горами, создавала звуковой барьер, и даже вой волков не доходил до лагеря банды Вороного.

Волк выл в двух километрах от разведчика, как раз на пути к городу. Голос волка был сильным, грудным, низким. Едва он затянул призывную песню ночи, как ее подхватила волчица более высоким тоном, потом включились еще волчьи голоса. Всего шесть волков: матерые и четыре переярка.

Минут около десяти он шел, потом не сдержался, остановился, вскинул голову к звездам, ярко выбелевшим небо, и протяжно, мощно, как только позволяла сила легких и груди, завыл.

Вой Игната покатился навстречу голосам четвероногих серых братьев, они подхватили этот вой, еще громче натянули зимний голодный хор, и эхо волчьего воя заметалось по склонам гор, по ночному горному лесу, тревожа зверей, взлетая к вершинам, радуя сердце Игната, истомившееся по вольному и чистому лесу, где нет банды и едких газов. Где только вольный, раскатистый и звонкий вой скользит по заснеженной мгле, где сосны шуршат о чем-то своем, обращаясь к Игнату, как к своему, родному, лесному знакомому.

Стая теперь была метров за шестьсот от разведчика, его путь лежал как раз мимо них, и он шел на лыжах, приближаясь к ним.

Метров сто не доходя до зверей, он снова забыл. Волки, только на минуту смолкнувшие, снова откликнулись. Теперь он видел их. Семья волков сгрудилась на заснеженном бугре, свободном от деревьев. Оранжевая луна, отряхнув с себя обрывки облаков, очистилась. Их ветхие лоскутья еще протягивались к ней, но она уже отделилась от них, будто открестилась, оберегая свою прозрачную чистоту от их запутанной и цепкой суетности.

Волки, озаренные круглой, полной луной, вскинув головы к ней, выли старательно, самозабвенно, вкладывая в певучий звук всю свою бесконечную, неистощимую, грозную и коварную душевность, боль и восторг дикой ночной воли, любовь и ненависть к земле, к природе, к ночному, притихшему в оцепенении, миру.

Они уже видели разведчика. Он стоял на склоне, в пятидесяти метрах от них, окруженный голубым сиянием ночного призрачного света, облитый сверкающей лунной желтизной. Звери слышали вой волка и видели человека, который рождает этот вой.

В первое мгновение семья на миг смолкла. Все смотрели на вожака. А он крупный, широкогрудый и властный, привык верить себе и не верить людям. И он не поверил облику человека, а поверил голосу волка, истинному, правдивому, бросающему вызов всему ночному лесу и им, своим собратьям, тоже.

Тот, кто выл, не мог быть человеком. Это выл волк. Но вожак понимал, что волк, внешне похожий на человека, силен, опасен как соперник. Волк-одиночка не смеет приближаться к чужой семье. Он только издали дает о себе знать. А этот, независимый и сильный, приближается. Широкогрудый видел, как он выл. Этот волк, похожий на человека, стоял к стае боком и выл, не глядя на них. Он горд и силен, этот пришлый.

Широкогрудый завыл густым, особенно низким грудным звуком, давая понять пришедшему, что власть его, вожака стаи, безраздельна в его угодьях. И если тот посмел пройти меченную Широкогрудым границу, пусть он знает, что идет по чужой территории. Но в густом хрипловатом вое могучего вожака звучали едва уловимые, но заметные для волков и понятные для Игната нотки примиримости, спокойствия и понимания. Никакой, даже могучий волчий вожак, если он умен, не хочет иметь сильного — врагом. А неумный волк не бывает вожаком. Он просто не сможет ни захватить, ни удержать власти. И не будет главой и отцом волчьего семейства.

Широкогрудый был не просто умен. Он был мудр. Он всегда принимал самые правильные решения. И потому его стая шила и сохранялась. Взрослые отделялись, заводили свои семьи. Но рождались новые волчата, щенки Широкогрудого, он обучал их, чтобы умелыми, сильными и умными выпустить в суровый лесной мир. Стая его жила, несмотря на постоянное присутствие страшного и вооруженного врага — человека. Жила благодаря только уму, хитрости и мудрости отца-волка. Хотя другие стаи вокруг погибали, волки, получив пулю, вмерзали в снега, Широкогрудый умел сохранить всех, кто был с ним. Вот уже десятую зиму он властвовал в округе, прокладывая свои длинные тропы в снежных и ветреных Карпатах.

Волк, похожий на человека, прошел в десяти шагах, прошел, не поворачивая морды, не скалясь и не рыча. Он тоже не хотел войны. Но был горд и не боялся. Широкогрудый видел, что этот пришлый даже не косит глазом в его сторону.

Волки стояли молча, провожая глазами пришлого. От него пахло человеком, но они знали, что это волк, он уже заявил о себе. И их вожак подтвердил это, откликнувшись ему. Вожак не может ошибаться. И сам Широкогрудый, и его волки запомнили запах нового соседа, сильного и гордого, который тоже не показывает враждебности, признает за ними право на их угодья.

Разведчик шел дальше к городу, душевное волнение прошло. На сердце Игната было хорошо и спокойно. Звезды и луна чуть поблекли, начинались утренние сумерки.

Он выбрал место под сосной, присел за заснеженное толстое корневище, кривым изгибом выходящее из земли, и достал молитвенник.

Книга внешне была совершенно чиста. Но от каждой страницы сильно пахло духом Вороного, его личным, индивидуальным запахом. Еще с тех, архангельских таежных времен, Игнат четко отличал запахи каждого человека. Только благодаря этому ему удалось тогда в отряде Топоркова распутать кровавый узел, завязанный «лейтенантом Галкиным», то есть Хартманом, фамилии которого разведчик так пока и не узнал.

Он внимательно осмотрел, обнюхал и ощупал каждую страницу. И кое-что вдруг обнаружил. Его волчьи глаза смотрели пронзительно и цепко. Им не мешал сейчас свет дня, он не ослеплял их.

И он заметил то, что обыкновенный человек мог увидеть только в большую лупу.

Над некоторыми буквами были едва заметные точки, наколотые очень острой иглой. Это и делали наверняка, разглядывая страницу в сильном увеличении. Потому и Вороной, и ксендз, кому предназначалось послание, были уверены, что без сильной лупы наколки невозможно прочитать. А лупы, да и светлого времени у Игната не было. "С рассветом он уже должен был явиться в костел. А за десять минут такой молитвенник не расшифруешь. Но Игнат имел то, чего не было ни у кого. Чувства, подаренные ему природой и судьбой. И он быстро решил эту задачу.

Наколка была только на двух страницах. Это делало особенно сложным поиск. Страницы с наколкой находились в середине толстой книги. И найти шифровку можно было только тщательно обследуя каждую страницу с начала молитвенника.

Облегчало саму расшифровку, прочтение, то, что шифра фактически не было. Весь секрет заключался в почти совсем невидимой наколке, но все было рядом, на двух следующих страницах, не надо было каждый раз листать книгу.

Польский молитвенник имел латинский шрифт, но, читая латинские буквы, наколотые в тексте молитвы, разведчик понял, что они складываются в русские слова. Вороной польского не знал, утруждать себя не любил, но и не хотел лишнего свидетеля — переводчика.

Он сообщал ксендзу следующее: «Проверьте его всерьез. Но не трогать. Он должен вернуться в отряд сам, целым и невредимым, Мне нужно знать о его поведении во время проверки. Ворон».

Разведчик дважды перечитал, ища в тексте кода, то есть второго, скрытого сообщения. Но его, видимо, не было. Атаман послал его с целью проверки. Предчувствие и опыт не обманули разведчика.

Впервые он узнал такую подпись атамана. Может быть, это обычные романтические претензии, а может, еще очередная тайна, связанная с его личностью.

12. ЛЕЙТЕНАНТ ИЗ КОНТРРАЗВЕДКИ

Надо было разрабатывать версию «Макиенко-Ясиньский», но у Хохлова не было своих людей. А самому заняться этим — всего остального не сделаешь. Нужен человек — «на хвост» Яцеку. Но абсолютно надежный человек. Иначе, при малейшей утечке информации, едва только подпольщики заподозрят, что контрразведка вышла на Яцека, его уберут. И заодно могут — обоих Макиенко. А охрану к ним не приставишь, они, особенно девушка, взаперти дома сидеть не будут. Остается единственная защита — сохранение в тайне этой версии. Но как это сделать, если ее надо разрабатывать? И надо срочно. Время уходит.

— У меня к тебе просьба, товарищ Пронюшкин.

— Слушаю, Станислав Иванович.

— Есть ли у тебя один абсолютно надежный человек?

— Зачем тебе?

— Если есть такой, то тогда и скажу, зачем.

— С надежными абсолютно — дело у меня неважно. И не только у меня, во всей Западной Украине.

— Я знаю, Андрей Ильич. Он пришел к начальнику военной контрразведки, потому что это был единственный человек в городе, ком он был уверен. В НКВД не пошел. Он даже не убежден был в абсолютной надежности самого начальника НКВД.

— Все ли ты знаешь, дорогой коллега, Станислав Иванович? Я тебе сейчас скажу то, что не сказал бы никому, потому что за это я могу потерять не только должность, но и голову.

— Я догадываюсь, Андрей Ильич.

— Может, и догадываешься, потому что ты профессионал высокого класса. — Спасибо.

— На здоровье. Так вот... Я подозреваю, что у меня в отделе есть их человек. Или даже двое. Один у меня уже на прицеле, но еще до конца нет уверенности. Веду проверку. А кто второй — даже предположить трудно. А он, пожалуй, есть. Вот так, коллега и товарищ Хохлов.

— Я так и думал.

— Почему же ты пришел ко мне?

— Больше не к кому. Лично тебе я верю.

— Спасибо.

— На здоровье. Оба засмеялись.

— Плакать надо, а мы смеемся.

— Нет, Андрей Ильич. Я надеюсь, что им скоро плакать придется. Точнее их родственникам. Будут оплакивать своих воронят.

— Я тоже надеюсь. А куда тебе нужен этот надежный? Есть у меня такой.

— Будет разрабатывать одного парня. Но если произойдет утечка информации, погибнут люди. И это будет уже по нашей с тобой вине.

— От него утечки не будет. Он не местный, не связан здесь ни с кем родственными узами. Лейтенант. Полгода назад прислали из училища. Специализируется по нашей части.

— Откуда он?

— Он из Киева. Между прочим, поляк. И знает язык.

— Это вовсе не «между прочим», это чуть ли не самое главное. А он случайно, не верующий? В костел не ходит? — Хохлов улыбнулся.

— Нет, не верующий. Комсомолец. Ты не улыбайся.

— Но и плакать, как ты советуешь, не буду.

— Ладно, Станислав Иванович, остри, остри, а я тебе не отдам тогда его, он у меня самый надежный. У него бандеровцы, именно бандеровцы, а не немцы, в Киеве отца расстреляли.

— А ты в этом уверен? Все это можно очень красиво сочинить, чтобы внедрить к тебе своего.

— Можно. Но тут все в порядке. Я связывался с училищем, просил фотографию "и характеристику в дополнение к полученному мной личному делу. Они удивились, я звонил из Киева, но я объяснил, что положение у нас крайне тяжелое, и я вынужден сам себя проверять. Кадровик засмеялся и все сделал, как , я просил. И про отца я все проверил сам. Все точно.

— Что ж ты мне его раньше не дал?

— Ты же сам говорил, что не надо.

— Ладно. Как его зовут?

— Сергей Степанович Вожняк.

После обеда Вожняк явился в гостиницу к Хохлову.

— Разрешите?

— Да.

— Товарищ подполковник! Лейтенант Вожняк в ваше распоряжение прибыл.

— Ваше удостоверение, товарищ лейтенант?

— Пожалуйста, товарищ подполковник.

— Меня зовут Станислав Иванович. Отныне воинских званий не произносим. Договорились, Сергей Степанович?

— Так точно, Станислав Иванович.

— Сергей, вам, наверное, говорили в училище, что на оперативной работе не только одежда штатская, но и речь должна быть штатская. Никаких — «так точно», «слушаюсь» и так далее. Как пишут в детективных книгах, мы с тобой «двое в штатском».

— Понятно, Станислав Иванович. Нам объясняли это. Но я хотел представиться, как положено...

— Ладно, Сергей. Все в порядке. Только помни: со мной и при посторонних и без них тоже, потому что нас могут подслушать,— мы с тобой товарищи и все, приятели, вместе работаем в Киеве. Я старший, ты — младший. Но все равно приятели.

— Но ведь... Как? На «вы» же я вас должен называть! Вы же старше и — подполковник!

— Если при чужих, в целях конспирации назовешь иногда на «ты», большого греха не будет. Потому что служба у нас особая. Я фронтовой разведчик, и есть у меня друг. Он — старшина. Так мы с ним на фронте всегда на «ты» были. И сейчас тоже.

— А где он теперь?

— Воюет, как и мы с тобой.

— Понятно.

— А теперь — садись. Обсудим наше срочное дело. Хохлов положил на стол увеличенные фотографии:

Оксаны, ее деда и Яцека Ясиньского. Переснял из альбома с разрешения Григория Семеновича. Переснимал сам в лаборатории военной контрразведки. Фотографии нельзя было доверять фотографу, учитывая опасность утечки информации.

— Запомни эти фотографии, лейтенант, то есть... Сергей. Я тоже не всегда на конспиративном положении, потому — сбиваюсь. Ты уж извини, Сергей. Люди на фотографиях живут здесь в городе. От нас с тобой зависит их жизнь. Если мы сработаем безупречно, эти люди будут жить, трудиться, учиться. Если этот Яцек не замешан. Хоть и замешан, все равно будет жить, если мы не ошибемся. А если ошибемся... Значит, так: ты должен выяснить до мелочей расписание жизни Яцека Ясиньского. Вот его домашний адрес. Вот адрес его любимой девушки. Она живет вдвоем с дедом. Вот они на фотографии. Яцек, Оксана и дед — Макиенко Григорий Семенович. Оксана — тоже Макиенко. Понял?

— Все понял, Станислав Иванович. А для чего все это нужно?

— Молодец, Сережа! Хорошо, что не стремишься быть слепым исполнителем.

Коротко Хохлов изложил помощнику суть дела.

— Только помни, Сергей: никто из них не должен тебя заметить. О любых неожиданностях или своих сомнениях, подозрениях звони и докладывай мне. Если меня не будет в гостинице, звони Пронюшкину. Больше — никому. Ни одной живой душе ни слова об этом деле.

— Понятно, Станислав Иванович.

— Ты извини, Сережа, но дело серьезное, и я теб,я должен особо предупредить. Кто бы тебя ни спрашивал о том, чем мы с тобой занимаемся, обо мне, об этих людях на фотографиях, помни: можно об этом говорить только со мной или с Пронюшкиным. Сказать что-то даже заместителю Пронюшкина или начальнику НКВД для тебя — уже преступление. Понял?

— Все понял, Станислав Иванович!

13. ИГРА

— Здравствуйте, святой отец!

— Здравствуйте, сын мой! Да благословит вас господь!

— Спасибо, святой отец. Я пришел к вам на исповедь, которая не займет много вашего времени.

— Мое время принадлежит моей пастве.

Это был новый пароль. То, что ксендз и Игнат встречались не впервые, ничего не означало. Пароль был обязателен и каждый раз менялся. Атаман требовал строго соблюдать конспирацию. Хотя в соборе никого, кроме них, не было.

Ксендз молитвенник забрал, вышел с ним и явился через некоторое время, конечно уже зная текст приказа атамана. Затем дал Игнату новый адрес, сказав, что там его ждут через три часа.

Пройдя два квартала от костела, разведчик проверился вторично и вторично засек длинного молодого парня, который шел сзади, как ему это казалось, скрытно. Это был «хвост».

Одним из приемов проверки разведчик использовал пересечение перекрестков возле угловых витрин, которых в городе хватало. Вглядываясь в такую витрину, он на ходу успевал обозревать всю перспективу улицы сзади от себя — и справа, и слева. И еще не проходил мимо ни одной торговки. Сжевал лепешку, купил семечки, выбрал соленый огурец и съел с хрустом.

Было ясно, что три часа для прогулки ему дали, чтобы установить куда он пойдет. Ксендз строго и немедленно приступил к исполнению.

Игнат держал в кармане подготовленный патрон с запиской для Хохлова, но идти в парк было нельзя. После посещения Игнатом скамьи, ее могли обследовать тщательнейшим образом. Это грозило раскрытием тайника, и рисковать разведчик не мог. Он понимал, как нужна сейчас Хохлову его записка, ведь в ней он сообщал, что информация по гостинице «Карпаты» пошла к Вороному от ксендза. А сейчас Хохлов наверняка до седьмого пота «пашет», устанавливая именно это: канал утечки информации и передачи ее в банду. Игнат казнил себя, что не сходил в парк до посещения ксендза. Не хотелось опаздывать на явку в костел. Это вызвало бы подозрение. Кто ж знал, что ксендз пошлет филера? Мог и предвидеть. Ведь не новичок.

Скрыться от неопытного филера легко, но этого никак нельзя делать. Это подтвердит догадку атамана о том, что Игнат ведет двойную игру. Иначе, зачем бы ему смываться от «хвоста»? Придется выждать и искать другого момента.

Дом, где он оказался, стоял на самой окраине города. Большой деревянный сруб с обширным садом, за деревьями которого летом наверняка не видно дома. По краям сада росли пихты, частично и они заслоняли дом и зимой своими длинными вечнозелеными лапами.

Разведчик засек телефонный кабель-воздушку, протянутый к дому. В доме есть телефон. Знать это было важно.

Два человека расчищали снег у калитки. Точнее, снег был уже расчищен, и они только крутились там с лопатами — охраняли.

— Мне к пану Виленскому.

— Пан Виленский — человек занятой.

— Я от тети Брони по поводу починки забора.

— Пан будет к вечеру. Проходите в дом. Пароль Игнат получил от ксендза.

У крыльца стояла молодая красивая женщина, она провела гостя в дом и через гостиную в боковую большую комнату, указав на лавку у стены.

— Сидайте, отдыхайте, пан.

— Спасибо.

В центре комнаты за столом сидели четверо мужчин и играли в карты. В очко. У одного на ногах были белые фетровые бурки, трое — в сапогах. Игра шла некрупная.

Разведчик видел, что все четверо вооружены. Хотя оружие у них было спрятано, но опытному глазу было понятно, что пистолет или револьвер есть у каждого.

Когда он проходил через прихожую, встретил еще двоих. Судя по всему, в доме есть и кроме этого люди. Так что здесь не меньше десятка человек. Теперь Игнату стало очевидным, почему атаман запретил ему брать гранаты и автомат. Чтобы он чувствовал себя здесь зависимым, как в плену. Это — ход с давлением на психику. В банде — другое дело. Там Игнат себя уже поставил. Но там — горы. А здесь, в городе, тоже — полное окружение людьми атамана. Чтобы понял Игнат, что без Вороного — никуда. Везде достанет. Да и клад без помощи атамана не взять.

— Давай еще одну! Теперь себе.

— Двадцать.

— Ч-черт... Невезуха.

— В банке сорок шесть.

— На половину...

— Возьми.

— Еще одну... Перебор.

— б банке шестьдесят девять.

Игнат наблюдал за ними. Сытые, крепкие, со скучающим видом. Скорее всего, боевики. Сидят в резерве до очередной акции. Тот, в бурках,— командир группы. Он ведет себя по отношению к остальным снисходительно, чуть покровительственно. Разведчик заметил, как в глазах остальных нет-нет да и мелькнет заискивающий огонек.

Наконец они «заметили» гостя. В игре возникла пауза, и все четверо уставились на Игната.

— А ты — кто?

— Игнат.

— К кому пришел?

— К пану Виленскому.

— Мы тут все — к пану Виленскому,— тот, что в бурках, хмыкнул,— только пана нету, он тю-тю... А ты — от кого? Кто тебя прислал?

— Прислали.

— Ух ты какой! Играть будешь?

— Нет.

— Это почему? — Голос типа в бурках стал угрожающим.

— Нет настроения.

— А я тебе щас его подниму! Не желаешь?

— Нет.

— А я подниму-у!

Он встал, не спеша достал из-за пазухи пистолет, подошел почти вплотную, направил оружие в лоб Игнату.

Разведчик видел, что этот тип хочет его попугать, дуло пистолета смотрело Игнату прямо в лоб, и неожиданно злость овладела им.

Молниеносным движением левой ноги он выбил пистолет, правой рукой резко ударил противника под ложечку. Тот рухнул, ткнувшись в пол.

Трое мигом вскочили из-за стола, сунув руки • карманы, но на них уже холодно смотрел зрачок Игнатовского «парабеллума».

— Спокойно.

Они замерли. Игнат выдержал паузу, потом сказал:

— Господин атаман держит нас для работы, а не для баловства. И эти штуки у нас для дела, а не для игры.

Он убрал пистолет.

— Подберите своего шефа и его оружие. Оно ему еще пригодится. У нас еще много дел.

Тот, что в бурках, наконец очухался и с помощью своих встал. Платком вытер кровь с лица — разбил об пол нос.

— Силен, сволочь!..

Тон его был уважительный. Кроме проведенного Игнатом приема высокого класса, они видели в руках гостя не что-нибудь, а «парабеллум». Такое оружие было далеко не у всех. Мощный, тяжелый и безотказный 9-миллиметровый пистолет очень ценился особенно после войны,— кончился приток оружия от немцев.

Игнат сразу заметил в глубине открытого дверного проема, в проходе, куда не падает свет, молодую женщину, что провела его сюда и усадила на скамью.

Она была уверена, что никто не видит ее, но разведчик видел. Он бы увидел и в полной темноте. Но знать этого она не могла.

Когда он выхватил пистолет, уложив ударом наглеца в бурках, он краем глаза следил за поведением женщины. Она была абсолютно спокойна, наблюдала как будто с интересом за развернувшимися событиями. И разведчик на миг подумал: не по ее ли сценарию все это произошло? Или по сценарию кого-то еще? Потом решил, что произошло стихийно. Они не могли точно предугадать его, Игната, поведения. Ведь он мог принять угрозу всерьез и убить этого, в бурках. Зная крутой нрав Игната, атаман оговорил: «Не трогать». И главное потому, что впереди был контейнер штандартенфюрера Файта, вещь очень желанная для Вороного. Так что после такого конкретного приказа запланировать этот спектакль они не могли.

Четверо картежников снова уселись за стол, но не играли, а молча, с интересом поглядывали на Игната.

Женщина в проеме исчезла, и через несколько минут с противоположной стороны комнаты отворилась дверь и вошел невысокий человек лет сорока в строгом сером пиджаке, армейских габардиновых галифе и до блеска начищенных хромовых сапогах, гладко выбритый и аккуратно причесанный по-старинному на пробор. Все четверо, сидящие за столом, встали.

— Здравствуйте, господин Углов!

— Здравствуйте!

— Меня зовут Павло Петрович. Я вместо пана Ви-ленского. Он задерживается.

— Я понимаю.

— Вот и хорошо. Вы извините за то, что мы вас оставили на время. И за инцидент извините тоже.

— Пустяки, Павло Петрович!

— Благодарю вас.

Разведчик отметил, что этот Павло в вежливости, в манере разговора явно подражает атаману.

— Я прошу вас, господин Углов, пройти ко мне. Разведчик кивнул и проследовал за ним.

14. ИСПОВЕДЬ

Два дня лейтенант «водил» Яцека по городу, и никаких интересующих его контактов замечено не было. Дом на окраине — где он жил,— рынок, «варенична», канцелярский, книжный магазины, еще пара магазинов и дом на Хмельницкой, где жили Макиенки. Часто все эти маршруты совершались вдвоем с Оксаной. Причем, и в магазинах, и в «вареничной» Яцек разговаривал только со своей Оксаной. Смотрел на нее влюбленными глазами.

Дабы не примелькаться, когда он входил внутрь того или иного магазина, Сергей в какой-то степени перевоплощался. Готовясь поступать в военное училище, связанное с контрразведкой, Сергей был полон романтических мыслей и фантазий и уже тогда представлял себе, как он, преследуя иностранного разведчика, мгновенно превращается в согбенного старика, а еще спустя полчаса выходит из-за угла господином с тросточкой, молодым и высокомерным.

Все это было в юношеских мечтах, но он понимал, что сейчас это перевоплощение помогло бы ему. И Сергей подготовился. Иначе Яцек и Оксана могли заметить одного и того же парня, который все время встречается в магазинах.

Теперь они этого заметить не могли. То это был юноша в шапке набекрень, то человек с усами, в очках и в военной ушанке, идущий степенно, утомленный войной, хотя и не старый. Нередко удавалось вообще не попадаться на глаза.

Конечно, все эти, хотя и частичные, перевоплощения были хлопотны, но они фактически облегчали наблюдение, да и увлекали молодого контрразведчика. Он носил с собой разные сумки, пряча их одна в другую. То кошелка, то вещмешок, то спортивная сумка-мешок, то маленький чемоданчик.

Лишние сложности создавал пистолет. Массивный ТТ, спрятанный в кобуре под мышкой, с непривычки натирал бок и руку. Но подполковник Хохлов настойчиво посоветовал Вожняку носить пистолет именно там. «Еще спасибо потом скажешь»,— добавил Станислав Иванович.

Наблюдать за домом Ясиньских было удобно. Дом стоял на окраине, здесь же по склону вдоль почти всего Предгорного района начинался хвойный лес. И лейтенант, следуя на почтительном расстоянии за Яцеком, видя, что тот пошел к дому, заранее сворачивал по тропе к лесу. Там, устроившись на заснеженном склоне, хорошо замаскированный елями и пихтами, он наблюдал за домом и двором в бинокль.

На Хмельницкой напротив дома, где жили Макиенки, негде было устроиться, разве только снять комнату. Но никто в доме напротив жилья не сдавал. Однако чуть наискосок, на той же, противоположной стороне, находился заколоченный двухэтажный дом.

Сергей отрывать досок, приколоченных к двери, не стал. Осмотрел все строение. Некоторые стекла были выбиты, и даже одна рама на первом этаже со двора была не приколочена и не заперта. Он толкнул ее, она отворилась, и он влез в дом.

Поднялся на второй этаж. Кругом лежали битое стекло, мусор, тряпки и бумага. Еще какие-то детские игрушки, сломанные и некрасивые. Стояла нежилая тиши-на. Звуки шагов Вожняка гулко перекатывались по лестнице, скрип ступенек и половиц казался пронзительным и был, наверняка, слышен в каждом углу притаившегося в своем запустении и одиночестве дома. Сергей тщательно обследовал все: от подвала до чердака было пусто.

Лейтенант выбрал на втором этаже комнату с угла, ближнюю к окнам Макиенко. Встал в двух метрах от окна так, что прямая линия наблюдения проходила от его глаз наискосок, как раз на окна Макиенко. Снова подошел к окну, вынул два треснутых стекла, чтобы очистить линию наблюдения. Затем опять отошел, достал бинокль.

Было хорошо видно внутреннее убранство обеих комнат. Яцек сидел с Оксаной у окна и о чем-то беседовал, весело смеясь. В другой комнате дед, усевшись за столом, деловито макал перо в чернильницу и что-то писал в толстой тетради.

С улицы и из противоположных окон лейтенанта видеть не могли, он стоял в глубине комнаты.

Около часа ночи в номере Хохлова прозвенел телефон.

— Станислав Иванович?

— Да.

— На окраине в Предгорном районе двадцать минут назад бандиты обстреляли патруль. Есть убитые. Может, это тебя заинтересует?

— Да, Андрей Ильич, я приеду. . — Так высылать машину?

— Да, высылай.

В составе патруля было пять человек: офицер, сержант и три солдата. Все с автоматами ППШ.

Они проходили по окраинной неосвещенной улице, когда с чердака соседнего частного дома ударил пулемет. Старший лейтенант и один солдат были убиты наповал.

Оставшиеся трое из патруля ракетами вызвали подмогу и пытались окружить дом, но высокий забор мешал быстро подобраться к нему.

Луна ярко светила и перелезать через забор — значило подставить себя под очередь. Кроме того, этот забор, плотный и глухой, закрывал видимость, лишал возможности обзора двора.

Едва сержант отворил калитку, как пулемет с чердака рубанул длинной очередью. Хорошо, что он, сверхсрочник-фронтовик, рванув калитку, прыгнул в сугроб. Иначе и ему бы пришлось лечь в могилу вместе с товарищами.

Когда подъехала помощь, и солдаты вбежали в дом, бандитов уже не было.

Хохлов осмотрел чердак, место у слухового чердачного окна. Примятое сено. Стреляли, удобно устроившись, лежа. Груда стреляных гильз. Запах пороховой гари, да еще двух убитых парней из патруля, два трупа — вот все, что они оставили. Начальник патруля — старший лейтенант — фронтовик, прошел всю войну, а убит вот здесь, в сорок седьмом, из-за угла. И солдат, совсем молоденький, девятнадцать лет. Полгода назад призван. Сорок седьмой. Два года, как отгремели салюты Победы. А кровавое эхо войны, ее огненный смертельный хвост еще волочится по нашей земле.

Хохлов вернул Пронюшкину документы погибших.

— Совсем молодые ребята. Да... Это, конечно, дело людей Вороного. Их метод. Пулемет МГ-34, дистанция пятьдесят метров, сверху с удобной позиции. Наверняка. И маршруты патрулей они знают, конечно?

— Да, пожалуй. Теперь я распорядился все время менять маршруты, время обхода районов. И ходить теперь будут не посередине улицы, как нередко они это делали. А так, как им удобнее и безопаснее. Был приказ коменданта — ходить в темное время только посередине улицы. Завтра утром новый приказ отменит этот. Все — на усмотрение патруля.

— Правильно. Им виднее,— по обстоятельствам. Хохлов лежал у себя в номере и не мог заснуть.

Тусклый свет уличного фонаря падал в темное окно комнаты, раскрашивая бледно-голубыми полосами пыльного и робкого света тумбочку, потертые два стула, видавший виды шкаф.

Дом, из которого стреляли по патрулю, был без хозяев. Вообще-то они были, но оказались в отъезде, как выяснилось, уехали к родственникам в соседнюю область. Уехали три дня назад на две недели. И вот уже бандиты там обосновались. То, что хозяева добровольно предоставили дом, исключалось. Никто своим домом рисковать не будет. Но об отъезде хозяев бандиты узнали сразу. Значит, кто-то из соседей связан с ними. Сообщили, что дом опустел. Надо опросить соседей, может быть, что-то прояснится. В таких случаях соседи друг про друга кое-что могут рассказать. Бывает, что и намеками, бывает, что и прямо, с раздражением. Всяко бывает. Надо, чтобы Пронюшкин все это тщательно организовал.

Вроде бы происшествие для расследования дела Хохлову ничего не давало. Но это было не так. Подобное нападение не первое и не единичное. Каждую неделю что-то случалось по нескольку раз. То бандиты, то просто уголовники. Но почти всегда с огнестрельным оружием.

Хохлов выделял: что относилось к банде, что — к стихийной уголовщине. И вычертил себе схему, не которой с четкостью просматривалась территориальная активность банды. И временная. В каких районах, в какое время суток, какими силами и на кого нападали. Такая карта позволяла сделать прогноз и предусмотреть меры безопасности для нанесения максимального урона боевым группам Вороного.

Хохлову пока не хватало данных. Он собрал все о происшествиях за три последних месяца. В ближайшие дни собирался уже все обобщить и дать конкретные предложения Пронюшкину.

В номере зазвонил телефон. Что опять?

— Станислав Иванович?

— Да.

— Здравствуйте, это я. Ничего, что поздно?

— Нормально. Ну здравствуй! Что у тебя?

— Я вот только добрался до своего, телефона. Звоню от себя, с работы. Мой земляк спит дома. Так ничего нового, за исключением одного: под вечер он ходил а костел, был в исповедальне. Это единственный случай за три дня его контакта с кем-то, кроме своих.

— В каком костеле?

— В главном соборе.

— Содержания, конечно, не знаешь?

— Конечно, а как же узнать? Ведь исповедь...

— Да я понимаю, так спросил... В общем. Иди отдыхай. Но с рассветом — держи руку на пульсе. Ни на миг не выпускай.

— Понятно, Станислав Иванович!

— Помощь нужна?

— Нет пока.

— Хорошо. Держи меня в курсе. Пока.

— До свидания.

15. ВОЛК

Он предложил Игнату сесть, сам сел напротив. И тотчас же в комнату вошла та самая молодая женщина.

— Знакомьтесь, господин Углов. Это — пани Марина.

— Игнат. Женщина улыбнулась:

— Что-то вы очень сухо представляетесь даме, дорогой кавалер.

— Я не кавалер, пани Марина. Я солдат.

— Я понимаю, вы, конечно, солдат пана Вороного. Но мне бы хотелось знать про вас хоть немного побольше, чем просто имя.

— Кроме имени вы знаете еще и фамилию, пани Марина.

— Я хочу поближе с вами познакомиться.

— Зачем?

— Хотя бы затем, что вы — мой кавалер.

— Это мне неизвестно.

— Господин Углов! — в разговор вступил Павло,— пани Марина права. Задание, которое вам поручено от пана командира, от господина Вороного, предусматривает работу с нашей обаятельной пани Мариной. Вы будете ее сопровождать и охранять от шпаны и НКВД.

Он улыбнулся, Игнат улыбнулся тоже, поддерживая остроумие собеседника. Тому это явно понравилось.

— Я оставлю вас ненадолго. Побеседуйте, пока для этого есть несколько минут.

Он вышел.

Некоторое время оба молчали. Игнат разглядывал Марину. Она — его.

Светловолосая, стройная, легкая, с быстрыми и яркими глазами, она была, пожалуй, красива. Улыбка ее располагала, нежные и тонкие черты ее передавали взволнованность души, глаза излучали доброту. И обаяние удваивало красоту женщины.

Она была старше Игната на три-четыре года.

Разведчик ощутил ее красоту. Он даже испытал легкое волнение, что прежде с ним случалось не часто. Но одновременно остро почувствовал опасность. Волчья осторожность, волчье предчувствие тайной и нежданной угрозы зашевелилось в нем, болезненно звеня в мозгу и в сердце тревожным колокольчиком.

— Вы, Игнат, давно в отряде?

— Месяц.

— Немного.

— Немного,— согласился он.

— Вам нравится?

— Что?

— Отряд.

— Много беспорядка. Мне больше нравится пан командир, чем его отряд.

— Почему так?

— Потому что рано или поздно он наведет порядок и дисциплину.

— Но ведь отряд и так делает многое!

— Можно делать больше.

— Может быть, вы и правы... Скажите мне, Игнат... Что вы любите в жизни? Женщин, войну, власть, деньги? Или еще что-то?

— Лес. Тайгу.

— Может быть, и горы?

— Нет. Только тайгу. Лес.

— Почему?

Непонятно почему, но Игнат именно в этом вопросе обостренно почувствовал опасность. Будто кольнуло его что-то.

— Привык я к нему. Уже не первый год в лесах скитаюсь. Лес — мой дом. Если б не он, давно б меня

к стенке поставили. Укрывает он меня, защищает.

— Вы такой сильный! Разве вас надо защищать? Разве вам самому нужна защита?

— Всем нужна защита, пани Марина. У всех когда-нибудь сила кончается.

— Скажите, Игнат, кто вы?

— Вы же знаете.

— Ну, кто вы по характеру, по своим привычкам, по своим жизненным целям? Кто вы по своей душе? Рыцарь? Герой? Разбойник? Спаситель? Палач?

Снова тревога зашевелилась в сердце Игната. Опасны были не сами вопросы этой женщины. Опасна была она сама, своим тоном, голосом, своими глазами. И казалось, вместе с ее голосом и взглядом ее слова проникали в душу, будто обнажая ее.

— Вы можете ответить на мой вопрос? — Голос был мягким, нежным, искренним.

— Могу.

— Так кто вы?

— Волк.

— Почему?

— А почему вы женщина, пани Марина?

— Потому что я родилась женщиной.

— А я родился волком.

— Но я не вижу у вас волчьей гривы, волчьих клыков, волчьего оскала?

— Вас подводит ваше зрение, пани Марина.

— Я не слышу от вас волчьего рыка и воя?

— Я надеюсь, еще услышите, пани Марина.

— Я тоже надеюсь. — Она улыбнулась. Вошел Павло Петрович.

— Поговорили? Познакомились?

— Как будто. — Марина снова улыбалась своей яркой обаятельной улыбкой.

— А теперь, господин Углов, я вас и пани Марину больше не задерживаю. Ваши дела ждут вас.

Он пожал Игнату руку, перед пани Мариной щелкнул каблуками и склонил голову. Она кивнула, сопровождая кивок улыбкой.

— Пойдемте, господин... Игнат.

Мягкий пушистый снежок падал с высоты, обновляя сумрачный и тревожный город невинной небесной белизной. Снежинки холодили лицо, таяли на губах, ласковые и холодные, как поцелуй без любви.

— Вы помните свою мать, Игнат?

— Помню.

— Она жива?

— Нет. Ее расстреляли.

— Кто?

— Немцы.

— А отец?

— Пропал без вести.

— Давно?

— В сорок четвертом.

— За что же вы злы на Советы? Вы же воюете против них? Ведь вашу мать расстреляли немцы.

— Дама задает кавалеру вопросы не о любви или душе, а о политике и борьбе?

— Вы же сказали, что вы — солдат. Значит, и кавалер. И солдат. Я хочу быть уверена в своем кавалере.

— Хорошо. Я отвечу: немцы расстреляли мою мать, а НКВД хотело расстрелять меня.

— За что?

— Было дело.

— Было?

— Представьте себе, пани Марина.

— Хорошо. Представлю. — Она опять мило улыбалась.

Они шли по заснеженному тротуару не спеша. Она держала его под руку, прижималась к нему плечом, будто ища опоры и защиты. Ее волосы, шелковые и блестящие, касались щеки Игната. Их запах кружил ему голову, А мозг разведчика твердил одно: будь осторожен! Она задает очень точные, коварные, умные и опасные вопросы. В каждом вопросе — глубоко скрытая провокация, угроза разоблачения. А может, это только кажется? Может, он излишне подозрителен? Может быть. Но его волчье предчувствие, его шестое звериное чувство, говорило: перед тобой самый острый момент опасности, самый опасный враг. Игнат, как волк, кожей ощущал это.

16. ПОКУШЕНИЕ

Целый день Сергей «пас» Яцека. На этот раз бегать много не пришлось. Только около полудня Яцек вышел из дому, зашел в городскую библиотеку. Там подобрал в абонементе несколько учебников, выписал их, уложил в сумку и сразу двинулся на Хмельницкую.

Время было раннее, около пятнадцати часов, но отлучаться было нельзя, Яцек мог в любую минуту уйти. А мог не уйти дотемна или вообще остаться ночевать. Надо было ждать. Лейтенант за эти три с половиной дня уже привык к потере времени в ожидании. Это было неприятно, но он знал, что это сейчас самое важное для него дело. Сергей уселся в дальнем углу от окна и на всякий случай от двери. Конечно, дом пуст. Любой звук с первого этажа и с лестницы будет слышен отчетливо, усиленный пустым деревянным домом, как резонатором. Но все-таки лучше быть в дальнем углу и подальше от двери. Сергей достал из сумки термос с чаем, бутерброды с колбасой. Перекусил, сложил все обратно. Извлек бинокль. Судя по всему, Яцек уходить не собирался. Он сидел рядом с Оксаной за книгой. Скорей всего, это был учебник. Юноша что-то оттуда переписывал, объяснял Оксане. Они, видимо, занимались. Значит, это надолго.

Если он задержится до темноты, то, пожалуй, останется ночевать. Не так давно отмененный в городе комендантский час после убийства у гостиницы был снова введен. А у Яцека пропуска, наверняка, нет. Правда, комендантский час начинается не сразу с темнотой, а позже, в двадцать два часа, но обычно люди от гостей успевают вернуться или до наступления темноты, или едва стемнеет.

Он наблюдал в бинокль не только за поведением своих подопечных, но и осматривал улицу возле их дома. Вдруг кто-то станет следить за домом? Так он первый засечет.

Дед опять сидел за столом и что-то писал. Дважды он прерывал свое занятие: куда-то звонил. Потом один пил чай. Правда, прежде заглянул к ребятам, они, судя по жестам, отказались. В общем, ничего необычного или интересного.

Около дома никто подозрительный не появлялся. Вожняк рассматривал прохожих. Их было за день очень много — улица людная. И кто прошел один раз, два или даже три установить наблюдением оказалось не под силу. Сотни людей с одного короткого взгляда не запомнишь. Но так, чтобы кто-то около дома околачивался,— такого не было.

Вообще сегодняшний день оказался нудным и утомительным. Лейтенант не подозревал, что ходить целыми днями следом, все время скрываясь и изворачиваясь, чтобы не засекли, оказывается, легче и интересней, чем сидеть, наблюдать и ждать «у моря погоды». А нынче пришлось полдня торчать в Предгорье у дома Яцека, а теперь вот здесь остальную половину дня.

Незаметно начало смеркаться. На улице зажглись редкие фонари, и Сергей полагал, что Макиенки включат свет в квартире. Но дед сначала закрыл и запер в обеих комнатах ставни и только после этого включил освещение.

Вожняк внимательно разглядывал в бинокль Ставни. Они были глухими, и в окулярах оставалась сплошная тьма. Он перевел бинокль на второе окно, и узкая яркая щель между досками позволила увидеть, что кто-то стоит напротив окна. Непонятно кто, но стоит.

Сергей сперва мысленно похвалил деда Макиенко за осторожность, за то, что прежде света закрыл ставни. А потом все-таки отметил, что он растяпа: не заметить щель в ставне, не проверить, было для него непростительно. Молодые — ладно, им вообще не до ставен. Они ничего, возможно, не знают, не подозревают и ни о чем не беспокоятся. А что в городе бывают убийства, их это вроде бы и не касается. Молодость всегда беспечна. Лейтенант хоть и сам молодой, но понимал это. Профессия заставляла понимать. Но деду такое непростительно. Умудренный опытом, фронтовик. Притом, знает, что известные печальные события коснулись их семьи, и — допустил щель в ставне. И не маленькую. Отсюда, конечно, трудно определить: не миллиметр-два, а побольше. Может, полсантиметра, а может, еще больше. Щель, в которую кое-что видно.

Вожняк размышлял о Макиенках, о ставнях, об этой щели — въедливо, но как-то не всерьез. Как контрразведчик на службе он осудил просчет деда, его беспечность, но и оценил предусмотрительность деда: не зажег света прежде чем закрыл ставни. Но все эти мысли и самому ему казались абстрактными. Ему полагалось, и он анализировал. Но в общем-то был уверен, что вряд ли ставни и тем более щель в них сыграют реальную роль в судьбе семьи Макиенко и Яцека. Если б он мог знать, как он в этом ошибался...

Мгла уже сгустилась, но пока ему нельзя было снимать наблюдение. Это он мог сделать только после наступления комендантского часа. У него-то пропуск, естественно, был.

С темнотой улицы быстро опустели. Редкие прохожие торопливо шли по Хмельницкой, и тени их у фонарей протягивались через всю помрачневшую теперь улицу.

Внезапно на первом этаже под Сергеем раздался негромкий стук, звякнула рама, слабо задребезжали стекла, и звуки эти зловеще разнеслись по всему пустынному дому.

Сергей был человеком неробкого десятка и готов был ко всему, но все равно ощутил холодок под ложечкой. По первому этажу негромко, но отчетливо разносились шаги. Скрипучие и легкие, они долетали до второго этажа, проникали в комнату через приоткрытую дверь и замирали в темных углах, сбоку от контрразведчика.

Он, едва касаясь носками пола, беззвучно отступил в дальний от двери и окна угол, где пил днем чай, где стояла его сумка.

Прислонившись к стене, Сергей расстегнул пальто и куртку, достал из кобуры пистолет. Патрон был дослан в патронник. Когда Хохлов говорил, что кобура с пистолетом должна быть под мышкой, он подчеркнул, что пистолет должен быть на предохранителе, а патрон дослан. И Вожняк, аккуратно соблюдающий регламент службы, на этот раз остался верен себе: выполнил то, что посоветовал подполковник. Перед тем как положить пистолет в кобуру, дослал патрон, хотя обычно офицеры делают это непосредственно перед выстрелом,— так требует инструкция.

Их было двое. Сергей слышал, как скрипела лестница под их шагами. Он, сунув пистолет под пальто, чтобы приглушить звук щелчка, взвел курок. Щелчок прозвучал еле слышно, но Сергею он показался выстрелом. В этот момент он с благодарностью подумал о Хохлове. Мысль была мимолетной. Взвести курок в такой тишине еще можно, но дослать патрон неслышно — никак нельзя.

Они вошли в заполненную густой мглой комнату, сразу прошли к окну. На фоне окна Сергей видел только их силуэты, отдаленный уличный фонарь давал слабый отсвет.

— Где футляр? Куда ты поставил?

— Та здэсь он!

— Тьма проклятая! Доставай.

Самого футляра Вожняк не видел, но по звуку открываемого замка догадался, что это футляр от снайперской винтовки. Не кларнет же они принесли сюда ночью!

— И дэж его окна?

— Да вон!

— Та видь ставни! Шо делать?

— Стережется, сука! Дед-то его.

— Та вроде не его, а его дивчины.

— Чего тебе ставни? Парень на улицу выйдет, тогда и пришьешь.

Они говорили вполголоса, один из них путал украинские слова с русскими, но уже все было понятно. Им нужен Яцек!

— Ага, тут як раз стикла нэма. Це дило!

— Ты что, прицел не поставил?

— Ни трэба. А на хрэна? Чи видно шо? Я и так нэ промахнусь. Тильки б вышев...

Сергей стоял, затаив дыхание. Время остановилось. Так прошло почти два часа. Наступал комендантский час. Сергей довольно точно чувствовал время, но надо было бы проверить, взглянуть на часы. Но этого тоже было нельзя. Шевельнешь рукой — зашуршит одежда. А тишина в доме — мертвая. Он отчетливо слышал дыхание этих двоих. И сам дышал, сдерживаясь, едва заметно.

— Глянь! Скильки там хвылын?

— Хвылын — много. Комендантский час уже!

— Та дэ ж хлопец, мать твою?

— «Дэ ж, дэ ж»! Дома у них сидит. Надо стрелять в окно!

— Та ведь ставни!

— Ничего. Вон — щелка. Кто-то загораживает. Вот — отошел. Как раз напротив окна стоит — тень в щелке.

— Та понятно! Но кто там: чи вин, чи ни вин?

— А если так уйдем, атаман решит, что мы вообще не были, горилку пили на хате. Не хлопца твоего, так хоть кого-то пришьем. Это будет лучше, чем если нас атаман пришьет.

— Вин же казав: тильки хлопца!

— Скажем, в темноте — рядом стояли.

— Кажем, кажем... Вин нам кажет... Пулю.

— Давай, Петро, бей в окно.

— Та хрэн с ним!..

Сергей нервничал и колебался. Как нужен ему был сейчас совет Хохлова. Вожняк никогда не думал, что вот так внезапно придется принимать решение. Крикнуть «руки вверх!» И зажечь фонарик? Или стрелять сразу по тому, кто с винтовкой?

Сергей был уверен, что хотя бы секунд десять этот тип будет целиться. Но выстрел громыхнул сразу. Едва он сказал «та хрэн с ним».

Выстрел из винтовки показался негромким, весь звук ушел на улицу — дуло было высунуто из окна.

Щелкнул затвор винтовки — бандит явно хотел стрелять еще.

Едва звякнул винтовочный затвор, лейтенант дважды выстрелил в широкий силуэт стрелка, четко выделяющийся на фоне окна.

После этого события в комнате пустого дома понеслись с бешеной скоростью.

Раздался возглас ужаса: «Ох!», в сторону лейтенанта полыхнули грохот и вспышка пистолетного выстрела. Тяжело и мгновенно человек прыгнул к двери, ударил эту дверь телом, отворяя ее, и лейтенант дважды выстрелил вслед. Он стрелял и на звук, и по памяти — в дверь, расположение которой хорошо помнил относительно стены. А о стену он опирался рукой.

Убегавший грохнулся на пол, издав странный звук: полустон-полурычание...

После выстрелов в дверь Вожняк отпрыгнул — сменил позицию.

Некоторое время, затаившись, ждал. Затем, стараясь действовать бесшумно, достал из кармана фонарик. Опаснее всего был упавший в дверях. Потому как в первого, что у окна, Вожняк стрелял целясь, почти наверняка. Держа наготове пистолет, он левой рукой отставил фонарик в сторону (на свет могли выстрелить), направил его на дверь и включил.

Луч показался ему ослепительным.

Человек в черном полушубке лежал в дверном проеме. Головы не было видно, ее загораживала спина. Она топорщилась над полом, горбясь мешковато и мертво. На полу вокруг двери растекалась широкая лужа крови.

Лейтенант осветил снайпера. Тот сидел, привалившись спиной к стене, лицом в комнату, успел повернуться после выстрелов — и смотрел на лейтенанта широко раскрытыми невидящими глазами.

Вожняка стошнило. Он отошел в сторонку и стоял там, упираясь рукой в стенку, пока не полегчало. Потом взял валявшийся в углу обломок доски и прикрыл испачканный пол.

Осторожно обыскал убитых. Это было очень неприятно. Ему никогда не приходилось обыскивать трупы. У снайпера в кармане был наган. А тот, что лежал в дверях, выронил свой пистолет ТТ, и он валялся на полу в стороне.

Лейтенант забрал пистолет и револьвер, вынул затвор из винтовки. Превозмогая вновь появившееся чувство тошноты, перешагнул через трупы и выбрался на лестницу.

Надо было звонить Хохлову.

17. КТО ЭТА ЖЕНЩИНА?

— Дорогая наша пани Марина! Как я рада вас видеть! — старая, со сморщенным лицом женщина сияла от радости, она даже помолодела. — Проходите, пани Марина! Как давно вас не было! Ваша комната у нас всегда в таком состоянии, как вы любите. Ваши любимые акварели висят там же, на своих местах. Только вот нет, нет ваших любимых чайных роз. Зима, а оранжерея у нас разбита...

— Не беспокойтесь, тетушка Настя! Я тоже очень рада видеть вас!

Она обняла и поцеловала старуху. Желтые, глубокие, изломанные морщины подглазий тетушки Насти наполнились слезами.

— Как вы живете, дорогая тетушка? Чем я могу вам помочь?

— Самая большая помощь — это чтобы вы были здоровы, пани Марина. А у нас все хорошо. Живем со Степаном Трофимычем тихо. Сад и огород кормят нас. Да еще овечки, коза. Я сегодня вкусно угощу вас пирожками с козьим молоком, варениками.

— Как давно, тетушка, я не ела ваших прекрасных пирожков с капустой, черникой, вареников с творогом, с картошкой, с вишнями.

— Вишни еще не поспели, пани Марина,— зима на дворе. А все остальное есть. Какая неудача, что Степан Трофимыч не повидается с вами! Он обещал прийти только к вечеру. А может, вы до вечера задержитесь, отдохнете у нас?

— Нет, тетушка Настя, мы спешим, у нас дела.

— Да я ж знаю. Потому и говорю...

— Вы не познакомились, тетушка Настя, это — Игнат.

— Ваш жених, пани Марина?

— Нет... К сожалению. Хотя он мне нравится.

— А что же мешает, пани Марина? Если он вам нравится?..

Тетушка Настя смотрела на нее полными нежности глазами, в голосе ее были участие, понимание, великая мудрость старости и искренность близкого человека. Пани Марина обняла старуху за плечи.

— Милая моя тетушка! Вы же меня знаете. Что мне может помешать, если я чего-то хочу? Только то, что я не нравлюсь ему.

— Это не так. Вы мне нравитесь, пани Марина. Марина вдруг улыбнулась. Потом снова посерьезнела.

— Вы это серьезно, Игнат?

— Абсолютно серьезно.

— Тогда нет никаких препятствий, тетушка Настя!

Тетушка смотрела на нее с плохо скрываемой тревогой, хотя понимала, что разговор полушутливый, но он ее беспокоил.

Посетив дом тетушки Насти, они еще долго гуляли по городу. Потом смотрели фильм Чарли Чаплина. Оба долго смеялись.

После войны Игнат бывал в кино не более пяти-шести раз. Да еще несколько раз смотрел фильмы на фронте. Но картины, которые привозили в войска, были про войну, революцию. И после войны Игнат не видел ничего подобного. Чаплин произвел на него сильное впечатление. Наблюдая за жизнью этого маленького симпатичного человека, он вдруг понял, что здесь на экране как бы в миниатюре показана вся человеческая жизнь с ее борьбой, с ее нелепостями, когда смешно всем, кроме тех, кто в событиях участвует. И еще он понял, что этот маленький бесстрашный человечек похож на него, большого. У него тоже нет дома, как и у Игната. Его жизнь, его дом — это сцена, место действия. И у Игната жизнь и его дом — тоже место действия, место борьбы.

— О чем задумался, Игнат? Не правда ли, все это так на нашу жизнь похоже?

Они уже говорили на «ты». Она будто читала его мысли.

— Может, и похоже... А может, и нет... Ты что меня все допрашиваешь?

— Не допрашиваю, а спрашиваю. Ты ведь мой жених. Мы почти объяснились в любви. Ведь так?

— Так. Почти объяснились.

— Этого достаточно, чтобы сыграть свадьбу?

— Не знаю.

— Я тебе действительно нравлюсь?

— Действительно.

— Поцелуй меня.

Он поцеловал ее прямо на улице. Обнял и крепко поцеловал. Несколько прохожих обернулось. Было такое впечатление, что прощаются близкие люди, расставаясь надолго.

Марина раскраснелась и разволновалась. До этого Игнату казалось, что она играет роль. А может, так оно и есть?

Переночевали на той самой явке, где Игнат ночевал до этого. Причем, пани Марину там встретили, как принцессу. Хозяин и хозяйка мгновенно вставали, едва она входила в комнату, и, молча, подобострастно глядя ей в глаза, ждали распоряжений. Это озадачило разведчика. Он вспомнил, как руководитель (наверняка, руководитель) явки или базы боевиков — этот Павло в сером пиджаке, сказав, что он их больше не задерживает, смотрел на Игната. Это разрешение явно относилось не к пани Марине, а к нему. Но прощальный ритуал Павла предназначался ей. Он резко склонил голову и щелкнул каблуками, но не совсем так, как раскланиваются перед женщиной. Об этом разведчик сразу подумал. Так приветствуют высокое начальство.

Сначала Игнат решил, что она — любовница или доверенное лицо атамана. Но потом, наблюдая за ней, понял: это не так. Судя по ее поведению, высказываниям, по самой манере общения она была здесь совершенно независима и, скорей всего, Вороному вообще не подчинялась. Ее аналитический ум, неожиданные острые вопросы заставляли Игната быть все время настороже. Ему даже пришла в голову мысль: а не является ли она сама главой подполья? Но он отбросил это предположение. Глава подполья — это постоянные контакты, работа, решения. А она, казалось, не была особенно загружена или озабочена. Хотя какая-то важная для нее работа у нее явно была.

Ночевали они в разных комнатах. Игнат чувствовал со стороны Марины к себе, как и прежде, симпатию, но она как будто стала чуть сторониться его. Может, не сторониться, но нежности, как недавно, стремления к проявлению любви не выказывала.

Утром, едва Игнат умылся, как его и пани Марину пригласили завтракать. Прежде, когда он здесь ночевал, ни о каком завтраке, даже о чашке чая вечером не было и речи. Теперь их угощали. А не просто кормили. Причем, сами хозяева питались в другой комнате уже после того, как их обслужили. Когда же они ели, хозяйка стояла позади пани Марины. И уходила только тогда, когда Марина жестом отпускала ее.

После завтрака они пошли на рынок. Там была не только торговля, но и обмен.

Человек в офицерской шинели без погон продавал немецкий аккордеон «Вальтмайстер». Он сидел и играл певучие старинные мелодии, довоенные и времен войны танго и вальсы. Люди стояли и слушали, забыв, зачем пришли на рынок. И, пользуясь завороженностью людей, с ловкостью фокусника в толпе работал вор-карманник — «щипач».

«Мне бесконечно жаль

Моих несбывшихся мечтаний...»

Мелодия еще звучит в ушах Игната, но пани Марина уже тянет его дальше. Опять толпа что-то разглядывает. На походной кукольной сценке выступает Петрушка — традиционный народный русский и украинский кукольный Петрушка.

Игнату нравится это бесхитростное и смешное представление. Перед занавеской лежит тарелка, в нее люди бросают гривенники и двугривенные.

Внезапно он слышит, как осторожные пальцы ощупывают карман его меховой немецкой куртки. Еще только коснулись, только ищут, где под кожей куртки карман, чтобы распороть бритвой кожу и снять его.

Игнат не любит полумер. Резким приемом он, разворачиваясь, бьет ногой в живот «щипача», и тот, скорчившись, падает. Он оказывается невысоким, худым, и Игнат испытывает некоторое смущение — ударил слабого. Но это преждевременный вывод. Тотчас возле него оказываются двое здоровенных парней с наглыми рожами. Оба держат руки в карманах.

Игнат мгновенно охватывает взглядом людей слева и справа от себя, поворотом головы — сзади. Видит пани Марину. Лицо ее напряжено, она волнуется за него. Стоит метрах в двух с половиной, страхует ему тыл. Рука в сумочке. Разведчику ясно, что там пистолет. Он делает едва заметное движение головой: «Не надо».

— Ну что, падла? — оттопырив нижнюю губу, говорит один из этих двоих,— зачем абиди-ил фронтовика?

Игнат видит, как «щипач-фронтовик» сбоку протискивается к нему. По положению руки его опытному глазу понятно, что в рукаве, в кулаке — финка.

— Подари куртку за обиду! Подаришь — живым отпустим.

Это говорит второй и криво улыбается.

— Снимай, сука! — рычит первый.

Игнат, приседая, бьет первого кулаком в живот, второго, разворачиваясь, ребром ладони в горло. Все это в одну секунду.

В следующее мгновение должен последовать удар финкой в спину. Игнат остро ощущает скорость боя, все действия противников в ускоренном времени. Без этого нельзя. Их действия надо подсознательно рассчитывать и опережать.

Игнат знает, что удар ножом сзади последует именно в следующее мгновение, резко отклоняется вправо, одновременно разворачиваясь назад, видит озлобленную морду «щипача» и вскинутую для удара руку с финкой. Момент пойман, и разведчик бьет вора ногой в живот, в то же самое место, куда пришелся первый удар. Он знает, что сила вторичного удара в ту же точку удваивается. Игнат и теперь все время контролирует себя, дабы не сработал фронтовой автоматизм, чтобы не выхватить нож и не убить.

Где-то заливается трель милицейского свистка. Игнат уходит. Все трое остаются лежать, но он знает, что они живы. Бил не на смерть.

Игнат не выпускает из поля зрения Марину. Она четко следует за ним. Руку в сумочке уже не держит. Он наблюдает за ней и переживает, чтоб им в толпе не разминуться. Хотя это смешно и нелепо, он волнуется. Ловит себя на мысли, что эта женщина все больше нравится ему. Это плохо для разведчика. Кто эта женщина, которая становится близка ему? Кто она? Это ему необходимо знать как можно быстрее. Кто она, прекрасная, умная и опасная женщина? Кто она?

18. ПРЕДЧУВСТВИЕ

Уже не однажды Хохлов посещал городской парк и проверял тайник в скамейке. Патрона не было. Игнат забрал ответ, но новое сообщение не приносил. Станислав Иванович вставил другой патрон, Он информировал Игната о событиях на Хмельницкой, о том, что в крайнем случае можно выходить на Пронюшкина, хотя тот ничего, конечно, про Углова не знает. Но Хохлов считает Пронюшкина человеком надежным. Сообщал уточнения о характере связи, обмена информацией.

Игнат придет, нащупает патрон, заменит его, оставив послание для Хохлова.

Пошла третья неделя пребывания подполковника в Выжгороде, а дело, в общем, не двигалось. Происходили трагические события. Гибли люди. Но даже канала утечки информации к Вороному пока установить не удается.

Правда, справедливости ради надо признать, что эти трагические события все-таки происходили не так, как хотелось бандитам. И тогда, у гостиницы «Карпаты», и вот недавно — на Хмельницкой. Хохлов вновь и вновь анализировал их и снова приходил к выводу, что с его стороны и со стороны Вожняка ошибок не было. Почему же они решили убрать Яцека? Вожняк нигде не «засветился». Это ясно. Иначе бандиты знали бы о его наблюдательном пункте в пустом доме. Но они не знали. И это стоило жизни обоим боевикам. Опять в плен попали трупы. А если б они были живы? Что бы они могли рассказать? Что это приказ Вороного? Что в банде столько-то людей? Что основные силы в Мертвом ущелье? Так все это и так известно. Ничего о каналах связи боевики знать не могли. В лучшем случае выдали бы одну или две явки в городе. И все. Больше ничего они не знают наверняка. Атаман требует от своих командиров строгой конспирации. Иначе давно бы банду ликвидировали.

Почему же решили убрать Ясиньского?

Единственный канал, который остается, исповедь. Ведь на другую ночь после посещения Яцеком исповедальни пуля полетела в окно. Что отсюда следует? Первое, ксендз не главный здесь в городе. Иначе покушение было бы на сутки раньше. Яцек был у Оксаны под вечер. Вечером ксендз оставался на службе в костеле. И сам через посыльного команды такой не дал. Уйти из собора не мог. А ему, видимо, надо было уйти, доложить, обсудить, может быть. На это ушел следующий день. К концу его боевики уже дежурили на Хмельницкой. Ждали появления юноши. Он, видимо, сам сказал ксендзу, что завтра вечером будет у Оксаны. Это все понятно. Если, конечно, действительно он все рассказал на исповеди. Но где же еще? Все, видимо, так и есть.

Однако наблюдение за собором и ксендзом, которое ведет лейтенант Вожняк уже третьи сутки, пока ничего не дало.

Сергей молодец, в пустом доме действовал правильно. А Хохлов все время беспокоился за него. Молодой, неопытный. Можно считать, что экзамен на зрелость он уже сдал.

Яцека пришлось вызвать на беседу. Разговаривал с ним Пронюшкин, Хохлова он так и не видел. Лро-нюшкин беседовал с юношей почти три часа. Тот все рассказал о себе. Искренне, без утайки. Все, кроме содержания своей исповеди. Он, как верующий, соблюдал тайну исповеди. В отличие от ксендза. Хотя, прежде всего это именно его святая обязанность. А по Яцеку — ясно, что он, Яцек, чист. Никакого отношения к банде.

С дедом Макиенкой Хохлов так и не успел поговорить. Тот умер около полудня на другой день после покушения. Умер, не приходя в сознание. Пуля пробила ставень и вошла ему в грудь. Тяжелое проникающее ранение легкого. Ребята перевязали его, вызвали «скорую», милицию. Но спасти не удалось.

Яцек и Оксана по настоянию контрразведки уехали. Пронюшкин убедил их, что деда похоронят военные, доказательно объяснил, что, если они дождутся похорон, то могут оказаться жертвами бандитов. На них охотятся.

Как будто Яцек понял. Ему вручили путевку в дом отдыха под Киев на двоих. Он сказал об этом родителям, не вдаваясь в подробности. И ребята отбыли почти на месяц.

Пронюшкин проследил, чтобы их посадили в поезд. Это сделал Вожняк. Больше никто не знал ни об их отъезде, ни о путевках, ни о билетах. Они должны быть в безопасности. Ну и, конечно, у Яцека не было возможности сходить на исповедь. И ему еще сказали, что делать этого сейчас не надо. Он промолчал, но в костел на этот раз не рвался.

Сегодня, выйдя из гостиницы, Станислав Иванович снова направился к городскому парку, надеясь на удачу. Он проверял тайник каждый день.

Круглое красное зимнее солнце неподвижно стояло над железными и черепичными крышами. Певучая поземка вытягивала вдоль мерзлых тротуаров длинные белые свивальники, скручивала их, они извивались, но тянулись по ее воле и мчались неизвестно куда, подчиняясь буйной и упорной силе ветра.

Недавно Пронюшкин доложил о необычном происшествии на рынке. Была быстрая и жестокая драка. Но сама по себе драка, даже с огнестрельным оружием, нынче не в диковинку. Однако, как сообщил Пронюшкин, тут было кое-что интересное. Один высокий, незнакомый рыночным завсегдатаям человек без оружия уложил в несколько секунд трех городских уголовников. Здоровенных и вооруженных ножами. С ними боялись иметь дело все, кроме людей Вороного. Но уголовники с бандой мирно сосуществовали, даже выполняли за деньги кое-какие поручения. Воронят они опасались тоже. А тут один незнакомый, без помощников и без оружия. И ударил всех троих так, что их еле откачали.

Это было вчера. И Хохлов уже ходил проверять тайник, потому что по описанию внешности, да и по характеру действий это был Игнат. Значит, он в городе, но пока не смог посетить тайник.

О пани Марине Хохлов не мог знать. Никто из рыночных осведомителей контрразведки ее не заметил.

Утром после событий на рынке пани Марина заторопилась. Может быть, в связи с этими событиями, а может быть, нет. Она попросила Игната пройти с ней к одному дому в центре, но объяснила, что туда ему нельзя.

— Погуляй минут пятнадцать-двадцать, больше я не задержусь.

— Хорошо.

— Ты пойми, дружок, там — важное дело, и не очень приятные люди. Лучше всего тебе подождать. Походишь по улицам, а я быстро управлюсь. Но если бы ты настаивал, я бы пошла туда с тобой. Потому что ты — единственный мой кавалер на всей земле.

Она сказала последнюю фразу с улыбкой, но по неожиданному ее волнению Игнату вдруг показалось, что, возможно, она сказала правду. И не потому, что впервые вдруг назвала его ласково «дружок». А скорее всего потому, что своим звериным чутьем Игнат в этой женщине вдруг ощутил искренность, и не показную, а подлинную доверительность к нему.

— Не волнуйся, милая моя пани. Я подожду тебя. Иди и ни о чем не беспокойся.

Сказал он это негромко и тепло, и пани Марина, улыбнувшись своей неповторимой улыбкой, шагнула в подъезд.

Разведчик находился в центре, и эти пятнадцать минут оказались кстати. Они были давно нужны ему как воздух. До городского парка, до тайника, было меньше километра — метров восемьсот. Если поторопиться, можно успеть уложиться в пятнадцать минут...

В этот вечер Хохлов с облегчением обнаружил, что патрон заменен: он лежал пулей наружу. Значит, есть от Игната весточка, и информация от него, от Хохлова, тоже уже у Игната.

Станислав Иванович извлек патрон. Вскрыл и расшифровал он его в гостинице. Все было коротко и определенно.

«Информация о приезде цековца в гостиницу «Карпаты» пошла к Нему от ксендза. Акция с прод-складами будет шестнадцатого января. Шурыгу можете брать. По приказу Его контактирую с пани Мариной. Возраст двадцать пять, красива, умна, светлые волосы, рост сто шестьдесят, пользуется в подполье влиянием. Есть ли о ней информация? Жду срочно. Серый».

19. ЗОВ ШИРОКОГРУДОГО

Прибыв в отряд, Игнат сразу доложил атаману, что сопровождал и охранял пани Марину. Никаких молитвенников и ничего другого с ним не передавали. Пани Марина сказала Игнату, чтобы шел в отряд, доложил Вороному, что был при ней. И все. И еще добавила, что теперь его оставят в покое.

Касим очень ждал его. Сразу же прибежал в комнату Игната с четвертью самогонки и шматком сала. Как по команде появился один из соседей по комнате — командир девятой роты Матрасенко. Выложил на стол к салу соленые огурцы и три головки лука.

Хватанули по стакану. Касим и Матрасенко наперебой вываливали новости.

— - Третьего дня сняли колонну из трех студеров с продовольствием и военной амуницией. Ну там сапоги хромовые были, меховые куртки, полушубки. Для гарнизона в Выжгород везли. Атаман поручил роте Супруна. Время выезда, маршрут, охрану — все атаману сообщили вовремя. Он Супруну и поручил.

Рассказывал Касим, а Матрасенко, с хрустом жуя огурец, иногда согласно кивал.

— Вот значит, Супрун все, конечно, слепил в ажуре. Чего там? Охранял полувзвод с двумя пулеметами. А у Супруна — рота, двенадцать пулеметов, у многих «шмайссеры», гранаты. В общем, десять минут боя, правда, одну машину разнесли гранатами, но никто не ушел.

Игнат жевал сало и слушал.

— Но дело-то в другом,— продолжал Касим,— дело в том, что атаман снял Супруна с роты. Теперь он рядовой.

— За что же?

— За десять пар сапог и три куртки.

— Вот за такую ерунду снял ротного,— мрачно добавил Матрасенко,— боевого ротного, который даже при немцах был лейтенантом!

— Неужели только за эту чепуху и снял? — Игнат подыгрывал Матрасенке.

— Только за это, с... — хотел тот выругаться в. адрес атамана, но одумался, вдруг донесут, и прикусил язык.

Хотя, конечно, Матрасенко знал, что все зависит от Игната, Касим — его верный пес. А с Игнатом у двух ротных — соседей по комнате уже сложились неплохие отношения. Они, как бы полуоткровенно жаловались ему на произвол Вороного. Игнат всячески поддерживал эти настроения.

Выпили еще по стакану.

— Вот ж-жизнь!.. — ворчал ротный-девять,— убиваешься тут за идею, за атамана. А он вмиг тебя ни за что может размазать по стенке...

Должность ротного в банде была важной, если не сказать ключевой.

Были и другие важные посты: начальник штаба, например, начальник контрразведки. Начштаба занимался подготовкой операций, которая сводилась к одному: узнав о том или ином факте от Вороного, которому сообщало подполье, начштаба назначал день и предлагал исполнителя — того или иного ротного. Вот и вся работа.

Контрразведчик вообще только пытал и расстреливал пленных. Больше ничего не делал. Еще обирал.

А ротные — они решали все. У них люди, сила, оружие. И снять ротного с должности было равносильно расстрелу, даже хуже.

— Тоскуем мы с Василем... — Матрасенко назвал второго ротного командира, что жил в этой комнате,— вот он нынче на задании, а верите ли: идти не хотел. «Душа, говорит, не лежит». А почему? Потому что жаден стал атаман и к ротным — без уважения... Все, что возьмут, отбирает. А чуть что — к стенке или того хуже — в рядовые...

— Не скули, Макс (Матрасенко звали Максимилианом, как Робеспьера!) — будет плохо — приходи, помогу!

— За это спасибо, Игнат! Ты знай, мы с Василем — за тебя на крест пойдем. И наши люди — за нас горой. А у нас худо бедно две полных роты!

Разговор стал опасным, но он был необходим разведчику. Игнат знал, что Макс подл, коварен и труслив, но также знал, что деваться тому некуда. Обстановка нынче такая. А единственная более-менее реальная сила в банде в противовес Вороному — Игнат. И разведчик ни на минуту не забывал, что люди стоят не за начальником охраны — тем ОУНовцем, за ним — человек двадцать, не более — вся его служба охраны. Не за начальником штаба или за новым заместителем атамана, что вместо капитана-поляка стал. Все они сильны, пока им подчиняются ротные и их люди. Люди в банде — за ротными стояли. От них зависят, их поддерживают. Атаман — высоко, а ротный — вот он, здесь. У него в роте — и приближенные, которые за остальными приглядывают. И на смерть он может незаметно послать. И сам шлепнуть любого вполне сообразит при надобности — «за предательство идеи». Вот так. Об этом Игнат помнил постоянно. С каждым новым днем именно эта проблема — захват влияния в банде — становилась для него все более первостепенной. По мере того, как созревали для этого подходящие условия.

— И еще событие было,— продолжил Касим,— тут братья Охрименко и Семен Макаршин сбежали... Из второй роты.

— Было дело,— подтвердил Макс.

— Да сбежали они. То ли в другой отряд подались, то ли еще куда,— Касим говорил, как бы размышляя,— но прихватили кое-какие деньжата, что были при штабе. Их в казну отряда принесли, но чемоданчик пока под охрану казначею не сдали. Они и прихватили. Адъютант атамана рассказывал... Теперь их ротному не сладко. Эти трое — его люди, личная охрана, доверенные. Сбежали... Так что, и он теперь на волоске повис.

— Он дня четыре назад, ротный-два, ворчал на атамана, а тому, мабудь, передали... И вот сбежали, чи не сбежали. Кому ведомо? А ротный-два враз на волоске...

— Ладно, ребята,— подытожил Игнат,— время позднее, надо и подремать чуток.

...Пани Марина назначила встречу через три дня. Атаман не возражал. Игнат понял, что такой вызов — только пришел и уже через три дня в город — раздражал Вороного, был явно вопреки его желанию. Разведчик это просто почувствовал, хотя атаман вида не подал. Согласился и все. Выходит, были причины, чтобы командир делал не так, как ему хотелось, а выполнял предложение пани Марины. Просьбой это не выглядело. Приказом — тоже. Точнее сказать — предложение, которое обязаны принять.

Разведчик догадывался, что Вороному про город и подполье известно многое, чего совсем не знают в банде. Все нити, ведущие к подполью, он держал лично в своих руках. Одного и того же человека к двум разным связникам Вороной не посылал никогда. Если Углов вышел на ксендза, и если теперь его отправят в качестве курьера с посланием, то только — к ксендзу.

Это было очень важно. Для личного состава банды, для рядовых и командиров, казалось, что за Вороным стоят скрытые силы. А скрытые, неизвестные,— всегда кажутся особыми, может, даже могучими. Кто знает? Никто, кроме атамана. А он — уверен в себе, спокоен, выдержан. И всегда в городе ждут его людей и сообщений. Несомненно — иностранная разведка, а значит, и сама иностранная держава поддерживает. А может, и не одна.

Игнат вышел из Мертвого ущелья, когда круглая луна висела высоко над лесом, и яркие мерзлые звезды помигивали от затаившейся тишины и холода.

Покинув зловещее ущелье, минут пятнадцать шел на лыжах по залитому лунным свечением полночному лесу. В дорогу Игнат двинулся намного раньше нужного часа. Лесная душа его тянулась к ночной тайге, хотелось побродить среди сосен и елей, по сугробам и оврагам, пока лунная мгла владеет лесом.

Он поднялся на бугор и стал всматриваться в огромную оранжевую луну. Необъяснимое волнение, как в былые времена, вдруг овладело им. В Игнате снова ожил волк, тот, кого Хромой считал вожаком.

Он вскинул голову к звездному небу, глаза его загорелись желтым огнем луны. Набрал полной грудью воздух и завыл длинно, раскатисто и мощно. Вой покатился по склону, отражаясь от еловых лап и снежных крутых обрывов, повторился, множимый эхом гор, и ушел к их обветренным вершинам...

Но не успели затихнуть последние подголоски первого длинного певучего звука, как из-за изгиба лесистого склона к Игнату пришел ответ. Он и ждал и не ожидал его.

Сначала откликнулся высокий волчий голос, потом подтянули еще три волка, и вдруг знакомый низкий бас Широкогрудого завершил хоровой и долгий звук. Стая на миг смолкла, но тотчас вожак подхватил, и его могучий голос, грозный и властный, взлетел к вершинам елей и стал подниматься по склону все выше и выше.

Игнат откликнулся, протянул дважды, вкладывая в звук интонацию призывности и признания, вызова и успокоения, знакомые только ему и волкам.

Так они перекликались, наслаждаясь певучим звуком воя, эхом леса и гор, сообщая друг другу что-то тайное, скрытое от людей, но известное им, волкам. Иногда вожаку подвывали его младшие и мать-волчица. Но это не мешало. Их интонации говорили: да он прав, мы всегда здесь, рядом. Они подпевали вожаку в прямом и в переносном смысле.

Игнат и Широкогрудый давно уже узнали друг друга по голосам. Они выли, выражая свои чувства, свое настроение, отношение друг к другу. Теперь Игнат чувствовал, что Широкогрудый зовет его. Что-то у вожака для него есть. Такую интонацию он знал хорошо.

Игнат круто повернул на голос волка, взобрался на склон, перевалил его и увидел стаю. Волки двигались прыжками след в след, уходя в сторону.

Игнат очень удивился, ведь вожак звал его! Зачем же он уходит?

Он приложил ладони к губам и взвыл. Тотчас Широкогрудый остановился и завыл ответно. Стая сгрудилась вокруг вожака. А он еще раз протяжно завыл и снова побежал, увлекая стаю.

В его вое снова был призыв, и разведчик понял: надо спешить за волками.

Они тоже его видели, и вожак знал, что это он, тот самый волк, так похожий на человека. И Широкогрудый бежал, все время поглядывая, следует ли тот за ним.

20. БЕРЕГИСЬ ВОРОНА

Широкогрудый подбежал к небольшой яме, вырытой в снегу. Он встал со стаей в пятнадцати-двадцати шагах в стороне, уступая право Игнату подойти к этой яме.

В снегу склона, на глубине не более метра были три трупа. Волки разрыли снег, но не тронули тела. Непонятно по каким мотивам действовал Широкогрудый, но он призвал сюда волка-человека. Может быть, дела людей больше понятны этому человеку-волку? Может быть, какие-то еще заботы одолевали вожака? Но Игната он позвал и озадачил.

Всех троих Игнат знал. Он внимательно осмотрел их лица. В лунных сумерках все видно лучше, чем днем. Да, это были те самые «трое», «сбежавшие» из банды: братья Охрименко и Семен Макаршин. Так вот куда они «сбежали»... Значит, Макс Матрасенко своим хитрым умом догадался. Ведь он недвусмысленно намекнул: «Чи сбежали, чи не сбежали... Кому ведомо? А ротный-два повис на волоске...» Теперь ясно. Вороной расправляется с недовольными. Это — мина под командира второй роты. Значит, со дня на день атаман его кончит. Это как пить дать. Надо попробовать как-то его спасти. Будет верный человек — еще один ротный, уже — третий.

В тайнике Игната ждал сюрприз. Он еще не знал, что это — сюрприз. Очередное послание и все. Надо было его прочитать. Откладывать такие дела нельзя. «Ключ» теперь он носил с собой.

Недалеко от городского парка, в небольшом садике напротив женского ателье он сел на скамейку. Снег был утоптан, скверик посещали. И вот, будто ожидая даму, ушедшую в ателье, Игнат сидел в садике с книгой. Утро выдалось солнечное. Легкий морозец делал лица людей розовыми. Шагах в тридцати от разведчика по тротуару мимо ателье шли прохожие. Он сидел боком к мастерской и краем глаза проверял, нет ли «хвоста».

Игнат надеялся на информацию по его запросу, но она все равно оказалась для него неожиданной.

«Указанные приметы совпадают с приметами польской княжны Марины Краковской, покинувшей эти края перед войной в тридцать девятом в возрасте семнадцати лет. По агентурным данным в войну была в польском подполье, в сорок третьем имела чин капитана армии «краевой». Руководила важными акциями, лично застрелила эсэсовского полковника. Происходит из очень знатной семьи, кровью связанной с одним из польских королей. К советской власти относится крайне враждебно. По нашим данным в здешних местах отсутствует с довоенного времени. Будь осторожен. Ее считают очень опасной. Стас».

Игнат дважды прочитал сообщение и запомнил наизусть. В десять часов назначена встреча на явке, где в прошлый раз был ночлег, где так старательно его и пани Марину угощали.

Осталось около получаса. Можно не спеша походить и подумать. Информация оказалась очень серьезной.

То, что она, пани Марина, опасна для него как для разведчика, это он понял и почувствовал сразу. Понял он и другое. Пани Марина изменила к нему свое отношение: он чувствовал ее сердечность. Конечно, Игнат мог ошибиться, как человек и разведчик, и доверяться таким чувствам было нельзя. Однако его шестое «чувство волка», чувство опасности, когда он ощущал любую опасность почти кожей, оно, это чувство, подсказывало ему теперь другое: у пани Марины появилось к нему искренне теплое человеческое отношение. И не учитывать этого он тоже не мог.

С первых же секунд встречи Игнат обратил внимание, что пани Марина взволнована. Она была одета необычно строго, по-походному. Короткая юбка, куртка, сапожки. Щеки ее были розовыми от возбуждения. Всегда внимательно наблюдавший за ней Игнат никогда прежде такого не замечал.

Они приветливо поздоровались, и пани Марина провела его в дальнюю комнату, плотно затворила дверь. Когда он входил, она сама ему отпирала дверь, хозяев он не встретил.

— Здесь, в доме, мы одни. Хозяева — мои верные люди. Да, они — люди Вороного. Но еще прежде того — мои. Однако я все равно их отправила. Чтобы никто не мог даже случайно подслушать ни одного слова из нашего с тобой разговора.

— Что случилось, Марина?

— И ничего не случилось, и случилось все! Я ухожу. За кордон. Мы больше никогда не увидимся.

— Почему?

— Потому что я — реалистка. Вряд ли наши пути пересекутся в этом огромном мире судеб и дорог.

— И не остается надежды?

— Нет. Потому что я не вернусь в эту страну никогда.

— Может быть, я?..

— Вряд ли, Игнат. Никуда ты не собираешься. Если, конечно, не пошлют. Потому что ты — советский разведчик.

Он с искренним удивлением посмотрел на нее.

— Ты знаешь, Игнат, я почти уверена в этом.

— Почему?

— По целому ряду деталей. Например, если бы ты был настоящим членом банды Вороного, ты бы тогда на рынке одного-двоих угробил. А ты не убил.

— Ты проверяла?

— Да, я потом справлялась через своих.

— Я не люблю без дела убивать. Без надобности.

— Пусть так. Да и психология у тебя совсем другая, чем у них, у бандитов. Они все хапуги, грабители, сволочи. В общем, действительно бандиты.

— Есть идейные.

— Идейных здесь сейчас нет. По крайней мере — у Вороного. Но это сейчас неважно. Если ты разведчик от Советов, мне это неприятно, потому что я ненавижу эти Советы. Но тебя я люблю. А Ворона — ненавижу. За его двуликость, опять же за алчность, за скотство всей его банды и его самого и за то, что служил в СС. Если такие скоты борются против Совдепии, ее не одолеть никогда. Нужны благородные борцы, честные и самоотверженные.

— За что ты ненавидишь их, эти Советы?

— Есть за что.

— Расскажи.

— Даже не за то, что они убили моего отца. Благородного, очень достойного человека.

— Кто его убил?

— Один мерзавец из НКВД. Обвинили в шпионаже, о котором мой бедный отец и понятия не имел...

— Кто был твой отец?

— Польский дворянин. Так вот этот энкавэдэшник застрелил его на допросе. В сорок четвертом, в декабре. Только через месяц я узнала об этом. Я не смогла разыскать могилу моего отца, но я разыскала этого гада. Он был в чине подполковника. Я пристрелила его в подъезде его дома...

— Так за что же ненавидишь, если не за отца?

— По правде говоря, и за него тоже. Но больше того — за ложь, которую они принесли людям. Они, как фашисты, говорят об идеалах, о свободе, о благородстве, а бесконечно убивают, расстреливают, держат невинных в тюрьмах. Очень многих невинных...

— Откуда ты это знаешь?

— Знаю.

— Ты ошибаешься.

— Нет, Игнат, дорогой, я не ошибаюсь. Ты не знаешь и малой части того, что знаю я. Но я не для этого позвала тебя. Я тебя люблю и хочу, чтобы ты остался жив. Берегись Ворона!

— Почему ты его так называешь?

— У него два имени: Ворон и Вороной. Когда он служил у эсэсовцев, он там был Вороном, гад. Скольких расстрелял; и поляков, и русских, и других... Да у него в банде не он один из этих... В общем, ты не доверяй ему ни на йоту.

— Я и не доверяю.

— Пока ты ему нужен, он тебя не тронет. Ты ему нужен, но я не знаю, зачем. Ты должен это узнать.

— Я знаю.

— Хорошо. Но как только надобность отпадет, он тебя ликвидирует.

— Если, конечно, сумеет.

— Конечно. Но не только мы с тобой, он тоже знает, что ты — крепкий орешек. И еще помни. У него манера — подставлять. Как только какое-то опасное дело — он посылает того, кто у него в резерве, вроде тебя. Наподобие того, как дают другому пробовать питье — не отравленное ли?.. А потом уже включается сам, где это нужно. Тебе надо вовремя сообразить — когда будет подстава.

— Я постараюсь, моя дорогая пани!..

— Постарайся. И еще, может быть, тебе пригодится: он ждет какого-то важного гостя оттуда, из-за кордона.

— Спасибо. Это все, моя пани?

— Нет, не все. Я хочу с тобой проститься, Игнат. У нас есть еще два часа времени. Я хочу, чтобы ты вспоминал обо мне.

— Я буду вспоминать, моя дорогая пани. Но ты так и не сказала мне, кто ты?

— Польская княжна, потерявшая поместье, родину, близких...

И по фактам, и по интуиции разведчик был совершенно уверен, что все, что ему рассказала пани Марина — чистая правда.

21. КРЕСТ

Никаких других заданий, кроме встречи с пани Мариной, у Игната не было. Были причины, по которым атаман считался с ней. Разведчику не надо знать то, что ему не надо, и он не интересовался. Но причины были. Просто так без полной нагрузки из банды не отправляли никого.

Едва он возвратился, как его встретил Касим. Возбужденный и торопливый, он потянул Игната для разговора.

— Я уж тебя заждался, Игнат. Тут такие дела!

— Что ж за дела такие, что ты весь трясешься

— Да не трясусь я! — Он засмеялся, Игнат умел успокаивать.

Получив щелчок, хотя и шутливый, Касим помолчал потом уже спокойно сказал:

— Начальник штаба беседовал с двумя из бывших эсэсманов, подбирает нового комроты-два. Значит, тому уже каюк. Капут, значит. Оба кандидата по секрету проболтались. А он уже и сам знает. Но куда тут денешься? Даже смыться некуда. Мертвое, оно и есть Мертвое! Он ко мне подкатывался. Хочет с тобой поговорить, но уверен, что ты с ним толковать не станешь.

— Правильно уверен.

— Я так и сказал.

— Что ты еще сказал?

— Сказал, чтоб не дрейфил. Сказал, что ты, в случае чего, его прикроешь.

— Ну что ж, и тут правильно. Он сейчас очень может нам пригодиться. Что еще?

— Еще двое из отрядной охраны и еще два ротных хотели собраться потолковать. Все они — против атамана.

— Ну а ты что?

— А я ничего. Сказал, что тебе доложу.

— Хорошо. Скажи им, всем, только по одному...

— Конечно!

— Что встречаться не надо. Ротные пусть передадут все, что хотят, через Макса. А охранники через тебя.

— Понял.

— И с Максом тоже никаких бесед. Второго моего соседа опять нет?

— Нет.

— Вот и хорошо. Бери Макса, и втроем посидим за горилкой. Разговор за горилкой — норма. А просто беседа может вызвать подозрение. Понял?

— Все понял.

Касим говорил с Игнатом, как со своим командиром, а тот верил ему в силу известных причин. И это, конечно, упрощало все дела, связанные с созданием заговора, почву для которого Игнат готовил, осторожно пользуясь обстановкой, настроениями в банде, просчетами атамана.

Днем разведчик занялся обычным своим делом в отряде. Собрал боевиков, проверил их подготовку по рукопашному бою. Подготовка была никудышная. Сказал, что уже лучше. Постепенно осваивают. Придет время — овладеют. Их это не очень беспокоило. Лишь бы меньше тревожили. Но атаман требовал, и занятия Игнат проводил. Но нерегулярно. От случая к случаю.

И сейчас около часу показывал им приемы перехвата ножа и выбивания пистолета. Делал вид, что отрабатывает с ними прием. Внешне это так и выглядело. Но все он делал так, чтобы пользы для этих шакалов не было. Медленно, нерационально, с лишними движениями без включения механизма быстрого реагирования. Он умел убрать суть из обучения.

Вечером, когда он пришел к себе, его уже ждали. Касим и Макс уныло сидели перед штофом из темного стекла. На столе розовело сало, сладко пахло от ломтей хлеба.

Оба ничего не тронули в ожидании Игната. Там, где дело идет о жизни, брюхо может и подождать. А здесь было понятно, что пришли они для серьезного разговора. И хитрый Матрасенко был уже напичкан предложениями и мнениями тех, кого представлял. Да и Касиму было сказано кое-что для Игната. Так что оба — и Макс, и Касим понимали свое ответственное и опасное положение. Если допустить оплошку и сообщить тем, кто просит поддержки против атамана, что-то не так, как надо, то это может кончиться ножом в спину. Или пулей из-за угла. И то и другое — не самое приятное. Поэтому лучше потерпеть и обсудить еще на трезвую голову. Чтобы точно уловить, что скажет Игнат. А он любит недоговаривать. Это они знали. И для этого очень требовались трезвые мозги. Пока они — без горилки.

Они еще не допили штоф, хотя все уже было переговорено. Касим наливал остатки в кружки, как вдруг вошел посыльный от атамана.

— Углов! К командиру!

Как на фронте, как в Красной Армии. Не «к атаману», а «к командиру». Только горилка не та, и морды не те... Да и фронт не тот...

— Скажи — иду.

Время было около двух. Не спится господину командиру. С чего бы это? Уж не доложили ли ему на ушко, что разговоры негромкие появились в банде? И что это за разговоры? О чем за горилкой треплются его люди — эти трое? Вполне могли доложить. Всего не предусмотришь.

Разведчик встал, накинул меховую куртку, выше в сени. Извлек из кобуры, что под мышкой слева «парабеллум». На всякий случай дослал патрон, убрал пистолет в кобуру и оставил ее незастегнутой. На всякий случай...

— Здравствуйте, господин командир!

— Здравствуйте, господин Углов! Я пригласил вас в позднее время, потому что дело не терпит отлагательства. Срочное дело. Садитесь, господин Углов.

«Как будто не пронюхал. Иначе не предложил бы сесть. Да и охранники не остались бы за дверью, а вошли бы сюда со мной. Значит, пронесло. Интересно, что же новенького он предложит?..»

Игнат сел, с искренним интересом глядя на атамана. Вороной с полминуты помолчал, как бы взвешивая: сказать или не сказать. Потом извлек папиросы «Казбек», продул мундштук и, чиркнув немецкой никелированной зажигалкой, глубоко с удовольствием затянулся.

— Для вас, господин Углов, есть ответственное и деликатное поручение. Оно требует не только строгой секретности, но еще и ума, находчивости, умения принять решение. Самое правильное, и заметьте — самое выгодное для нас решение. И я надеюсь, что вы справитесь с заданием.

— Я постараюсь. Но пока я не знаю задания, господин командир.

— Сейчас узнаете.

Он опять затянулся табачным дымом. Встал, подошел к двери, приотворил и сказал за дверь двоим охранникам:

— На пять минут вы свободны. Погуляйте оба на воздухе. Ровно через пять минут быть на месте, здесь.

— Слушаюсь, господин командир!

Разведчик слышал, как за дверью охранники щелкнули каблуками. Атаман несколько секунд смотрел за дверь, ждал, когда уйдут.

— Человек придет с той стороны. Вы его должны встретить. Это в тридцати километрах отсюда, на перевале. Завтра, то есть уже сегодня, в полдень. Запомните: ровно в полдень. Вы знаете Желтое ущелье?

— Знаю.

— А Якунинскую дорогу?

— Знаю.

— Так вот, там, где она поворачивает на Крапивное, она огибает гору. На этой горе, почти у вершины, есть одинокий деревянный крест. То ли могила, то ли просто знак. Крест метра два высотой. Возле этого креста назначена встреча. Человек должен вас найти там. Вы будете стоять или сидеть не далее пяти шагов от креста. Человек спросит вас: «Где дорога в город?» Вы ответите: «Дорог много, а в город ведет только одна». После этого он вам предъявит вещественный пароль. Возьмите, вот — ваша часть. Орден Железный крест — будет у него. У этого ордена один конец из четырех концов креста отломан. Вот он, этот четвертый конец, спрячьте его подальше. После того, как ваши части вещественного пароля сойдутся точно по излому, вы будете в распоряжении гостя.

Разведчик молча слушал, запоминая до мелочей все сообщаемые атаманом детали. Ему было ясно, что придет не простой курьер, а человек с полномочиями. Это значит, будет выход на какую-то организацию, которая контачит или пытается контачить с бандой.

То, что атаман посылает именно его, тоже было понятно. Нужен человек вроде самого Вороного. Сильный, опытный, почти независимый от случайностей, которых может оказаться много. На нем атаман проверит «горечь напитка», принесенного из-за кордона. А потом, если заинтересуется, пойдет на контакт сам. А там, у креста, слишком рискованно для него. В горах, далеко от базы, и надо быть одному. Действительно одному. Обманывать тут нельзя. Кроме того, у «гостя» с той стороны крест с тремя лучами, а у атамана только один конец-луч. Значит, тот, у кого большая часть пароля, главный. Бывает по-разному. Но чаще всего так. Здесь — так. Вороной это подтвердил.

Да, это та самая подстава, о которой предупреждала пани Марина. И, видимо, тот самый «гость», о котором она тоже сообщила.

И еще разведчику было совершенно ясно, что люди, посвященные в такие дела, долго не живут. Его, Игната, жизнь планируется атаманом до момента извлечения из тайника сокровищ. Но если Вороной усомнится в существовании этих сокровищ, то сроки будут, несомненно, сокращены. В общем, напряженность поля нарастала. Разведчик почувствовал, что с началом этого разговора с атаманом будто включился и начал тикать часовой механизм мины замедленного действия, заложенный у него, Игната, под сердцем. Надо было еще более собраться и не упустить без пользы ни одной секунды.

22. ВЫСТРЕЛ

Хохлову было ясно, что все нити в подполье от банды ведут через ксендза. По крайней мере, основные. Разумеется, у Вороного и другие каналы есть. Но скорее всего эти другие — экстренные. Текущая работа с подпольем идет через ксендза. Сейчас необходимо проследить его связи. Брать нельзя. Он наверняка фанатик и вряд ли что расскажет. И сложно взять его под полный контроль. У Хохлова нет людей. То есть, нет надежных людей. Полагаться он может только на Вожня-ка, да на себя. Пронюшкин тут не в счет. Его за ксендзом не пошлешь.

Второй день лейтенант Вожняк пытался наблюдать за ксендзом. Хохлов уже давно ознакомился с методом переодевания Сергея. Одобрил. Это было то, что нужно сейчас.

И вот, используя все свои способы маскировки, Сергей изучал образ жизни ксендза. Точнее его маршруты, места, где он бывал, и характер его поведения в соборе: сколько времени — на кафедре, сколько — у себя, в задней комнате. Пытался засечь всех посетителей, кто имел с ним личный, непосредственный контакт.

Первые же сутки принесли разочарование. Никуда кроме дома и костела, ксендз не ходил.

Однако кое-что интересное было. В соборе бывал много людей, но Вожняк заметил одного, который дважды в течение дня появлялся и не во время службы. Оба раза был в исповедальне и оба раза ушел значительно раньше, чем это было принято у исповедующихся.

Конечно, подслушать никак нельзя было, но сам факт этого посещения показался Сергею важным. Посетитель — молодой длинный и носатый парень ходил нарочито не спеша, прогуливаясь, внешне был мрачноват, и все это тоже усиливало подозрения лейтенанта.

Прошло еще два дня наблюдений, но ксендз и в эти дни никуда кроме дома и собора не ходил.

Правда, появились еще два человека, которых лейтенант счел подпольщиками. Один из них заходил в комнату к ксендзу и был там довольно долго, другой — на минуту — в исповедальню. Причем, заметить особенности, которые отличались подозрительностью, было делом весьма нелегким, потому что в соборе за эти дни побывали сотни, а то и тысячи людей, и некоторые из них приходили на исповедь.

То, что связь банды с подпольем осуществляется через ксендза, было установлено Хохловым еще прежде, а наблюдение лейтенанта давало вывод: католический священник сам не ходит по явкам, а связывается через посыльных.

Однако Станислав Иванович помнил, что после исповеди Яцека ксендз уходил из собора. Следовательно, сам решение о ликвидации Ясиньского не принял. Из этого значило, что ксендз — не самый главный, но и не пешка в общей игре, далеко не пешка. Его связи можно проследить только через его посланцев. И Хохлов отдал приказ Сергею: оставить пост у костела и в костеле, пойти следом за одним из связников ксендза.

Около полудня Сергей засек долговязого носатого парня, который появлялся здесь ежедневно, заходил и в заднюю комнату собора, и в исповедальню. Вожняк понаблюдал, как он вошел в собор, как вышел оттуда, и последовал за ним. Пока он был внутри костела, лейтенант «сменил декорацию», то есть вынул из сумки другую шапку, пальто, налепил усы и надел очки с простыми стеклами. Даже если тот тип и встречал его в соборе или возле него, узнать теперь вряд ли бы смог.

Около получаса Сергей «водил» связника по городу. Очень осторожно, на большом расстоянии, все время в гуще людей, стараясь не отделяться от прохожих.

Заметил, что тот очень грамотно «проверяется». Переходит улицу в неожиданных местах, под углом проходит витрины на перекрестках, использует еще целый ряд приемов. Однако он ни разу не обернулся.

Но вот связник вывел на окраину. Здесь людей было мало, и пришлось интервал, и без того длинный, еще удлинить. Сергей не хотел рисковать. Но тут возникал другой риск — потерять связника.

Внезапно парень свернул в подворотню. Арка была высокой и полукруглой, и этот тип вроде шел мимо. Потом вдруг будто что-то вспомнил, на миг задумался и неожиданно свернул. Но вошел под арку не торопясь.

Сергей заволновался, боясь упустить связника, и быстрым шагом, почти бегом направился к арке. Пробежал под нею, слыша гулкое эхо своих шагов, и, выскакивая из нее, вдруг увидел перед собой связника.

Лицо парня было перекошено, больше ничего лейтенант разглядеть не успел.

— Пся крев!

Сергей рванулся в сторону, ожидая удара снизу, в живот, но из-за этого рывка, сделанного инстинктивно в целях самосохранения, удар пришелся в бок.

Лейтенант почувствовал легкий, почти безболезненный укол и какой-то несильный толчок в правый бок. В следующее же мгновение бок ожгло — бандит выдернул оттуда финку.

Падая вперед, Сергей расстегивал кобуру под мышкой. Парень уже вбегал в другую арку в противоположной части этого большого каменного О-образного дома. Вожняк хорошо видел бегущий силуэт в свете проема арки. Но было далеко — метров полтораста. Правый бок очень жгло, однако лейтенант упорно целился, лежа на животе, держа двумя руками пистолет и опираясь рукояткой о булыжную мостовую.

Когда связник уже свернул на выходе из арки, Сергей плавно нажал спуск. ТТ раскатисто громыхнул, и лейтенант увидел, как парень споткнулся, упал, но потом снова вскочил и, как-то неестественно согнувшись, выбежал из подворотни.

Вожняк выстрелил еще дважды вверх и опустил пистолет, когда к нему подбежали патрули...

— Не волнуйся, Сережа, все нормально. Действовал ты правильно. Ну, немного оплошал, вот и получил финку в бок. Чего мне тебя учить? Видишь, жизнь сама учит...

— Да я, Станислав Иванович, я... ну никак не хотел его застрелить... Ну никак не хотел. В ноги целился. Но далеко было, да и бежал он...

— Понимаю, Сережа, не волнуйся. Действовал ты правильно. А что свидетеля не осталось, то я уже привык.

Стреляешь ты метко. — Хохлов улыбнулся. — Я думаю, что теперь ты стал самым грозным для банды. Что ни выстрел — наповал...

Разговор происходил за плотно закрытыми дверями больничной палаты. Вожняк уже поправлялся. Пролежал всего несколько дней, ранение оказалось не опасным. Его спасло то резкое движение, и связник, целивший ножом под сердце, промахнулся.

Расследование осложнилось. Раненый Сергей не промахнулся. Связник, ковыляя, пробежал несколько шагов, выбежав из арки, упал и умер. Этот выстрел оборвал важную нить.

Оплошность, которую допустил Вожняк, повлекла за собой тяжелые последствия. Не поспеши он в эту подворотню, не напоролся бы на нож и связника бы не убил. Не хватило у Сергея всегдашней выдержки и осторожности. Всего-то чуть-чуть...

На другой день, к вечеру, в овраге на окраине нашли труп ксендза. Священник был убит выстрелом в спину.

Этот ход был понятен Хохлову, хотя предупредить его он не мог. После события со ксендзовским связником сам ксендз оказался «засвеченным». А Вороной соблюдал осторожность. Рубил концы.

23. ГОСТЬ ОТТУДА

Ветер выл и присвистывал, оглаживая снежные горы, срывая с них неукрепившийся снег и распыляя его над склонами, над соснами и елями.

Желтое ущелье дымилось снежными вихрями, завывало морозным ветром, который хватал Игната за плечи, не пуская к условленному месту.

Разведчик взобрался на гору и подошел к одинокому кресту точно в двенадцать часов пополудни.

Здесь в склоне горы как бы существовала большая и отлогая ниша. Гора немного нависала над крестом, метрах в десяти выше него, и углубление в склоне до двадцати метров шириной создавало зону, почти не заметенную снегом. Там, где стояла эта одинокая неизвестная могила, склон переходил почти в горизонталь, и невысокий бугорок в центре этой ниши служил основанием для большого и мрачного деревянного креста.

Снежные жгуты, скручиваемые ветром, вытягивались вдоль склона, вздымались клубами снежной пыли, то заслоняя, то снова открывая перед взглядом разведчика лесистый перевал через гору, стоящую напротив, ущелье между ней и горой с нишей, где Игнат ожидал сейчас таинственного посланца из-за кордона.

Но вот чуткое ухо Игната уловило сквозь всхлипы ветра посторонний звук, шаги. Они были мягкими, снег не скрипел под подошвами человека. Умел неизвестный ходить по склону почти бесшумно. Потому даже Игнат услышал шаги, когда тот подходил к нише. Конечно, и ветер сыграл в этом немалую роль. Другой человек и не услышал бы шагов даже вблизи за воем и свистом поземки.

Он насторожился, сохраняя спокойствие, и молча остался стоять у стены ниши, позади креста, лицом к неизвестному.

Тот появился, неторопливым шагом ступая по мерзлой земле ниши коваными подошвами немецких армейских сапог. Он был высок, худощав, но широкоплеч.

Игнат сразу узнал его. Из-за пасмурной и вьюжной погоды в нише было сумрачно, но острое зрение не подвело Игната. Да, это был он, «Галкин».

Разведчик никак не ожидал встретить его здесь. Даже растерялся. Но, повинуясь давней привычке, вмиг собрался, принимая решение в совершенно неожиданной ситуации.

«Галкину» оставалось до креста шагов пятнадцать. Игнат должен был пойти навстречу. Остаться у стены, значит — проявить невежливость, насторожить. Этого делать нельзя. «Галкин» может просто и внезапно бросить нож или выстрелить. И то, и другое он умеет хорошо. Он всегда очень осторожен.

Кроме того, в нише полусумрак, и он, пожалуй, узнает Игната только вблизи. Надо бы, чтобы он успел предъявить вещественный пароль. Может, что-то еще сообщит на словах. Все это важно. Этот тип — шишка немалая. И прежде — в немецкой армии, и, видимо, теперь тоже. Ирина тогда рассказала Игнату, что именно этот тип, с которым шел бой в радиофургоне, допрашивал ее. Он, этот бывший оберштурмбанфюрер — разведчик или контрразведчик. И как только он узнает Игната в лицо, то, конечно, поймет, что Игнат в банде не тот, за кого себя выдает. А едва разглядит, узнает. Профессия такая, что лица забывать нельзя.

Игнат сделал несколько шагов и встал возле бугорка с крестом. Меховой воротник куртки был поднят. Лицо оставалось в тени. «Галкин» остановился метрах в четырех по другую сторону бугорка.

«Стережется, гад...» Подходить вплотную для него рискованней. Потому что драться врукопашную умеют после войны многие, а внезапно и точно бросать нож, пожалуй, мало кто.

При таких встречах обычно рук в карманах не держат. Чтобы не настораживать друг друга. Но руки «Галкина», висящие вдоль тела, вовсе не говорят о его безоруж-ности. В одной из них наверняка нож. Этот тип осторожен, как волк.

— Скажите... Где дорога в город?

Игнат выдержал паузу секунд пять, затем изменившимся, глухим и негромким голосом ответил:

— Дорог много, а в город ведет только одна. «Галкин» кивнул и не спеша сунул руку во внутренний

нагрудный карман куртки. На нем была точно такая же, как у Игната, немецкая офицерская меховая куртка.

Игнат тоже не спеша стал доставать вещественный пароль. Обоим было ясно, что они достают из карманов — части пароля. Однако каждый должен был медленно вынимать руку из куртки. В руке мог оказаться не пароль, а пистолет...

Немец протянул Игнату на ладони орден Железный крест, у которого не хватало одного из четырех концов.

Игнат протянул навстречу руке немца четвертый, недостающий луч.

«Галкин» взял этот луч, приложил его на своей ладони к излому — все сошлось. Крест выглядел как целый.

Немец теперь стоял в полутора метрах от Игната, который, повернувшись вполоборота, умудрялся до сих пор скрывать за стоячим воротником лицо.

Но вот «Галкин» второй раз мельком глянул в глаза разведчику, на миг остановил, как бы зафиксировал взгляд. И Игнат вдруг понял, что немец узнал его. Узнал, несмотря на то, что лицо Игната наполовину заслонял воротник. Внешне в поведении немца ничего не изменилось. Но разведчик ощутил своим звериным предчувствием, что короткий пронзительный взгляд «Галкина» достиг цели.

Теперь напряжение стало предельным. Игнат стоял, как до отказа сжатая пружина, ожидая действий эсэсовца.

— Итак, вы поступаете в мое распоряжение.

— Так точно! — по-военному подтвердил Игнат и еще больше повернулся боком, провоцируя нападение немца. Если «Галкин» распознал его, то он должен попытаться немедленно ликвидировать Игната. Живой Игнат — для него ловушка.

Разведчик не ошибся.

«Галкин» сделал молниеносное движение рукой, но Игнат, ожидавший нападения, резко отклонился в сторону, подставив локоть, крутанул руку немца и выбил нож.

Финка звякнула о мерзлую землю. Игнат рванул из-под мышки пистолет, но немец ударом сапога выбил «парабеллум» из его руки. Несколько молниеносных выпадов с той и другой стороны и ответных уходов каждого от удара ребром ладони или кулаком.

Несколько секунд такого боя, и немец, в свою очередь, попытался выхватить пистолет, но его молниеносно выбил Игнат. Пистолет отлетел в сторону.

Они стояли друг против друга, выискивая удобный момент для решающего удара или захвата.

Но вот немец сделал обманное движение, Игнат будто принял эту уловку, выбросил руку вперед, но несильно, ложно, а «Галкин» метнулся, чтобы схватить руку Игната двумя руками — на излом. Однако тот резко присел и, с разворотом вставая, сильно ударил немца ногой в грудь. Ударил, что было сил! Эсэсовец упал, перевернулся через голову, отлетев метров на пять. Но мгновенно вскочил, в два прыжка выскочил из ниши и метнулся со склона вниз, кувыркаясь и скользя по заснеженному крутому спуску.

Разведчик только через несколько секунд увидел, что «Галкин» уходит. Схватив с земли свой «парабеллум», Игнат следом за немцем выскочил на край ниши. Еще секунду он потерял от неожиданности. Стрелять теперь бесполезно. Попасть в движущуюся среди снега цель на расстоянии почти трехсот метров было практически невозможно. Крутизна склона помогла «Галкину».

Игнат сунул «парабеллум» в кобуру и прыгнул следом за своим давним врагом. Скользя и кувыркаясь по склону, он сам тоже быстро спустился в пушистом и мягком снежном месиве, но его отнесло в сторону от «Галкина». На дне ущелья Игнат едва мог взглядом разыскать немца. «Галкин» уже был в километре от него. А до перевала не более восьмисот метров, за ним — граница. Упустил... Судьба свела, а он упустил.

Игнат сидел в снегу и чуть не плакал. Лыжи остались там, возле ниши. Где-то там, видимо, спрятал свои лыжи и «Галкин». Но теперь это уже неважно. Ушел эсэсман! Удрал, гад! Ничего с этим уже не поделаешь! Надо спешить в отряд, в банду. Немец туда не пойдет. Его там не знают, иначе — зачем бы нужен был пароль? Надо подобрать обе части Железного креста, упавшие на землю в нише, и уходить.

Скорей всего, он вообще уйдет обратно за кордон. Даже если у него есть явки в городе. Он не будет рисковать, раз уж пароль в руках у советского контрразведчика. Уйдет наверняка. Своя шкура стоит дорого.

24. МЯТЕЖ

Мертвое ущелье светилось и полыхало ночным холодным огнем. Игнат вернулся незадолго до рассвета, но мгла была еще плотной, и мрачное тревожное свечение Мертвого ущелья во всю разыгралось, озаряя зимний ночной лес неземным сиянием, голубоватым, дрожащим и призрачным.

Игната не было двое суток, и первый, к кому он зашел, был Касим.

— Знаешь, Игнат, тебя ждут, нервничают ребята.

— С чего это?

— Как с чего? Вороной совсем озверел. Вчера шлепнул двоих ни с того ни с сего. Как будто огрызнулись... Он их из пушки и прихлопнул. Оба из третьей роты. Так что теперь там тоже ребята на Вороного зуб имеют. Но, конечно, боятся. А дай сигнал, сразу постреляют его людей.

Игнат понимал, что опасность все-таки есть, что немец свяжется с подпольем. Исключить этот вариант полностью нельзя. Вдруг у «Галкина» на перевале запасная связь? Вполне может быть. Пойти вообще-то не должен. Но кто ж его знает... А тут и обстановка в самой банде вроде подоспела. Надо принимать решение. Сейчас. Именно сейчас! Второго случая может не быть.

— Значит, так, Касим. Сейчас иди к ротному-два.

— Он не ротный уже.

— Неважно. Иди к нему и передай, что я сказал, а он уж сам кому надо сообщит, скажи, что его люди, братья Охрименко и Семен Макаршин никуда не сбежали, а расстреляны атаманом. Трупы их в нижнем белье я покажу. Я их нашел.

— Да ну?!

— Точно так.

— Понятно. Все передам, Игнат, щас же! Сей миг!

— Стой. Это не все и не самое главное. Главное вот что: пусть все, кто с нами, будут наготове. Пусть «наши» ротные предупредят своих людей: по моему сигналу, по выстрелам, им надо сразу обезвредить самых преданных псов Вороного.

— Когда это все?

— Предупредишь сейчас. Сколько тебе потребуется времени — обойти всех?

— С полчаса.

— Тогда мы все успеем до рассвета. Так и скажи им: выстрелы будут около штаба и до рассвета. Если не сорвется ничего. Без выстрелов, без этого сигнала, ничего не предпринимать. Понял?

— Так точно!

— Иди. И мигом обратно. Я жду тебя. Как придешь, так и пойдем с тобой в штаб.

— Кого-нибудь еще возьмем в штаб-то?

— Нет, обойдемся сами. Там с атаманом человек пять, не больше.

— Все понял. Иду.

Разведчик видел, что Касим, хотя и чуток трусит идти вдвоем к штабу, но очень уж верит в него, в Игната. Это было как раз то, что нужно в такой момент.

Касим вернулся ровно через полчаса.

— Все в порядке.

— Что в порядке?

— Уже людей из трех «наших» рот расставили. А он хотел тут же в роте все объявить про «сбежавших» и снова возглавить роту.

— Я же сказал: после сигнала!

— Я и предупредил его, чтоб не дергался раньше времени. Он и притих. Поднял своих людей — человек двадцать пять. Они там сразу «воронят» перережут.

— Хорошо. Пошли.

Часовые у штаба — двое со «шмайссерами» — вежливо поздоровались с Игнатом. «Своих» двух с ранников, как назло, в карауле у штаба не было. Касим еще раньше предупредил Игната, но это уже ничего не меняло.

Этих двух верных Вороному охранников Игнат снял в течение трех секунд с помощью своего верного финского ножа. Охранники даже не успели схватиться за оружие.

В штабную избу вошли не спеша, прошли коридор, у кабинета Вороного, на кушетке в «приемной», спал адъютант. Двое часовых были у двери: один сидел, другой стоял.

— У меня срочное дело к командиру. Касим, ты подожди здесь.

Углова к атаману пропускали всегда, поэтому и сейчас он беспрепятственно прошел.

Вороной к удивлению Игната уже сидел за столом и смотрел на разведчика настороженно и пронзительно. Игнату показалось, что атаман, как волк, почувствовал опасность.

— Что случилось?

Игнат полез в карман за Железным крестом — паролем, но одновременно сунул руку в карман и Вороной. Он хорошо стрелял через карман.

Разведчик не торопясь вытянул руку из кармана и положил на стол обе части Железного креста.

Атаман уставился на эти части, как завороженный, непроизвольно вынул правую руку из кармана, потянулся к кресту, и, пользуясь этой мгновенной отвлеченностью Вороного разведчик рванул из кобуры «парабеллум»...

В следующую секунду и атаман сунул руку за пистолетом, но уже ударил выстрел.

Вороной уронил голову на стол, дверь мгновенно распахнулась, и охранник со «шмайссером», сунувшийся было в дверь, осел, получив пулю в грудь.

Тотчас же следом за Игнатовскими выстрелами грохнули два в «приемной». Это Касим разделался с адъютантом и вторым охранником. Они просто охраняли, а он-то держал палец на спуске пистолета.

Разведчик вышел в «приемную», оставив мертвого атамана. В штабе никого больше не было. Начальник штаба со своими спал в другой избе.

Игнат быстро прошел на крыльцо и пять раз выстрелил в воздух.

Буквально через несколько секунд после этого по всему ущелью загрохотали винтовочные выстрелы, очереди из автоматов. Все шло по задуманному плану.

А еще через два часа в штабе, битком набитом людьми, Игнат объявил себя командиром, приказал раздать часть отрядной казны тем, кто отличился в борьбе с «воронятами». Назначил нового начальника штаба, своего заместителя, начальника охраны, везде расставил надежных людей. И только после этого сел, чтобы успокоить взвинченные нервы, и несколько минут сидел, не шевелясь. Он глядел в одну точку, отходя от чудовищного напряжения последних суток и особенно последних часов, когда на карту было поставлено все...

Перед рассветом, во время мятежа, в банде было убито тридцать семь человек. Остальные сразу же поддержали заговорщиков.

В полдень Игнат написал о случившемся Хохлову, и, сидя в кабинете Вороного, спокойно зашифровал донесение, не спеша листая томик стихов Тараса Шевченко,

Надо было отправлять к тайнику Касима. Сам Игнат не мог теперь отнести шифровку. Ему нельзя было оставлять банду. Он писал:

«Встречал гостя из-за кордона, им оказался «Галкин». Он скрылся. Вороной убит. Банду возглавляю я. Прошу подготовить гарантии руководства, что никого из добровольно сдавшихся не тронут. Только после вашего подтверждения смогу дать им мое честное слово. Серый».

ЭПИЛОГ

Зеленые валы с бело-сиреневыми гребнями, робко шурша, накатывались на отлогий берег, ворочаясь, ползли. Но докатившись до крутой скалы, внезапно вскипали и, словно прорывая долго сдерживаемую свирепость, с грохотом крошились о серый и красный гранит.

Игнат стоял над обрывом, с удовольствием впитывая ноздрями и всем существом мокрый дух Белого моря.

Волны то утихали, то снова бесновались под скалой, словно напоминая о бурных и стремительных рейдах и схватках. О победах и потерях, так же уходящих вдаль, как этот морской горизонт.

Снова стоял сентябрь. И так же, как тогда, в сорок третьем, срываясь, кружили над скалами и валунами последние листья ольхи и березы и ложились на остывшую землю безмолвно и покорно.

За пять лет здесь ничего не изменилось. Такими же серыми и крепкими оставались валуны на побережье. Так же, как прежде, крутые скалы берега отсвечивали алым солнцем заката, но только зарос мхами и травами блиндаж немецкой зондеркоманды. Да немного подгнили бревна в доме покойного старика Лихарева. Теперь в этом доме жил Игнат Углов.

Поначалу пришлось потрудиться, подправить дом, обустроиться.

Игнат посадил рябинку у могилы старика, обновил деревянный крест, сделанный тогда второпях. Затем долго и аккуратно приводил в порядок огород и жилье. Непривычно было поначалу, ведь он не занимался возделыванием земли. С самой ранней молодости, что была до того рокового часа, до войны.

Увлекала охота. Это-то было привычно и радостно. Помор еще оставался в полной силе, хотя по своим собачьим годам находился уже далеко не в юном возрасте.

Игнат нашел Помора в Архангельске, у той самой хозяйки, которой оставил его, уходя на фронт. Пес встретил Игната как родного, несмотря на то, что практически и не жил с ним рядом. Но все понимал. И радостно визжал, бросаясь навстречу своему новому, хотя теперь уже давнему другу. Когда же Игнат переселился в Лихаревский дом, а пес вернулся в свою будку, что стояла рядом с будкой погибшей Белки, то вдруг затосковал. Несколько дней Помор не ел, ходил подавленный и хмурый, часами сидел у могилы старого охотника, лежал.

Но постепенно жизнь взяла свое. Рано или поздно, а жизнь свое возьмет. Помор стал ходить на охоту с новым хозяином, быстрым и хорошим охотником. Но Помора очень тревожила близость его хозяина с волком.

После того, как Игнат и Помор поселились в Лиха-ревском доме, к нему стали наведываться волки. Они появлялись ночью и неподалеку от дома выли. В первую же такую ночь Помор ожидал, что новый хозяин выйдет с карабином, как это всегда делал старик Лихарев, и прогонит волков. Но к великому удивлению пса Игнат поспешил на двор без оружия. Помор, как полагается, двинулся рядом, но, когда хозяин вдруг встал посреди двора и завыл волком, пес в ужасе попятился. Он не раз слышал прежде, как старый его хозяин подражает волчьему вою. Но тут было совсем не то. Новый хозяин не подражал. Он выл по-настоящему, выл волком. Помор отчетливо слышал в его вое грозные дикие интонации голодного и вольного зверя. Это выл волк... Но это ведь был хозяин. Пес его видел и чувствовал острым своим чутьем...

С той первой ночи волки часто по ночам приходили сюда, но Помор теперь не выходил со двора вслед за хозяином. Прятался в избе или в своей будке, хотя и там, и там ему было страшно.

Он хорошо помнил ту давнюю встречу с огромным хромоногим волком, который не тронул его, пса, потому что человек не позволил. Этот человек — его нынешний хозяин. И Помор своим собачьим умом соображал, что тот самый волк-вожак и приводит свою стаю к их дому. Приходит, чтобы пообщаться с человеком, с новым хозяином этого дома. Это было странно и непонятно. Но это было так. Волки-враги, но они приходили сюда не для нападения. Это Помор понимал. Ведь он немало повидал на своем веку, как и полагается, бывалому и уже немолодому охотничьему псу.

У Хромого была семья из девяти волков, не считая его самого. Игнат всех их видел издали. Подруга Хромого — красивая матерая волчица лет четырех-пяти от роду, с озлобленной настороженностью смотрела, как отец-вожак оставлял стаю в стороне и подходил вплотную к хозяину и тот трепал его по загривку и разговаривал с ним. Рядом с волчицей стояли прибылые, переярки и два крупных самца-трехлетки. Все они с интересом и тревогой смотрели на необычные действия отца-волка. Но оставались там, где он приказал. Ослушаться его не смел никто.

Хромой заметно взматерел, и волосы на его холке поседели. Он радостно смотрел на Игната и при каждой встрече будто хвастался своей сильной и красивой стаей, как бы выставляя ее напоказ Игнату в тридцати-сорока шагах от него.

По приказу вожака волки «не замечали» Помора, который сперва отчаянно лаял, ожидая поддержки хозяина, но потом, не видя такой поддержки, чаще всего при появлении волков не выходил из избы. Игнат гладил его, успокаивал, но в избе оставлял, когда сам шел навстречу Хромому.

Так или иначе жизнь в лесном домике налаживалась. Почти ежедневно человек и собака ходили в глубь тайги на охоту. Иногда ночевали в лесу, задерживались на два-три дня.

К осени все плоды крестьянских земледельческих трудов были убраны: картошка, овощи, зелень — все уже лежало в погребе и кладовой, запасенное на долгую зиму. Кое-что уже было заготовлено из лесных продуктов: грибы, ягоды, а также травы, которые Игнат заваривал в чай. И теперь большая часть времени приходилась на охоту.

Помор и, в особенности, Игнат как бы старались насытиться диким лесом, по которому истосковались живые их души. Тайга звала и манила, и Игнат не мог надышаться ее запахами, духом мхов и беломорской волны. Запахами и ароматами мирной тайги и мирного моря, где не было постоянного напряжения военных будней, ежесекундной тревоги и чувства смертельной опасности. Тайга сейчас имела особый запах. Запах мирной жизни. Запах дикой воли и покоя.

Однажды Игнат сходил в свое прежнее логово, где жил когда-то вместе с Хромым, и целый день приводил пещеру в порядок. Он уже бывал здесь этим летом, но теперь вдруг решил прибраться. Подновил загородку и дверь, подмел пещеру. И сам не знал, зачем сделал это. Это даже ему самому показалось странным. Но вот сделал и все...

По определенным дням — раз в неделю, к берегу причаливал катер. Игнат встречал его. Еще затемно вместе с Помором он выходил из дому и ожидал катера, сидя у костра на берегу моря. С почтой передавали газеты, иногда — записки из госохотинспекции, где теперь Игнат числился егерем. Редко приходили письма.

Ему писали фронтовые друзья, сослуживцы. Писали Топорков и Матюшин. Писал Касим, упорно приглашая его в гости к себе, на Украину. Писал Хохлов. Он, как и прежде, был с головой в разведке, и письма его были немногословными. И в каждом он напоминал Игнату, что если тот соскучится по работе, то дело для него есть всегда и в любую минуту.

Однажды Игнат получил письмо от Наташи. Оно было радостным и немного грустным. Бывалая летчица очень радовалась, что нашла наконец адрес Игната, писала о себе, прислала фотографию: она в центре — с двумя своими малышами-близнецами на руках, и рядом — муж, летчик-испытатель. Теперь она работала в конструкторском бюро авиационного завода за тысячи километров отсюда, от архангельской тайги. В письме чувствовалась легкая грусть. Может быть, о том, что судьбы ее и Игната разошлись.

Еще он вел переписку с Министерством обороны — искал отца. Но никак не мог найти. Пропал без вести и все! Никаких следов.

...В это утро Игнат, как обычно, ждал почтового катера. Он смотрел на зеленые пенистые валы моря, ощущая грудью упругость ветра, и думал, что зря пришел на побережье. Катер сегодня не придет. Слишком свежа погодка для старенького почтового катера, да и срочного ничего нет для такого рейса. Волна немного разыгралась, так отложат почту до следующей недели. Чего на этом старом корыте рисковать? Не война ведь.

Помор весело метался по берегу, будто играя с ветром и ловя вылетающую на берег пену прибоя. Казалось бы, немолодой пес, а играет и резвится, едва придет на берег. Видать, не зря старик Лихарев окрестил его Помором.

Игнат окликнул собаку и двинулся в глубь тайги. Однако пройдя десяток шагов, остановился. Чуткое ухо уловило рокот мотора. Игнат насторожился и быстро вернулся к берегу.

Сквозь шум прибоя отчетливо слышался двигатель военного корабля. Не катера-почтовика, а военного корабля.

Игнат тревожно смотрел на море, когда из-за недалекого мыса на полном ходу вышел малый охотник и, сбавляя обороты, направился к берегу. Он не мог, конечно, пришвартоваться к крохотному причалу, куда всегда подходил почтовик, да и не подойти ему к берегу из-за глубокой осадки.

Корабль встал на якорь в ста метрах, и шлюпка, взлетающая на широких и отлогих валах, двинулась к берегу, к Игнату, одиноко стоящему на причале.

— Здравствуйте, товарищ Углов!

— Здравия желаю, товарищ капитан-лейтенант! Молодой высокий моряк в кожаном форменном

реглане спрыгнул на берег с борта вылетевшей на мель шлюпки.

Корабль подошел сюда впервые, и Игнат не знал этого офицера. Но тот, видимо, был уверен, что никого, кроме Углова, здесь не может быть.

— Я, товарищ Углов, выполняю поручение разведотдела флота. Мне приказано вручить вам вот этот текст. Он был передан из Москвы шифром на ваше имя.

Капитан-лейтенант протянул Игнату конверт.

«Вам необходимо срочно явиться ко мне. Хохлов».

Игнат дважды прочитал сообщение, в тексте — никаких намеков на причину вызова.

— Больше ничего, товарищ капитан-лейтенант?

— Больше ничего. Но я должен добавить, что мы вас будем ждать два с половиной часа.

— Разве я должен отбыть с вашим судном?

— Конечно!

— Сейчас?

— Да. Через два с половиной часа. Вы, как мне объяснили в разведотделе, должны успеть за это время собраться.

Игнат с минуту помолчал.

— Сначала в Архангельск?

— Сначала в Архангельск,— подтвердил моряк.

— Это хорошо. Мне надо туда переправить собаку. Помора моего.

— Понятно.

— Ну, мы с Помором пошли собираться.

— Хорошо. Ждем.

На другой день к вечеру Игнат уже сидел в кабинете полковника Хохлова и пил с ним крепкий горячий чай.

Игната встречали на машине разведуправления прямо в аэропорту. Его удивило, что путь на машине по Москве был чуть ли не дольше, чем полет от Архангельска до Москвы.

— Вот такие дела, лейтенант Углов.

— Кто ж тебя просил представлять меня к званию?

— Извини, Игнат, у тебя не спросил разрешения...

— Но я же свое отслужил и больше не хочу. Ты же знаешь, Станислав Иванович!

— Знаю. И не настаиваю. Не хочешь, так останешься лейтенантом запаса.

— Так ты за этим меня и вызвал? Только за тем, чтобы сообщить о звании, от которого я отказался еще в сорок четвертом?..

— ...А если согласишься, то трехмесячные спецкурсы в Москве, а потом...

— Да не соглашусь я, ты же знаешь!..

— Хм... Нет, не знаю! Точнее, знаю, что согласишься. Почти уверен.

— Да ну? — Игнат смотрел на Хохлова с иронической улыбкой.

— Вот так, Игнат! У меня ведь для тебя кое-что есть. Между прочим, аргумент. И, по-моему, очень веский.

— Какой-такой еще аргумент?

— А вот он...

Хохлов отворил дверь, и Игнат увидел на пороге Ирину.

Его фронтовая радистка Ира Тулегенова стояла в дверном проеме кабинета полковника Хохлова. Она была бледна, насколько это можно было заметить на ее смуглом лице. Она улыбалась и молча смотрела на Игната.

Они обнялись.

— А я тебя искал все эти годы.

— И я...

— Но все получал отказы. Не мог найти...

— И я не могла, а меня нашел Станислав Иванович...

— Спасибо тебе, Станислав Иванович! Хотя ничего ты не делаешь без умысла. Даже для друзей не делаешь...

— Ну, Игнат, ты тут перегибаешь немного. Для друзей делаю. Без умысла. Хотя и разыскал я Иру по твоей просьбе, но все-таки умысел тут только потом появился. В общем, так: трехмесячные спецкурсы, язык там и кое-что еще. Ну и потом — в одну не очень далекую страну. Официально.

— В качестве кого?

— В качестве мужа и жены.

— А... как?..

— А вот так. Расписаться можете хоть сейчас. Согласны?

Ирина плакала и сквозь слезы кивала головой. Игнат, смущенно улыбаясь, сказал:

— Согласен.

— Ну вот, а ты говорил, что не согласишься.

— Теперь уж деваться некуда.

— Вот так, лейтенант.

— Станислав Иванович... А специализация-то какая будет у нас? Что делать будем? Войны-то нет,, а мы — разведчики.

— Разведчики, Игнат, не только воюют. Вот и ты не будешь воевать на сей раз. А будешь делать нечто другое.

— А Ирина?

— Ирина будет, как и прежде, при тебе. Только уже не в качестве радистки. А в качестве жены, ну и... в общем, не все сразу. Узнаешь потом, Главное — жизнь продолжается. У тебя и любовь, и разведка — все теперь будет вместе. В общем, на сегодня хватит. Отдыхайте, ребята, до завтра. На этом сегодня мы поставим точку...

Content

Виктор Потиевский.
«Мертвое ущелье».

ОТ АВТОРА

Часть 1. ТАЙНЫЙ БЛИНДАЖ

1. ДВОЕ В ПЕЩЕРЕ

2. «ВЕГА»

3. НОРЫ НА ПОБЕРЕЖЬЕ

4. НОЧНОЙ ЗОВ

5. ОЖИДАНИЕ

6. СТРАННЫЕ СЛЕДЫ

7. ВИДЕНИЕ ОГНЯ

8. ОПАСНОСТЬ

9. КОРОТКАЯ СХВАТКА

10. НЕЗВАНЫЙ ГОСТЬ

11. РЕШЕНИЕ

12. ПУТЬ К РАЗГАДКЕ

13. СЛЕДОПЫТ ГОТОВ К БОЮ

14. НЕВИДИМАЯ НИТЬ

15. НА ПОДСТУПАХ К ЛОГОВУ

16. СЛЕЖКА

17. ГЛАЗА ДЬЯВОЛА

18. ТЯЖЕЛЫЙ НОЖ ФОГЕЛЯ

19. ДВА ВЫСТРЕЛА

20. СТРАХ

21. ПОСЛЕДНЯЯ ШИФРОВКА

22. СТРЕЛА С КАМЕННЫМ НАКОНЕЧНИКОМ

Часть 2. БРАТ ВОЛКА

1. ВЗРЫВ

2. КАРЬЕРА ХАРТМАНА

3. СКРЫТЫЕ СЛЕДЫ

4. НЕМЕЦКАЯ ЛОШАДЬ

5. ПОДОЗРЕНИЕ

6. МОЖЖЕВЕЛОВЫЙ ЛУК

7. «КОРОЛЕВИЧ»

8. БРАТ ВОЛКА

9. ЗАДАНИЕ

10. ДВА ЛЕЙТЕНАНТА

11. ДИВЕРСИЯ

12. ПАУТИНА

13. «ЯЗЫК»

14. УБИЙСТВО

15. ЧУЖАЯ КРОВЬ

16. ОБЛАВА

17. РАСШИФРОВАННЫЕ ИНИЦИАЛЫ

18. СЕРАЯ ПАДЬ

19. НАХОДКА СЕДОГО ВОЛКА

20. ТРИ НОЧНЫХ КОСТРА

Часть 3. ДУЭЛЬ

1. ЧЕРНЫЕ КЕПКИ

2. СЕРЖАНТ ИРИНА

3. «МЕРТВАЯ ГОЛОВА»

4. ЛАГЕРЬ

5. ПЕРЕХВАТ

6. ДОПРОС

7. ПУСТЫЕ НАРЫ

8. ЛЕСНОЙ ГОЛОС

9. КОМАНДАРМ

10. СОБАКИ

11. ТРЕТИЙ БЛОК

12. ДЕСАНТ

13. «ОЛЬХА-7»

14. ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

15. ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОЙ ФОРМЕ

16. АХАЛТЕКИНЕЦ

17. ЗАПАСНОЙ ВАРИАНТ

18. ЗАЖИГАЛКА

19. ПОСЛЕДНИЙ ГРУЗОВИК

20. НОЧНОЙ ТРОФЕЙ

21. ДУЭЛЬ

22. ПОИСК

23. МОСТ

24. ФУРГОН С АНТЕННОЙ

25. КЛЮЧ

26. ЛИЦОМ К ЛИЦУ

Часть 4. МЕРТВОЕ УЩЕЛЬЕ

1. СУДЬБА ПОЛЬСКОГО КАПИТАНА

2. АТАМАН ВОРОНОЙ

3. ТАЙНИК

4. ОРГАН

5. НЕ ГУБИ ДУШУ ЗРЯ

6. ГОСТИНИЦА «КАРПАТЫ»

7. ПРОВОКАЦИЯ

8. РОЗОВЫЙ ОБЕЛИСК

9. ПРОСЬБА

10. СТАВНИ

11. МОЛИТВЕННИК

12. ЛЕЙТЕНАНТ ИЗ КОНТРРАЗВЕДКИ

13. ИГРА

14. ИСПОВЕДЬ

15. ВОЛК

16. ПОКУШЕНИЕ

17. КТО ЭТА ЖЕНЩИНА?

18. ПРЕДЧУВСТВИЕ

19. ЗОВ ШИРОКОГРУДОГО

20. БЕРЕГИСЬ ВОРОНА

21. КРЕСТ

22. ВЫСТРЕЛ

23. ГОСТЬ ОТТУДА

24. МЯТЕЖ

ЭПИЛОГ