Михаил Делягин

Кризис человечества: выживет ли Россия в нерусской смуте

Ларисе Лебедовской и Кириллу Солонину, в гостеприимном доме которых была написана основная часть этой книги

Предисловие

Мир разбегается; добро бы еще из-под рук — из-под мозгов.

Происходящие изменения настолько быстры и неожиданны, что все силы уходят на их осмысление по отдельности.

На осознание их в комплексе не остается возможности ни у кого, — а это значит, что победителем в мировой гонке станет тот, кто первым сможет посмотреть на мир в целом.

Взглянуть как бы со стороны и ответить на вопрос: «Так что, черт возьми, у нас здесь происходит?»

Частичные ответы, касающиеся фондового рынка, проблем потребления или ремонта подержанных телефонов, больше никому не нужны. По степени адекватности они напоминают счет ангелов на острие иглы в окопах Второй мировой.

Нужен целостный взгляд и рождаемые им целостные ответы, потому что домохозяйки, президенты и банкиры спрашивают об одном и том же.

И они оказываются равны между собой по крайней мере в одном: им некому ответить.

А тех, кто не сможет найти ответа на главные вопросы времени, разорвет — процессы общественного развития разрушат их целостность, и комфорт не поможет: придется, как Алисе в стране чудес, устраивать видеоконференции с собственными ногами.

Но что я о результатах? — не только результаты, не только обобщение нынешних разнородных процессов, нет — даже по отдельности многие из самих этих процессов остаются скрытыми, непонятными и в самом лучшем случае просто непонятыми.

Мои друзья и враги, сидящие на разных континентах и в соседних квартирах, разделенные своими ценностями надежнее, чем колючей проволокой лагерей и границ, как и все мы, видят лишь эти отдельные процессы, хотя участвуют в едином процессе перехода человечества в новое качество.

А ведь их мало понять по отдельности — чтобы выжить в глобальной конкуренции (а для этого надо победить в ней, меньшего не хватит), надо обобщить их.

Данная книга не претендует на полное обобщение происходящего.

Она не дает окончательных ответов. Ее цель — описать и сопоставить хотя бы основные ключевые изменения современного человечества. На этой основе можно выявить ближайшую, неизбежно временную «точку равновесия», в которой стабилизируется человечество, и на основе понимания траектории движения к ней выработать «правила поведения» России, минимизирующие ее затраты при объективно обусловленном движении и позволяющие «выжать» из него все, что можно.

К настоящему времени человечество вошло в целый ряд разноуровневых и, возможно, разнонаправленных трансформаций. Их суть заключается в приспособлении внутреннего устройства человечества к новым, информационным технологиям, в ходе которого меняются все без исключения общественные установки и институты (от семьи до межгосударственной конкуренции), соответствующие прежнему, индустриальному технологическому базису.

Не только последствия, но зачастую и направления этих трансформаций остаются неизвестными для основной части не только населения, но и управляющих систем.

Наиболее важным представляется то, что распространение компьютеров, делающих сложные логические построения общедоступными, качественно снижает социальное и конкурентное значение логики.

Соответственно, происходит повышение роли творческого, образного мышления. Поскольку это мышление в целом более характерно для женщин, вероятным следствием станет рост их влияния на принятие как общественно значимых, так и массовых решений и, соответственно, повышение социального статуса.

В то же время сложность воспитания наиболее важных, творческих способностей биологизирует социальную конкуренцию: успех в ней в значительно большей степени становится связан с наличием или отсутствием врожденных способностей к творчеству.

Информационные технологии в силу своей сверхпроизводительности (по сравнению с индустриальными) нуждаются в значительной части населения исключительно как в ресурсе сбыта, но не производства. Результат их распространения — процессы десоциализации, то есть ликвидации «среднего класса» путем его люмпенизации, раздробления и превращения в разрозненные сообщества, функционирующие по биологическим, а не социальным законам. Это разрушает как экономическую основу современной цивилизации (так как люмпенизированный «средний класс» существенно сократит свой спрос), так и ее политический стержень — демократию. Ведь непонятно, кому будут служить демократические институты при уходе из-под их ног самой почвы демократии — «среднего класса». С другой стороны, неясны и будущие способы удержания в подчинении его люмпенизировавшихся представителей.

Эти же технологии стимулируют рост внутреннего разнообразия и, соответственно, дезинтеграцию обществ, особенно мультикультурных.

Информационная революция, рост значения творческого труда и распространение технологий формирования сознания сделали несоответствующими новой реальности, а значит, неадекватными и неэффективными традиционные принципы системы управления. Тем самым перестал соответствовать объективным потребностям современного человечества весь оформленный еще Вестфальским миром способ его организации, в том числе и демократия в ее традиционном западном понимании.

Благодаря качественному упрощению коммуникаций с началом глобализации сформировался и, что не менее важно, полностью осознал себя глобальный господствующий класс — интернациональная олигархия, или «новые кочевники».

Этот класс развил понятие индивидуальной и групповой свободы до исторического предела, переходящего в несовместимый с сохранением человечества абсурд. В частности, он не привязан прочно ни к одной стране или социальной группе и не имеет никаких внешних для себя обязательств. В результате освобождения, эмансипации от остального человечества этот господствующий класс враждебно противостоит не только экономически и политически слабым обществам, разрушительно осваиваемым им. Он с несгибаемой принципиальностью противостоит и любой национально или культурно (и тем более территориально) самоидентифицирующейся (и уже этим обособляющейся от его контроля) общности как таковой.

Нараставшая на протяжении всей второй половины XX века интеграция вновь, как и в начале этого века, превысила управляющие возможности человечества, что делает неизбежным «шаг назад» — регионализацию.

В политике она выразится в биполярной системе, основанной на противостоянии США и Китая с Евросоюзом, Японией, Индией и, возможно, Россией в качестве совокупного балансира.

В экономике процессы регионализации вызовут переход от финансовой системы, основанной на долларе как мировой резервной валюте, к системе конкурирующих валютных зон, каждая из которых будет иметь свою резервную и расчетную валюту (доллар, евро, юань и, возможно, какие-то еще).

Однако регионализация может быть лишь промежуточным этапом трансформации человечества. Ведь фундаментальная причина развертывающейся сейчас глобальной экономической депрессии намного глубже кризиса управления интеграцией, который порождает регионализацию. Причина глобальной депрессии — загнивание глобальных монополий в результате их победы над сдерживавшей и тем самым поддерживавшей их (в рамках диалектического единства и борьбы противоположностей) силой в лице Советского Союза.

Выход из этой депрессии требует преодоления глобального монополизма. Поскольку источник внешней конкуренции для глобального рынка принципиально отсутствует, единственный выход — смена технологического базиса.

Однако необходимый для этого технологический рывок заблокирован не только сознательным и бессознательным сопротивлением глобальных монополий, для которых он будет означать уничтожение в их современном виде.

Не менее важным фактором сохранения глобального монополизма служит резкое ослабление, почти исчезновение внеэкономических мотиваций (идеологий) управляющих систем, которое блокировало принципиально внеэкономический процесс создания качественно новых технологических принципов, то есть остановило технологический прогресс. То, что мы сейчас принимаем за него, — совершенно иное явление: не создание новых технологических принципов, но коммерционализация таких принципов, наработанных еще во время «холодной войны».

Блокирование технического прогресса сохраняет глобальные монополии, разложение которых уродует развитие всего современного человечества.

Прежде всего, оно создает угрозу формирования под давлением разлагающегося глобального монополизма депрессивных форм организации человеческих обществ и человечества в целом. Окостенение же глобального монополизма, его борьба за самосохранение, какое-то время неминуемо успешная, чревато чрезмерной болезненностью и, возможно, даже катастрофичностью его разрушения (когда придет время) под влиянием распространения новых технологий.

На этом фоне растут системные риски человечества в целом (ухудшение генофонда, выход на все большие природные ограничения), что в принципе делает возможным его деструкцию, значимую примитивизацию его внутренней организации, то есть десоциализацию уже на планетарном уровне, а не только в рамках отдельных обществ.

Введение. Бег во все стороны

При всей своей эффектности глобальный финансовый кризис — лишь внешнее проявление значительно более глубокого и масштабного, практически всеобъемлющего изменения человечества. Ближайшая аналогия — относительно незначительные высыпания на коже, которые могут быть признаком глубочайших внутренних изменений организма.

Это изменение вызвано формированием нового технологического базиса: индустриальные технологии надстраиваются и преобразуются информационными. В результате все общественные отношения, адекватные старому технологическому базису, начинают трансформацию, приспосабливаясь к новому технологическому базису. Сегодня он выглядит опирающимся на информационные технологии, и мы будем использовать именно этот термин, — однако нет уверенности, что его принципиальная трансформация закончилась и что информационные технологии не являются предвестником еще невидимого нам нового технологического уклада.

Человечество начало глобальный переход к качественно новому состоянию, к принципиально иной организации самого человеческого общества, чем та, к которой мы привыкли и с которой традиционно отождествляем себя.

Масштабность этого перехода трудно переоценить: изменению подвергаются буквально все стороны нашей жизни.

И поскольку мы склонны воспринимать их по отдельности, обособленно друг от друга, этот глобальный, всеобъемлющий переход является для нас всего лишь волной разнообразных и крайне слабо (либо вовсе не) связанных друг с другом кризисов.

Между тем глубокая взаимосвязь различных «отраслевых» кризисов представляется очевидной. Нежелание обнажить и исследовать эту взаимосвязь вызвано не только все еще отраслевым характером знания, жестко противодействующим тем самым комплексному подходу. Главная причина интеллектуальной беспомощности — страх обнаружить, что кризисы носят более глубокий характер и требуют от нас больших изменений, чем те, которые мы готовы признать. Стремясь к самосохранению, обыденное сознание (в том числе массовое) инстинктивно преуменьшает масштабы изменений, фокусируясь на относительно немногом неизменном.

Мы не столько «не видим за деревьями леса», сколько боимся его увидеть — потому что подозреваем: он будет опасным и потребует жертв, о которых мы не хотим и думать. В любом случае он будет новым — и уже поэтому неудобным. А это пугает сознание, отравленное привычкой к комфорту.

Эта естественная человеческая слабость обессмысливает всю антикризисную политику. В самом деле: не желая думать о направлении перехода человечества (и, кстати, не желая признавать даже сам факт этого перехода), управляющие системы подчиняют все свои усилия заведомо обреченным на неудачу попыткам вернуться в прошлое, войти второй раз в привычную, удобную и хорошо изученную реку.

В результате в самом лучшем случае объективно обусловленные изменения удается лишь слегка притормозить. Обычно же настойчивые и неадекватные попытки вернуться в благословенное прошлое усугубляют разрушительность стихийно протекающего перехода.

Развитая часть человечества, уверовав в неизменность роста своего благосостояния (хотя этого роста для большинства населения развитых стран уже давно не наблюдается), категорически не хочет даже признавать главной задачи современной цивилизации, поставленной перед ней всем объективным ходом ее развития. Эта задача, насколько можно судить сего — дня, состоит в:

1. Определении направления комплексного перехода, в котором находится человечество.

2. Выявлении хотя бы основных характеристик следующей «зоны стабильности».

3. Соотнесения всех совершаемых сознательно действий с задачей наиболее быстрого и безболезненного достижения этой «зоны стабильности» (а при возможности — нее гуманистической трансформации). Это самовлюбленное нежелание развитых стран мира, и даже США и Китая, считаться с объективным характером собственного развития дает России нежданное конкурентное преимущество.

Ведь, даже только приступив к решению этой задачи, она, в каком бы плачевном состоянии ни находилось бы ее внутреннее устройство, без каких бы то ни было дополнительных усилий, объективно станет интеллектуальным лидером всего современного человечества. Соответственно, она сможет заняться наиболее выгодным бизнесом: насаждением наиболее соответствующих собственным интересам норм и стандартов поведения как на макро-, так и на микроуровне. (Не стоит забывать, что после краха коммунистической идеологии этот бизнес был глобальной монополией США, во многом обусловившей их могущество и благосостояние.)

Данная работа представляет собой попытку начать этот интеллектуальный процесс, описав в традиционном понимании — в виде отдельных, лишь отчасти связанных между собой, кризисов — основные направления перехода со — временного человечества.

Следующие задачи, остающиеся за рамками настоящей книги, заключаются в анализе взаимодействия описанных кризисов и затем в изучении взаимодействия их возможных результатов, которое и создаст будущую «зону стабильности».

Существенно, что, поскольку мы находимся лишь в самом начале этого пути, мы можем выделить лишь некоторые его направления. Они проявляются первыми и сегодня кажутся нам ключевыми, возможно, лишь в силу своей очевидности, наглядности, а порой и болезненности. Нет никакой гарантии того, что через некоторое время, по мере прояснения общей картины, они не окажутся второстепенными или даже вовсе случайными, не имеющими отношения к развертывающимся фундаментальным процессам: к этому надо быть готовым не только исследователям глобального перехода человечества, но и читателям настоящей работы.

Глава 1. Информационная революция ломает системы управления

Структура и в целом способ организации человеческого общества определяется системой его управления. На двух максимально отстоящих друг от друга уровнях — с одной стороны, семей и местных сообществ, а с другой, всего человечества в целом — оно принимает характер самоуправления.

Между тем системы управления человечества в их современном, привычном нам состоянии оказываются все менее дееспособными. На наших глазах и с нашим невольным участием ее неотвратимо разрушает и трансформирует технологический прогресс, наиболее концентрированным выражением которого сегодня все еще выступает информационная революция.

1.1. Слишком много «умников» и информации

Информационный взрыв, связанный с распространением персональных компьютеров и объединением их в Интернет, уже второй раз в документированной части истории человечества — после изобретения книгопечатания Гутенбергом — качественно и в сжатые сроки увеличил объем и скорость увеличения имеющейся информации.

Это имело естественные социальные последствия: качественно же увеличилось и количество людей, самостоятельно задумывающихся на абстрактные, то есть не имеющие отношения к текущим нуждам практического выживания, темы.

Существенно, что знания этих самостоятельно мыслящих людей, естественно, ограничены. В результате при анализе не связанных с их повседневным опытом проблем они, как правило, приходят к ошибочным выводам, — которые тем не менее дороги их сердцу, как дорого нам все, являющееся продуктом наших непосредственных усилий. Поэтому устаревшая и стремительно отрывающаяся от жизни система управления уже не в состоянии переубедить этих «новых мыслителей» в ошибочности их рассуждений, в том числе и в критически важных с точки зрения развития общества вопросах. Это является одним из неотъемлемых, а с практической точки зрения — и наиболее серьезных проявлений ее кризиса.

Как и во времена распространения книгопечатания, сложившиеся в прошлой реальности системы управления (включая официальную науку, выродившуюся из поиска новых истин в подтверждение нюансов истин старых) не могут переработать такой объем информации и «переварить» такую массу относительно самостоятельно мыслящих людей. В результате они начинают «сбоить», вызывая общественные катаклизмы, в горнилах которых и выковывается новая система организации человеческого общества. В прошлый раз это были Реформация и чудовищные религиозные войны (стоит напомнить, что в ходе Тридцатилетней войны население Германии сократилось вчетверо), увенчавшиеся Вестфальским миром, выработавшим современный тип государства.

Как будут развиваться текущие события, пока не ясно — ясно лишь, что основные предпосылки для переформатирования человеческого общества в основном уже сложились.

1.2. Логика теряет значение

Повсеместное применение компьютеров качественно повышает значимость творческого труда, связанного с внелогическим мышлением, основанным не на последовательных логических

умозаключениях, а на озарениях, на мышлении не последовательно вытекающими один из другого тезисами, но отдельными образами.

Причина проста: компьютер предельно формализует логическое мышление и доводит его до совершенства, объективно недоступного обычному человеку, — примерно так же, как калькулятор доводит до совершенства использование непростых, в общем, арифметических правил. Поколение нынешних сорокалетних еще застало время, когда учителя в школах категорически запрещали использование калькуляторов, чтобы школьники сами научились умножать и делить «в столбик». Однако сегодня это умение практически не востребовано: арифметические функции значительно лучше и надежнее человека выполняет калькулятор, а человеку остается лишь правильно сформулировать задачу.

Таким образом, калькулятор убил арифметику как предмет изучения и поле для конкуренции. Точно так же компьютер уже в обозримом будущем — скорее всего, в ближайшее десятилетие — поступит с формальной логикой.

Эпитафия изобретателю знаменитого револьвера гласит: «Господь бог создал людей, а полковник Кольт сделал их равными». Интернет, как когда-то револьвер Кольта, тоже практически уравнял людей: уже не по их физическим силам, но по доступу к информации. Вскоре персональный компьютер уравняет их и по логическим способностям, а точнее — по возможности использования логических операций.

Это будет означать, что человек вынужден будет сконцентрировать свои усилия на принципиально недоступной компьютеру компоненте мышления, в которой сохранится «человеческая монополия», — мышлении не логическом, но творческом. Соответственно, и конкуренция людей в рамках тех или иных коллективов и целых обществ будет вестись на основе преимущественно не логического, а творческого мышления.

Это означает, что наибольшего успеха в конкуренции — как внутри обществ, так и в глобальном масштабе, — будут достигать творческие люди и коллективы, в которых доля таких людей будет максимальна, а сами они будут играть наиболее значимую роль.

И все бы ничего — согласитесь, что предыдущий абзац звучит вполне невинно и политкорректно, — если бы не общеизвестный медицинский факт: творческие люди по типу своей психологической организации, как правило, являются шизоидами.

Да, конечно, отнюдь не шизофрениками, — это совершенно разные термины для обозначения различных состояний, — но к творческому труду максимально приспособлен, скажем так, неуравновешенный тип личности. Это оборотная сторона медали. И простые статистические данные о характере и жизненном пути творческих людей в самых разных сферах общественной жизни подтверждают это весьма убедительно.

А вот теперь напомним, что ночной кошмар любого управленца: трудовой коллектив (если вообще не стая) шизоидов — станет в условиях отнюдь не далекого будущего объективным требованием повышения эффективности и конкурентоспособности!

Понятно, что сегодняшние системы управления, сформировавшиеся в прошлой реальности, определявшейся не информационными, но индустриальными технологиями, в принципе не соответствуют этим условиям. Мы можем утешать себя тем, что «потребность рождает функцию» и, соответственно, управляющие системы приспособятся к новым требованиям, кардинальным образом изменившись (правда, вопросы цены, длительности и разрушительности этого изменения остаются открытыми).

Однако, поскольку именно система управления непосредственно задает принципы организации человеческого общества и саму его структуру, принципиальное изменение ее характера будет означать и принципиальное изменение самого общественного устройства, — а значит, и всей нашей жизни.

//__ * * * __//

Со спекулятивной точки зрения представляется безусловно интересным гендерный аспект рассмотренного процесса: наличие двух выраженных типов мышления — мужского, ориентирующегося в основном на формальную логи — ку, и женского, оперирующего преимущественно образами (это различие, в частности, выражается афоризмом «мужчина узнает, женщина знает»).

Качественное повышение роли творческого, образного мышления автоматически повысит и социальную роль женщины, — возможно, вплоть до завершения длительного периода мужского доминирования и возникновения «второго матриархата».

1.3. Воспитание — ничто, способности — все?

Способности к творчеству в значительно большей степени, чем традиционно значимые для конкуренции внутри человеческого общества способности к обучению и формальной логике, определяются врожденными, а не приобретенными свойствами личности.

Их тоже можно развить, но в существенно меньшей степени, чем логические способности и способность оперировать теми или иными фактами. Роль генетического фактора в способности к творчеству значительно выше социального.

Это означает, что конкуренция людей между собой и социальный статус каждого из них в значительно большей, чем раньше, степени будет определяться врожденными, не поддающимися сознательной коррекции факторами.

Качественное снижение значения социальных факторов при росте значения факторов сугубо биологических для такого «общественного животного», каким является человек, означает принципиальное изменение самого его облика.

Противоречие между личными способностями отдельного человека и его принадлежностью от рождения к той или иной социальной страте будет качественно усилено и приобретет трудно представимую сегодня остроту.

Понятно, что все силы общества будут брошены на пробуждение в детях творческих способностей, — и на этом пути будут достигнуты, вероятно, фантастические, непредставимые для нас сегодня успехи. Однако человечество вряд ли научится развивать творческие способности так же хорошо, как оно научилось развивать логические, хотя бы потому, что скорость социальных изменений оставит ему очень мало времени. Как только логика станет общедоступной и конкуренция сконцентрируется в поле творческих способностей — социальная конкуренция, социальный отбор будут вестись на базе биологических по своей сути параметров.

Стихийность творчества и реализации творческих способностей означает, что отдельный человек в значительно меньшей степени, чем сегодня, будет «творцом своей судьбы».

Произойдет «биологизация» человеческого общества; врожденная способность (или неспособность) к творчеству будет определять социальный статус молодого человека значительно сильнее образа жизни (в основном, конечно, богатства или бедности) его родителей.

Профессиональная специализация людей (и тем более их социальный статус) значительно сильнее, чем сейчас, будет определяться сугубо биологическими факторами, которые мы сегодня в силу неумения их разделить обобщенно именуем «способностью к творчеству». Человеческое общество начнет напоминать муравейник или другой коллектив насекомых, где место каждого во многом определено от рождения, а значение собственной свободной воли значительно меньше, чем мы привыкли считать достойным для себя.

Открытым вопросом представляется соотношение биологического и социального в социальной конкуренции.

Очевидно, что более успешные и более обеспеченные люди, сформировавшие элиту (и особенно — новую, уже творческую элиту, которой предстоит разрушить и преобразовать сегодняшние системы управления), будут защищать высокий социальный статус своих детей вне зависимости от их творческих способностей. В этом им помогут биотехнологии, повышающие способности человека (и продолжительность его активной жизни), недоступные для социальных низов из-за высокой стоимости и «культурного барьера». (Значимость последнего нельзя недооценивать: для заботы о своей жизни и жизни своих детей необходимо осознание ее ценности, а элиты обычно стремятся к ограничению самосознания управляемых как для поддержания своего лидерства, не говоря уже о власти, так и для упрощения процесса управления.)

Если технологии будущего high-ките'а[1]  не смогут пробуждать творческие способности Изъятие из социальных низов творческих людей и принятие их в элиты (по принципу современных США) не решит проблему, так как наиболее значимые позиции все равно неминуемо будут заняты деградирующими представителями «старой» элиты. Творческие же люди, рекрутируемые «из низов», будут оставаться не более чем высокооплачиваемым обслуживающим персоналом, что достаточно быстро превратит их в контрэлиту, которая в борьбе за власть сможет опереться на массы, из которых ее представители недавно вышли (возможно, проявлением этой тенденции является Барак Обама).

Если же биотехнологии смогут пробуждать в людях творческие способности в нужных системе управления масштабах, они будут применяться в первую очередь к детям элиты, которая освободится от всякой зависимости от основной части общества и «закуклится». Ее задачей будет поддержание жизнеспособности лишь небольшой части общества, нужной для его жизнеобеспечения (в этом принципиальное отличие информационных технологий от индустриальных, которое будет рассмотрено ниже). Остальная масса людей будет биологизироваться, теряя человеческий облик, по образцам, наблюдаемым в трущобах мегаполисов Африки и Латинской Америки, превращаясь из «человека разумного» в «человека фавел», жизнь сообществ которого описывается не столько социальными, сколько биологическими характеристиками.

В результате произойдет практическая реализация многочисленных антиутопий прошлого (вроде «Железной пяты» Дж. Лондона). Человечество разделится на расы господ, обслуживающего персонала и утилизируемого избыточного человеческого материала (опыт этого, помимо отдельных несистемных выплесков вроде режима Пол Пота, поставлен на территориях Африки, Латинской Америки, а совсем недавно — бывшего Советского Союза, в первую очередь в России). Однако по социальным причинам такая система вряд ли сможет просуществовать достаточно долго: вторичная социализация «человека фавел» выйдет из-под контроля расы господ и, скорее всего, уничтожит ее.

Единство человечества при этом будет восстановлено, как и при всяком нашествии варваров, ценой утраты производственных и социальных технологий, а также резким снижением уровня гуманизации общества.

1.4. От «человека разумного» к «человеку трущобному»

Принципиально важное в социальном плане отличие информационных технологий от предшествующих им индустриальных — их качественно более высокая производительность.

Индустриальные технологии в силу своей относительно невысокой производительности нуждаются в максимальном вовлечении в стандартизированное производство максимального количества людей: всех членов рассматриваемого общества и даже членов зависимых обществ. Тем самым они являются объективным инструментом социализации.

Да, эта социализация насильственна и принудительна, относительно примитивна, основана на унификации личностей, нивелировании их отличий и потому объективно способствует возникновению массового общества, атои тоталитаризма.

Однако это — исторически приемлемая цена за формирование относительно благополучного «среднего класса», за «благосостояние для почти всех», за «общество двух третей». Для индустриальных технологий каждый человек — ценнейший ресурс производства, ключевой источник прибыли, и потому его надо включить в этот процесс, выучив его, усмирив его животные инстинкты и дав ему комфортную систему мотиваций (из которой, собственно, и вырастает общество массового потребления).

Совершенно иную социальную среду в силу качественно большей эффективности и сложности порождают информационные технологии. Для их функционирования нужна элита, обеспечивающая управление, научные исследования и культурную среду, а также относительно небольшое количество людей, непосредственно обеспечивающих функционирование систем жизнеобеспечения (в широком смысле слова, включая механизированные производства).

Все остальные — добрые три четверти населения (понятно, что их доля зависит как от уровня технологического развития общества, так и от национальной культуры) — оказываются лишними в прямом смысле этого слова. Они не производят прибыли, и их существование является для производства (особенно работающего на экспорт, доля которого стремительно растет) чистыми издержками, непроизводительными и потому не имеющими оправдания затратами. Соответственно, эффективное с коммерческой точки зрения развитие общества объективно требует их эффективной же утилизации — если и не физической, то хотя бы социальной, снижающей до возможного минимума затраты на поддержание их биологического существования.

Это «социальное людоедство» — объективное требование нового технологического базиса: информационных технологий, неуклонно вытесняющих индустриальные.

Результат — размывание, то есть обнищание и люмпенизация «среднего класса». Его члены деградируют до полной десоциализации и превращения в живых объектов, живущих в соответствии с биологическими, а не социальными законами. Мы видим разные стадии и формы этого чудовищного процесса на постсоветском пространстве, в Восточной Европе, в Латинской Америке и Африке, а в последнее десятилетие присутствуем при погружении в него США и, в меньшей степени, «старой» Европы.

Наиболее яркий из близких к нам примеров — подлинный погром «среднего класса» после уничтожения Советского Союза. По данным ЮНЕСКО, численность людей с доходами ниже прожиточного минимума в Восточной Европе (включающей Европейскую часть бывшего СССР) выросла с 14 млн чел. в 1989 до 168 млн чел. в 1996 году — в 12 раз за 7 лет!

В Латинской Америке за 80-е годы 92 % бывшего «среднего класса» опустились на социальное дно, а 8 % вошли в круг богатых людей.

Долгосрочные перспективы и динамика этого процесса непонятны, однако нет сомнений, что переживаемый нами сейчас глобальный финансовый кризис станет, помимо прочего, могильщиком традиционного «среднего класса» индустриальных обществ.

Пример 1. «Контрреволюция элит» вслед за «восстанием масс»

Национально-освободительные революции XX века (включая Великую Октябрьскую) были проявлениями шедшей в масштабах всего человечества «революции масс», то есть их превращения в значимую политическую силу, сознающую и реализующую свои интересы. «Революция масс» — политическое следствие формирования конвейерного индустриального производства в глобальном масштабе. В социальной сфере она создала массовый «средний класс» и «общество всеобщего благосостояния», причем капитализм с социализмом были диалектически разделенным, но единым инструментом решения этой задачи.

Либералистическая революция, начатая Тэтчер и Рейганом, стала проявлением «контрреволюции элит», возвращающих массы в полностью подчиненное и неосознанное положение. Подобно тому, как «революция масс» стала политическим следствием глобального распространения индустриальных технологий, «контрреволюция элит» была не только прямой реакцией на нее традиционно господствующих классов, но и политическим следствием распространения информационных технологий.

В социальной сфере «контрреволюция элит» означает прогрессирующую десоциализацию, границы и сдерживающие факторы которой пока не понятны. Однако суть этого процесса — не только политическое, но и социальное, а в ряде случаев и физическое уничтожение прежних «масс». Воспринимаемые элитами в качестве своего непримиримого противника, в логике этих элит массы подлежат уничтожению, если и не физическому, то социальному, — путем превращения из «масс» в принципиально неспособное не только к революции, но даже к простому осознанию своих интересов «быдло».

1.5. Распад социальной ткани

Индустриальные технологии объективно требуют максимальной стандартизации всех факторов производства, включая рабочую силу.

В их рамках главная производственная ценность человека заключается в его стандартных навыках, позволяющих с минимальной адаптацией использовать его на самых разных, опять-таки стандартных производствах. Профессиональные навыки, столь же одинаковые, как и типоразмеры изделий, способствуют выработке и господству унифицированной, усредненной культуры — и, соответственно, единству общества.

Это касается всех без исключения особенностей, включая национальные. Крупная промышленность переваривала работников разных национальностей, стирая в своих цехах их культурные различия и переплавляя их в единую общность, не национальную, но классовую по своей природе. Идеология интернационализма отражала этот процесс и, выражая потребность производства в стирании национальных различий, мешающих созданию стандартизированной рабочей силы, была прогрессивной для индустриальной эпохи.

Возникновение и распространение постиндустриального, информационного технологического базиса кардинально меняет ситуацию на наших глазах.

Наиболее востребованными становятся (хотя в целом еще не стали) не стандартные навыки механической работы, но творческие способности. Главное условие успеха — не общие черты, обеспечивающие выполнение стандартной работы, но именно отличия.

Да, способность «выделиться из общей массы» давала конкурентные преимущества и раньше, — нов индустриальных условиях спрос на индивидуальность, ее рыночная ниша был невелика. Преуспеть, то есть найти спрос на себя, могли лишь немногие выделившиеся из общей массы, а для остальных просто не оставалось места. Господствующие индустриальные технологии обрекали их либо на отторжение и люмпенизацию, либо на возвращение в ряды стандартизированной рабочей силы.

Постиндустриальные, информационные технологии качественно расширили потребность в отличиях и превратили особенность не только в главное, ной в общедоступное, встречающее массовый спрос конкурентное преимущество.

Во многом этому способствовало упрощение коммуникаций, позволившее ориентироваться на почти сколь угодно маргинальный спрос, так как потребителей на значительную часть товаров можно выискивать в масштабах всей платежеспособной части человечества. То, что почти любой товар может теперь найти спрос, усиливает рыночное влияние производителей (так как производимое ими «и так возьмут») и способствует превращению рынков в «рынки продавцов». Понятно, что ведет к «загниванию» производителей, освобождающихся от давления требовательной части покупателей.

Принципиально важно, что это касается рабочей силы (и ее обладателей) так же, как и остальных товаров (и их производителей).

Если в индустриальном производстве ее конкурентоспособность достигалась за счет стирания отличий, в том числе и национальных, то теперь, в постиндустриальных производствах интересы той же самой конкурентоспособности требуют противоположного: культивирования этих отличий, разнообразных особенностей носителей рабочей силы.

Эта потребность разрушает общества в их традиционном понимании, в первую очередь мультинациональные, так как потребность в отличиях находит прежде всего этнокультурное выражение.

Непонятно, как сохранять (и можно ли вообще сохранить) целостность традиционных обществ в условиях объективно провоцируемого информационными технологиями роста сепаратизма всех видов. Понятно, что это касается не только национального и религиозного, но и культурного сепаратизма, а также разрушительного для обществ навязывания им (обычно под маской политкорректности) приоритета интересов любых меньшинств как таковых, вплоть до сексуальных.

Глава 2. Технологии формирования сознания: незамеченная суть глобализации

Принципиально важно, что в ходе глобализации возник по-настоящему уникальный феномен, который не проявлялся никогда раньше, за всю наблюдаемую историю человечества.

Те же самые технологии, которые максимально упростили все виды человеческой коммуникации (что, собственно, и лежит в основе феномена глобализации), обеспечили превращение в наиболее выгодный из общедоступных видов бизнеса формирование человеческого сознания. «Общедоступный» и одновременно «наиболее выгодный» означает массовый и, строго говоря, основной вид деятельности если и не всего человечества, то, по крайней мере, его развитой и успешно развивающейся частей.

Это качественное изменение, как правило, упускается из виду теоретиками глобализации, хотя даже сами термины «глобализация» и «виртуальная реальность» символически вошли в научный оборот в один и тот же, 1983, год.

Между тем превращение формирования собственного сознания (или его фрагментов) в основной вид деятельности наиболее развитой и успешной частей человечества — фундаментальное явление. На наших глазах меняется сам характер человеческого развития: если раньше, на всем протяжении своего существования человечество выживало и развивалось за счет преобразования окружающей среды, то теперь оно впервые начинает, по крайней мере, пытаться выживать и развиваться за счет изменения самого себя.

Да, экологи, возможно, взвоют от восторга: человечество, вероятно, ощутив приближающиеся пределы допустимого антропогенного воздействия на природную среду, начало само приспосабливать себя к ней, — это еще больший триумф природоохранного подхода, чем добровольный массовый отказ от благ цивилизации.

Однако формирование человеческого сознания на всех уровнях его существования — от индивидуального до по крайней мере группового — осуществляется стихийно, хаотично и, строго говоря, случайно. И степень не просто соответствия реальности сформированного таким случайным образом сознания, то есть степень его адекватности, но даже степень его простой устойчивости, строго говоря, неизвестна.

2.1. Знание обесценивается

Массовое и хаотичное формирование сознания как основной вид деятельности человечества ведет к утрате или, по крайней мере, к существенному ограничению способности человечества к познанию. Ведь главным объектом хаотического и случайного воздействия становится, строго говоря, непосредственный инструмент этого познания. Это ставит серьезный вопрос о самих перспективах существования человечества, так как его главная особенность — разумность — впервые перестает быть безусловной.

Можно, конечно, представить себе, что функции познания и сознательного реагирования поднимаются на более высокий уровень, чем индивидуальное или групповое сознание, — сознание крупных коллективов и даже народов, граничащее с введенным Вернадским понятием «ноосферы». Отдельный человек теоретически может быть элементом мыслительного контура такого коллективного сознания и в тоже время совершенно не замечать и не воспринимать его. Собственное сознательное значение отдельного человека для всего человечества в рамках такой гипотезы может быть ограничено генерированием эмоций — функция, к выполнению которой человек наиболее приспособлен по своим психофизиологическим характеристикам и которая, возможно, является его подлинной миссией с точки зрения всего мироздания.

Однако эта гипотеза не просто слишком смела, но и принципиально недоказуема.

Между тем вполне доказуемым и, более того, повсеместно наблюдаемым следствием стремительного и повсеместного распространения технологий формирования сознания является драматическое снижение социальной значимости знания.

На протяжении последних веков — как минимум с начала эпохи Просвещения — овладевание знаниями, получение новой информации об окружающем мире было если не непременным условием, то, во всяком случае, одним из ключевых и наиболее надежных способов повышения социального статуса.

Поразительно, но мы, похоже, не заметили, что уже почти два десятка лет назад глобализация отменила это правило. И сегодня возможности социального подъема людей, занимающихся именно получением и освоением новых знаний, хотя в разных обществах и различны, но даже там, где в целом высоки, все равно достаточно ограничены.

Они не могут стать ни Сахаровыми и Ландау, с личными мнениями которых приходилось считаться генсекам, ни Беллами и Эдисонами, ставшими богатыми символами своего времени. Человеческая деятельность стала настолько специализированной, что достижение социального успеха отвлекает слишком много сил и времени и превратилось в отдельное самостоятельное занятие, уже почти не совместимое с осознанием окружающего мира.

Фундаментальная причина этого (разумеется, помимо упомянутой выше дезорганизации человеческого сознания из-за превращения его в объект массового хаотического воздействия) — резкая интенсификация коммуникаций, связанная с глобализацией: вы либо постигаете истину, либо реализуете уже постигнутое кем-то помимо вас, переводя его в материальные либо социальные ценности. Это два разных вида деятельности, и успешно совмещать их крайне сложно; немногие исключения, как обычно, лишь подчеркивают правило.

Наука как самоотверженное постижение истины переродилась в обслуживание общественных интересов при помощи сложнейшим образом построенных ритуалов и неформальных, но от этого не менее циничных и пренебрегающих познанием мира согласований. Это необходимо, но это не является инструментом технологического прогресса. И несмотря на активное освоение существующих технологий, в том числе влияющих на общественные отношения (Интернет, мобильная связь), уникальность глобализации проявилась еще и в практическом прекращении появления качественно новых технологических принципов, то есть в остановке технологического прогресса.

Это вызвано многими факторами, которые будут разобраны ниже, но один из них — изменение механизмов социального успеха. Его достижение в условиях упрощения коммуникаций и резкого роста их масштабов требует прежде всего грамотной социальной коммуникации, умения правильно вращаться в правильно выбранных сообществах, — а поиск истины как таковой лишь отвлекает, отнимает время и силы у этого ключевого занятия.

В результате происходит жесткий отбор: кто-то специализируется на постижении знаний, кто-то — на достижении социального успеха, которое не требует теперь даже простого паразитирования на добываемых кем-то знаниях. Подобная специализация слишком глубока — она отнимает у человека, являющегося по природе относительно универсальным существом, слишком много человеческого.

С другой стороны, мы видим, что знание усложнилось и специализировалось настолько, что процесс его получения и даже усвоения требует от человека слишком больших усилий, практически несовместимых с существенным повышением его социального статуса. Грубо говоря, вы тратите время либо на успех в обществе, либо на получение новых знаний. И на то и на другое одновременно по вполне объективным причинам более не хватает ни времени, ни сил.

Ситуация усугубляется изменением основной функции образования, в том числе и высшего. В силу растущей десоциализации (технологические причины которой описаны выше) ею, как в XIX веке и как в массовом образовании XX века, становится обеспечение покорности, социальный контроль за основной массой населения развитых обществ.

Даже в науке произошло четкое разделение на администраторов, управляющих ресурсами и направляющих исследования, и самих исследователей, непосредственно пытающихся получать новые знания.

В результате знание, наука становятся социально малозначимыми, а подготовка решений, в том числе важнейших государственных, все больше основывается на эмоциях и предрассудках, а не на фактах.

Буквально на наших глазах в последние пятнадцать лет наука трансформировалась из поиска истины в сложный социальный ритуал, красивый и изощренный, но вполне бесполезный с точки зрения общественного развития. На поверхности это ярче всего проявляется в финансировании на основе грантов, требующих заранее предсказуемого результата, в угасании прорывных исследований и в раздувании разного рода «панам» (от торсионных полей до водородной энергетики).

Во всем мире официальная наука превратилась в сложный административный организм, даже в новый социальный уклад — не менее важный для национальных самосознаний, чем социальный уклад французских крестьян в 50-70-е годы XX века, — но в большинстве случаев еще менее полезный.

При этом фундаментальная наука, будучи задушенной или вульгаризированной, больше не восстанавливается. Фундаментальная наука, задушенная Гитлером за длительность и непредсказуемость результата, так и не возродилась в (послевоенной) Германии, несмотря на титанические усилия. После физического вымирания еще уцелевших ученых (не путать с администраторами от науки) погибнет и русская наука времен СССР. И в мире останутся только фундаментальная наука США и отдельные школы, действующие в Великобритании, — маловато для продвижения человечества и вдобавок слишком легко блокируемо глобальными монополиями, далеко не всегда заинтересованными в технологическом прогрессе.

Кризис науки маскирует собой поистине чудовищный факт: наука как таковая перестала быть главной производительной силой. Это шокирует, но это так. Причина проста и фундаментальна: как было показано выше, с началом глобализации (и именно это, а не емс-сообщения и порносайты сделало глобализацию вехой в истории) человечество перенесло центр приложения своих сил с изменения мира на изменение самого себя — в первую очередь, своего собственного сознания.

Предметом труда, подлежащим изменению, все меньше становится окружающий мир и все больше — человеческое сознание. Соответственно, и производство во все большей степени — изготовление уже не материальных предметов или как переходного этапа услуг, но создание и поддержание определенных, в той или иной степени заранее заданных состояний человеческого сознания.

Чтобы менять мир (в том числе и социальную его составляющую), надо было его знать — и наука, обеспечивавшая это знание, была важнейшим инструментом человечества.

Но сегодня надо менять уже не весь мир, но его относительно небольшую и отнюдь не всеобъемлющую часть — самого человека. Причем на современном этапе пока еще даже не всего человека, а лишь его сознание. И соответственно, сфера первоочередной значимости резко сжалась с науки, изучающей все сущее, до относительно узкого круга людей, изучающих человеческое сознание и методы работы с ним.

Специфика предмета (объектом изучения является сам инструмент этого изучения — сознание человека), с одной стороны, в силу огромного числа запутанных обратных связей затрудняет научное его познание, а с другой — позволяет действовать на основе интуиции и ощущений. В результате среди работающих с человеческим сознанием слишком мало ученых и слишком много узких практиков, ограниченных своей профессиональной ориентацией на достижение конкретного результата. При этом их способности в познании ограничены не только узко практической направленностью их деятельности, но и направленностью последней в том числе и на их собственное сознание, которое непрерывно трансформируется в соответствии с текущими управленческими и производственными процессами, но отнюдь не в соответствии с объективной истиной, лежащей, как правило, далеко за рамками этих процессов.

В итоге повышение социального статуса личности обеспечивается уже не овладением актуальными знаниями как таковыми и даже не приращением их, а относительно простыми манипулятивными способностями, в том числе и достаточно примитивными, известными полицейским всего мира под названием «синдром честного мошенника».

По сути дела, это закрытие научно-технической революции, в 50-е годы уже прошлого века кардинально изменившей мир, и, более того, резкое торможение роста возможностей человечества.

Можно предположить, что таким образом проявляется инстинкт коллективного самосохранения: возможности человечества по изменению мира настолько обогнали его способность осмысливать последствия своих действий, что возникла объективная потребность, как выразился по другому поводу канцлер Горчаков, «сосредоточиться».

Возможно, человечество модернизирует свои инструменты познания и через некоторое время сможет вновь вернуться к относительно осмысленному развитию.

Но это будет, как представляется сейчас, отнюдь не линейный и безболезненный процесс, и время, в течение которого он будет разворачиваться, нам еще предстоит прожить.

Новые технологии добывания и освоения знаний, как нам хочется надеяться, исправят положение в некотором не осязаемом нами будущем, — что, впрочем, отнюдь не гарантировано. Однако в настоящее время мы погружаемся в новое средневековье, новое варварство, в котором социальный успех, а значит, и власть становятся уделом людей, последовательно (а порой и сознательно) пренебрегающих знаниями.

Одно из практических следствий снижения социальной значимости знаний (а также технических знаний по сравнению с гуманитарными) — рост числа и разрушительности техногенных аварий [2].

Причина этого — не только утрата необходимых для эксплуатации функционирующих технологических систем знаний и специалистов, но и снижение авторитета соответствующих специалистов в глазах представителей общественного управления, что вызывает последовательное пренебрежение их мнением. Классический пример техногенной катастрофы, вызванной вторым фактором, — наводнение в Новом Орлеане: местные власти 20 лет предупреждали руководство страны, что дамбу смоет, но те не реагировали, пока ее действительно не смыло.

2.2. Менеджер меняет шкуру

Современные системы управления, участвующие в глобальной конкуренции, просто вынуждены использовать в своей повседневной деятельности технологии формирования сознания — как наиболее эффективные технологии управления. Между тем органическое несоответствие систем управления используемым ими технологиям не просто снижает их эффективность, но и ведет к подлинному перерождению этих систем (что, впрочем, является лишь одним из направлений перерождения, структурной перестройки всего человечества под влиянием новых, на сей раз информационных технологий).

Используемые современным управлением технологии формирования сознания отрывают его от повседневной реальности, в том числе касающейся управляемых ими масс людей, и освобождают, хотя бы морально, от ответственности перед ними. При этом личные интересы людей, непосредственно образующие управляющие системы, сохраняются в своей обособленной неприкосновенности.

В то же время упрощение коммуникаций формирует очень близкий, практически общий образ жизни у высокопоставленных представителей управляющих систем (как государственных, так и корпоративных), действующих на глобальном, общемировом уровне. Общность образа жизни и личных интересов (обусловленных общим положением в похожих управляющих системах)сплачивает этих представителей в единый глобальный класс собственников и высших управленцев (во многом освободившихся от контроля со стороны традиционных собственников).

Разумеется, различные глобальные управляющие системы конкурируют друг с другом. Однако эта конкуренция носит второстепенный характер по сравнению с разрывом между глобальным управляющим классом и отдельными обществами, точно так же, как конкуренция между владельцами различных корпораций, пусть даже ведшаяся при помощи пулеметов, была второстепенной по сравнению с разрывом между ними и эксплуатируемыми ими массами рабочих.

Глобальный класс эпохи информационных технологий (интернациональная олигархия, или «новые кочевники») эксплуатирует не какие-либо классы и социальные слои — он эксплуатирует отдельные общества как таковые подобно тому, как класс собственников индустриальной эпохи эксплуатировал рабочих.

Глобальный класс противостоит разделенным государственными границами обществам не только в качестве владельца и управленца (нерасчлененного «хозяина» сталинской эпохи), ноив качестве глобальной, то есть всеобъемлющей структуры.

Этот глобальный господствующий класс не привязан прочно ни к одной стране или социальной группе и не имеет никаких внешних для себя обязательств. Он враждебно противостоит не только экономически и политически слабым обществам, разрушительно осваиваемым им, но и любой национально или культурно (и тем более территориально) самоидентифицирующейся общности как таковой.

Под влиянием формирования этого класса, попадая в его смысловое и силовое поле, государственные управляющие системы, сохраняя свои прежние формы, по сути перерождаются. Они переходят от управления в интересах наций-государств, созданных Вестфальским миром, к управлению этими же нациями в его интересах, в интересах «новых кочевников» — глобальных сетей, объединяющих представителей финансовых, политических и технологических структур и не связывающих себя с тем или иным государством. Соответственно, такое управление осуществляется в пренебрежении к интересам обычных обществ, сложившихся в рамках государств, и за счет этих интересов (а порой и за счет их прямого подавления), что выглядит как резкое снижение эффективности.

На деле же, по-видимому, происходит повышение эффективности при кардинальной смене мотивации.

Конкретные последствия этого с точки зрения традиционного государственного и корпоративного управления (а также самоуправления на глобальном и местном уровне) многообразны, однако наиболее значимыми представляются следующие:

самопрограммирование: управленец и система управления в целом, убеждая кого-то в чем-то (а управление при помощи формирования сознания — прежде всего убеждение), неминуемо убеждают в этом и себя — и теряют адекватность;

уверование в собственную пропаганду, даже если в начале ее осуществления управленцы и система управления в целом сознавали ее недостоверность;

переход от управления изменением реальности к управлению изменением ее восприятия;

отказ от восприятия реальности в пользу восприятия ее информационного отражения (в первую очередь в СМИ);

резкое снижение уровня ответственности: работая с телевизионной «картинкой» и представлениями, управленец неминуемо теряет понимание того, что его работа влияет и на реальную жизнь людей. Последнее особенно важно, так как безответственность управляющих систем не остается их исключительным достоянием»: она в полной мере воспринимается обществом и, более того, становится в нем нормой. Ведь эффективность технологий формирования сознания повышает влиятельность тех, кто их применяет, а «платы за могущество» нет; человек, формируя сознания других, чувствует себя творцом, близким к Богу. Эйфория творчества вкупе с безответственностью обеспечивает ему невиданное удовлетворение от повседневной жизни. Безответственность, могущество и радость от работы становятся объектом подражания для обычных членов общества, не имеющих доступа к технологиям формирования сознания: им доступно лишь

подражание безответственности.

Пример 2. Избрание Обамы: «праздник непослушания»

Феерическим примером проявления безответственности как новой массовой культуры наиболее передового из современных обществ — американского — представляется избрание Обамы.

Причина его победы заключается далеко не только в изощренных и сверхэффективных избирательных технологиях, хотя, подобно тому, как Рузвельт первым в полной мере использовал коммуникационные и пропагандистские возможности радио, а Кеннеди — телевидения, Обама (точнее, его команда) впервые использовали политические возможности Интернета и возникших в нем социальных сетей.

Причина победы Обамы (как в нашей стране — причина победы горбачевско-яковлевской «перестройки, демократии и гласности») не сводится и к отрицанию обанкротившейся [3], да и просто надоевшей старой культуры управления, слишком наглядно не соответствующей реалиям и потребностям эпохи всеобщего применения технологий формирования сознания.

Порыв американского общества к новому, к «переменам ради перемен» без каких бы то ни было внятных содержательных целей неотделим от принципиального отрицания им ответственности как таковой.

Да, американская трагедия 2008 года заключалась в том, что великий народ, сформировавшийся в прямом симбиозе с самой современной демократией, и в прямом смысле «великое общество» было вынуждено выбирать между двумя кандидатами, равно — хотя и по диаметрально противоположным причинам — не способными руководить им.

Однако и само возникновение такого выбора, и итоговое предпочтение политического шоумена, не имеющего опыта практического руководства, неотделимы от принципиального отрицания этим обществом ответственности как таковой.

Победа Обамы стала подлинным «праздником непослушания», публичным торжеством инфантильного в американском национальном характере.

Без отрицания самой идеи ответственности это было бы невозможно, и, как показано выше, данное отрицание отнюдь не являлось исторической случайностью.

Тотальное, охватывающее все общество сверху донизу снижение ответственности и даже последовательный отказ от нее не только как практики, но и как идеи, как цели и, более того, превращение отказа от ответственности в норму общественного поведения при эрозии адекватности управляющих систем — поистине гремучая смесь!

С разной степенью остроты описанные выше последствия наблюдаются почти во всех управляющих системах, включая такие страны с совершенно разными, но наиболее эффективными в современном мире системами управления, как США и Китай, — и везде ведут к драматическому падению его качества.

То, что это правило действует повсеместно и неумолимо вне зависимости даже от самых глубоких — цивилизационных различий, свидетельствует о его фундаментальном, базисном для современного этапа развития человеческой цивилизации характере.

Пример 3. Дебилизация государственного управления

Поразительно, но для китайского руководства, насколько можно судить, оказались полной неожиданностью не только «тюльпановая революция» в Киргизии (рассматриваемой им как естественная сфера своего влияния), но и волнения буддистских монахов в Тибете в августе 2008 года, и попытка мятежа в Синцзян-Уйгурском автономном районе в 2009 году.

Кроме того, технологический рывок, вынужденно начатый Китаем по завершении Олимпиады_2008 из-за того, что при существующих технологиях ему не хватит воды, почвы и энергии, предусматривает замену технологий на менее энергоемкие, даже когда сохранение старых технологий с коммерческой точки зрения является вполне оправданным. В силу своего нерыночного характера этот технологический рывок носит, строго говоря, непредсказуемый характер, что было бы немыслимо в Китае еще несколько лет назад.

Сокращение внешнеторгового сальдо Китая под влиянием экономического кризиса ограничило его возможности поддержки доллара и вынудило кредитовать значительную часть внешней торговли в юанях, создавая тем самым прообраз «зоны юаня» как минимум в Юго-Восточной Азии. Эти процессы развиваются стихийно, под действием объективной необходимости, а не осмысленного решения (которого так и не удалось выработать в ходе многолетних дискуссий), что также свидетельствует о внутреннем кризисе китайского управления.

Еще более драматическая картина наблюдается в США — стране, еще совсем недавно возведшей искусство стратегического планирования и кризисного управления (то есть управления тем или иным процессом при помощи специально организуемых кризисов) на, казалось бы, недосягаемую высоту. Еще летом 2001 года эта система демонстрировало мышление на поколение вперед. Но начиная с агрессии против Ирака в 2003 году, мы видим ее постепенную, но неуклонную деградацию, стремительно — за 2000-е годы — выродившейся в «ситуативное реагирование» в стиле российского МИДа с горизонтом планирования «до следующих президентских выборов».

Об этом свидетельствует вся экономическая политика после начала ипотечного кризиса в июле 2006 года, подчиненная единственной цели — не напугав американское общество, оттянуть прокол «ипотечно-деривативного пузыря» и, соответственно, дестабилизацию экономики до президентских выборов 2008 года. Бесспорно, что постановка данной цели заметно усугубила последствия кризиса, — и при этом ее все равно не удалось достигнуть!

Скорость деградации американской системы управления производит шокирующее впечатление: как показывает опыт 11 сентября и реакция на него, не только в начале и середине, но как минимум еще и в конце 2001 года американские стратегические аналитики мыслили поколениями. А уже менее через пять лет горизонт их видения сузился до следующих президентских выборов, что в то время означало два с четвертью года!

2.3. Конец демократии?

Удивительно, как быстро летит время. Понятие демократии сохраняет всю свежесть концептуально нового энергичного при — зыва, переворачивающего, обновляющего и возрождающего старый затхлый мир и создающего на его основе качественно новую, на порядок более эффективную, чем раньше, систему управления, объединяющую национальные интересы с общечеловеческими.

А ведь основные демократические институты (не говоря уже о принципах) были окончательно созданы более 200 лет назад, в XVIII веке, и с того времени лишь улучшаются и дорабатываются, оставаясь в своей основе неизменными.

Сегодня мы видим, как упрощение коммуникаций и распространение технологий формирования сознания размывают государство — стержень современных демократий.

Существенно и то, что для формирования сознания общества достаточно воздействовать на его элиту — небольшую его часть, участвующую в принятии важных решений или являющуюся примером для подражания. Длительные усилия изменяют сознание элиты, и оно начинает кардинально отличаться от сознания остального общества. Элита отрывается от общества и теряет эффективность. При этом исчезает смысл демократии, так как идеи и представления, рожденные в низах общества, перестают восприниматься элитой, и потенциал демократии съеживается до самой элиты.

Проявления двух этих факторов разнообразны.

2.3.1. Внешнее управление: еще одна дорога, вымощенная благими намерениями

Стандартные демократические институты по самой своей природе обеспечивают власть наиболее влиятельной общественной силе. В этом их суть, в этом когда-то заключалось их историческое преимущество.

Однако в условиях глобализации, по мере упрощения и интенсификации коммуникаций, в первую очередь трансграничных, наиболее влиятельными в слабых странах (или просто деморализованных по тем или иным историческим причинам обществах) все чаще оказываются внешние для них силы. Это могут быть иные государства, глобальные корпорации, некоммерческие структуры (от спецслужб до религиозных сект) или даже случайно возникшие группы мошенников — но результат один: целые общества вполне демократически, а порой и незаметно для самих себя подпадают под внешнее управление.

Несовпадение интересов структур, осуществляющих внешнее управление, с интересами управляемого общества (а то и их прямая противоположность) — естественная норма.

Прежде всего, дисбаланс интересов может вызываться глобальной конкуренцией: структуры, осуществляющие внешнее управление, разумеется, стремятся подавить своих конкурентов из управляемых ими стран или, если их нет, не дать им возникнуть.

Однако не менее важной причиной дисбаланса интересов является органическое отсутствие у осуществляющих внешнее управление структур каких бы то ни было обязательств перед населением (а обычно и перед элитой) управляемых ими стран. Государства отвечают перед своими, а не чужими гражданами, корпорации — перед своими акционерами, а глобальные сети, как будет показано ниже, и вовсе лишь перед своими непосредственными членами (а иногда и вообще ни перед кем и ни за что не отвечают).

Значима и слабость координации между структурами, осуществляющими внешнее управление, а оно в силу слабости управляемых объектов редко монополизируется какой-либо одной структурой. В результате ряд воздействий, каждое из которых по отдельности является безобидным или даже полезным, в своем случайно возникающем сочетании часто становится разрушительным для управляемого общества.

Классический пример — воздействие на экономически слабые страны МВФ и Мирового банка (при том, что их усилия обычно координируются, и проблема заключается лишь в недостаточной согласованности усилий). МВФ в соответствии со своими стандартными рекомендациями пытается обеспечить макроэкономическую стабилизацию мерами, в принципе исключающими развитие страны на основе собственного экономического потенциала и в итоге делающими достигнутую стабилизацию неустойчивой. Мировой банк, периодически отчаиваясь дож — даться прочной макроэкономической стабилизации (которая, по стандартной экономической теории, служит необходимой предпосылкой помощи развитию), начинает стимулировать развитие или просто решение наиболее острых социально-экономических проблем (от эпидемий туберкулеза до разрушения инфраструктуры и отсутствия квалифицированно подготовленных законов) своими кредитами, которые в условиях макроэкономической (а значит, и политической) нестабильности разворовываются либо в лучшем случае тратятся нерационально, развивая и укрепляя если не прямо коррупцию, то неэффективное устройство государственного управления.

Именно органической безответственностью внешнего управления и была в первую очередь вызвана стремительная актуализация после распада Советского Союза и разрушения существовавшей в рамках биполярного противостояния системы «сдержек и противовесов» трагического феномена «упавших государств». (Существенно, что поначалу этот аккуратный термин порой сгоряча переводился на русский язык менее политкорректным и более адекватным словосочетанием «конченые страны».)

2.3.2. «Мировая закулиса»: откуда и куда растут ноги

Государства и глобальные корпорации как субъекты глобальной политики все больше уступают свою ведущую роль разнообразным глобальным сетям — слабо формализованным структурам, созданным в значительной степени на основе личного доверия.

Эти сети объединяют лидирующие элементы глобального бизнеса, международной преступности, государственного управления (включая спецслужбы), а также обслуживающих их науки и культуры. Весьма часто различные элементы указанных сетей базируются в различных странах.

Управляющие сети такого рода существовали почти всегда. Новостью современного этапа глобализации стало постепенное освобождение, «отвязывание» их от интересов как первоначально доминировавших в них национальных государств, так и недолгое время (полтора десятилетия между поражением Советского Союза и вторжением США и их союзников в Ирак в 2003 году) доминировавших в них коммерческих структур. Нападение на Ирак, провальное как для национальных интересов, так и для интересов бизнеса, знаменовало пере — ориентацию глобальных управляющих сетей на реализацию преимущественно своих собственных интересов.

Речь, таким образом, не идет о контроле глобальных сетей за относительно слабыми государствами и даже странами, осуществляемым в интересах относительно сильных государств, доминирующих в данных сетях. Управляющие сети, возникающие в относительно слабых странах, традиционно были инструментами влияния на них более сильных государств, — примерами этого полна мировая история.

По мере развития глобализации глобальные сети, по крайней мере на Западе, все больше освобождаются от контроля государств как таковых и начинают хаотически манипулировать ими или их отдельными элементами в своих собственных, остающихся не оглашаемыми, а зачастую и вообще не устанавливаемыми формально интересах.

Довольно внятный пример этой парадоксальной ситуации дает самое сильное государство современного мира — США.

Сформированные им глобальные сети, связанные с исламским миром, и в первую очередь Саудовской Аравией, все больше действуют в собственных интересах, слабо связанных с национальными интересами США. При этом данные сети достаточно эффективно манипулируют остальной частью американского государства, не говоря уже о подверженном внушению интеллектуально и эмоционально незрелом американском обществе. Глобальные сети не могут целиком подчинить себе не объемлемую ими часть американского государства, но внутреннее столкновение интересов в нем дезорганизует госуправление и представляется важной причиной нынешних проблем США.

Эмансипируясь, отделяясь от государств, глобальные сети больше не отвечают за последствия своей деятельности даже для стран своего «базирования», даже для государств, которыми они некогда создавались и которые они еще недавно считали «своими».

Принципиальное отличие глобальных сетей как субъекта управления от государства (и даже от глобальных корпораций, которым категорически нужна стабильность в обширных районах производства и на широких рынках сбыта) заключается в имманентном отсутствии у них всякой ответственности, в том числе перед обществом.

Любое государство поневоле объективно заинтересовано в стабильности и гражданском мире в своей стране, а сетям, рассматривающим эту страну извне, «со стороны» глобального мироустройства и представляющим собой объединение «новых кочевников», это не важно. Им нужен рост совокупного влияния и прибыли своих участников, а этих целей гораздо проще достичь не в стабильной ситуации, а в хаосе, «ловя рыбку в мутной воде».

Таким образом, создавая глобальные сети и затем упуская из своих в их руки важные полномочия в сфере общественного управления, государства, даже исключительно сильные и эффективные, сами создают для себя субъект «внешнего управления», пренебрегающий их интересами, как это было показано выше.

Это освобождение от ответственности не проходит даром и для самих глобальных сетей. Эмансипируясь, отдаляясь от государства, они больше не могут в полной мере использовать его возможности стратегического планирования (от анализа до корректировки реальности), что драматически снижает эффективность не только манипулируемого ими государства, но и их самих.

Пример 4. Агрессия против Ирака: стратегическое поражение США и Саудовской Аравии

Классическим примером неэффективного преследования глобальными сетями собственных целей при игнорировании интересов всех образующих их легальных элементов и полной безответственности по отношению к последним служит свержение Саддама Хусейна.

Разгром Ирака привел к достижению лишь локальной цели — поддержанию высоких цен на нефть, выгодных нефтяным корпорациям США и Саудовской Аравии (которые и были основой техасско-саудовского клана).

В то же время стратегическая задача американской части глобальной сети — обеспечение прочного контроля за иракскими недрами с возможностью их неконтролируемого и единоличного (или, в крайнем случае, совместно с Великобританией) использования — была провалена.

Для американского государства же внешне успешная война и вовсе вылилась в катастрофу, причем далеко не только репутационную (нападение обосновывалось откровенной ложью, которая на десятилетия подорвала всякое доверие к заявлениям правительств США и Великобритании [4]). Представителиглобальной сети в США были сначала дискредитированы, а затем и утратили власть, что объективно способствовало ослаблению США и подрыву всего опирающегося на их глобальное доминирование мирового порядка.

Увязнув в Ираке в военном отношении, США утратили стратегическую инициативу и, как показали эскалации напряженности в отношениях с Ираном и Северной Кореей, исчерпали возможности развязывать новые войны.

Другая часть глобальной сети — представители элиты Саудовской Аравии — получили в качестве «головной боли» резкое усиление своего ключевого соперника — Ирана, избавившегося от сдерживающего фактора в лице Хусейна. При этом административно-управленческое и интеллектуальное истощение США в результате их погружения в трясину иракской войны резко затруднило не только военный удар по Ирану, но и его стратегическое сдерживание.

Кровавый хаос в Ираке и его вероятное разделение на три равно недееспособных государства создали многочисленные дополнительные проблемы и помимо возникновения предпосылок для перехода его основной части под контроль Ирана. Достаточно указать на Турцию, получившую ужасающий ее призрак курдского государства, существующего де-факто и неизбежно подлежащего оформлению де-юре в ближайшее десятилетие. Под влиянием этой угрозы — и это весьма существенно уже для России — турецкая элита, в начале 90-х отказавшаяся от пантюркистской экспансии ради благосостояния, может пересмотреть свой выбор.

Но главное — произошла (в том числе и из-за свержения одного из светских режимов в исламских странах) общая радикализация ислама, что проявилось прежде всего в регионе Ближнего и Среднего Востока. Среди разнообразных следствий свержения Хусейна стоит отдельно упомянуть радикализацию палестинского движения, захват ХАМАС власти в секторе Газа и, соответственно, повышение агрессивности Израиля.

Болезненным «эхом» иракского провала США стало ухудшение военного положения НАТО в Афганистане. Стабилизация положения требует усиления группировки США и их союзников, возможного только за счет ослабления аналогичной группировки в Ираке — с опасностью выхода ситуации из-под контроля уже там: «хвост вытащил — нос завяз».

В сочетании с дестабилизацией Пакистана это грозит погружением в кровавый хаос всего Ближнего и Среднего Востока. Более того: исподволь возникает угроза обмена ядерными ударами между Израилем и Ираном, Пакистаном и Индией.

//__ * * * __//

Таким образом, с управленческой точки зрения привычная для США стратегия «экспорта управляемых кризисов» выродилась в «экспорт хаоса» не сама по себе, а именно в результате перехода заметной части реальных властных полномочий к глобальным сетям.

2.3.3. Новые технологии войн: кровь в темноте

Глобальные монополии, лишившись сдерживающей силы после уничтожения Советского Союза, в ходе стихийной и хаотической погони за наживой создали мировой порядок, лишающий более половины человечества возможности нормального развития. Зарождение и проявление новой силы, противостоящей им в глобальном масштабе и сдерживающей их саморазрушающий произвол, — вопрос не более чем времени и новых болезненных кризисов.

В рамках традиционных западных представлений принято рассматривать гражданское общество как основную силу, сдерживающую современное государство и именно за счет этого сдерживания обеспечивающую стабильность развитого общества в целом. Опираясь на также традиционные представления о том, что в современном глобализированном мире страны и группы стран занимают роль основных структурных элементов привычного нам общества (есть страны-банкиры, страны-пролетарии, страны-менеджеры и так далее), ряд экспертов [5] выдвинул идею о рассмотрении международного терроризма как проявления нарождающегося глобального гражданского общества.

Как и в случае традиционного, не над-, а внуринационального общественного устройства, это глобальное гражданское общество объектив — но призвано сдерживать глобальную управляющую систему. Во время противостояния с Советским Союзом и сразу по ее завершении в роли такой системы выступали США как персонификация коллективного Запада, однако в настоящее время происходит энергичное высвобождение описанных выше глобальных сетей из оболочки американского государства и превращение в глобальную управляющую систему уже их совокупности. Новая глобальная управляющая система взаимодействует с нарождающимся новым глобальным гражданским обществом столь же разнообразно (а в ряде случаев — и конструктивно), что и традиционное государство — с собственным глобальным обществом.

Пример 5. Чейни и «Аль-Каида»: локальный стратегический успех

В начале апреля 2007 года вице-президент США Дик Чейни влип в очередную историю. Американский телеканал ABC со ссылкой на источники в американской администрации и в пакистанском правительстве сообщил о том, что Чейни санкционировал финансовую и консультационную поддержку террористов, связанных с «Аль-Каидой», для дестабилизации внутренней ситуации в Иране.

По данным телеканала, вице-президент США Дик Чейни лично обсуждал возможность использования боевиков связанной с «Аль-Каидой» группировки «Джандаллах» против иранских военных и чиновников на переговорах с тогдашним президентом Пакистана Мушаррафом.

В «Джандаллах» входят преимущественно белуджи (населяющие территории Пакистана, Афганистана и Ирана). Численность «Джандаллах» несколько сотен человек. Базы группировки находятся в провинции Белуджистан на западе Пакистана, а деятельность ведется в основном в Иране. В ходе рейдов на территорию Ирана боевики группировки совершили несколько терактов, а также захватили иранских солдат и пограничников, видеозаписи с которыми демонстрировались в эфире ABC. Руководитель группы сражался вместе с боевиками движения «Талибан» и «Аль-Каиды», обвинялся в наркоторговле.

При этом источники телеканала ABC оказались столь надежными, что официальные американские лица не смогли даже формально опровергнуть его сообщение.

Ряд американских экспертов сделали тогда вывод о том, что «Чейни купил „Аль-Каиду“». Однако российские и некоторые европейские эксперты [6] указали на принципиальную ненужность «покупки» этой террористической структуры. Ведь она изначально создавалась ЦРУ как база данных исламских террористов (один из переводов слова «Аль-Каида» — «база») для проведения спецопераций сначала против советских войск в Афганистане, а затем и по всему миру. Американцам было достаточно просто активизировать старые связи.

Разумеется, публичный скандал вынудил Чейни и его подчиненных приостановить сотрудничество с группировками, входящими в «Аль-Каиду», однако, когда шум стих, сотрудничество, насколько можно судить, было возобновлено и оказалось успешным. В частности, в 2008 году было зафиксированное хотя и временное (возможно, в связи с поражением республиканцев на президентских выборах), но очевидное перемещение активности «Аль-Каиды» из Ирака в Иран и Пакистан: террористические акты против американских солдат и сотрудничающих с ними иракцев на время ослабли, а нападения в Иране и Пакистане (в том числе на работающих там китайцев, присутствие которых рассматривается США как угроза своим интересам) усилились.

Для традиционного государства столкновение с гражданским обществом — и особенно глобальным, не структурированным законами этого государства — приобретает характер комплексного, многоуровневого взаимодействия с сетевыми структурами, сплетение которых и составляет это гражданское общество. Острота современного противоречия между развитыми странами Запада и неразвитой половиной (а то и двумя третями человечества), равно как и между глобальными и национальными управляющими системами, последние из которых ограничены как территориальными рамками, так и формализованными правилами, делает неизбежной войну традиционных государств с указанными сетевыми структурами.

Такие войны по самой своей природе объективно требуют непубличных, не подлежащих огласке действий — от тайных переговоров до тайных убийств. (Классический пример — истребление вьетнамских руководителей и активистов, осуществлявшееся США во время вьетнамской войны в рамках операции «Феникс». Вьетнамские военные оценивали ее эффективность исключительно высоко.)

Позорный провал нападения Израиля на юг Ливана летом 2006 года (разгромить «Хизбал-лах» не удалось, а успешное сопротивление качественно повысило его влиятельность в Ливане) юридически доказал, что традиционное демократическое правительство, работающее чуть ли не «под телекамеру», не может осуще — ствлять подобные действия просто технологи — чески.

Таким образом, сетевые войны объективно требуют ограничения демократии в виде ее формальных, созданных Западом институтов.

Однако подобное ограничение возможно лишь при условии высокой идеологизации элиты, так как иначе ограничение демократических инструментов неизбежно ведет к коррупции и разложению всей системы общественного управления.

А ведь современная западная демократия не терпит идеологизации и последовательно и целенаправленно уничтожает ее, выбивая тем самым опору из-под своих собственных ног!

Таким образом, помимо того, что глобальные управляющие сети отрицают и разрушают демократию самим своим существованием, они становятся неприемлемой помехой даже традиционному государству, которое в послевоенный период превратилось в ее несущую конструкцию.

2.3.4. Техногенные контуры пост демократии: «Железная пята»?

В развитых странах демократические инструменты в настоящее время способствуют достижению не экономического прогресса, но личного комфорта граждан. Пока прогресс служит инструментом достижения комфорта, он осуществляется, но по достижении высокого уровня комфорта общество начинает его тормозить, так как коллективные усилия по продолжению прогресса начинают мешать индивидуальному удовольствию от наслаждения комфортом.

Кроме того, нормальный человек всегда предпочтет сегодняшнее потребление послезавтрашнему — и поэтому откажет в выделении средств на осуществление прорывных исследований, которые принесут неизвестно какой результат неизвестно когда, а главное, могут и не принести никакого практического результата вовсе.

Принципиальная нерыночность технологического прогресса (точнее, его ключевой части — создания принципиально новых технологических принципов) делает его совместимым с демократией лишь при наличии колоссальных внешних угроз, мобилизующих общество страхом смерти.

После поражения Советского Союза в «холодной войне» и его уничтожения таких угроз больше нет. Попытки превратить в них страх смерти от болезней провалились из-за их неопределенности и отложенности во времени, международный терроризм — из-за того, что «террористы, как блохи, у всех свои», постсоветскую Россию — из-за ее очевидной слабости. Климатическая конференция в Копенгагене в декабре 2009 года знаменовала собой завершение провала попытки сформировать новую глобальную идеологию, позволяющую преодолеть противоречивость демократии и технологического прогресса на основе борьбы с глобальным изменением климата.

В отсутствие этой идеологии демократические институты будут блокировать прогресс массовым предпочтением текущего потребления будущему. Мы видим это уже сегодня в развитых экономиках Европы (в частности, в кризисах мотивации, социальной и пенсионной систем) с той же неотвратимостью, что четверть века назад видели в экономике собственной страны.

С другой стороны, пример по-прежнему наиболее передовой страны современности — США — показывает: даже попытка поддержания экономического и технологического прогресса приобретает вид частичного и непоследовательного, но все же ограничения демократии — в части ограничения свободы СМИ (в том числе самоцензурой) и существенного искажения избирательных процедур.

Причина в том, что демократия в ее западном понимании нежизнеспособна сама по себе, без внешних для нее источников мотиваций — таких, например, как угроза уничтожения в войне с Советским Союзом. Собственно демократические институты, «оставленные в покое», обречены на погружение в «потреблятство» из-за обуславливаемого ими приоритета краткосрочных индивидуальных интересов над долгосрочными коллективными.

Переставшие соответствовать условиям, сложившимся после «холодной войны», традционные демократические институты начинают изживаться и преобразовываться наиболее развитым и находящимся поэтому на острие переживаемых человечеством изменений американским обществом. Подобно тому, как неразвитые общества не доросли до стандартных демократических институтов, американское общество, как наиболее развитое, на наших глазах перерастает их, постепенно превращаясь в постдемократию.

Об этой системе принято говорить в терминах тотального прямого насилия в стиле «Железной пяты» Джека Лондона или изощренного контроля сознания, описанного Оруэлом и Замятиным. Однако эти и другие мыслители исходили из реалий современных им обществ и технологий, линейно экстраполируя в отдаленное будущее непосредственно наблюдаемые ими тенденции. Сегодняшние и завтрашние, неведомые им технологии, и в первую очередь технологии формирования сознания, существенно изменят механизмы реализации описанных ими принципов, а значит, и облик наших обществ. Реальность, скорее всего, будет более изощренной и менее откровенной, однако суть дела от этого принципиально не меняется: постдемократия передает власть в руки глобальных управляющих сетей, преследующих собственные частные интересы и в совокупности образующих глобальный управляющий класс, криминальный по отношению ко всему остальному миру по определению.

Глава 3. Конец глобальных монополий

Итак, информационные технологии, делая управленческую эффективность несовместимой с демократическими ценностями и мотивациями в их традиционном западном понимании, разрушают построенную на основе этого понимания демократию. Она просто перестает соответствовать потребностям человеческого, и в первую очередь технологического, развития.

Рассмотрение в нижеследующей главе современной глобальной экономической системы отражает — помимо вопросов, связанных с внутренней логикой ее развития и трансформации — и иные, собственно экономические причины разрушения традиционной западной демократии.

3.1. Глобальный кризис перепроизводства: полтора десятилетия, выигранные у небытия для спекуляций

Глубина мирового финансового кризиса недооценивается из-за игнорирования его фундаментальной причины — исчерпанности модели глобального развития, созданной в результате уничтожения Советского Союза. После победы над нами в «холодной войне» Запад эгоистично перекроил мир в интересах своих глобальных корпораций, лишив (для недопущения конкуренции с этими корпорациями) свыше половины человечества возможности нормального развития.

Пример 6. Утрата возможности развития: государства ни при чем

При всей несимпатичности политики развитых государств современного Запада на них не лежит ответственности за лишения неразвитой части человечества. Ведь после распада Советского Союза они сами находились в перманентном кризисе идентичности (из которого не вышли и по сей день), не находя ответа на вопрос «Кто мы есть и зачем, если больше нет советской военной угрозы?» Реальную политику Запада в то время в основном определяли транс — национальные корпорации. Освободившись от оков государства, они наперегонки бросились осваивать казавшиеся тогда безграничными рынки сбыта и ресурсы постсоциалистического пространства.

Конечно, главная цель бизнеса заключается в максимизации прибыли (а не, например, в социальной ответственности), — это теоретическое положение верно. Однако на деле основная часть не теоретиков, но практиков (в том числе бизнесменов) четко сознает, что простейшим и наиболее естественным для участников рынка способом достижения этой цели является злоупотребление монопольным положением. Поэтому нормальный бизнесмен на деле всегда стремится (если у него есть такая возможность) не к развитию конкуренции, но, напротив, к всемерному ограничению конкуренции с собой.

В рамках этой фундаментальной закономерности транснациональные корпорации осуществили на осваиваемой ими постсоциалистической территории почти тотальную «зачистку» всего, что теоретически могло составить им конкуренцию. В результате, за исключением Китая, возможность конкуренции с ними на уровне отдельных производств была успешно устранена, а вместе с ней была устранена и возможность развития как таковая.

По своим масштабам, глубине и разрушительности преобразований для осваиваемых обществ, но главное — по своему значению для развитых стран освоение постсоциалистического пространства можно сравнить лишь со второй Конкистой.

Первая за счет разграбления цивилизация Центральной и Латинской Америки обеспечила ресурсами формирование в развитых странах Запада (которые, собственно говоря, и стали развитыми прежде всего благодаря этому разграблению) классического капиталистического общества на базе индустриальных технологий.

Вторая Конкиста, развернувшаяся в конце 80-х годов, за счет не менее беспощадного разграбления постсоциалистического и основной части неразвитого мира [7] технологически, интеллектуально и финансово обеспечила глобализацию, в том числе перерастание развитых стран в качественно новое состояние глобального общества на основе форсированного развития уже не индустриальных, но информационных технологий.

Беспощадная и тотальная эксплуатация дополнялась беспощадным и тотальным же навязыванием (при помощи глобальной рекламы) этой же ограбляемой части человечества представлений о нормальности и, более того, необходимости даже не повседневных, а высочайших стандартов западного потребления [8].

Растущее понимание представителями неразвитого мира (в том числе бывших социалистических стран) принципиальной невозможности достижения этих стандартов их обществами породило феномен национального предательства либеральных реформаторов. Осознавая невозможность развития своих обществ в рамках сложившихся «правил игры», они оставляли попытки обеспечить приемлемый уровень потребления своим народам и сосредотачивали свои усилия на обеспечении личного уровня потребления, соответствующего стандартам глобальной рекламы, за счет принятия ценностей и морали «глобальных кочевников» и попыток любой ценой войти в их число.

В глобальном плане проявление и обострение этого противоречия к концу 90-х годов многократно усугубили глобальную напряженность, терроризм и буквально смывающую современную западную цивилизацию миграцию.

Однако развитые общества ощутили разрушительные последствия эгоизма глобальных корпораций намного быстрее.

Лишение огромной части человечества возможностей развития ограничило сбыт самих развитых стран, создав кризис перепроизводства — правда, в первую очередь не традиционной продукции, а преимущественно продукции информационных и управленческих технологий, high-hume''a, а не high-tech''a.

Дополнительным фактором, усиливающим этот кризис, стало относительное сжатие спроса уже не в неразвитых, а в самих развитых странах. Это происходило за счет обнищания их собственного «среднего класса» под влиянием распространения информационных технологий (во многом также вызванного уничтожением «социалистического лагеря», давшим необходимые для этого распространения ресурсы).

Автоматической реакцией глобальных корпораций на эту первую волну глобального кризиса перепроизводства стало «накачивание» недостающего спроса за счет кредита. При этом непосредственным кредитованием потребителей занимались, разумеется, не сами глобальные корпорации, но правительства стран их базирования и международные финансовые организации, представлявшие собой продолжения этих правительств. (Классическим примером служит МВФ, решения которого принимались и принимаются в Федеральном казначействе США так же, как решения НАТО — в Пентагоне.)

Пример 7. Кредо либералов

Конечно, привлечение правительственных кредитов, да еще и все более рискованных, на помощь корпорациям противоречит либеральной идеологии, но лишь в ее донельзя плоском, чисто формальном, окарикатуренном понимании. Ведь на самом деле либерализм в его современном, ставшем благодаря постоянству массового применения уже классическом виде [9] исповедует отнюдь не минимизацию государственного вмешательства в экономику. Современный либерализм представляет собой квинтэссенцию интересов крупного бизнеса, и в первую очередь глобальных корпораций; его конечная цель — максимизация их выгод.

Поэтому, когда речь заходит о возможности улучшения их положения за счет не самоустранения, но расширения вмешательства государства, хотя бы при помощи только что упомянутого кредитования потребителей, даже у самых правоверных и фундаменталистски ориентированных либералов не возникает никаких внутренних ограничений. Более того, перед их энтузиазмом в отношении увеличения роли государства, как правило, бледнеет даже позиция наиболее интервенционалистеки ориентированных дирижистов.

Обособление глобальных корпораций от государств, насколько можно судить, окончательно произошло именно в ходе реализации этой стратегии кредитования потребителей, в первой половине, а главным образом — в середине 90-х годов прошлого века. Причина этого обособления была вполне прозаичной: корпорации не хотели нести даже косвенную ответственность за чрезмерно рискованные кредиты, пусть даже и выданные в их интересах, и солидаризоваться с теми, кто это кредиты выдавал, пусть и под их давлением.

Инстинктивно нащупанное в качестве выхода из первого витка глобального кризиса перепроизводства стимулирование сбыта кредитованием неразвитого мира вызвало в 1997–1999 годах кризис долгов, бумерангом ударивший по США в 2000–2001 годах. Именно тогда вслед за болезненной (более чем на четверть) корректировкой американского фондового рынка и крахом «новой экономики» в апреле 2000 года наступила рецессия [10], преодоленная лишь благодаря общественной и хозяйственной реакции на 11 сентября 2001 года.

Это позволяет говорить о необычной рецессии или «рецессии не в строгом смысле этого слова», так как, «если что-то похоже на утку, крякает, как утка, ходит, как утка, и летает, как утка, — это „что-то“, скорее всего, уткой и является».

США вытащили себя (и мировую экономику, стержнем которой они и по сей день являются) из начинавшейся депрессии при помощи реализации двух ключевых стратегий.

Первая заключается в «экспорте нестабильности». Непосредственно эта стратегия ориентирована на подрыв конкурентов (или их уязвимой периферии), вынуждающий их капиталы и интеллект (а также капиталы и интеллект неразвитых стран, до начала соответствующего кризиса намеревавшиеся бежать к ним) бежать в «тихую гавань» — США.

Однако главное в этой стратегии заключается в том, что рост нестабильности оправдывает рост военных расходов в самих США, взамен рынка стимулирующих экономику и технологии («военное кейнсианство», эффективно применявшееся Рейганом). Реализованная в 1999 году в Югославии против еврозоны, а затем в 2001 году как минимум в Афганистане, эта стратегия исчерпала себя уже в 2003 году в Ираке. Сейчас США дестабилизируют Пакистан, нанося удар по Ирану, рядом с которым возникает новая «зона хаоса», и, главным образом, по Китаю, который лишается своего влияния в Пакистане, строящегося крупнейшего нефтяного порта Гвадар (а с ним и критически значимых поставок иранской нефти) и, вероятно, военной базы. События в Пакистане свидетельствуют о вырождении стратегии «экспорта нестабильности» в контрпродуктивный для экономического развития США «экспорт хаоса»: США даже не пытаются контролировать дестабилизируемые ими территории, став катализатором глобального военно-политического кризиса и создавая реальную угрозу ядерной войны Пакистана с Индией, а Израиля — с Ираном.

Пример 8. Предел осмысленности: объективное ограничение развития человечества

Есть некая жестокая ирония в том, что стратегия «экспорта нестабильности» утратила свою эффективность именно тогда, когда, по всей вероятности, впервые была применена вполне осознанно и осмысленно, — в 2003 году, в ходе агрессии США и их партнеров против Ирака.

Вероятно, это проявление общего правила, по которому успешная реализация стратегии развития человеческого общества может быть лишь преимущественно бессознательной. Как только общественные системы управления начинают отдавать себе полный отчет в значении и направленности своих действий, эффективность их действий волшебным образом оказывается подорванной. Происходит нечто напоминающее «эффект наблюдателя» в квантовой физике: подобно тому, как наблюдатель меняет развитие процесса, которому он оказывается свидетелем, так и осмысление управляющего процесса (по крайней мере изнутри его самого) резко снижает его качество.

Возможно, причина заключается в том, что сам процесс индивидуального осмысления порождает внутри управляющей системы такое множество неконтролируемых и, более того, не представимых никем обратных связей, что она просто перестает различать действительную реальность и рефлексию своих элементов по ее поводу. В результате она уподобляется сороконожке, запутавшейся в своих ногах, — опять-таки в результате попытки осмысления своей деятельности.

Общее правило можно сформулировать следующим образом: коллективное осознание процессов и закономерностей общественного развития, если оно достигнуто управляющей системой, не должно дополняться внутри нее индивидуальным их осмыслением, ибо такое осмысление лишь запутывает управляющую систему, обременяет ее деятельность и, в конечном счете, парализует.

Строго говоря, данное правило оказывается еще одним обоснованием тезиса о снижении социальной значимости знания — по крайней мере в области общественного развития — и служит подлинным приговором общественным наукам.

Оно представляет собой проявление некоторых объективных, «природных», глубоких внутренних ограничений не только управляющих систем как таковых, но всего человечества, с одной стороны, и развития отдельно взятого индивидуума — с другой.

Человечество и человек, таким образом, достигли по крайней мере в одном направлении предела своего развития; по общему правилу, это означает близость перехода их в некое новое качество.

Второй стратегией поддержки экономики США была «накачка» рынка безвозвратных ипотечных кредитов. Созданный ею финансовый пузырь начал «ползти по швам» еще летом 2006 года, но разнообразие, многоуровневость и гибкость финансовой инфраструктуры США привели не к мгновенному краху, но к длительной агонии, перешедшей в открытую форму только в сентябре 2008 года.

Таким образом, обе стратегии поддержания мировой экономики, позволившие временно «заморозить» глобальный кризис перепроизводства на протяжении большей части 2000-х годов, полностью исчерпали свой ресурс.

При этом, как обычно бывает, оттягивание открытой фазы кризиса лишь усугубляет ее разрушительность.

Сегодня развитые страны пытаются уже не повысить свою конкурентоспособность, но просто запихнуть мир обратно в уже уходящие навсегда 90-е и 2000-е годы, когда под видом разговоров о глобализации сложился, по сути дела, новый колониализм.

Органическая неспособность США поступиться даже малой частью текущих интересов ради урегулирования своих же собственных стратегических проблем, их поистине убийственный эгоизм делает невозможным осмысленное изменение глобальной финансовой архитектуры. Это естественно: они являются главным выгодоприобретателем изжившего себя мирового финансового порядка, и любое его изменение будет означать нанесение им конкретного (и весьма значительного) материального ущерба. Соответственно, любому американскому президенту (или иному руководителю), давшему свое согласие на причинение его стране этого ущерба, можно будет просто не возвращаться на территорию США с соответствующих переговоров: если он и не будет растерзан толпой разъяренных граждан, его культурно и при всеобщем одобрении пристрелит очередной «одиночка».

В менее категоричной форме это относится и ко всем без исключения остальным, второстепенным бенефициарам мирового финансового порядка, то есть ко всем развитым в настоящее время странам.

Невозможность сознательной трансформации мировой финансовой архитектуры не только делает глобальное развитие стихийным и, соответственно, сопровождающимся неоправданными диспропорциями и разрушениями. Кладя конец американскому интеллектуальному лидерству (ибо первенство интеллекта оказывается обесценено тупиковой системой интересов), эта невозможность буквально выталкивает на авансцену мирового развития новых ключевых участников — не только Евросоюз [11], но и Китай и, если у нашего руководства хватит интеллекта, Россию, кладя тем самым конец Pax Americana.

Конечно, Евросоюз как развитый субъект глобальной экономики является выгодополучателем современного мирового финансового порядка, и это, как и в случае США, ограничивает его возможности по сознательному изменению этого порядка. Однако он может рассчитывать с лихвой компенсировать свои потери от его изменения за счет существенного ослабления американских позиций, и эти надежды могут возвращать ему активную творческую позицию.

Пример 9. Необходимые изменения глобальной финансовой архитектуры

Объективная необходимость создания качественно новой глобальной финансовой системы никем не оспаривается уже более десяти лет. При этом наиболее насущные изменения были сформулированы еще в ходе кризиса 1997–1999 годов, когда их необходимость была осознана в полной мере. На протяжении последующего времени они всесторонне обсуждались и отшлифовывались не только в принципиальном плане, ной с точки зрения технологической и управленческой осуществимости. Они блокируются исключительно своей несовместимостью с текущими интересами США, но их постоянное выдвижение, в том числе и на высоком уровне, свидетельствует об объективной потребности в них.

Наиболее значимыми среди этих изменений представляются следующие:

Обеспечение прозрачности движения спекулятивных капиталов (в перспективе — и всей деятельности глобальных корпораций с созданием глобального наблюдательного, а затем и регулирующего органа).

Превращение налога на вывод из страны спекулятивного капитала из экстремальной меры в нормальный, признанный мировым сообществом инструмент экономического регулирования, применяемый национальными правительствами при определенных, заранее известных условиях. Не стоит забывать, что в кризисе 1997–1999 годов именно применение подобного налога спасло экономики Чили и Малайзии — с формальной точки зрения наиболее либеральной и наиболее авторитарной из неразвитых экономик того времени при том, что остальные экономики пали жертвами кризиса и прошли через разрушительные девальвации.

Приведение влияния различных стран на политику глобальных финансовых институтов (в первую очередь МВФ и Мирового банка) в соответствие их удельному весу в мировой экономике (что на практике означает прежде всего снижение влияния на их деятельность США и рост влияния Китая).

Обеспечение прозрачности работы МВФ и Мирового банка, других международных финансовых организаций вплоть до открытой публикации и обсуждения их методических материалов (в том числе находящихся на стадии разработки).

Превращение объединения крупнейших мировых экономик (прообразы — «большая восьмерка» и «большая двадцатка») в орган глобального регулирования, что требует выработки процедуры принятия решений, строго обязательных хотя бы для их членов.

Замена неадекватной современным условиям «большой двадцатки» (созданной в 1999 году как объединения должников и кредиторов тогдашнего кризиса и уже поэтому не отражающей современных реалий) объединением крупнейших экономик, отобранных по формальным объективизированным признакам. Так, включение в него всех стран мира, ВВП которых не ниже минимального в нынешней «большой восьмерке» ВВП Канады, означает превращение G8 в G11 за счет принятия в нее Китая, Бразилии и Испании. При целесообразном из-за глобального экономического кризиса снижении порогового уровня ВВП по состоянию на 2009 год вдвое — с 1,3 до 0,65 трлн долл. — G8 превращается в G14 за счет Индии, Австралии, Мексики, Южной Кореи и Нидерландов; еще большее снижение порогового уровня до 0,5 трлн долл. — позволяет говорить о G16 с участием Турции и Индонезии. Насколько можно понять, к настоящему времени интеграция человечества вновь, как в начале XX века, превысила возможности его управляющих систем, и теперь человечество вынуждено уменьшить ее глубину, отступая назад и частично восстанавливая управляемость за счет примитивизации процессов развития.

На практике это обернется переходом от глобализации к регионализации: резким ускорением идущего уже длительное время формирования укрупненных макрорегионов, ведущих между собой жесткую культурную, политическую, хозяйственную и технологическую конкуренцию.

В частности, можно предположить, что равновесие будет временно достигнуто восстановлением биполярной системы (с противостоянием США и Китая при Евросоюзе, Японии, Индии и, возможно, России в качестве совокупного балансира — специфичного аналога Движения неприсоединения) в политике и поливалютной — в экономике. Каждая валютная зона будет иметь свою резервную валюту (помимо доллара и евро, таковой точно станет юань), и они будут жестко конкурировать друг с другом.

Однако фундаментальная проблема современного развития заключается не в эгоизме США, не в нехватке ликвидности, не в кризисе плохих долгов и даже не в системной утрате собственниками контроля за собственными топ-менеджерами, но в отсутствии источника экономического роста США, а с ними — и всей мировой экономики. Даже оздоровление финансов США не смягчит кризис перепроизводства продукции глобальных монополий и не создаст новый экономический двигатель взамен разрушившихся. Это означает, что из сегодняшнего кризиса мировая экономика выйдет не в восстановление, но в депрессию, длительную и достаточно тяжелую.

Эта депрессия будет существенно усугублена резким изменением взаимодействия человечества с окружающей природной средой, выражающейся в кардинальном увеличении общесистемных рисков.

3.2. Закон сохранения рисков: развод с человечеством

Безумный, вышедший из-под всякого контроля рост американских производных ценных бумаг, раздача заведомо безвозвратных ипотечных кредитов и многоуровневая «перепаковка рисков», ставшие непосредственными причинами глобального финансового кризиса, производят на неподготовленного наблюдателя шоковое впечатление.

В самом деле, трудно себе представить, почему инвестиционные банкиры не только США, но и большинства развитых стран — здравые, вполне рациональные, высоко профессиональные и хорошо образованные люди — в принципе не могли оценить риски приобретаемых ими финансовых продуктов и даже не понимали, чьи конкретно обязательства и в какой степени в них входят.

Стандартные объяснения, помимо естественной для спекулянта (пусть даже и финансового) алчности, указывают на объективную потребность американской экономики в накачивании спекулятивного «финансового пузыря» для стимулирования продолжения ее роста. Кроме того, понятно, что увеличение объема ипотеки (в том числе и даже в особенности безвозвратной) представляло собой замаскированный (так как американская идеология плохо воспринимает саму идею социальной помощи) способ обеспечения социальной помощи, необходимой в условиях стремительного размывания (а говоря проще, разорения) американского «среднего класса».

Эти объяснения правильны, но они носят макроэкономический характер, объясняя общественную потребность в этих вопиющих безобразиях.

Между тем, помимо общественной потребности, существовала еще и потребность инвесторов, — и вот эту причину кризиса, лежащую на микроуровне, на уровне отдельных субъектов экономики, наблюдатели предпочитают тактично не замечать.

А ведь многоуровневая «перепаковка рисков», приведшая к полной утрате регулирующими органами (не говоря уже о субъектах рынка) всякого контроля за обращающимися на рынках обязательствами, выполняла важнейшую экономическую функцию — страхование рисков инвесторов.

И на этом пути были достигнуты выдающиеся успехи: благодаря многоуровневой системе деривативов риски инвестора, вкладывающего свои средства в первоклассные облигации американской корпорации, были на порядок — примерно в десять раз! — ниже рисков самой этой корпорации.

Это позволяло получать практически гарантированную доходность, и выполнение указанной инвестиционно необходимой функции обеспечило (наряду с макроэкономической функцией) бурное развитие деривативов и, соответственно, раздувание спекулятивного «финансового пузыря».

США — а с ними и весь мир, так как их экономика является основой мировой, — столкнулись с действием закона сохранения рисков, по которому общая величина рисков в большой системе примерно постоянна. В результате снижение индивидуальных рисков значимого числа элементов этой системы неминуемо ведет к перекладыванию этих рисков на более высокий уровень — и, соответственно, к нарастанию общесистемных рисков. В частности, сведение индивидуальных рисков к минимуму увеличивает общесистемные риски настолько, что это, как правило, обеспечивает разрушение системы.

Именно это произошло в американской финансовой системе, — но ведь это же происходит и с человечеством в целом!

Так, постепенное улучшение системы здравоохранения, позволяя не просто выживать, но и жить все более полноценной жизнью даже самым больным людям, ухудшает тем самым генофонд человечества, существенно повышая системные, общечеловеческие риски за счет соответствующего снижения индивидуальных, личностных рисков.

Ухудшение генофонда проявляется, в частности, в распространении новых болезней, не поддающихся не только лечению, но порой и диагностированию; их список, помимо гепатитов С и D, а также знаменитого СПИДа, не так давно пополнил «птичий грипп», обладающий весьма подозрительной расовой избирательностью.

Пример 10. Рост онкологических заболеваний как проявление закона сохранения рисков

Весьма значимым с этой точки зрения представляется и рост смертности от онкологических заболеваний.

По данным исследователей из Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ), уже в 2010 году основной причиной смерти людей станет рак, а к 2030 году число смертей от него может вырасти более чем вдвое. Специалисты ВОЗ считают, что к 2030 году ежегодное число случаев заболеваемости раком вырастет с нынешних 12 до 27 млн, а количество смертей от онкологических заболеваний — с 7 до 17 млн. Ежегодный прирост заболеваний и смертности от рака составит 1 %, а в Китае, России и Индии данный показатель будет расти ускоренными темпами.

Основной непосредственной причиной столь пугающей динамики считается увеличение количества курящих людей в развивающихся странах, особенно в Китае и Индии, где живет 40 % всех курильщиков мира. Рак является одной из главных проблем развивающихся стран в области здравоохранения: в бедных обществах он убивает больше людей, чем ВИЧ, малярия и туберкулез.

Конечно, отчасти причиной роста заболеваемости раком является удлинение человеческой жизни в результате общего повышения ее качества.

Ведь еще в начале XX века главными причинами смерти были травмы и инфекционные заболевания, в том числе эпидемии и туберкулез, от которого умирал, в частности, каждый третий житель Петербурга. Когда эти причины смерти были побеждены здравоохранением — дизентерию, холеру и тиф стали достаточно эффективно лечить, от туберкулеза прививать еще в роддоме, об оспе и чуме стали вообще забывать, — на первое место выдвинулись причины смерти, являющиеся как бы «естественными»: атеросклероз сосудов и злокачественные новообразования.

Многие исследователи даже считают, что эти два недуга просто представляют собой механизм «естественной смерти» для организма всякого млекопитающего — не только человека.

Однако в развитых странах разработали методики вмешательства, в том числе и хирургические, позволившие резко продлить жизнь человека, страдающего ишемической болезнью сердца, в результате чего на первое место в развитых странах выходит бывший «убийца номер два» — рак.

Грубо говоря, те, кому было суждено умереть от инфаркта и кто избежал этой участи благодаря медицине, теперь должен «дожить» до своей «второй естественной смерти» — от рака. То есть выход онкологических заболеваний на первое место среди убийц человечества вызван удлинением средней продолжительности жизни.

Однако нет сомнений, что данная система аргументов касается лишь развитых стран с их высокоэффективной медициной и системой профилактики, действительно способной позволять человеку избегать смерти от атеросклероза сосудов и с большей степенью вероятности «доживать» до рака. Между тем, по крайней мере в Индии и Китае (да и в России тоже) говорить о подобных массовых достижениях здравоохранения пока еще рано, а значит, данная гипотеза не объясняет основную часть прироста смертей от онкологических заболеваний, то есть является по своему значению второстепенной.

Другим фактором проявления «закона сохранения рисков» в общепланетарном масштабе представляется изменение климата.

Сейчас уже ясно, что картина значительно сложнее вульгарного «глобального потепления», которым нас привыкли пугать: на самом деле происходит именно изменение климата, различное в различных регионах планеты: мягкий климат становится мягче, континентальный — континентальнее, и эта картина дополняется спорадическими аномалиями вроде сильных холодов в традиционно теплых районах.

Обеспечивая индивидуальный комфорт своих членов, человечество, вероятно, нарастило производство энергии до такого уровня, когда оно нарушило климатический баланс планеты и создало качественно новые глобальные риски, масштабы которых в настоящее время не поддаются оценке доступными нам средствами.

На наших глазах развитие человечества отягощается целым рядом негативных явлений:

Рост количества и разрушительности стихийных бедствий и климатических аномалий, опережающий рост сложности технологической организации человечества.

Увеличение числа не поддающихся лечению или слабо диагностируемых заболеваний.

Ухудшение психологического состояния значимых масс людей.

Наглядное и повсеместное падение качества управления.

Рост числа разнообразных вооруженных конфликтов.

Каждое из них по отдельности имеет свое собственное, отличное от других, связанное исключительно с соответствующей сферой человеческой деятельности и при этом вполне рациональное объяснение.

Однако в целом они складываются в картину системного нарастания неблагополучия, свидетельствующую об исчерпании традиционной модели взаимодействия человечества с планетарным природным комплексом, частью которого оно является. Исчерпание потенциала старой модели означает начало перехода к какой-то новой модели такого взаимодействия, которая еще непонятна для нас, но может потребовать существенных изменений привычного нам образа жизни.

Нельзя исключать и опасности деструкции не способного справиться с нарастанием своих системных рисков человечества, то есть значимого упрощения его внутренней организации, десоциализации уже на планетарном уровне, а не только в рамках отдельных обществ.

3.3. Глобальные монополии и демократия: конец технологического прогресса

Фундаментальная причина новой мировой депрессии, первопричина кризиса перепроизводства — глобальное загнивание глобальных же монополий.

Их монополизм усугубляется изменением характера самого технологического прогресса — распространением высокопроизводительных «метатехнологий», использующий которые субъект рынка лишается самим фактом использования возможности конкуренции с их разработчиком. (Такие «метатехнологии» играют роль специфической рыночной инфраструктуры; рост значения инфраструктурного фактора естественным образом сокращает относительную значимость пространства конкуренции.)

Развитие и усложнение технологий ведет к тому, что деньги теряют значение. Символом успеха и инструментом его достижения все в меньшей степени становятся легко отчуждаемые деньги. Все в большей мере роль таких символа и инструмента выполняют сливающиеся со своими разработчиком и пользователем, все менее отчуждаемые от них технологии, причем значимость социальных технологий, связанных с управлением и особенно формированием сознания, возрастает неуклонно.

Однако, несмотря на это, загнивание глобальных монополий будет, скорее всего, преодолеваться так же, как и загнивание монополий обычных [12] в ходе которого новые, более производительные технологии сломают устарелые социальные отношения и, в частности, преодолеют монополизм: сменой технологического базиса.

Глобальные монополии если и не сознают, то ощущают это и всеми силами стремятся затормозить способный подорвать их доминирование технологический прогресс.

Впрочем, прежде всего он тормозится по объективным причинам: из-за экономизации и де-идеологизации процесса общественного управления, исчезновения сверхзадач и заменой их тривиальным мотивом прибыли. Ведь инвестиции в создание качественно новых технологических принципов нерыночных по самой своей природе: инвестор не знает, получит ли он за свои деньги хоть что-нибудь, а если получит — то когда и что именно. Такие инвестиции можно делать лишь под страхом смерти (поэтому военные расходы — лучший способ стимулирования технологий); предпринятая в 90-е попытка заменить его страхом отложенной смерти и превратить в локомотив развития медицинские технологии провалилась под тяжестью аппетитов монополий: страх отложенной смерти оказался слишком слабой мотивацией.

В результате все технологические новинки современности представляют собой плоды коммерционализации технологических решений «холодной войны». Новые технологические принципы практически не создаются, и причина этого не только изменение характера развития человечества (которое все в большей степени, как было показано выше, переходит от преобразования природы к преобразованию себя, от high-tech'a к high-hume'y), но и экономизация, коммерционализация его мотиваций. Однако свою роль играют и глобальные монополии, которые в погоне за сверхприбылями усложняют и удорожают свою продукцию. Кроме того, они создают все более сложные и дорогие технологии потому, что их разработка вне данных монополий просто невозможна из-за сложности организационных схем и дороговизны. Соответственно, разрабатывая эти технологии, они закрепляют свое монопольное положение и в технологическом плане.

Однако при этом они попадаются в собственную ловушку: сложность организационных процессов начинает превышать управленческие возможности даже самих глобальных монополий, а рыночная ориентация на результат драматически сужает, как было показано выше, возможности прорывных исследований с непредсказуемым исходом.

При этом глобальные монополии (в том числе в силу злоупотребления своим положением под видом защиты интеллектуальной собственности) препятствуют распространению знаний, что также усложняет технологический прогресс, делает его более затратным и способствует его торможению.

Для них наиболее важно не допустить качественного упрощения и удешевления технологий, которое расширит их доступность и снизит возможности и уровень монополизации рынков.

Между тем методы такого упрощения и удешевления становятся все более известными. Пример, показывающий магистральное направление развития технологий, — операционная система Linux, отрицающая наличие интеллектуальной собственности как фактора сдерживания технологического прогресса. В силу бесплатности она теснит Windows в ряде сегментов мирового рынка, а ее относительная сложность для пользователя, длительное время бывшая основной преградой ее распространению, успешно преодолена.

До прорыва дело пока не дошло даже здесь: глобальная монополия Microsoft сохраняется. В целом на мировых рынках позиции глобальных монополий, как правило, не ставятся под сомнение, так что этот пример остается вдохновляющим и обнадеживающим, но исключением, или, если угодно, предвестием.

Уверенность в неизбежности радикального упрощения и удешевления господствующих технологий основана на невозможности длительного масштабного торможения технологического прогресса и очевидности технологического, экономического и социально-политического тупика, в который привело мир доминирование уже загнивающих глобальных монополий.

3.4. Конец глобального монополизма: объективные сценарии

Упрощение и удешевление господствующих технологий будет болезненным, в том числе из-за сопротивления сегодняшних «хозяев мира» — глобальных монополий. Но нет оснований ждать изменения одной из фундаментальных закономерностей развития, по которому социальные и административные механизмы, искусственно (то есть в отсутствие природных предпосылок к этому) сдерживающие технологический прогресс, разрушаются им.

3.4.1. Оптимизация расходов

Однако не следует забывать, что в тех случаях, когда указанные механизмы (в нашем случае — глобальные монополии) оказываются достаточно прочны, они могут разрушаться не сами по себе, но исключительно вместе с самим охваченным ими и затормозившим под их воздействием свою технологическую эволюцию обществом. Это возможно под ударами внешних завоевателей, из-за экологических катаклизмов (включая эпидемии смертельных болезней), вызванных чрезмерным воздействием на природу, а также в случае генерирования ими внутренней дестабилизации общества — через социальные или этнические по своим внешним проявлениям конфликты.

В частности, одним из нетривиальных временных выходов из ситуации недостаточности спроса для развития чрезмерно сложных технологий, контролируемых глобальными монополиями, может стать сужение сферы их применения (непосредственная причина этого — стремление монополий к экономии на расходах) при сохранении прежних доходов разработчиков технологий — глобальных монополий. Это возможно в случае новой интенсификации злоупотребления монопольным положением: если потребители сложных технологий будут помимо своей воли и неосознанно (как это сейчас происходит с интеллектуальной собственностью) оплачивать разработку качественно новых технологий, несущих благо уже не им, но наиболее развитой части человечества.

Возможно, эти качественно новые технологии будут призваны ускорить развитие той части человечества, которая принципиально (и непредставимо с сегодняшних позиций) изменится и перестанет нуждаться в традиционных формах конкуренции и кооперации.

Это звучит фантастично — но лишь в отношении биологической, индивидуальной эволюции человека. В отношении эволюции социальной описанные события уже произошли: это создание и распространение не только традиционных «высоких» технологий при помощи системы защиты «интеллектуальной собственности», но и общедоступных технологий формирования сознания. Указанные технологии применяются всеми и против всех, но основная часть дохода неуклонно достается их разработчикам.

При распространении же этих отношений на биологическую эволюцию человека обеспеченная часть граждан развитых стран и богатейшие жители остального мира получат возможность усовершенствовать свой организм (в том числе не представимым сегодня образом) и, вероятно, свои мыслительные способности.

В силу их возросшей эффективности весь остальной мир превратится не более чем в их «дойную корову» — и, при вероятном сохранении формальных демократических институтов и процедур, будет иметь не больше реальных прав и возможностей, чем это в высшей степени достойное и уважаемое животное.

Тогда в мире сложится модель спроса, характерная для неразвитых стран (и для феодализма) и заключающаяся в концентрации подавляющей части спроса у количественно незначительной, но доминирующей экономически и политически богатейшей элиты с выделением из общества ее хорошо оплачиваемой обслуги. Для остальных характерна нищенская по уровню потребления, а со временем и по типу потребительского поведения модель спроса.

Единственное эффективное рыночное поведение в таком обществе — ориентация на спрос богатых, готовых переплачивать за престижность потребления, что вслед за структурой спроса уродует и структуру производства, подрывая эффективность общества и его способность к развитию.

Это исторический тупик, выход из которого связан с чудовищными катаклизмами (Францию, например, трясло революциями почти сто лет — как минимум с 1789 по 1871 год). Разложившись, человечество может и погибнуть в этом тупике физически или десоциализовавшись; таким образом, описанный выход будет носить временный и, по сути, фиктивный характер.

3.4.2. Технологический взрыв

Единственной принципиальной альтернативой этому чрезмерно мрачному для практической реализации сценарию представляется разрушение глобальных монополий в результате качественного ускорения технологического развития. Появление и массовая реализация в ходе этого ускорения общедоступных (в силу своей простоты и дешевизны) и высоко — производительных технологий будет означать, по сути дела, переход человечества на новый технологический базис, вероятно, лишь нащупываемый сегодня в виде информационных технологий.

Таким образом, по преодолении новых «темных веков» или же прямо сейчас, но сдерживаемый глобальными монополиями технологический рывок представляется не только наиболее вероятным, но и единственным позитивным путем развития человечества, единственным способом избегания самоуничтожения.

Наиболее естественным, гармоничным образом этот рывок может идти за счет широкого распространения технологий, получивших название «закрывающих», так как из-за их сверхпроизводительности емкость создаваемых ими новых рынков в краткосрочной перспективе существенно ниже емкости рынков традиционных технологий, «закрываемых» их появлением.

Исторически «закрывающие» технологии наиболее концентрированно разрабатывались в ходе специальных исследований в Советском Союзе. В развитых странах такие разработки частью не велись вовсе (из-за своей опасности для рыночных механизмов и потому, что рыночная экономика не позволяет массово тратить ресурсы на слишком рискованные разработки), а частью блокировались патентными механизмами и другими инструментами «защиты интеллектуальной собственности». С точки зрения эволюции технологий разрушение Советского Союза выглядит как захоронение смертельно опасных для раз — витого мира технологий — своего рода аналога бактерий чумы — в одном гигантском могильнике.

В сегодняшней России глобальные и российские монополии в союзе с коррумпированной бюрократией блокируют распространение «закрывающих» технологий. Однако их значительная часть все еще сохраняется, и потому Россия теоретически сохраняет возможность сыграть ключевую роль в выборе человечества между длительным и мучительным загниванием или же сломом глобального монополизма при помощи распространения новых, «закрывающих» технологий.

Первые опыты развития и коммерционализации этих технологий уже в целом успешно проведены российскими предпринимателями. Так, на одном из Лондонских экономических форумов представители одной из крупнейших отечественных корпораций сообщили о выявленных и отобранных ими 38 сверхпроизводительных и при этом дешевых и простых в реализации технологиях, включая технологии локального управления погодой и ускоренного заживления ожогов.

Однако тогда же выяснилась объективная ограниченность коммерческих возможностей: российские бизнесмены выявляли и развивали «закрывающие» технологии для их простой продажи, но очень быстро осознали, что сохранение своей монополии на их использование и коммерческое их применение значительно выгодней любой продажи. В то же время такое применение (в том числе из-за сопротивления глобальных и национальных монополий) оказывается для отдельной, даже самой крупной компании чрезмерно сложным и непосильно тяжелым делом, заведомо превышающим ее возможности (в том числе политические и управленческие).

Таким образом, применение «закрывающих» технологий по силам только государству: лишь оно способно обеспечить вложение необходимых сил и средств [13] в их выявление и доработку, широкое применение и слом сопротивления их использованию со стороны национальных и глобальных монополий, а также выражающих их интересы политических сил.

Российское государство является единственным в мире по целому ряду критериев, связанных с «закрывающими» технологиями. Прежде всего, оно одно стоит достаточно близко (и в историческом, и в административном, и просто в географическом смысле) к источникам «закрывающих» технологий для их естественного, органического и потому массового использования.

Но главное все же в другом: не в уникальной возможности массового использования «закрывающих» технологий, но в категорической необходимости их применения, существующей именно и только для России.

В самом деле: российское государство испытывает острейшую объективную потребность в историческом реванше, к возвращению стремительно утерянного им глобального влияния. Без него нельзя не только обеспечить восстановление уровня и качества жизни россиян — без него невозможно даже сохранить контроль за Сибирью, Забайкальем и Дальним Востоком, что является категорическим условием существования не только государства, но, скорее всего, и самой российской цивилизации.

Крайне существенно, что это восстановление влияния принципиально невозможно в рамках существующего мирового порядка, в том числе и потому, что сам этот порядок возник на костях российской цивилизации в ее предыдущем, советском воплощении и основан на ее величайшем унижении и ослаблении. Строго говоря, он представляет собой прямой аналог «похабного» Брестского мира для первого периода существования Советской власти и не менее похабного Версальского мира — для всего межвоенного периода.

Значит, исторический реванш России возможен только в условиях слома сложившегося мирового порядка, что в современных условиях означает слом глобального монополизма при помощи форсированного использования «закрывающих» технологий.

Понятно, что это требует колоссальных усилий, могущих быть плодом лишь глубокой идеологической мотивации и высокой управленческой эффективности.

Таким образом, оздоровление (или продолжение загнивания) российского государства является ключевым фактором, определяющим возможность ускоренного разрушения глобальных монополий широким распространением «закрывающих» технологий.

Нынешнее состояние российского государства является в свете изложенного весомым аргументом в пользу того, что на деле будет осуществляться некоторый половинчатый, промежуточный сценарий.

3.4.3. Промежуточные варианты: поле глобальной борьбы

Выбор между разрушением глобальных монополий за счет широкого распространения новых, эффективных и при этом общедоступных «закрывающих» технологий и концентрацией технологического прогресса в богатейших обществах — с вероятными разрушительными катаклизмами и возможной общей гибелью в последующем — и является реальным выбором, перед которым стоит современное человечество. Как и в прошлом, этот выбор будет делаться неосознанно, стихийно и хаотически — под воздействием инстинктов и эмоций, а не рассуждений. Однако теперь, на нынешнем этапе развития, это будет отражать уже не слабость человечества, но его растущую силу — повышение эффективности сознания за счет его изменения: перехода от логического мышления к творческому и, возможно, от индивидуального к коллективному.

Реализация обеих описанных выше моделей «в чистом виде», скорее всего, невозможна, но, хотя в практику пробьются отдельные элементы и в целом отвергнутой модели, одна из них в конечном итоге неизбежно будет преобладать. Важно, что это очевидное преобладание выкристаллизуется не сразу, а лишь в результате длительной, жестокой и бескомпромиссной борьбы между данными моделями, которая и представляется основным содержанием предстоящего развития современного человечества. В ходе этой борьбы общее сохранение и гниение глобальных монополий будет сочетаться с их разрушением при помощи «закрывающих» технологий в постепенно расширяющемся круге сфер общественной жизни. Ключевым моментом, знаменующим завершение этапа борьбы моделей и переход в качественно новую, определенную реальность, представляется слом глобальных монополий в главных из этих сфер — общественного управления и формирования общественного сознания.

Рассматривая выбор между «железной пятой» немногочисленной биологически преобразованной мировой элиты и созданием для максимально широкой части человечества максимального спектра возможностей, надо понимать, что он в любом случае не избавит нас от болезненных изменений.

Более приемлемая модель относительно доступных «закрывающих» технологий обладает массой недостатков и также несправедлива во многом и ко многим. Достаточно осознать, что общедоступность технологий резко снижает потребность в глобальном разделении труда и, повышая уровень самообеспечения обществ, драматически подрывает тем самым мировую торговлю. Соответственно, страны, привыкшие зарабатывать на экспорте сложных (и особенно уникальных в современных условиях) технологий, понесут наибольший социально-экономический ущерб.

Однако она все равно неизмеримо более эффективна и справедлива, так как оставляет возможности развития, самореализации и благосостояния неизмеримо большему числу отдельных людей, обществ, цивилизаций и, соответственно, человечеству в целом. Поэтому прогрессивным направлением всей современной политики является содействие скорейшему слому глобального монополизма при помощи максимально широкого применения «закрывающих» технологий.

Глава 4. Рыцари тени: сознательные реакции

Светлой памяти А. В. Сурикова

Объективные закономерности технологического и социальноэкономического развития реализуются во многом непубличными и неформальными взаимодействиями. Это естественно: в силу самой своей природы они надежнее публичных и формально зарегулированных взаимодействий защищены от внешнего, «постороннего» влияния и уже хотя бы только поэтому являются более эффективными.

Масштабы влияния на реализацию этих объективных закономерностей со стороны неформальных взаимодействий, в том числе теневых транснациональных структур, достаточно велики. Скажем, в конце 20-х годов XX века массовое распространение конвейерного производства и мировая экономическая депрессия (вызванная неспособностью тогдашних управляющих систем справиться с монополизмом, новый уровень которого также был вызван распространением конвейера) предопределили общую потребность национальных управляющих систем в авторитарном социализме. Конкретные формы реализации этой потребности (скажем, в США, Великобритании, Венгрии, Италии, Германии и Советском Союзе) определялись особенностями национальной культуры и текущего экономического положения. В то же время понять причины формирования конкретных отношений, например, режимов Сталина и Гитлера (или английской и немецкой управляющих систем того же времени) без учета неформального взаимодействия теневых транснациональных структур попросту нельзя.

Таким образом, конспирология как попытка всеобъемлющим образом объяснить историю теневыми процессами есть медицинское свидетельство интеллектуальной импотенции.

Однако та же самая конспирология является необходимым элементом изучения причин воплощения объективных общественных закономерностей именно в тех или иных конкретных формах (и, соответственно, стратегического прогнозирования). Без нее нельзя объяснить, в частности, приход к власти таких значимых для мирового развития фигур, как Гитлер, Мао Цзедун, Кеннеди и Ельцин.

Таким образом, в ее отношении в полной мере применимо высказывание, обращенное к предметам ее изучения: «Тень, знай свое место!»

4.1. Финансовые интернационалы Запада перед выбором

История, при всей своей ограниченности в этом вопросе, знакомит нас с огромным разнообразием теневых транснациональных управляющих систем. Однако, поскольку «в тени» действуют те же объективные исторические закономерности, что и «на свету», характер этих систем был и остается, в общем, отражением закономерностей, проявляющихся в деятельности публичных и формализованных управляющих структур (которые, собственно, и являются предметом изучения официальной истории).

Первоначально, в дорыночную эпоху, когда ключевые официальные управляющие структуры человечества носили религиозный характер, теневые управляющие структуры также были преимущественно религиозными (хотя свое место занимали и хозяйственные, и чисто преступные структуры).

Однако по мере развития рыночных отношений в теневых взаимодействиях, как и в публичных, на первый план выдвигались хозяйственные, а точнее — торгово-финансовые структуры (как наиболее гибкие и наименее уязвимые). Исследователи конкретных исторических обстоятельств весьма часто признают существование Финансового (он же «Черный», он же «Капиталистический») интернационала, в том числе в противовес и в дополнение Коммунистическому, но по понятным причинам (как из-за его чрезмерной влиятельности, так и в силу вульгарного недостатка информации) стесняются его исследовать. Так, например, в лучшем исследовании феномена Гитлера [14] говорится о «Золотом» и о «Красном» интернационалах как об одинаково реальных и бесспорных явлениях.

Как обычно, ожесточенная свободная конкуренция на макрорынках вела к формированию монополии: в Европе это была семья Ротшильдов, в США — Рокфеллеры. Именно эти два клана (а со второй половины 90-х годов XX века — еще и китайские теневые сообщества) являются высшим воплощением глобальных сетевых управляющих структур [15], описанных выше. Именно они стали основой описанного выше глобального правящего класса «новых кочевников».

В «эпоху государств», наступившую с началом Великой депрессии, когда главными субъектами исторического развития человечества (на период до краха Советского Союза) стали государства, они отвоевали значимую роль для своих собственных теневых структур — спецслужб и контролируемых ими корпораций. Однако с завершением этой эпохи «государственные» теневые структуры частью рассыпались, частью обособились от своих прежних хозяев, попав в «силовое поле» влияния названных выше основных глобальных теневых структур и вполне подчинившись ему.

Весьма существенно, что теневые взаимодействия (да еще и трансграничные) по самой своей природе не регулируются формальным правом. Поэтому трансграничные теневые структуры, испытанные временем, с одной стороны, носят семейный характер (ибо отсутствие писаного закона требует компенсации исключительно высоким уровнем доверия), а с другой стороны — в наиболее значимых для себя аспектах действуют принципиально без учета законодательства. Это не только роднит их с организованными преступными группировками, но и, более того, почти предопределяет тесное сотрудничество с ними.

Формой существования описанных финансовых трансграничных теневых структур на всем протяжении их истории было взламывание заскорузлых административных и политических границ, препятствующих свободному развитию хозяйственной деятельности (в первую очередь их собственной). Таким образом, извлекая в силу своего трансграничного характера максимальную прибыль именно из наличия указанных границ, эти структуры на протяжении всей своей истории последовательно шли к подрыву основы своего собственного существования.

По сути, на всем протяжении своей истории они представляли собой инструменты интеграции человечества — столь же объективные, что и рыночные отношения, чьим проявлением в теневой сфере они являются.

Вся история человечества в XX веке заключается в непримиримой в силу самой его природы борьбе Финансового интернационала за интеграцию, за преодоление и необратимое устранение всех экономических границ. Сначала эта борьба «на уничтожение» велась против колониальных империй (в парадоксальном союзе с разрозненными группами революционеров, а затем и с Коммунистическим интернационалом, и со сталинским СССР), а после их краха — с обособленными от единого мирового рынка национальными государствами (в первую очередь с Советским Союзом).

Крах последнего, ставший непосредственным началом глобализации, знаменовал собой их окончательную победу — и, соответственно, выполнение, то есть исчерпание, ими своей исторической миссии.

Мировая экономическая депрессия, глобальный кризис перепроизводства, вызванный загниванием глобальных монополий, представляет собой просто другое выражение исчерпанности этой исторической миссии. Эта исчерпанность превращает их в по-настоящему реакционную, то есть противодействующую развитию, направленную на консервацию прошлого общественно-историческую силу. Именно они являются непосредственными выразителями описанного выше стремления глобальных монополий к блокированию технологического прогресса и разделению человечества на расы глобализированных «господ», непосредственно обслуживающего их персонала разной степени квалифицированности и излишней и потому деградированной «биомассы», вымирающей в надежно изолированных от «чистого» мира резервациях.

Правда, несмотря на это, полный консенсус в этом вопросе, даже в самих глобальных управляющих кланах, все еще, насколько можно судить, не достигнут, так как привычная человеческая мораль в целом еще жива даже среди их руководителей и интеллектуальных лидеров, однако давление объективной потребности исключительно велико.

Причина этой потребности, подробно описанная выше, заключается в сверхпроизводительности информационных технологий [16], которая делает избыточным существование значительной части человечества, в первую очередь «среднего класса» развитых стран. С точки зрения извлечения прибыли эти люди просто перестают быть производящим ресурсом и становятся чистыми издержками; соответственно, их потребление также становится для глобальных корпораций чистыми издержками, подлежащими неукоснительному сокращению, — особенно в условиях кризисов.

Это создает огромные и чисто экономические проблемы, связанные с потенциально существенным сжатием совокупного спроса (так как «лишние» люди постепенно сокращают свое потребление), которые тем не менее второстепенны по сравнению с социальными.

Квинтэссенция социальных проблем заключается в том, что существование не просто значительной, но основной части человечества становится нерентабельным.

В настоящее время видится лишь два принципиальных выхода из этой ситуации.

Если целью существования человечества остается получение прибыли (то есть оно продолжает существовать в рамках рыночной парадигмы и доминанты поведения), главная задача, которая объективно стоит перед ним, заключается в физическом истреблении собственной нерентабельной части. Именно в истреблении, так как поддержание любого сколь угодно нищенского существования миллиардов людей, не имеющих возможности приносить прибыль глобальным корпорациям, означает для последних непроизводительную трату ресурсов.

Побочными, вспомогательными задачами является поддержание если не довольства, то хотя бы покорности уничтожаемых, а также (что не менее важно) видимости гуманизма этого процесса, чтобы непосредственно осуществляющие его менеджеры не чувствовали себя людоедами. Насколько можно судить, способом решения второй задачи как раз и является «экспорт демократии», позволяющий возлагать на сами уничтожаемые общества ответственность (в том числе ивих собственных глазах) за все, что творят с ними глобальные корпорации и управляющие системы.

В настоящее время, насколько можно судить, никто в управляющих системах развитых стран (и тем более в глобальных управляющих системах) не намерен отказываться от наживы как смысла существования (как человечества, так и своего собственного) — и, соответственно, стихийно решается именно эта проблема.

В разных регионах Земли в зависимости от культурных доминант сложившихся там обществ сформировались три базовые модели ее решения.

Население Африки (по этому же пути движется «Большой Ближний Восток») удерживается в нищете, социальном хаосе и истребляется болезнями (начиная со СПИДа): это путь «биологической утилизации» [17].

Его суть заключается в снижении уровня индивидуального потребления до незначительного для глобальных корпораций уровня, во многом компенсируемого за счет нелегальной коммерческой деятельности (нерегулируемых торговли оружием [18] и добычи природных ресурсов, наркоторговли, а также использования бандитов — например, сомалийских пиратов и нигерийских повстанцев — для корректировок глобальных процессов при помощи кризисов).

Второй путь решения описанной выше задачи — социальная утилизация: бывший «средний класс» превращается в «людей трущоб», поведение которых описывается уже не столько социальными, сколько биологическими закономерностями. Это реалии Латинской Америки и, в меньшей степени, Восточной Европы, включая Россию и другие страны СНГ.

В обоих случаях уровень потребления утилизируемого населения сводится на столь низкий уровень, что глобальные монополии не ощущают это потребление как значимый убыток или упущенную прибыль. В то же время слабость инфраструктуры (в том числе социальной) делает положение населения соответствующих регионов крайне уязвимым, и его резкое сокращение может не только произойти из-за техногенных, экологических или социальных катастроф, но и пройти незамеченным общественностью развитого мира [19].

Наиболее остро задача утилизации внезапно ставшего убыточным «среднего класса» стоит в развитых странах, где эта категория населения наиболее многочисленна и обеспечена, а значит, ставшие неоправданными для глобальных монополий расходы на него являются максимальными.

Развитая часть Европы, как обычно, решает вставшую перед ней историческую задачу наиболее комфортным способом; в данном случае это развитие наркомании.

Первым значимым шагом на этом пути, насколько можно судить, стала исступленная поддержка европейскими государствами (а отнюдь не только одними США) независимости Косово [20], что де-факто означало придание государственного статуса наркоторговцам (да и в целом наиболее жестокой в Европе этнической организованной преступности).

Практически одновременное вхождение Швейцарии в Шенгенскую зону и всенародно одобренное там с 1 января 2009 года разрешение врачам выписывать героин уже через 5–7 лет неминуемо превратят ее в крупнейший наркотический центр. Это ни в коем случае не умаляет заслуженно ставшую легендарной честность швейцарских врачей: человеческие силы ограничены, и эти врачи, в целом как профессиональное сообщество не имеют возможности сохранить эту честность, будучи неразумными решениями поставлены под удар всей европейской наркомафии (да еще такой жестокой, как косоварская).

Наконец, третьим шагом на пути истребления европейского «среднего класса» при помощи его форсированной наркотизации представляется масштабная, проводимая Всемирной организацией здравоохранения и многими национальными правительствами кампания по распространению метадона (синтетического заменителя героина, потребляемого без риска заразиться СПИДом или гепатитом С и D). Эта кампания, по сути дела, означает физическое уничтожение наркоманов: если с героина при помощи интенсивной (и дорогостоящей) терапии можно «вернуть» примерно 30 % его потребителей, то метадоновый наркоман в принципе не имеет никаких шансов на излечение.

Таким образом, глобальная экономическая депрессия, ускоряя обеднение американского и европейского «среднего класса» (при том, что в США этот процесс идет значительно дольше и быстрее, чем в Европе), создает предпосылки для ускоренной утилизации нерентабельной части населения Земли. Принципиально важно, что утилизация эта будет происходить в первую очередь не столько в и без того уже нищих, сколько в первую очередь в развитых странах. Причина проста: именно они, как было отмечено выше, обладают наиболее массовым и обеспеченным (и, соответственно, наиболее затратным с точки зрения глобальных корпораций) «средним классом».

Над конкретными механизмами «окончательного решения» (если пользоваться нацистской терминологией) вопроса его утилизации, насколько можно судить по целому ряду обсуждений и контактов в мировой аналитической среде, уже бьются лучшие умы глобального господствующего класса «новых кочевников».

Единственная альтернатива этой людоедской перспективе — изменение цели, а значит, и самой парадигмы развития человечества: переход массового индивида от существования ради прибыли к существованию ради совершенствования и саморазвития.

К сожалению, этот путь представляет собой зияющую неизвестность в прямом смысле этого слова.

Дальше всех по нему прошел Советский Союз, но его попытка, несмотря на колоссальные достигнутые успехи (ибо «новая историческая общность людей — советский народ» все же существовала, хотя и была создана «железом и кровью»), трагически провалилась.

Сегодня механизмы и даже массовые индивидуальные (не говоря уже о коллективных) мотивы движения по этому пути остаются пугающе неопределенными. Человек в массе своей по-прежнему остается хотя и общественным, но животным, причем снижение среднего морального и интеллектуального уровня в последние два десятилетия в Европе и Америке вполне заметно. Не только способы, но и мотивы обуздания звериной части природы каждого из нас при движении к столь неопределенной цели, как «личное самосовершенствование», непонятны.

Однако эту проблему, под грузом которой надломилась и рухнула советская цивилизация, придется решать — под страхом наступления новых «темных веков» и драматического снижения численности человечества. В ходе которого и мы, и наши дети можем умереть значительно раньше отведенного нам природой срока, а наша культура может быть полностью утрачена.

Все более ясное понимание этого пугает интеллектуальную часть развитых обществ и в том числе интеллектуальную часть глобальных управляющих сетей Запада. Насколько можно судить по ряду косвенных признаков, в них продолжаются глубоко скрытые дискуссии о выборе между сохранением привычной мотивации при превращении в людоедов или же сохранением привычной морали при превращении в столь же пугающее либеральных интеллектуалов подобие коммунистов.

При этом все сколь-нибудь значимые глобальные сетевые структуры, включая оба основных финансовых клана, оказались разделенными примерно пополам. Многочисленные открытые или рассчитанные на якобы нежелательную огласку призывы к выбору людоедской альтернативы, к физическому устранению «лишней» части человечества, доступные стороннему наблюдателю и производящие на него глубокое впечатление, свидетельствуют о жесткой внутренней дискуссии, ибо адресованы к внутренним оппонентам, просто невидимым извне.

Прошлый раз подобное наблюдалось во время подготовки и начала агрессии США и их сателлитов по НАТО против Югославии в 1999 году. Тогда все управляющие и значимые политические системы Запада также были расколоты на сторонников и противников этого нападения примерно поровну, что не позволило дискуссиям вырваться за их пределы и обусловило решающее влияние внешнего (сначала американского, азатем российского коллаборационистского [21]) воздействия.

Подобное «внесистемное» разделение — признак близящегося слома старой системы управления. Оно показывает, что выбор, делаемый в ее организационных рамках, содержательно перестает укладываться в них и требует себе нового структурного выражения (которое, впрочем, может быть так и не найдено, как показывает «постюгославский» опыт западных обществ).

Впрочем, в рассматриваемом нами случае принятие решения существенно упрощается естественной склонностью финансистов к сохранению чисто рыночной мотивации: им значительно легче стать рыночными людоедами, чем внерыночными гуманистами, — второе будет означать для них принудительное перерождение, в то время как первое сохранит их природу, самооценку и мироощущение.

Вторым важным фактором, толкающим глобальные финансовые сети западной цивилизации к стратегической поддержке людоедства против гуманизации, представляется погружение развитой части человечества в глубокий моральный кризис, а точнее — его освобождение от пут традиционной морали, его последовательное и уверенное расчеловечивание.

Пример 11. Расчеловечивание Запада

Проявление морального кризиса современной западной цивилизации и, шире, всего человечества может наблюдать каждый из россиян, тесно соприкасающийся с экспатами [22].

Как правило, одно из наиболее ярких и неожиданных впечатлений от их значительной части — отсутствие у них внутренней, собственной морали: они легко принимают правила игры обществ, в которые погружаются, и совершенно не стыдятся испытывать удовольствия, обычные для этих обществ, но запрещаемые их собственной моралью. Отсутствие у значительной части развитых обществ внутренней, собственной морали, которой они уверенно следовали бы без внешних институциональных подпорок, подтверждает чудовищный опыт трагедий, разыгрывающихся в районах стихийных бедствий (как, например, во время затопления Нового Орлеана в 2005 году).

Таким образом, мораль является для значительной части развитых обществ исключительно внешним, но не внутренним, институциональным, не личностным фактором стабилизации общества — и, как всякий внешний для личности фактор, она вырождается и теряет не только эффективность, но и простую адекватность.

Внутреннее освобождение личности от всякой морали, происходящее в современных раз витых обществах, делает неизбежным и ее внешнее освобождение от нее, то есть разрушение внешних институтов морали и расчеловечивание, дегуманизацию этих обществ не только ко внешнему миру (что, в общем, уже произошло), но и по отношению к самим себе и к своим членам.

Вероятно, завершение процесса дегуманизации произойдет под давлением кризиса пенсионной и социальной систем развитых стран (предвестие этого красочно и вполне убедительно описал бывший спичрайтер Клинтона Кристофер Бакли в книге «День бумеранга»), который будет ставить каждого индивидуума в положение бескомпромиссного выбора между личным и коллективным благосостоянием [23] и тем самым разрушать внутреннюю солидарность соответствующих обществ.

4.2. Китайский сетевой дракон и его проблемы

Образование неформальной глобальной управляющей сети на основе ресурсов современного Китая не просто облегчается, но и прямо диктуется самим характером китайской культуры и истории.

С одной стороны, даже если не рассматривать опыт средневековых мореплавателей [24], «вскрытие» Китая колониальными державами в последней четверти XIX века, создав в нем колоссальные социальные проблемы, привело к массовой эмиграции китайцев, интенсивность которой вынудила, например, США ввести жесточайшие ограничения ради сохранения этнокультурного баланса американского общества (да и просто рабочих мест).

Способствовала эмиграции и длительная война с Японией, и гражданская война, тем более что обе сопровождались чудовищными массовыми зверствами (вроде нанкинской резни или блокады Чаньчуня), и итоговая победа коммунистов. При этом с началом экономических реформ эмиграция не наказывалась (как из демографических, так и, насколько можно понять, из стратегических соображений): скажем, семья студента, уехавшего учиться за границу и не вернувшегося, не подвергалась сколь-нибудь значимым репрессиям.

Понятно, что длительный опыт жизни не просто «в рассеянии», но и в тесной связи с зарубежной диаспорой не только существенно облегчает формирование транснациональных хозяйственных сетей, но и предопределяет его. В этом отношении китайцы весьма близки к евреям и армянам, а скорее всего, значительно превосходят их (по крайней мере, исследователям неизвестны такие явления, как неформальные еврейские или армянские банки).

Даже само слово «эмигрант» на китайском языке означает не «отрезанный ломоть», как на нашем, но, напротив, — «мост на Родину». Таким образом, эмиграция изначально воспринимается китайской культурой (в том числе современной культурой управления) не как сборище потенциально опасных врагов, но как зарубежное продолжение Китая, как способ осуществления влияния далеко за его пределами.

С другой стороны, во многом благодаря наработанной за столетия культуре эмиграции, китайское общество является сетевым по самой своей природе, что в полной мере выражается афоризмом «Китай не огражден государственными границами; Китай там, где живут китайцы». См., например, «Неизвестный Мао».

Формирование эмигрантами из Китая собственных замкнутых сообществ, живущих по собственным законам и не допускающих внешнего вмешательства в свои дела, прямо предопределяет неформальность управляющих систем. Эта неформальность общественных связей является одной из важнейших черт не только эмигранской, но и всей китайской культуры, в том числе культуры управления.

Китайская цивилизация накопила колоссальный исторический опыт именно неформальных взаимодействий и не собирается отказываться от него, ибо он является одной из ее ключевых особенностей, одним из ее принципиальных конкурентных преимуществ. Исторические описания даже формально непримиримых противоборств [25] кишит эпизодами не только совместных действий вроде бы принципиально противостоящих друг другу сил, но и, что представляется даже более важным, согласованными действиями «по умолчании». В этих действиях ненавидящие друг друга и жестоко воюющие друг с другом стороны достигают общей цели без всяких даже теневых контактов, демонстрируя тем самым высочайший уровень взаимопонимания.

Сетевой и неформальный характер управления, свойственный китайской культуре, не только качественно повышает эффективность китайского государства (так как неформальные сети, включая даже преступные, сравнительно легко превращаются в проводников его политики), но и накладывает на него дополнительные, порою весьма обременительные обязанности.

Так, когда после обеспечения видимого успеха экономических реформ (на первом этапе заключавшихся, по сути дела, в привлечении денег эмигрантов в континентальный Китай) китайскому государству удалось обеспечить серьезное влияние на общины эмигрантов, ему, насколько можно понять, пришлось длительное время использовать это влияние отнюдь не для достижения каких-либо содержательных целей своей политики. Главной его задачей оказалось, насколько можно судить, миротворчество: недопущение резни между враждующими общинами выходцев из различных регионов континентального Китая, которые оказались соседями в различных фешенебельных районах США и некоторых других тихоокеанских стран.

Наличие разветвленных и в основном неформальных китайских глобальных сетей, как коммерческих, так и технологических и политических, позволяет рассматривать нынешнее руководство Китая как глобальную финансовую управляющую сеть, потенциально равнозначную Ротшильдам и Рокфеллерам, а может быть, и им обоим, вместе взятым. Практически полная непрозрачность, затрудняющие понимание ее образа действия и мотиваций цивилизационные отличия, а также молодость (исключающая наличие даже исторических исследований ее особенностей) существенно повышают ее эффективность.

В то же время китайская глобальная финансовая управляющая сеть, выражаясь терминологией Гегеля, является таковой еще «в себе», а не «для себя»: она далеко не полностью осознает как свои возможности, так и ограничения, накладываемые на нее ее растущей мощью.

Это вызвано невероятной скоростью ее развития и, в особенности, усиления. Возвышение Китая, его выход на авансцену глобальной политики был и остается стремительным, далеко опережающим все мыслимые планы. Не стоит забывать, как в середине 2000_х годов китайское руководство безуспешно пыталось снизить темпы экономического роста хотя бы до 8 % во избежание «перегрева» экономики. В результате рост влияния Китая далеко обогнал возможности его управляющих структур даже не по использованию, а хотя бы по пони — манию этого влияния.

Сегодняшнее китайское руководство напоминает актеров, которые, благодаря длительным титаническим усилиям прорвавшись на первый план, чтобы играть главные роли в пьесе, совершенно неожиданно для себя обнаружили, что пьеса_ то не написана и придумывать ее предстоит им самим, прямо по ходу стремительно разворачивающегося действа.

Китайские аналитики признают, что сознание современной китайской управляющей системы в целом отстало от расширения сферы ее влияния и увеличения совокупной мощи последнего. В результате она, влияя в ходе решения своих текущих задач на весь мир не осознаваемым ею образом, вызывает столь не представимые ею заранее и оказывающиеся неожиданными (а часто и болезненными) обратные воздействия.

Этот феномен «внезапной обратной связи» является одной из основных проблем современной китайской управляющей системы, оказавшейся глобальным игроком с региональным сознанием.

Специфика китайской культуры, жестко утилитарной, прагматичной и склонной воспринимать (в том числе неосознаваемо) некитайскую часть человечества как варваров, способствует упрощению трудного положения китайской элиты путем постановки китайской глобальной мощи исключительно на службу решения текущих собственно китайских проблем.

Учет глобальных последствий своих действий (кроме грозящих китайским интересам непосредственно) в этом случае не производится принципиально: основной недостаток просто начинает восприниматься если и не как достоинство, то просто как одна из характерных черт, имеющих полное право на существование.

Это существенное упрощение ситуации для китайского управления уже в ближней перспективе угрожает превращением его в потенциально разрушительный фактор для Китая, а значит, и для всего мира.

4.3. Публичность как маскировка и национальный ренессанс

Болтун. Всегда молчит.

А. и Б. Стругацкие

Непубличность, скрытность — естественная специфика деятельности глобальных финансовых сетей. Тайна многократно увеличивает силу — ине только возможностью совершения внезапных действий, обладающих вследствие внезапности большими шансами на успех, но и, что порой бывает не менее важным, провоцированием у конкурентов либо противников совершенно безосновательных страхов [26].

Между тем наше время недаром называют временем принудительной открытости: упрощение коммуникаций не только создает объективные технологические предпосылки транспарентности, но и делает ее категорическим условием эффективности в новой, современной реальности.

Таким образом, глобализация ставит финансовые управляющие сети в противоречивое положение: привыкшие к непубличным действиям и, более того, привыкшие использовать свою скрытность в качестве одного из основных конкурентных преимуществ, они оказались в ситуации, в которой прозрачность воспринимается как абсолютная норма, как не подлежащий обсуждению стандарт.

Выход был найден, как обычно в таких случаях, в извращении стандарта — в том, что еще Ленин описывал словами «формально верно, а по сути издевательство».

Сочетание формальной прозрачности с эффективным сокрытием содержательной информации (актуальной еще и потому, что факт существования глобальных финансовых управляющих сетей к началу глобализации стал достоянием общественного сознания) достигается целым рядом разнообразных инструментов. Почетное место среди них занимает «белый шум»: распространение колоссального объема разнородной и интерес ной самой по себе, но совершенно не относящейся к делу информации.

Пример 12. «Гламур» как инструмент сокрытия информации

Частным случаем «белого шума» относительно глобальных управляющих сетей является информация о светской жизни: терабайты мельчайших незначимых подробностей из мельтешения мириадов персонажей разнообразных тусовок надежно хоронят под своими завалами случайно просачивающуюся информацию о передвижениях и встречах тайных властителей нового мира. Да и о них гораздо проще узнать кличку и даже меню любимого пуделя, чем хотя бы меню их собственных обедов.

Забавно, что официальные лица, возможности которых существенно сужены по сравнению с представлениями о них основной массы граждан, подражают представителям глобальных управляющих систем в этом отвлечении общественного внимания на мелочи. Представляется, что причиной этого является не только политика информационной безопасности, но и элементарное чванство: стремление подражать заведомо более влиятельным людям, неизвестным широкой общественности, но хорошо известным им самим.

Помимо «белого шума», важным проявлением извращенной прозрачности является фиктивная демократичность — возведение формальных демократических институтов в абсолют, полностью извращающий их существо и надежно отграничивающий основную массу граждан даже развитых стран от реального принятия наиболее значимых для их будущего решений.

Когда Джавахарлал Неру в конце 50-х и начале 60-х годов прошлого века провозглашал, что «Индией управляют управляемые», он, скорее всего, сам верил в это или, по крайней мере, искренне стремился к этой цели.

Однако в настоящее время в большинстве случаев такие публичность и демократизм не более чем эксплуатируют хорошо известные психологам «технологии вовлечения». Они создают у управляемых иллюзию участия в принятии и даже самостоятельной выработки решений — и тем самым возлагают на них (причем в их собственных глазах!) ответственность за последствия реализации этих решений. По сути дела, это всего лишь способ обеспечить согласие угнетаемых с угнетением, эксплуатируемых — с эксплуатацией, а в перспективе — и согласие утилизируемых со своей незавидной судьбой.

Именно поэтому демократия не как содержательное явление (общественное устройство, позволяющее максимально полно учитывать существующие в обществе мнения и интересы), но именно как заведомо формальный набор институтов стала подлинным фетишем развитых обществ.

Наиболее полным выражением, подлинным апофеозом извращения прозрачности к настоящему времени представляется «политическая игротехника» Обамы. Целый народ — причем народ наиболее развитой в мире страны — был вовлечен, по сути дела, в игру, в которой люди действовали, даже не пытаясь осознавать ответственности за свои действия. В результате президентом США стал человек, о котором всем известно практически все, кроме главного: чьи интересы и каким именно образом он будет выражать. Да, возможно, это не было известно даже ему самому (людей, играющих предназначенные им роли, далеко не всегда извещают о предстоящих им судьбах), однако глобальные управляющие сети (и не только крупнейшие, которые названы выше) возлагали на него определенные надежды и строили связанные с ним определенные планы. Эти надежды и планы и есть его стратегия, пусть даже и вынужденная, и люди, открыто и публично избравшие этого самого открытого и публичного из всех политиков США (если вообще не мира), не знают о них практически ничего!

Таким образом, формальная публичность стала к настоящему времени эффективным инструментом сокрытия намерений и манипулирования обществами, применяемыми в первую очередь глобальными управляющими сетями (просто потому, что их положение наиболее соответствует требованиям применения этого инструмента).

А это значит, что, к сожалению, формальная демократия, основанная на стандартном наборе демократических институтов, не способна ограничить скрытое влияние и, более того, разрушительный произвол глобальных управляющих сетей. Она ведь сама является не только средством реализации ими своих интересов (при помощи извращения публичности), но и, более того, средой существования этих сетей.

Их сдерживание объективно требует ограничения стандартных демократических институтов, отступления от формальной демократии ради восстановления демократии содержательной (неуклонные попытки чего, собственно говоря, и наблюдаются в США после 11 сентября 2001 года).

Опорой в сдерживании глобальных управляющих сетей должны стать все те национально и культурно обособленные силы, которые в силу самого своего существования воспринимаются представителями этих сетей, этими глобальными «кочевниками», новым глобальным правящим классом как непримиримые враги, подлежащие уничтожению.

Это фундаментальное противоречие глобализации является объективной предпосылкой для восстановления национального единства, ибо противоречия между интересами народов и глобальных сетей или, выражаясь классовым языком, между глобальным управляющим классом и отдельными обществами, низведенными до положения объектов эксплуатации этим классом, неизмеримо глубже и острее, чем классовые противоречия внутри обществ.

Основной проблемой каждого общества оказывается способность выявить внутри себя «пятую колонну» представителей глобального управляющего класса и освободиться от ее влияния возможно более гуманным по отношению к ним способом (хотя главным критерием успеха и, более того, продолжения существования обществ и народов будет именно лишение этих людей всякого влияния).

Исчерпание возможностей дальнейшей интеграции и неминуемый, хотя и частичный, откат к протекционизму создает объективные экономические предпосылки (необходимые, но ни в коем случае не достаточные!) для успеха нового витка национально-освободительной войны в этом современном глобализированном виде.

Глава 5. Первый этап системного перехода: новое разделение человечества

5.1. Исчерпанность интеграции: пример Европы

Исчерпанность интеграции, вновь, как в начале XX века, опередившей возможности управляющих систем, теоретически была показана выше.

Рассмотрим теперь практическое воплощение этого тезиса на примере самого успешного, «эталонного» интеграционного процесса нового, глобализационного времени: Евросоюза.

5.1.1. Принципиальная важность Европы для России

В 2009 году Евросоюз пережил, без всякого сомнения, исторический момент: 19 лет воссоединения Германии и 20 лет падения Берлинской стены увенчались долгожданным одобрением Лиссабонского договора.

В России практически отсутствует спокойный и взвешенный анализ евроинтеграции: обычны просто ознакомительное описание передового европейского опыта (с отдельными, временными, кое-где еще имеющимися недостатками), часто на еврогранты, либо, в противовес этому, жесткие нападки со смакованием неудач. В одном случае беспристрастный анализ воспринимается как кощунство, в другом — как потакание стратегическому конкуренту. Итои другое идеологизировано и политизировано, что мешает анализу.

Между тем необходимо широкое и беспристрастное изучение европейского опыта последних 20 лет: ведь после символического падения Берлинской стены прошла уже половина того времени, которое Моисей водил евреев по пустыне, — достойный срок для подведения хотя бы предварительных итогов.

Значительная часть надежд на «возвращение Восточной Европы в Европу» не оправдалась, — и пора понимать, почему. С другой стороны, все надежды 20-летней давности, которые могли реализоваться, уже воплощены в жизнь, — и пора задумываться о том, что будет дальше.

Для России как соседа это важно прежде всего потому, что, хотя наши проблемы значительно глубже европейских, Европа, как обычно, будет оказывать сильнейшее влияние на их развитие и решение.

Евросоюз наряду с США и Китаем является одним из трех мировых «центров силы» и крупнейшим торговым партнером России, причем нам крайне важно, чтобы с ним было чем торговать (а сейчас грузоперевозки переориентируются на занятую работой, а не нравоучениями Юго-Восточную Азию).

России важно также понимать, будет ли вражда к России оставаться в Восточной Европе ключевым критерием демократизма, и будет ли Польша считать себя, когда ей придется выбирать, 27-м членом Евросоюза или 52-м штатом США.

Однако важнее всего культурный аспект: в России жива идея Европы как средоточия, квинтэссенции цивилизованности и демократичности, как высшего выражения «свободы, равенства и братства», на самом деле умирающих в современной европейской политической культуре. Россия вот уже 20 лет живет в условиях катастрофы, именуемой «либеральными реформами». В условиях быстрой варваризации мы отчаянно нуждаемся в том, чтобы нашему стремлению к цивилизованности и культуре было на что опереться не только в прошлом, в воспоминаниях о Советском Союзе, ной в настоящем, в Европе, — но вместо казавшихся незыблемыми европейских ценностей все чаще опираемся на воздух.

Европа со времен Древнего Рима и Карла Великого пережила много интеграционных проектов, и значение Евросоюза не столько в его актуальности, сколько в гуманности: прошлый общеевропейский проект был реализован Гитлером.

Европа нужна России именно как прививка гуманности, и ее растущая и все более очевидная неспособность выполнять эту функцию требует углубленного изучения как еще одна угроза нашей цивилизации.

5.1.2. Последний раунд расширения Евросоюза был излишним

Ключевая проблема Евросоюза — глубочайшая внутренняя дифференциация, связанная не только с уровнем развития экономик, ной с культурным фактором. Носители разных культур, даже таких близких, как французская и немецкая, по-разному реагируют на одни и те же управленческие воздействия, что весьма существенно затрудняет унификацию управления. Ситуация усугубилась в 2004 году, когда единая Европа расширилась, по сути дела, за пределы своих культурных границ.

В результате, по крайней мере, на последнем этапе европейская интеграция и расширение Евросоюза способствовали не решению, но усугублению его проблем.

Таблица

Динамика развития некоторых стран Евросоюза

Данные 1993 год.

Примечания: Страны ранжированы по ВВП на душу населения в 2008 году, когда влияние кризиса проявилось еще в сравнительно незначительной степени.

Относительно низкие результаты Германии до 1988 года включительно вызваны учетом ее в современных границах (включая ГДР).

Относительно высокие результаты Румынии до 1988 года при низком уровне жизни вызваны сверхконцентрацией и неэффективным использованием «нефтедолларов» режимом Чаушеску.

Чехия учитывается в современных границах.

Прямое сопоставление данных различных лет для одной страны может быть некорректным из-за существенных колебаний покупательной способности доллара.

Франция выбрана для сравнения в качестве символа «старой Европы» как наиболее развитая и крупная страна Евросоюза, не испытывавшая значительных политических потрясений (в отличие от Германии, включающей в себя часть Восточной Европы, что и обуславливает ее относительную уязвимость в условиях текущего кризиса), руководство которой придерживается проевропейской ориентации (в отличие от Великобритании).

Индекс дифференциации — разрыв в ВВП на душу населения между наиболее и наименее развитой из 5 стран Восточной Европы, существовавших в 80_е годы.

Подтягивание восточноевропейских экономик к уровню развитых членов Евросоюза в 1992–2008 годах, наиболее концентрированно выраженное в приведенной таблице, впечатляет. Однако нельзя не обратить внимание на следующие важные аспекты:

1. Несмотря на значительные темпы подтягивания, рубеж в половину французского уровня по ВВП на душу населения пересекла лишь Словения, причем она вплотную при близилась к этому уровню еще в 2003 году. Отставание остальных стран, хотя и сокращалось до кризиса, остается качественным, а не количественным. Эти страны по-прежнему не столько «Европа», сколько «Восточная Европа» в традиционном понимании этих терминов.

2. Неуклонность подтягивания к уровню «старой Европы» во многом обусловлена катастрофой конца 80-х — начала 90-х годов.

Лишь Венгрия превысила свой «относительный» (по сравнению с Францией) уровень предреформенного 1985 года уже в 2003 году, то есть через 18 лет, и в целом уверенно, за исключением кризиса 2009 года, наращивает показатели. Чехия превысила свой «относительный» уровень 1985 года лишь в 2008 году, а в 2009 из-за кризиса вновь «провалилась» ниже его. Румыния приблизилась к нему лишь в 2008 году, но потом вновь отступила. Польша в 2003 году, через 18 лет, лишь приблизилась к нему, а Болгария, похоже, и вовсе не достигнет его в ближайшее десятилетие.

5.1.3. Проблемы колониальной интеграции

Сохранение разрыва в уровне развития и хроническая потребность новых членов Евросоюза в помощи предопределены самой экономической моделью евроинтеграции.

Ориентация Евросоюза на внутренний рынок, а не на экспорт, — следствие рационального стремления к устойчивому развитию, защищенному от внешних шоков, воспроизводящее экономические модели Советского Союза и Китая. Однако для новых членов это обернулось требованием переориентации внешней торговли на внутренний рынок Евросоюза, что, наряду с кризисом, способствовало разрыву торговых связей с Россией.

Поскольку высокотехнологичная продукция новых членов, как правило, была неконкурентоспособна на внутреннем рынке Евросоюза, европейская ориентация способствовала деиндустриализации этих стран. «Гиперконкуренция» со стороны европейских фирм вела к массовой безработице и деквалификации рабочей силы, вытеснению населения в сектора с высокой самоэксплуатацией (мелкую торговлю, малый бизнес и сельское хозяйство). Поскольку условия труда в этом секторе были, как правило, нецивилизованными, а спрос на рабочую и мелко-предпринимательскую силу с его стороны недостаточным, следствием стало масштабное бегство населения Восточной Европы в развитые страны Евросоюза, где оно существенно «испортило» рынок труда.

Не стоит забывать и о том, что чрезмерное «измельчение» бизнеса объективно снижает национальную конкурентоспособность.

Экономики Восточной Европы (в первую очередь банковские системы, оставшиеся слабыми) перешли под контроль глобальных корпораций «старой» Европы, которые сохранили промышленность, как правило, там, где имелась высококвалифицированная рабочая сила (до присоединения к Евросоюзу прошел также перенос экологически вредных производств). В странах с менее квалифицированной рабочей силой (Румыния, Болгария, страны Прибалтики) произошла подлинная промышленная катастрофа. При этом квалифицированные работники при открытии границ бежали (в 2007–2008 годах из Румынии уехало 20–30 % экономически активного населения — 2–3 млн чел.), создав дефицит рабочей силы и повысив стоимость оставшихся, что во многом лишило соответствующие страны преимущества дешевизны квалифицированной рабочей силы. Подготовка же ее почти прекратилась.

Сохраненная промышленность в значительной степени занимается сборкой продукции, в том числе ориентированной на экспорт на емкие рынки России и Украины.

Возникла двухсекторная экономика, характерная для колоний.

Принципиально важно, что западный капитал, как правило, не создавал новые, но использовал существующие в Восточной

Европе и созданные до него социалистическим строем ресурсы, придавая модернизации «рефлективный» характер.

Добавочная стоимость выводится в страны базирования глобальных корпораций, что обусловливает парадоксальное сочетание экспортной ориентации (в Румынии 85 % инвестиционного импорта идет на обеспечение экспорта) с хроническим дефицитом текущего платежного баланса (во многом за счет высоких инвестиционных доходов).

Президент Чехии Клаус признал, что вступление Чехии в Евросоюз превратило ее в «объект выкачивания денег». Это касается всех стран Восточной Европы: их сальдо текущих операций платежного баланса еще и в 2008 году, до начала кризиса, было намного хуже, чем в 1990 году, последнем году существования социалистической системы. Так, в Болгарии оно снизилось с -8,3 % ВВП в 1990 до -25,5 % ВВП в последнем предкризисном 2008 году, в Чехии — с 0,00 до -3,1 % ВВП, в Венгрии — с +1,1 до -8,4 % ВВП, в Польше с +1,9 до -5,5 % ВВП, в Румынии с -4,7 до -12,4 % ВВП; за 1992–2008 годы оно снизилось в Словении с +5,8 до -5,5 % ВВП, Литве с +5,3 до -11,6 % ВВП, в Латвии с -0,3 до -12,6 % ВВП; за 1993–2008 годы в Эстонии с +1,2 до -9,3 % ВВП, в Словакии с -4,9 до -6,5 % ВВП.

Отрицательное сальдо текущего платежного баланса некоторое время может поддерживаться притоком иностранных инвестиций. Однако при хроническом характере оно означает «жизнь в долг» с высокой зависимостью от внешних шоков, которые в долгосрочном плане практически предопределяют либо масштабные девальвации, либо, если они невозможны (например, из-за вступления в зону евро), существенное ухудшение социальной защиты.

При этом структурные фонды Евросоюза обусловливают выделение средств весьма жесткими условиями, которым его новым членам трудно соответствовать просто по техническим причинам. Так, в 2007 году Румыния могла получить 2 млрд евро, но смогла использовать лишь 400 млн евро из фонда рыболовства. В то же время ее взнос в бюджет Евросоюза составил 1,1 млрд евро (1,8 % ВВП), то есть Румыния стала не бенефициаром, а донором Евросоюза, и возникли опасения закрепления этого положения.

Во всей Восточной Европе мы видим массовую скупку активов, в ходе которой западные корпорации становятся хозяевами не только банковских систем, но и всей экономики, а через нее — и всей политики стран Восточной Европы. Показателен провал попытки выработать стратегию развития экономики Румынии: выяснилось, что ее будущее зависит исключительно от корпораций «старой» Европы. Если это суверенитет, то что такое рабская зависимость? И где тот суверенитет, который от нас так настойчиво, а порой и истерически требуют признавать?

Развитые страны (в том числе в рамках Восточного партнерства) действуют (возможно, бессознательно) по принципу «Возьмите наши стандарты, а мы возьмем ваши ресурсы и уничтожим то, чем вы можете конкурировать с нами». В целом это напоминает не справедливую, но неоколониальную модель сотрудничества.

5.1.4. Идеологизация и культурно-управленческие проблемы

Внутренняя дифференциация оборачивается различием интересов членов Евросоюза, которое превращает все значимые решения в плоды сложнейших многоуровневых компромиссов. Вступление в силу Лиссабонского договора облегчает этот процесс (введя формальный критерий достаточности поддержки при принятии решений), но одновременно обостряет внутреннюю напряженность в Евросоюзе, так как некоторые страны часто будут оказываться в меньшинстве, а малые страны станут заметно менее значимыми.

Однако многоуровневый компромисс как основной инструмент выработки решений сохранится.

А значит, корректировать их после выработки будет по-прежнему крайне сложно, что сохранит поразительную негибкость позиции Евросоюза. Поскольку она вырабатывается без участия третьих стран (например, России), она, как правило, оказывается негибкой за наш счет.

Заранее принятые и не подлежащие корректировке решения затрудняют плодотворную дискуссию с представителями ЕС. Евробюрократ напоминает магнитофонную кассету с записью директивы и пространными рассуждениями о компромиссах, толерантности, взаимопонимании и других выхолощенных европейских ценностях. Демократия и компромиссы понимаются как безоговорочное подчинение требованиям евробюрократа, то есть как прямой и безапелляционный диктат. При этом европейцы не видят внутренней противоречивости нетерпимой проповеди толерантности и авторитарного навязывания демократии.

Культурная и хозяйственная разнородность Евросоюза обуславливают, как и в Советском Союзе, необходимость высокой идеологизации системы управления, так как именно идеологизация создает систему сверхценностей, ради которых можно жертвовать текущими материальными и иными интересами.

Однако идеологизация чревата снижением качества решений, как мы видели на примере Советского Союза.

Кроме того, в настоящее время основа этой идеологизации — европейские ценности и расширение сферы их применения, то есть расширение Евросоюза — сталкивается с двумя фундаментальными вызовами.

Прежде всего, противоречие между политическим равноправием его членов и различным уровнем их развития, как хозяйственного, так и культурного, ослаблено Лиссабонским договором за счет снижения значимости равноправия. Надежды же на быстрое «подтягивание» новых членов к лидерам оказались столь же беспочвенными, что и аналогичные надежды советской цивилизации, — таким образом, Евросоюз сделал шаг назад от равноправия, что представляется существенной эрозией европейских ценностей.

Кроме того, кризис, по всей видимости, остановил расширение как Евросоюза, так и еврозоны: у развитых стран больше нет ресурсов для расширения, а страны-кандидаты не могут выполнять достаточно жесткие требования, которые в целом ряде случаев оказываются непосильными уже и для стран-членов. Исключения вроде вступления Хорватии в Евросоюз в 2012 году возможны, но в целом незначительны.

«Восточное партнерство» — лишь паллиатив, способ привязки к Евросоюзу элит стран-соседей и расчистки юридического пространства для экспансии европейского бизнеса.

Таким образом, Евросоюз, этот экспансионистский и направленный на неуклонное расширение проект, теперь из экстенсивного поневоле становится интенсивным, — и это должно весьма скоро изменить весь его облик. Не стоит забывать, сколько прожил другой интеграционный, советский, проект после того, как под давлением внешних обстоятельств отказался от территориальной экспансии.

Ведь отказ от насаждения своих ценностей, от их экспансии сам собой, автоматически ставит вопрос об их справедливости и подрывает их, а с ними — и идентичность их носителей. В самом деле: отказ от насаждения своих ценностей автоматически означает признание их неуниверсальности, то есть неполноценности в современном мире.

Болезненной проблемой Евросоюза является слабость европейской самоидентификации, даже на уровне элит, если, конечно, ориентироваться на стратегические решения, а не тосты и другие официальные заверения.

Неприятие континентальной Европой агрессии против Ирака в 2003 году создало для ее лидеров уникальную возможность освободиться от американской интеллектуальной опеки и начать самостоятельно определять свое развитие. Поразительно, что связанная с этой свободой ответственность смертельно напугала тогдашние европейские элиты, отвыкшие от нее, — и их паническое возвращение под комфортный контроль «старшего брата» (которого можно всласть порицать и винить его во всех смертных грехах, включая собственные ошибки) стало сутью «трансатлантического ренессанса».

Существенна для руководства Евросоюза, — возможно, из-за высокой идеологизации, — и проблема морали. Переписывание истории, насаждение демократии в Афганистане и Ираке при толерантности к ее «дефициту» (по официальной формулировке) в Латвии и Эстонии, попустительство практике апартеида и государственной ре — анимации фашизма в некоторых членах Евросоюза, торговля людьми (продажа Милошевича за обещание 300 млн долл. правительству Джинджича, — без этой продажи они оба были бы живы), одобрение государственных переворотов под видом народного волеизъявления — все это глубоко аморально и в корне противоречит европейским ценностям в том виде, в котором мы привыкли их признавать.

Проявлением морального кризиса Евросоюза является и априорная неравноправность сотрудничества с другими странами. Когда после 11 сентября 2001 года президент Путин в бундестаге на хорошем немецком языке предложил Евросоюзу пакт «энергия в обмен на технологии», официального ответа ему так и не последовало. Неофициально же России дали понять, что она от Евросоюза никуда не денется, ее энергия все равно будет работать на Европу, а свои технологии Евросоюз оставит себе как гарантию конкурентного преимущества над Россией.

Понимание диалога с нашей страной как диалога всадника с лошадью обусловлено выработавшейся за 1988–2003 годы привычкой к отсутствию у России каких бы то ни было внятно выражаемых национальных интересов. Кроме того, европейская элита прекрасно сознает, что критически важная часть личных активов правящей и владеющей Россией «ту совки» находится именно в юрисдикции стран Евросоюза.

Однако он не способствует развитию сотрудничества, толкает Россию к Китаю (что для нас не может кончиться хорошо) и еще раз подтверждает, что всякая аморальность неминуемо подрывает жизнеспособность как отдельных людей, так и сообществ наций.

Перечисленные проблемы Евросоюза качественно усугубляются глобальным экономическим кризисом.

Неожиданно обнажилась недостаточная жизнеспособность даже относительно старых его членов: чего стоит одно только появление у фондовых аналитиков аббревиатуры «PIGS» — Португалия, Италия (иногда называют Ирландию), Греция и Испания! Даже в этих странах, получивших колоссальную поддержку и породивших огромные надежды, проблемы удается лишь несколько смягчать, — что же говорить о Восточной Европе?

В 2009 году только в Польше продолжился экономический рост, и то вызванный значительной девальвацией национальной валюты (поэтому усиления отставания по ВВП на душу населения от Франции, отмеченной в приведенной выше таблице, избежать не удалось). Во всех остальных странах Восточной Европы спад отчетливо сильнее, чем во Франции (_2,3 %), однако они ниже германского (_5,3 %, что, возможно, вызвано «бременем» Восточной Германии) в трех наиболее успешных странах — Чехии (_4,3 %), Словакии и Словении (по 4,7 %). В Болгарии и Венгрии спад составляет 6,5 и 6,7 % (а в 2010 году ожидается дальнейшее снижение ВВП на 4,5 % и 0,9 %), в Румынии — 8,5 %. Хуже всего положение в Прибалтике: эстонская экономика рухнула на 14,0 % (после его уменьшения в 2008 году на 3,6 %; в 2010 году ожидается снижение ВВП еще на 2,6 %), латвийская — на 18,0 % (после его уменьшения в 2008 году на 4,6 % и ожидаемом в 2010 году спаде еще на 4,0 %), а литовская — и вовсе на 18,5 % (и в 2010 году ожидается спад также на 4,0 %).

Принципиален отказ развитых стран Евросоюза от существенной кризисной помощи новым членам. С чисто экономической точки зрения он правилен: благополучие зависимых стран определяется состоянием развитых. Поэтому для выживания возможно большего числа слабых участников относительно замкнутой системы при нехватке средств даже у сильных участников помогать следует в первую очередь именно сильным.

Однако этот отказ зафиксировал разделение «единой Европы» на страны даже не двух, а четырех сортов:

крупных доноров;

развитых стран, обеспечивающих свои нужды (как правило, небольших);

крупных получателей помощи;

неразвитых стран, не имеющих политического влияния для получения значимой помощи.

Это — крах основополагающей идеи Евросоюза об однородной, равно развитой и, соответственно, равно демократичной Европе.

//__ * * * __//

Не столько российским аналитикам, сколько в первую очередь самим европейцам исключительно важно понимать, что придет на смену этой идее.

Возможно, ассоциированные с Евросоюзом страны или новые его члены, принимаемые на принципиально новых условиях, станут «пятым сортом» стран Евросоюза?

Однако в любом случае идеалы европейской интеграции и надежды двадцатилетней давности уже давно утратили всякое отношение к европейской реальности.

5.2. Откат от глобального социального разделения к региональному

Формирование глобального управляющего класса знаменовало собой переход к качественно иному типу социального расслоения, характерного для периода глобализации.

Место прежних классов, четко ограниченных и примерно одинаково представленных в каждом стоящем на одном уровне развития обществе, заняли глобальные социальные группы, по-разному вовлеченные (или по-разному не вовлеченные) в глобальный процесс производства. Прежние классы и социальные слои, таким образом, преодолели государственные границы и стали глобальными, хотя и в разной степени: их глобализация носит, как и все остальные социальные процессы, выраженный классовый характер.

Общее правило является предельно простым: чем выше на современной «социальной лестнице» находится та или иная социальная группа, тем более она глобализована и мобильна.

Высшую ступень «социальной лестницы» занимает глобальный управляющий класс. Как было отмечено выше, он стал главным организатором и выгодоприобретателем глобального процесса производства, своего рода «новым совокупным капиталистом». Это правящий класс эпохи глобализации.

Его представители перемещаются по планете практически свободно, имея неограниченный доступ к привычному для них уровню высочайшего комфорта даже в странах, сброшенных их классом (пусть и ненароком, по классической формуле «ничего личного, просто бизнес») в кромешную нищету или в разрушительную в себя бонусы и разнообразные «системы участия». Менеджеры «на зарплате» являются обычными наемными работниками, и здесь нет принципиальной социальной разницы между начальником участка строительства или пресловутым «менеджером по чистоте» в офисном центре.

Представители менеджмента [27] и высококвалифицированные специалисты перемещаются по планете довольно интенсивно, регулярно отдыхая, а часто и работая за рубежом. Однако большинство из них всецело зависит от условий существования в своей стране: уже для этой категории смена общества проживания представляется крайне сложным и, как правило, непосильным делом.

Наемные работники, продающие свою способность к труду (раньше под ними понимался пролетариат, то есть фабричные и сельскохозяйственные рабочие, теперь не менее многочисленными элементами этой группы стали офисные клерки и наемные работники сферы услуг), в плане глобализации и мобильности довольствуются, как правило, выездом за рубеж в зоны бюджетного отдыха. Эмиграция для них почти невозможна, что делает их жестко привязанными к местам своего проживания. По сути, они в полной мере (в отличие от менеджеров и специалистов, имеющих хотя бы небольшую, но все же самостоятельность) являются заложниками своих правительств, составленных, как правило, из представителей глобального управляющего класса или (в слабых, небольших или незначимых по другим причинам обществах) обслуживающего персонала этих представителей.

Наконец, люмпенизированные социальные группы, не имеющие регулярных источников достойного существования, могут рассчитывать на смену места жительства только в рамках миграции, все в большей степени нелегальной и сопровождающейся все большими трудностями. Основная часть представителей этих групп не имеет ни материальной, ни психологической возможности покинуть даже зоны затяжных природных катастроф (например, опустынивания) или военных конфликтов. Эти люди не мобильны, не глобализованы и практически беззащитны перед любой случайностью судьбы.

Они лишены возможности осознавать свое положение и, по сути дела, уже перемолоты жерновами глобальной конкуренции (в то время, как наемные работники и даже основная часть менеджеров и специалистов еще только перемалывается этими жерновами).

Описанные социальные группы (его предельная схематичность, служащая простоте понимания, понятна: в реальности социальное деление является значительно более сложным и разнообразным) распределены по различным обществам и даже по различным регионам одной и той же страны крайне неравномерно. Социальное «лицо» общества и региона и его место в глобальной конкуренции непосредственно определяется соотношением живущих в нем представителей основных социальных групп. В частности, доминирование США и исключительная роль Великобритании определяются исключительно высокой долей членов глобального управляющего класса, являющимися их гражданами, а неуязвимость Швейцарии — в высоком уровне комфорта (далеко не в последнюю очередь финансового), также привлекающего представителей этого класса.

Приведенная выше распространенная теория, по которой субъектами современного социального деления являются уже не классы и социальные группы внутри каждой страны, а целые страны, представляет собой всего лишь упрощенное выражение данного правила: страна, в которой наблюдается концентрация управленцев, является «страной-менеджером», банкиров — «страной-банкиром», рабочих — «страной-рабочим», нищих — «страной-нищим» и так далее.

Открытым является в настоящее время вопрос о том, что будет происходить с этим социальным делением по мере разрушения глобального монополизма и, соответственно, подрыва доминирующего положения глобального управляющего класса.

Скорее всего, с временным откатом от глобализации произойдет и хотя и не полное разрушение глобальной социальной структуры, но ее существенное дополнение частичным возвратом к традиционной, внутринациональной. Наиболее близкой аналогией представляется резкий рост значения государств при прошлом откате от чрезмерно забежавшей вперед глобальной интеграции, ознаменованном двумя мировыми войнами.

Таким образом, подрыв глобальной элиты заменит глобальное социальное разделение региональным, опустив социальную пирамиду с общепланетарного уровня на национальный и размножив ее в соответствии с числом значимых национальных государств. При этом в положении обитателей нижней части «социальной лестницы» (наемных работ — ников и люмпенов) не изменится практически ничего — не считая, конечно, существенного улучшения, вызванного ослаблением остроты глобальной конкуренции (и появления новых рабочих мест) в силу снижения уровня интеграции.

Наибольшие изменения коснутся элит. Национальные элиты резко укрепят свое влияние (ради чего они, собственно говоря, и будут вести национально-освободительную войну против глобального управляющего класса), а глобальные ослабнут и будут вынуждены еще сильнее, чем сейчас, погрузиться «в тень», действуя в основном не прямо, а через сохранившееся частичное влияние на представителей официальных национальных элит.

//__ * * * __//

Разумеется, на длительном пути трансформации человечества, еще только начинающего приспосабливать свое внутреннее устройство к доминированию информационных технологий, связанная с описываемым отступлением глобальных монополий стабилизация будет носить временный характер. Однако происходящее после нее настолько неопределенно, что практически не поддается прогнозированию и, соответственно, кладет естественный предел всем попыткам прогнозирования.

5.3. Промежуточная стабилизация: новые правила

5.3.1. Адюльтер протекционизма

С началом экономического кризиса глобальную элиту охватила подлинная эпидемия заклинаний о неприемлемости протекционизма и неуклонной приверженности всех и вся светлым идеалам либерализации международной торговли. Особенно наглядно эта эпидемия проявилась в провальных попытках работы «большой двадцатки» в 2009 году: заклинания такого рода оказались едва ли не единственными результатами ее саммитов, широковещательно рекламировавшихся и возбуждавших колоссальные ожидания.

Как обычно, интенсификация ритуальных клятв в приверженности идеалам представляет собой не более чем маскировку решительной и последовательной измены им.

Оправданием служит наличие, в отличие от большинства обычных супружеских измен, объективных обстоятельств практически непреодолимой силы: глобальная конкуренция стала вестись практически на уничтожение и приобрела невыносимую для почти половины человечества остроту. С развитием же глобальной экономической депрессии необходимость снижения остроты конкуренции в полной мере проявилась и для большинства развитых стран, столкнувшихся с необходимостью сохранения рабочих мест для поддержания пороговой социальной и политической стабильности.

Главной опасностью в этом отношении является все более жесткая конкуренция со стороны Китая, ставшего, как Великобритания в XVIII веке, подлинной «мастерской мира», а также стран Юго-Восточной Азии в целом. При этом стремительная модернизация Китая, обеспечивающая развитие в нем все более высокотехнологичных производств, подрывает все новые отрасли развитых стран. Кажется, совсем недавно Китай перешел от импорта к экспорту черных металлов, — а сейчас китайские автомобили уверенно выдавливают западные с весьма значимого для многих европейских производителей российского рынка.

В настоящее время вынужденная протекционистская политика еще осуществляется деликатно, скрытыми мерами, в основном связанными с введением стандартов и правил международной торговли. В силу мягкости применяемых мер (а также «выдающихся» интеллектуальных качеств многих руководителей даже развитых стран, являющихся не более чем «частичными менеджерами» глобального управляющего класса) их реальная протекционистская направленность далеко не всегда осознается политическими лидерами, одобряющими их реализацию.

С другой стороны, скрытый характер предпринимаемых протекционистских мер предопределяет их мягкость и, соответственно, уязвимость перед жестким сопротивлением менее развитых стран.

Пример 13. Провал скрытых попыток усиления протекционизма

В настоящее время уже не вызывает сомнения полный провал попытки развитых стран ограничить экспорт успешно развивающихся стран (в первую очередь Китая) при помощи введения в рамках правил ВТО понятий «социального» и «экологического» демпинга (говорилось, впрочем, и о едином «социально-экологическом» демпинге).

Логика этой инициативы была вполне гуманной: возможность поддерживать конкурентоспособность (как правило, производств, расположенных в неразвитых странах) за счет низкого уровня социальных и экологических расходов (то есть за счет удержания своего населения в нищете или безудержного загрязнения природы) сама по себе провоцирует предпринимателей на социальную и экологическую безответственность. Значит, чтобы мотивировать бизнес к социальной и экологической ответственности, надо лишить его возможности извлечения прибыли из занижения социальных и экологических расходов по сравнению с некими общемировыми стандартами, забирая неправедно полученную часть прибыли при помощи штрафных санкций, взимаемых в ходе международной торговли с соответствующих недобросовестных производителей.

Понятно, что на деле санкции за «социальный» и «экологический» демпинг практически полностью ложились бы на участников международной торговли из стран с низкими социальными и экологическими стандартами, то есть стали бы инструментом ограничения экспорта неразвитых стран.

Недвусмысленная нацеленность этой меры на ограничение развития и без того слабых участников глобальной конкуренции (что с точки зрения развитых стран является безусловным протекционизмом) вызвало их ожесточенное сопротивление. Успешно похоронив в конце концов идею наказания за «социальный» и «экологический» демпинг, оно немало способствовало заведению в тупик Дохийского раунда переговоров в рамках ВТО, продолжающегося уже более 10 лет.

Аналогичный провал терпит попытка сдержать прогресс успешно развивающихся стран ограничением выбросов «парниковых газов». Киотский протокол смог вступить в силу не только из-за согласия российской бюрократии (отказавшейся от торга ради учета интересов России при определении конкретных экономических инструментов его реализации), но и потому, что принципиально не накладывал никаких ограничений на выбросы неразвитых стран, то есть, по сути дела, их индустриальное развитие.

В результате за время действия Киотского соглашения Индия стремительно наращивала объемы выбросов «парниковых газов», а Китай по этому параметру опередил даже США, выйдя на первое место в мире.

Истечение сроков действия Киотского протокола в 2012 году с точки зрения внутренней логики процесса делает необходимым распространение достаточно жестких ограничений выбросов и на неразвитые, и на успешно развивающиеся страны. Это, разумеется, будет неукоснительно заблокировано ими, что и показала со всей определенностью конференция 2009 года по изменению климата в Копенгагене.

Ключевые страны современного мира — США и Китай — практически одинаково продемонстрировали готовность сокращать выбросы не в соответствии с планами «мировой общественности», но лишь исключительно в соответствии с собственными планами, отражающими собственные потребности развития. При этом Китай вполне логично выразил требования неразвитых и успешно развивающихся стран, в том числе и в части получения от развитых стран более значительных инвестиций на ограничение выбросов (по сути дела, эти инвестиции представляют собой компенсации за отказ от развития — в принципе приемлемые для «упавших» стран, утративших способность к развитию).

Интересно, что попытки неразвитых стран поддерживать неформальные протекционистские барьеры следует признать более успешными, чем аналогичные попытки стран развитых. Причина заключается в том, что они осуществляются менее осознанными способами, не связанными с принятием каких-либо открыто протекционистских решений (и, соответственно, просто лучше замаскированы). С одной стороны, эти способы связаны с глубокими культурными отличиями соответствующих обществ от западной цивилизации: так, понимание принципиальной нецелесообразности соваться на рынок континентального Китая без наличия «правильного» китайского партнера стало, насколько можно судить, уже практически общепринятым. С другой стороны, в ряде случаев неявный и оттого более эффективный протекционизм связан с застарелыми национальными бедами наподобие глубокой коррумпированности и периодических девальваций.

Однако такой мягкий, скрытый, деликатный протекционизм представляется возможным лишь на начальном этапе глобальной экономической депрессии и кризисе глобального монополизма. По мере развития этих процессов и усугубления социально-экономических проблем развитых стран они будут вынуждены прибегать к протекционизму все более решительно и откровенно, вступая в прямой конфликт как с Китаем (а также Индией и страна — ми Юго-Восточной Азии), так и с глобальным управляющим классом, выражающим интересы глобальных монополий.

Таким образом, в мире в связи с проблемой протекционизма возникнет новая конфигурация сил. Категорически против него по-прежнему будут выступать кровно заинтересованные в сохранении максимальной свободы торговли глобальный управляющий класс и Китай как наступающий по всем фронтам участник глобальной конкуренции. (Правда, в отношении проникновения иностранных корпораций на внутренний рынок самого Китая он будет придерживаться самого жесткого, хотя и неформального протекционизма.)

Неожиданным сторонником протекционизма (на первом этапе также в неформальном его виде) выступят развитые страны, включая США, как обороняющиеся участники глобальной конкуренции. Поскольку национальные элиты этих стран как раз и являются основой современного глобального управляющего класса, возникающее объективное противоречие его интересов интересам развитых стран примет форму болезненного (и крайне интересного для стороннего наблюдателя) внутриэлитного раскола между национально и глобально ориентированными частями элит развитых стран. Практически неизбежно он будет замаскирован их групповой солидарностью и общей непрозрачностью, но его неизбежность представляется очевидной.

Интеллектуальная слабость и индоктринированность национально ориентированных элит развитых стран, являющихся слепыми идеологическими рабами своих будущих (а во многом уже и настоящих) противников из глобального управляющего класса, как представляется, будет уравновешена объективной потребностью их стран в своего рода общей «тяге времени» к протекционизму.

Результатом этого столкновения, как представляется, будет дробление единой после уничтожения Советского Союза глобальной экономики на достаточно жестко разграниченные макрорегионы.

5.3.2. Экономика: поливалютный хаос

При формировании макрорегионов ключевым будет принадлежность той или иной территории к той или иной валютной зоне: валюта играет для экономической ориентации столь же определяющую роль, что язык для ориентации культурной.

На сегодняшний день не вызывает сомнения формирование как минимум трех валютных зон, использующих в качестве резервных валют доллар, евро и юань. Их основные контуры уже вполне очевидны.

Так, не вызывает сомнения, что, при всех потрясениях будущего и вероятного болезненного сжатия спроса в США, доллар сохранит свою определяющую роль в обеих Америках (возможным исключением станут Куба, Венесуэла и связанные с последней боливарианские демократии, «из принципа» предпочитающие евро), в Индии, а также на Ближнем и Среднем Востоке. Доллару удастся сохранить свою принципиально значимую для США позицию как валюты, в которой номинируются цены биржевых (в основном сырьевых) товаров; попытки искусственного создания разного рода «синтетических» валют представляются заранее обреченными на провал. Однако сами цены биржевых товаров будут резко колебаться в зависимости от курса доллара к остальным глобальным валютам; эта зависимость (в отношении евро) уже проявилась в 2000-е годы, однако ей, как представляется, предстоит существенно усилиться уже в обозримом будущем.

Ожидания краха евро из-за экономической слабости стран Южной Европы представляются столь же гротескно преувеличенными, что и ожидания краха доллара из-за экономических проблем США. Евро сохранится, а зона его преобладающего влияния, хотя и расширится, но незначительно, за счет тесно связанных с Евросоюзом в хозяйственном плане стран Северной Африки, Белоруссии и, скорее всего, Украины. Ограниченность расширения «зоны евро» предопределяется консервативной политикой Евробанка, последовательно не желающего превращать евро в глобальный спекулятивный инструмент. Эта политика представляется правильной, так как национальные по своей природе денежные власти, как показывает пример США, в принципе не могут контролировать глобальный финансовый инструмент: их сфера влияния (и даже наблюдения) кардинально уже сферы обращения этого инструмента. Консервативная же политика Евробанка (находящегося, насколько можно судить, под определяющим влиянием Германии, как МВФ находится под определяющим влиянием США) позволяет европейским денежным властям сохранять достаточно надежный контроль за курсом и в целом за обращением евро.

Слабость экспансии евро проявится, в частности, в невозможности включения в зону его доминирования России, несмотря на преобладание ее экономических связей именно с Европой. Политическая зависимость российской элиты от США и сырьевая ориентация российской экономики сохранит значительную, хотя и постепенно уменьшающуюся роль доллара во внутренней хозяйственной жизни России. С другой стороны, интенсивное «переваривание» российского хозяйственного тела бурно развивающейся китайской экономикой, предопределенное, насколько можно понять, подписанными осенью 2009 года Путиным и Медведевым соглашениями, приведет к постепенному погружению Зауралья в «зону юаня». Китайская валюта будет все увереннее вытеснять из обращения в качестве средства резервирования и иену, и доллар, и евро (хотя последнее там так и не получило заметного распространения).

Процесс экономического разрыва России между европейской зоной соперничества доллара и евро, с одной стороны, и «зоной юаня» может быть прерван в любой момент оздоровлением российского государства, началом модернизации российской экономики и связанным с ней формированием собственной «зоны рубля» (в пределах советского мира, за исключением Прибалтики). Однако это требует качественного изменения состояния нашего общества, его перехода от стадии распада и деградации к возрождению.

«Зона юаня», как показали события 2009 года, будет формироваться во многом стихийно, в силу коммерческой необходимости, опережая сознательную волю китайского руководства. В начале 2009 года, когда ухудшение внешнеторгового баланса Китая привело к сокращению чистых поступлений валюты в страну, он вынужденно перешел к кредитованию части своих торговых партнеров из ЮгоВосточной Азии в юанях. Эта тенденция, как представляется, будет нарастать, что приведет к естественному переходу в «зону юаня» всей бывшей японской «тихоокеанской зоны сопроцветания», а затем и Австралии — возможно, с Новой Зеландией.

В ходе конкуренции между тремя основными валютными зонами Япония будет лишена глобального валютного влияния так же, как Великобритания и Швейцария: валюты этих стран будут играть роль временных убежищ в глобальных кризисах, но не смогут приобрести значение региональных резервных валют уже ни для кого.

Расширение «зоны юаня», помимо России, Ирана и Пакистана (в двух последних он будет конкурировать соответственно с евро и долларом), будет идти и в Средней Азии и, что исключительно важно, точечно, в отдельных сырьевых регионах, разбросанных по всему миру. Ведь накопив колоссальные валютные резервы и обеспечив собственную модернизацию, Китай весьма рационально направил их существенную часть на скупку значимых для него ресурсов по всему миру. Еще в 1999 году он взял под контроль (разумеется, частного бизнеса, никоим образом не связанного с китайским государством) до 2020 года жизненно важный для мировой торговли и, разумеется, для США Панамский канал, модернизация которого в соответствии с потребностями энергообеспечения китайской экономики закончится не позднее 2014 года. А уже в 2006 году Китай «вычистил» западных конкурентов из ряда стратегически важных для него стран Африки.

Это весьма убедительно подтверждает тезис о том, что контроль за валютной сферой является ключевым вопросом лишь для наиболее развитых и относительно богатых регионов, в то время как для неразвитых и бедных значительно более важным фактором является контроль за ресурсами.

Появление иных валютных зон (кроме рублевой) представляется маловероятным. В частности, боливарианские инициативы не имеют под собой прочной хозяйственной базы, а намерение ввести единую валюту Саудовской Аравии и Объединенных Арабских Эмиратов, с одной стороны, не подкрепляется необходимой для столь сложного дела управленческой культурой, а с другой — все равно будет осуществляться (если, конечно, будет) всецело в рамках «долларовой» валютной зоны.

Развитие мировой экономики в условиях ее временной стабилизации после болезненного ограничения глобального монополизма во многом будет представлять собой ожесточенную, разнообразную и всеобъемлющую конкуренцию трех основных макрорегионов — зон доллара, евро и юаня.

Конкуренция эта, во многом носящая цивилизационный характер, будет вестись в основном за ресурсы, в первую очередь за наиболее современные эффективные и обеспечивающие максимальное влияние технологии (метатехнологии и high-hume).

5.3.3. Политика и идеология: пустота биполярной системы

Политическим отражением этой экономической конкуренции будет, как представляется, восстановление биполярного противостояния, причем Китай, если пользоваться образами прошлого подобного противостояния, будет, по крайней мере на начальной стадии, выступать в роли успешно атакующих «по всему фронту» США. Сами же США будут выступать в качестве аналога бессильно и озлобленно обороняющегося в бесчисленных арьергардных боях, на глазах утрачивающего адекватность и привлекательность Советского Союза.

Остальные значимые страны и регионы — Евросоюз и Япония, а также, вероятно, Индия и (после начала успешной модернизации) Россия — смогут выступать в роли своеобразного аналога старого Движения неприсоединения. Стараясь извлечь максимум выгод из биполярного противостояния, они будут играть роль совокупной сдерживающей силы, не позволяющей биполярному противостоянию приобрести недопустимую, разрушительную остроту.

Принципиально значимым представляется, что все остальные страны мира, вне зависимости от своих хозяйственных успехов, не смогут играть в глобальной конкуренции практически никакой самостоятельной роли [28]. Их положение будет слишком жестко определяться «правилами игры», задаваемыми силовым полем биполярного противостояния, конфликта глобального управляющего класса с национально ориентированными элитами, а главное — разложением глобального монополизма.

В условиях наступления новой глобальной раздробленности и, главное, крайне болезненного саморазрушения единой для развитых обществ «картины мира» обостряется потребность этих обществ (и особенно их элит) в выработке общей идеологии, объясняющей мир единым для всех них образом.

Потребность в общей идеологии и без того была исключительно высокой в силу кризиса идентичности, охватившей развитые общества после их победы в «холодной войне». Отсутствие общего врага, придававшего смысл их существованию, обеспечивавшего их единство и во многом бывшего источником их прогресса (который, как было показано выше, носит принципиально внерыночный характер и в известных формах, как правило, порождается угрозой физического уничтожения), породило имеющий глубокие практические последствия экзистенциальный кризис. Развитые общества с начала 90_х годов болезненно переживают имманентную неспособность найти необходимый для успешного существования всякой человеческой общности ответ на вопросы «Кто мы?» и «Зачем мы?»

Для США данная потребность дополнительно усиливалась необходимостью наличия у развитых стран «общего врага» для поддержания своего статуса сверхдержавы, то есть страны, обеспечивающей своим более слабым союзникам военно_ политическую защиту и получающую за нее значительные коммерческие преимущества. Исчезновение «общего врага» сделало безосновательными притязания американцев на эти коммерческие преимущества, ставшие к тому времени уже не только привычными, но и необходимыми для экономики США.

Попытки формирования новой общей идеологии Запада сознательно предпринимаются, насколько можно судить, с конца 90_х годов XX века. Одна из причин исступленного и единодушного уничтожения Югославии всеми развитыми странами (в том числе европейскими, которым оно было, строго говоря, невыгодно) заключается, насколько можно понять, в надежде обрести новый смысл жизни в процессе ритуального воспроизведения действий прошлого, в данном случае — ритуального уничтожения общего врага.

При рассмотрении с данной точки зрения замечания о том, что Югославия в этой ситуации играла роль своего рода заменителя Советского Союза, полностью утрачивают свой конфронтационный характер. Мотивацией Запада оказывается не врожденная ненависть к нашей стране, а попытка вернуться в прошлую, понятную и комфортную для него реальность, хотя бы и при помощи ритуального повторения совершенного в прошлом и оборвавшего эту благоприятную реальность убийства совершенно постороннего объекта (Югославии вместо Советского Союза).

Попытка заменить объединявшую Запад идеологию антисоветизма идеологией «защиты прав человека» провалилась в Сомали в 1994 году, а в Югославии в 1999 году показала свою неоднозначность, способность превращаться в свою противоположность и, более того, наносить ощутимый вред самим развитым странам.

Попытка заменить в качестве объединяющего и стимулирующего прогресс фактора угрозу быстрой смерти в войне угрозой медленной смерти от болезней (и, соответственно, превратить в новый локомотив прогресса, заменяющий ВПК, индустрию здравоохранения и биотехнологии) провалилась из-за того, что эта угроза оказалась менее убедительной для человечества. Этот провал стал очевиден также к концу 90-х годов.

Начало экономической рецессии в США не в последнюю очередь связано с этими факторами. Эффектная серия террористических актов 11 сентября 2001 года, даже теоретически невозможных без как минимум участия как минимум среднего звена американских спецслужб, открыла период попытки сформировать новую идеологию на основе совместного противодействия «международному терроризму». Однако очень быстро выяснилось, что «террористы, как блохи, у каждого свои». Более того, тесная связь значительной части террористов с теми или иными спецслужбами полностью дискредитирует саму идею борьбы с ними как некоего «общего дела».

Периодические попытки сплотить Запад страхом перед Россией, превратить ее (или на худой конец «Газпром») в новую «империю зла», грозящую всем развитым странам новым уничтожением, неуклонно проваливались из-за своей откровенной неадекватности. И отнюдь не только из-за слабости стремительно деградирующей ельцинской, а затем и путинской России, но в первую очередь из-за глубочайшей зависимости ее правящей элиты (а точнее, «тусовки») от Запада. Храня свои критически значимые, которые нельзя себе позволить потерять, активы в иностранных юрисдикциях, отправляя своих детей учиться в иностранные вузы (с надеждой, что они найдут работу за границей), а семьи — жить в комфорте наиболее фешенебельных городов и курортов, представители российской клептократии давно уже превратили себя в добровольных заложников Запада. Понятно, что бояться собственных, да еще и добровольных заложников невозможно в принципе, и все попытки превратить Россию в нового «глобального врага» проваливаются с унылой неуклонностью.

Возвышение Китая и формирование новой биполярной системы теоретически позволяло превратить в новую объединяющую развитые страны идеологию враждебности к нему — по аналогии с ненавистью к Советскому Союзу (и такие попытки также предпринимались). Однако, в отличие от советской цивилизации, китайская никогда не ставила под сомнение само существование Запада, не пыталась подрывать основ его существования — и, соответственно, не вызывала столь сильных чувств.

Глубокое экономическое взаимопроникновение Китая и Запада сделало его не просто близким и понятным, но и жизненно необходимым для многих элементов западной цивилизации, чего никогда не было у Советского Союза.

Наконец, сетевой характер китайской цивилизации, ее глубокое проникновение в поры западных обществ обеспечил Китаю мощнейшую систему лоббирования, создать которую советская цивилизация не могла в принципе — как из-за свойственной ей прозрачности, так и в силу чрезмерной забюрократизированности (которая в итоге и свела ее в могилу).

Однако, несмотря на все изложенное, насущная объективная потребность в общей идеологии не позволяла развитым странам отступить ни перед какими неудачами. В результате к концу 2000-х годов сложился качественно новый проект, имеющий, в отличие от всех предыдущих, некоторые шансы на успех: противостояние глобальному изменению климата, выступающего новым воплощением абсолютного зла, грозящего уничтожением всему сущему.

С точки зрения здравого смысла он выглядит абсолютным, совершенным бредом, — но такова общая участь многих ключевых в истории человечества идеологем.

Пример 14. Глобальное потепление: великая химера наших дней

Лишь с огромным трудом — и далеко не полностью — идеологи от науки научились заменять привычный им термин «глобальное потепление» более корректным «глобальное изменение климата». Во многом оздоровлению их сознания (пусть даже и частичному) способствуют периодически обходящие мир кадры новостных телерепортажей о бедуинских детях, под озадаченными взглядами взрослых играющих в снежки и сооружающих снежных баб. Всерьез рассуждать о «глобальном потеплении» на фоне жарких пустынь, заснеженных впервые на памяти живущих в них народов, действительно, представляется довольно странным.

Однако приближение к разуму в обсуждении климатической темы на этой формальной замене терминов, насколько можно судить, и заканчивается.

Прежде всего, нет полной уверенности даже в главном — в самом наличии глобального изменения климата. Действительно, большинство людей на личном опыте и опыте своих родственников согласны с тем, что «с погодой творится что-то неладное», однако длительные и при этом надежные измерения температуры ведутся лишь на незначительной части земной поверхности, что в принципе не позволяет делать глобальных выводов. Что касается «живой памяти народов», сами периодические сообщения о побитии температурных рекордов столетней давности носят довольно двусмысленный характер: получается, что схожий пик «глобальной жары» наблюдался всего лишь сто лет назад и не вызывал тогда никаких сенсационных обобщений.

Если предположить, что глобальное изменение климата действительно наблюдается, нет никаких убедительных признаков того, что оно осуществляется именно под воздействием деятельности человека. Весьма возможно, что колебания климата носят всецело природный характер и вызывается факторами, просто неизвестными нам. Классическим примером служит обмеление Каспийского моря якобы в результате деятельности человека, которое на закате существования Советского Союза вызвало сходную истерику и перекрытие залива Кара-Богаз-Гол, где происходило особо интенсивное испарение воды. После этого выяснилось, что антропогенный фактор здесь ни при чем, а колебания уровня Каспийского моря носят объективный и долговременный характер.

Обращаясь к событиям мирового масштаба, не стоит забывать, что еще совсем недавно по геоклиматическим меркам, в X веке нашей эры в Шотландии вызревал виноград — тоже без всякой промышленной деятельности человека и, соответственно, без всякого вызванного ею «парикового эффекта». Даже сегодня, после всех пропагандируемых ужасов «глобального потепления», нам еще весьма далеко до этого положения. С другой стороны, в Средние века в Европе наступил «малый ледниковый период» — опять-таки без всякой промышленной активности, всякие ссылки на которую в этом свете воспринимаются как проявление совершенно неуместной среди мало-мальски образованных людей мании величия.

Наконец, даже если предположить, что глобальное изменение климата вызвано деятельностью человека, остается совершенно неизвестным характер его влияния. Никаких достоверных моделей формирования климата (и, в частности, влияния на него производственной деятельности человека) просто не существует в природе.

И наконец, даже если предположить, что все дело действительно в «парниковых газах», сам их перечень представляется в высокой степени случайным. В конце концов, по одной из гипотез, главным «парниковым газом» является отнюдь не углекислый газ, но самый обыкновенный водяной пар. Если это хотя бы частично соответствует действительности, вся структура ограничений выбросов должна быть кардинальным образом изменена.

Перечисленных допущений в принципе вполне достаточно для того, чтобы полностью исключить возможность использования гипотезы о глобальном потеплении в каких бы то ни было практических целях. Но будто специально для доведения этого издевательства над здравым смыслом до окончательного абсурда, при определении величин национальных квот на выбросы «парниковых газов» апологеты глобального изменения климата принципиально учитывают только величину этих выбросов, категорически отказываясь принимать в расчет объем «парниковых газов», поглощаемых биотой (преимущественно лесами) соответствующих стран!

При этом они не устают указывать на рост разрушительности природных катаклизмов, якобы подтверждающий их гипотезу о увеличении масштабов климатических изменений (хотя она спокойно объясняется и одним только усложнением техносферы человечества, что объективно повышает ее уязвимость). Однако даже без учета такого искажающего статистику фактора, как растущая алчность страховых компаний, потери от природных катаклизмов традиционно исчисляются в долларах, подверженных, как и большинство валют, инфляции, — и оказывается, что рост масштабов потерь от природных катаклизмов во второй половине XX века примерно соответствует масштабу обесценения доллара за то же время.

Таким образом, вся гипотеза о росте климатической уязвимости человечества (по всей совокупности причин этого) является, мягко говоря, как минимум недоказанной.

Однако идеология принципиально отличается от науки как раз полным отсутствием потребности в каких бы то ни было доказательствах: место твердого знания всецело заменяет для нее «видение» — совокупность взглядов и представлений, основанных, как правило, на четко очерченных интересах.

В случае истерики, связанной с глобальным изменением климата, эти интересы заключаются в потребности развитой части человечества в восстановлении идеологического единства.

Как будто иллюстрируя этот тезис, Строуб Тэлбот на Родосском форуме «Диалог цивилизаций» прямо заявил, говоря о противодействии глобальному потеплению, что факты не должны мешать действиям развитых стран.

Таким образом, на смену «советской военной угрозе» и «международному терроризму» идет «глобальное потепление». Это в определенной степени прогрессивный подход, так как новая идеология менее агрессивна и конфронтационна, чем предыдущие, но способна обеспечить не менее высокий уровень общественной мобилизации. (Правда, внешне эта мобилизация выглядит, как не имеющая убедительного логического обоснования массовая истерика.)

Существенно, что если антисоветизм как глобальная идеология развитых стран имел четко выраженную коммерческую основу (стремление взломать последний изолированный от развитых стран масштабный рынок и захватить его спрос и ресурсы), то противодействие глобальному потеплению по своим мотивациям имеет принципиально нерыночный характер.

Тем самым она выражает общую закономерность нового времени, в котором «деньги теряют значение»: стратегические решения все в большей степени приобретают принципиально нерыночные мотивы. Таково стремление Евросоюза к наращиванию в энергопотреблении доли альтернативных (и в основном дотируемых) источников энергии. Таков технологический рывок Китая, осознавшего, что при старых технологиях ему не хватит воды, почвы и энергии (при этом обновляются даже те технологии, сохранение которых было коммерчески выгодным). Такова — на более низком, национальном масштабе — культивируемая элитами Прибалтики и Польши животная ненависть к России при том, что она объективно является естественным, наиболее удобным хозяйственным партнером этих стран.

В этой связи нельзя не отметить, что рыночная мотивация объективно играет на руку России как стране с традиционным, обусловленным всей ее культурой восприятием материальной выгоды как принципиально второстепенного при принятии значимых решений фактора.

Глава 6. Россия: общество русской культуры

6.1. Русскость: откуда она пошла и куда она ведет

Еще несколько лет назад среди разношерстных интеллектуальцев было модно тешить себя бесконечными спорами о том, кто же такие русские, то есть они сами.

Увы! — натужная «мыследеятельность» по поводу критерия русскости и русской культуры в целом не оставила после себя почти ничего, кроме бессвязных лозунгов «Россия — это мы!» и «русский тот, кто сам себя так называет». В отношении последнего стоит напомнить, что уже перепись 2002 года выявила в России 288 тыс. человек, не владеющих русским языком и при этом считающих себя русскими.

Едва ли не главным результатом тех дискуссий стал анекдот про патриота и лампочку: «Если патриот может ввинтить лампочку в патрон так, чтоб та светила и ему при этом не помешает ни ЦРУ, ни ФСБ, ни „Моссад“, ни „мировая закулиса“, — это не истинный патриот».

А ведь пытаться действовать, не зная себя, так же нелепо, опасно и в конечном счете невозможно, как и пытаться действовать, не зная объекта своих действий.

Именно культура, определяющая принадлежность индивида к тому или иному обществу и цивилизации, является главным стратегическим фактором конкурентоспособности последних. Не зная своей культуры, не видя ее отличий от остальных, мы в принципе не можем понимать свои недостатки и преимущества в глобальной конкуренции.

Уже относительно скоро крушение сгнившей клептократии в ходе системного кризиса на короткое время приоткроет России «окно возможностей», даст шанс пусть мучительного, но возрождения страны и очередного становления заново российской цивилизации.

Если мы не сможем учесть свою собственную специфику: мобилизовать свой потенциал и сдержать, насколько возможно, свои пороки, — мы можем не просто упустить это «золотое время». Действуя «вслепую», по принципу «свои своих не познаша», мы можем вновь, как на рубеже 80-90-х годов, уничтожить свою страну и себя вместе с ней.

Тем более что «запас прочности» и у производственного, и у человеческого капитала нашего общества уже не тот, не советский, и по — тому завтрашние ошибки обойдутся намного дороже вчерашних.

Чтобы не искушать судьбу понапрасну и не рисковать тем, чем рисковать нельзя, чтобы ставить только достижимые цели и не упускать ничего из того, что в принципе возможно, надо «познать самое себя»: определить хотя бы основные черты русской культуры, программирующие наше поведение.

Ведь общество меняет все — технологии, политический строй, способ общения, — кроме своей собственной культуры. Культура — это генотип общества: ее базовые, фундаментальные черты не меняются на всем протяжении его жизни.

Это особенно наглядно видно на примере нашей страны.

Все время ее существования, включая последние жестко конфликтующие и даже прямо отрицающие друг друга исторические периоды: Московское царство, Петербургское самодержавие, Советский Союз, охваченная распадом и смутой нынешняя Россия, скреплено единой русской культурой. Конфликт между этими периодами настолько глубок, что можно говорить о существовании трех наследующих друг другу народов: исторического русского, прошлого советского и лишь формирующегося сейчас (с оптимистической точки зрения) российского.

Эти народы объединены в единую, пусть даже и проходящую мучительные катаклизмы, цивилизацию только одним: русской культурой.

6.1.1. Отсутствие границы гуманизма

Большинству культур свойственно четкое проведение «границы гуманизма». Их представители отделяют «своих», признаваемых людьми не только биологически, но и социально (то есть не просто «имеющими права», но и «равноправных себе»), от «чужих», на которых гуманистические принципы, даже формально признаваемые всеобщими, на деле не распространяются.

Хорошо известны и подробно описаны культуры, считающие людьми в полном смысле слова лишь кровных родственников. Интеллигенция обычно умиляется многочасовыми выяснениями наличия или отсутствия исчезающе дальнего родства, происходящими при встречах носителей таких культур. Между тем исходной причиной столь трогательного ритуала часто является не сентиментальность или воспитанность, но жесткий прагматизм. Выясняя вопрос о кровном родстве, носители таких культур прилагают огромные усилия совсем не для того, чтобы при случае передать троюродной бабушке привет от внучатого племянника. Совместное перебирание ветвей генеалогических деревьев служит совершенно иной цели: выяснить, кто сидит перед ними — человек или же биологический объект, которого можно без зазрения совести обмануть, ато и убить [29].

Общеизвестны культуры, не считающие людьми в полном смысле этого слова представителей другого народа, другой расы или другого вероисповедания, не говоря уже о женщинах [30].

Довольно часто проводится «граница гуманизма» и по социальному признаку. Так, последовательный кальвинизм отказывал и отказывает в праве быть полноправным человеком беднякам (и во многих не кальвинистских в целом странах бедняки очень долго не имели политических прав). Недолго, но убедительно существовавшая культура диктатуры пролетариата (или, в случае «красных кхмеров», диктатура крестьянских партизан) отказывала в социальной полноценности богачам и священникам, а весьма часто и «буржуазной интеллигенции».

Интересен подход современной американской культуры: насколько можно понять, люди признаются людьми в социальном смысле слова в случае соответствия хотя бы одному из трех принципов:

образа жизни (жизнь в условиях, признаваемых американским государством демократическими);

политических убеждений (искреннее стремление к демократии западного образца, причем степень искренности определяют сами американцы);

политической целесообразности (жизнь в странах, являющихся союзниками США).

Весьма существенно, что все эти критерии изначально являются субъективными и всецело определяются интересами самих американцев. В зависимости от ситуации и вне связи со своими личными качествами одни и те же люди могут становиться безупречно «своими» и выталкиваться за «границу гуманизма», где их можно обвинять в чем угодно, «вбамбливать в каменный век» и морить химическим оружием, как тараканов.

В этой гибкости и прагматичности, в полном подчинении самой картины окружающего мира конкретным интересам принимающего решения субъекта — будь то индивид или государство — кроется один из секретов эффективности американского общества.

Как, впрочем, и одна из причин широкого распространения ненависти к нему.

Существенно, что до настоящего времени история человеческой цивилизации была связана с расширением «границы гуманизма», с расширением круга признаваемых людьми. Собственно, это медленное и сопровождающееся откатами, но неуклонное расширение и является основным содержанием социального прогресса человечества.

Как было показано выше, глобальный экономический кризис может не просто остановить это расширение — он может обернуть его вспять. Неизбежное в этом случае признание недочеловеками, подлежащими уничтожению, сотен миллионов, а скорее всего, и миллиардов людей будет означать отступление цивилизации в кромешный мрак варварства, в новые Темные века. На их фоне раннее Средневековье покажется эпохой просвещения, а Гитлер — наивным гуманистом.

Русская культура в этом историческом контексте уникальна своим органическим отрицанием бесчеловечного «мейнстрима». Это едва ли не единственная культура современного мира, носитель которой a priori воспринимает как человека в социальном смысле слова любого, являющегося человеком биологически. Именно в этом наиболее выпукло и полно выражается ее всеобщий, всеохватывающий, космический характер.

Этот подход настолько органичен для нас, что мы не сознаем его уникальность. Нам кажется, что все относятся друг к другу как к людям, и по-другому нельзя, и лишь когда нас начинают резать, как баранов, или морить либеральными реформами, у нас возникают смутные подозрения, которые мы разрешаем обвинением конкретных «врагов» в «бесчеловечности».

Между тем проблема наша заключается вовсе не в «бесчеловечности» наших конкурентов, но, напротив, во «всечеловечности» русской культуры, являющейся в этом отношении уникальной.

Вероятно, данная особенность связана с многоплеменным, а по мере расширения и многонациональным характером русской культуры, а затем, по мере освоения ею новых пространств, и самого русского этноса.

Не стоит забывать, что Россия, а длительное время — и русский народ — неуклонно формировались именно за счет признания «своими» людей других наций и даже религий. Это естественный для нас образ жизни, свойственный нашей культуре метод экспансии.

По сути дела, наше общество еще во времена Московского царства складывалось как «политическая нация»: как сообщество людей, объединенных ценностями (и даже не образом жизни, который может отличаться очень сильно) и потому максимально открытое для всех, готовых разделять эти ценности. Поэтому мы и считаем человеком, равным себе и обладающим всеми человеческими правами, не просто «своего», но всякого, кто потенциально может стать «своим», то есть всех не-преступников и не-врагов.

Именно всечеловечность русской культуры делает недопустимым вновь активизировавшиеся попытки урезать границы России до территории «чисто-русских», исторически населенных этническими русскими регионов. Порочность этой идеи, интенсивно продвигаемой именно либеральными фундаменталистами и профессиональными «западниками», заключается даже не только в практических вопросах вроде того, к югу или к северу от Мурманска лежит граница Северного Кавказа и зачем России отдавать свою нефть и газ китайцам (которые неминуемо освоят азиатскую часть России при таком подходе).

Фундаментальная порочность идеи сжатия России до этнических границ (то есть много у же границ XV века) заключается в ее полном отрицании русской культуры, ее всечеловеческой сущности, не позволяющей, но прямо требующей считать «своим» любого, кто осознанной подлостью не доказал обратное.

Всечеловечность русской культуры облегчает ее носителю сотрудничество с представителями иных культур, делает его более привлекательным для них, но одновременно и существенно повышает его уязвимость.

6.1.2. Отсутствие понятия абсолютного зла

Готовность принять в качестве не просто партнера и союзника, но «своего» почти любого человека, беспрецедентная открытость русской культуры проявляется и в отсутствии в ней образа «абсолютного зла», резко контрастирующего с, например, европейской культурой.

Зло для носителя русской культуры практически всегда относительно; это особенно ярко проявляется в народных сказках, наиболее полно отражающих всякую культуру. Возможно, данный феномен вызван длительным существованием под игом Золотой Орды, которая была одновременно и злом, и объектом постоянного сотрудничества (хотя бы со стороны князей): достаточно вспомнить, как «добрый молодец» договаривается с ее символом — Бабой-ягой. Да и разговоры перед смертельными схватками со Змеем Горынычем и Кощеем Бессмертным тоже весьма показательны: уступи они — никаких схваток бы не последовало.

Интересно, что советская культура, в которую русская культура переплавилась ужасом Гражданской и Великой Отечественной войн, восприняла, хотя и предельно фрагментарно, образ «абсолютного зла» — и это стало одним из проявлений ее ожесточения. Вероятно, это ожесточение продолжается и сейчас: место потерпевшего поражение и потому ушедшего в прошлое абсолютного зла — фашизма — на глазах занимает торжествующее и потому вызывающее растущее, а не снижающееся ожесточение новое абсолютное зло: либеральные реформаторы и клептократия (в том числе силовая) как их естественное порождение и продолжение.

Между тем именно отсутствие «образа абсолютного зла», обеспечивая человечное отношение к представителям других культур и народов, обеспечивает носителям русской культуры высокую гибкость и способность не только вести плодотворные переговоры, но и вызывать к себе долговременную симпатию.

Возможная уже в близкой перспективе утрата этого качества приведет, как представляется, к серьезному обеднению русской культуры и снижению жизнеспособности ее носителей.

6.1.3. Справедливость как высшая ценность

Основополагающей чертой русского национального характера, что в свое время вынужден был признать даже Чубайс, является стремление к справедливости, к «правде».

При этом справедливость является не просто высшей абстрактной, но и самостоятельной ценностью, резко отделенной от практических и тем более корыстных интересов — как отдельной личности, так и пресловутого коллектива.

Носителю русской культуры свойственно подчиняться осознаваемой им справедливости слепо и беспрекословно, как воинскому начальнику, что открывает широчайший простор для манипуляций и мобилизации. Если мы сознаем то или иное невыгодное для себя явление (до собственной смерти включительно) справедливым, мы примиряемся с ним и принимаем его как должное. Более того, естественная с точки зрения западной культуры защита своих интересов в данной ситуации воспринимается как нечто совершенно недостойное.

Поскольку русской культуре свойственно предпочтение справедливости не только перед личными, но и перед групповыми интересами (в том числе своей семьи, своих друзей и близких), стремление к ней иногда приобретает бесчеловечный характер.

В частности, оно подразумевает достаточно высокую требовательность (умеряемую ленью) к себе и ближайшим окружающим. Пренебрегающий своими обязанностями человек с артельной точки зрения недобросовестен: перекладывая свою часть общей ноши на остальных, он, по сути, пытается жить за их счет. Такая недобросовестность автоматически вычеркивает его из круга «своих» и во многом лишает его универсальных для русской культуры человеческих прав. «Человек имеет права, пока исполняет свои обязанности» — эта формула, применяемая многими поколениями руководителей, достаточно внятно выражает наше отношение к справедливости.

Интересно, что вызванная жаждой справедливости требовательность в силу свойственного русской культуре терпения лишь незначительно распространяется на «начальство». Носитель нашей культуры с удовольствием «входит в положение» даже откровенно недобросовестного руководителя, сочувствует ему и прощает ему то, чего он не прощает супруге, детям, родителям и друзьям.

Причина этого — в исключительно специфическом отношении к государству, отдельным проявлением которого выступает всякий, даже безусловно частный, «начальник».

6.1.4. Индивидуалистический коллективизм

Однако наиболее популярной специфической чертой нашей культуры является все же не ее всечеловечность (к которой мы привыкли, которую мы воспринимаем как нечто само собой разумеющееся и которую в итоге обычно просто не замечаем), а «единство и борьба противоположностей» элементов европейской и азиатской культуры [31].

Вся наша история — борьба стихийного индивидуализма (а русские — значительно большие индивидуалисты, чем даже американцы) и неосознаваемой потребности в насильственном внешнем объединении. Победа любого из двух начал полностью дестабилизирует и даже разрушает все общество, оказываясь в результате временной. Эта жесточайшая внутренняя борьба — постоянная особенность русской культуры и, вероятно, одна из фундаментальных движущих сил развития как ее, так и всего российского общества.

Ее происхождение исторически прозрачно. Прежде всего, крестьянские хозяйства, в которых складывалась русская культура, экономически были по-европейски самодостаточными. Это в азиатских цивилизациях системы коллективного земледелия превращали все общество в единый социальный автомат, работающий под страхом смерти, а выживание сколь-нибудь заметного числа обособленных хозяйств было в принципе невозможно. Наши же индивидуальные хозяйства прекрасно могли обойтись без какой бы то ни было внешней помощи. Поэтому сами по себе они были готовы стать первичной ячейкой, основой общества, подобно тому, как это произошло в развитых странах Европы.

Однако в то же самое время, будучи самостоятельны внутренне, эти же хозяйства были исключительно уязвимы внешне. Нападения кочевников и разбойников (которым большие пространства и растянутость транспортных путей давала намного больше шансов, чем в Европе), постоянные княжеские усобицы, а затем и татаро-монгольское иго создавали объективную необходимость их внешней защиты, были фактором постоянного принудительного объединения перед лицом внешних опасностей.

Принудительное внешнее объединение (в том числе под воздействием объективных причин) полностью свободных внутренне (чтобы не сказать на современном жаргоне «полностью отмороженных») элементов — это и есть формула российского общества, наиболее четко выражающая движущее и развивающее его органически присущие ему внутреннее противоречие.

Исключительно интересным и важным с практической точки зрения, хотя и безусловно частным, проявлением этой особенности русской культуры является органическое, хотя и противоречивое сочетание ценностей солидарности и коллективизма как в коллективах, так и в отдельных личностях.

Каждая организация, каждый коллектив, каждая неоформленная группа в нашем обществе одновременно раздираются изнутри острейшей конкуренцией и являются скрепленным солидарностью монолитом в конкуренции с другими организациями, коллективами и группами.

С этой точки зрения исключительно интересна артель, являющаяся продуктом переноса в иные хозяйственные условия принципов крестьянской общины и представляющаяся органически соответствующей русской культуре исторической формой самоорганизации русского трудового процесса и российского общества в целом.

С экономической точки зрения приведенная выше формула русского общества выглядит как «индивидуальное исполнение коллективных обязанностей».

Ситуация дополнительно усложняется тем, что один и тот же человек, как правило, является членом нескольких групп, которые конкурируют между собой как минимум за его силы и время. В отличие от западной цивилизации, эта конкуренция практически не упорядочена. Это пространство беспорядочно переплетенных и разнородных обязанностей, сфер ответственностей и конфликтов и образует социальную ткань российского общества, требующую от его члена постоянного принятия решений в условиях неопределенности. Прав — да, решения эти принимаются, как правило, неосознанно и случайно, на основе представлений о морали (операционально выглядящих как стремление к справедливости), так как к осмысленному принятию и сознательной реализации своих собственных решений носитель русской культуры в целом не приспособлен. Ему значительно комфортнее плыть по течению, ситуативно реагируя [32], а лучше пассивно подчиняясь «объективным обстоятельствам» или, в крайнем случае, внешней воле.

Гремучая, но гармоничная смесь конкуренции и солидарности, делая общество внутренне разнообразным и тем самым гибким и жизнеспособным, создает предпосылки для невиданной эффективности. Однако это же свойство предъявляет и весьма суровые требования к качеству управления, значимость которого многократно повышается из-за пассивности преобладающей части общества в «нормальных» обстоятельствах.

Принудительное внешнее объединение внутренне обособленных и самостоятельных единиц, вошедшее в плоть и кровь русской культуры, проявляется и как симбиоз ее носителя с государством, самоидентификация отдельной личности как части не только страны, но и государства, которые воспринимаются практически как одно и то же. При этом права личности изначально воспринимаются ею самой как заведомо подчиненные интересам страны, воплощаемым в себе (до полного их поглощения) государством.

Симбиоз личности с государством носит заведомо односторонний (и потому жертвенный с точки зрения западной индивидуалистической культуры) характер и отнюдь не дополняется даже попыткой симбиоза государства с личностью.

6.1.5. Русская слитность

Наши подонки совсем оборзели.

Обыденная критика

Государство — сверхценность русской культуры. Не наемный управляющий, не источник социальных гарантий, не инструмент обеспечения безопасности и тем более не организатор технологического прогресса.

И уж, конечно, не пресловутый «ночной сторож» с министерской зарплатой и замком в Швейцарии, трепетно любимый либеральными фундаменталистами.

Государство — современная форма существования русского народа.

Единственная форма, доступная нам на протяжении как минимум вот уже нескольких столетий. Социальная среда, в которой живет и развивается каждая «ячейка общества». Скрепа, обеспечивающая само его существование и одновременно развитие.

Вслушайтесь в критику: самые ярые нападки на ненавистную всему народу бюрократию включает использование по отношению к ней слова «наша» [33]. Это не рабство — это неотделенность, слитность, симбиоз с государством как отдельного человека, так и общества в целом.

Глубоко религиозный человек, как правило, не является целостной, законченной личностью, так как добровольно делегирует часть своей личности на небеса, лишаясь тем самым этой части личности и суверенитета над собственной жизнью. Подобно ему, русский человек делегирует часть своего «я», своего самоосознания государству и вообще «начальству», выступающему представителем и олицетворением последнего и устанавливаемых им порядков (причем даже в сугубо частных структурах).

Ощущение государства, даже явно враждебного личности, тем не менее как «своего» — одна из самых поразительных особенностей русской культуры. Ее носители с легкостью прощают руководителям страны (да и любым «начальникам», являющимся их отражениями) то, десятую долю чего они не прощают своим ближайшим родственникам и друзьям!

Интересно, что сами слова «начальство» и «начальствовать», означающие буквально «давать начало», что говорит едва ли не о божественных функциях, уже свидетельствуют о непропорциональной роли всякого внешнего (относительно отдельно взятой личности) управления для россиян.

Симбиоз личности с государством исключительно важен для понимания практических особенностей нашей культуры.

Такая слитность дает российскому обществу, единому со своим государством, колоссальную — непредставимую и потому всегда неожиданную — силу, раз за разом, уже привычно для нашей истории позволяющую совершать невероятное. Именно в ней заключается секрет колоссальной эффективности и жизнестойкости носителя русской культуры, действующего «заодно» со своим государством. В этих случаях действительно «нам нет преград ни в море, ни на суше». Достаточно вспомнить Сталина, начавшего прием в честь Победы над фашистской Германией тостом за терпение русского народа и его доверие к государству.

Но она же делает нас слепыми и беспомощными, неспособными даже к простейшей самообороне и элементарной самоорганизации [34] в ситуациях «оставленное™» государством. По своим трагическим последствиям для «оставленной государством» личности они живо напоминают последствия «богооставленности» для истово верующих. Когда же государство по тем или иным причинам становится врагом своего народа, носители русской культуры и вовсе оказываются абсолютно беспомощными до «последнего предела» (а порой и за ним). В этом, кстати, одна из причин исключительно высокой роли инокультурных элементов в массовых (и особенно массовых успешных) выступлениях против государства.

Носителю русской культуры невероятно сложно выступать против «своего» государства даже тогда, когда оно уже давно перестало быть своим. Противоестественность этого действия для него такова, что, когда оно все-таки вынуждается историей, люди освобождаются от всех и всяческих правил и ограничений, обрушивая страну в хаос разного рода «смут».

Весьма важно, что симбиоз личности с государством неразрушим без разрушения самой русской культуры, а следовательно, и России, и всего нашего общества. Поэтому попытки внедрения в нашу жизнь без адаптации к этой ее коренной особенности любых институтов и правил, основанных на отделении личности от государства (в том числе, увы, и западных демократических институтов) обречены на позорный провал. В частности, при относительно успешном внедрении в нашу социальную ткань они объективно ведут не к гуманизации, но, на — против, к разрушению общества и уничтожению народа.

6.1.6. Уклонение от открытых конфликтов и «русский бунт»

Устав от вас, враги, от вас, друзья,

И от уклончивости речи русской…

Марина Цветаева

Легендарную пассивность носителей русской культуры, готовность терпеть самые грубые несправедливости до самой последней возможности принято объяснять легендарной же «властью пространств над русской душой». Действительно, в России, в отличие от Европы, население редко «припирали к стенке» — почти всегда было куда бежать, и наша страна росла в основном именно за счет такого бегства.

Наряду с пространством важную роль в формировании этой черты играли и длительное жестокое угнетение, и скудость ресурсов, которая объективно ограничивала материальную базу любого сопротивления. Не стоит забывать и о европейском ощущении ценности своей жизни, рисковать которой оказывалось значительно труднее, чем в слитно-роевых традиционных азиатских обществах.

Парадная сторона пассивности — исключительное терпение носителей русской культуры — создает колоссальный соблазн и одновременно бросает вызов любой системе управления.

Она достаточно быстро обнаруживает, что общество прощает ей почти любые ошибки и притеснения. Более того, в силу не только пассивности, но и общей скудости ресурсов общество почти не тратит сил не только на принуждение управляющей системы к необходимым ему решениям, но и на простую обратную связь с нею. В результате у нее возникает ошибочное ощущение полной безнаказанности практически любого произвола по отношению к обществу. В начале 2000-х годов это ощущение было отлито в классической формуле «Это быдло будет думать то, так и тогда, что, как и когда мы покажем ему по телевизору».

Однако, действуя по этому принципу, управляющая система неизбежно порождает незаметное для себя, подспудное нарастание общественного недовольства. Оно не проявляется в резкой и отчетливой форме до тех пор, пока не разряжается, — внезапно для правящей элиты и с крайней разрушительностью.

Разрушительность эта вызвана, как ни парадоксально, симбиотическим сосуществованием общества и государства. В условиях такого симбиоза протест против государства оказывается для общества невероятно трудным и настолько противоестественным делом, что общество восстает не на чуждые ему посторонние силы, а, по сути дела, на самое себя.

В результате его врагом становится не конкретный, враждебный ему и стесняющий его порядок, созданный государством, но сам по себе порядок как таковой — сама идея порядка. Ведь слитное с государством общество в принципе не ощущает возможности существования другого порядка, кроме созданного «его» государством.

Именно в этом заключается причина «бессмысленности» и «беспощадности» «русского бунта», выявленной еще Пушкиным.

Наиболее изученным с точки зрения массовых поведенческих реакций примером этого стала Гражданская война, в которой красные и белые воевали не столько друг против друга, сколько против общего хаоса, общего для основной массы населения отрицания порядка как такового.

Вынужденное выступление против государства, воспринимаемого обществом как «плоть от своей плоти», становится его величайшей, мучительной трагедией. Доведенное неэффективным, ато и порочным государством до крайности, общество взрывается не осознанным и направленным на конкретные проблемы и недостатки протестом, но принципиальным, всеобъемлющим отказом подчиняться дискредитировавшей себя системе управления. Этот отказ подчиняться охватывает и те сферы жизни, в которых власть действовала разумно и никакого недовольства со стороны общества не вызывала.

Классическим примером стал распад Советского Союза и либеральные реформы: с конца 1991 года пассажиры московского метро перестали «ходить по стрелкам»: в каждом переходе и в одну, и в другую сторону шел практически одинаковый поток людей. Понадобилось несколько лет, чтобы люди признали удобство существующих правил, и «встречный» поток стал пренебрежимо тонок.

Общим историческим правилом является не только самоочевидное использование народного недовольства и тем более массового отказа от подчинения внешними конкурентами (от половцев до американцев).

Значительно более важным является реакция правящей элиты на подспудный рост общественного недовольства. Как и само это недовольство, реакция на него является стихийной, не осознаваемой самой элитой, — а значит, и современными аналитиками, и последующими историками, привыкшими интересоваться мнениями действующих лиц, а не причинами этих мнений.

Попав в мощное «силовое поле» растущего общественного недовольства, правящая элита, и особенно ее периферия, неизбежно расслаиваются, разделяются и дробятся по самым разным, а часто и неожиданным признакам. Это внутреннее раздробление также многократно усугубляет разрушительность общественного взрыва (в том числе облегчением внешнего влияния).

Однако, с другой стороны, оно же обеспечивает управляющей системе необходимую гибкость и жизнеспособность, так как в ней еще до общественного взрыва опережающим образом появляются не только идейные, но порой и организационные зачатки будущего, посткатастрофического устройства.

6.1.7. Трудовая культура: «сверхзадача», мотивация и «русский способ производства»

Одной из важнейших компонент любой культуры является отношение ее носителей к труду. Наша особенность — органическая неспособность существовать (и тем более трудиться) без «сверхзадачи», без некой цели, возвышающейся далеко над нашим повседневным существованием и придающей ему высший, философский смысл.

По известной притче, мы органически не способны не только «таскать эти треклятые камни», но даже и «зарабатывать на жизнь своей семье» — по-настоящему хорошо мы можем только «строить Руанский собор».

Потребность в «сверхзадаче» вместе с тягой к справедливости сформировали в рамках русской культуры весьма специфический тип трудовой мотивации, ориентированной на деньги и в целом потребление лишь преимущественно как символ этой справедливости.

Поэтому само по себе стимулирование работника рублем, что доказала вся практика последней четверти века (да и более ранние эксперименты с «хозрасчетом», начатые еще в 20_е годы), оказывается совершенно недостаточным. Это многократно усложняет задачу системы управления по сравнению со стандартными правилами, выработанными в рамках западной культуры. Технологически простое для управленца материальное стимулирование оказывается эффективным лишь при наличии внятно осознаваемой «сверхзадачи». Именно поэтому политические пропагандисты, а до них священники выполняли, по сути, непосредственно производственную функцию.

Однако главное заключается в безусловной вторичности любого материального стимулирования по сравнению с одобрением окружающих, являющимся непосредственным доказательством «справедливости» тех или иных действий одобряемого.

Эта зависимость от мнения коллег по работе (равно как и общее для россиян стремление к «миру и согласию», пусть даже в ущерб собственным интересам и самой справедливости, вызывающее в целом враждебное отношение к «мании правдоискательства») исторически порождена соседским характером российской общины и в целом сельской жизни.

Грубо говоря, ставший врагом сосед легко может сжечь ваш дом, тем самым уничтожив ваше благосостояние и пустив вас по миру, — поэтому с ним лучше ладить. Тысячелетняя жизнь в условиях повседневной практической реализации этой «доктрины гарантированного взаимоуничтожения» наложила огромный отпечаток на русский национальный характер. Впрочем, как минимум не меньшее влияние на формирование трудовой мотивации наложила экзистенциальная тяга к справедливости, описанная выше.

Важной особенностью русской культуры, выявленной в начале XX века зарубежными социологами и впечатлившей их до такой степени, что они ввели термин «русский способ производства», является склонность к штучной уникальной, но не массовой монотонной работе. Это связано и с органической потребностью в «сверхзадаче», с идеей которой монотонная простая работа связывается намного труднее, чем с «подковыванием блохи», и к индивидуальному ремесленничеству крестьян (зимой или при отпуске «на оброк»).

Таким образом, еще до изобретения конвейера была выявлена неприспособленность к нему русской культуры: выполнять монотонные однородные операции ее носителям оказывалось невыносимо скучно. Это одна из причин того, почему наша страна делала прекрасные относительно сложные машины (вроде боевых самолетов) и хронически не справлялась с более массовым и более простым производством легковых автомобилей.

Интересно, что бригадный подряд (вводимый в 70-е годы не только в нашей стране, но и, например, в Японии и США) был нацелен на отказ от традиционного конвейера и расширение сферы компетенции каждого работника, на то, чтобы сделать его труд более творческим или хотя бы менее монотонным. Тем самым он соответствовал объективным, глубинным потребностям русской культуры. Ведь при бригадном подряде характер труда приближался к традиционному для нас артельному.

При правильной организации экономики именно «русский способ производства» выведет российское общество из заведомо непосильной для него и потому пагубной конкуренции с Китаем (ибо мы как работники всегда будем стоить дороже и будем менее организованными и трудолюбивыми) в положение его гармонического дополнения. Ведь культура Юго-Восточной Азии идеально соответствует потребностям именно конвейерного производства, — а русская культура позволяет развивать производство более сложных, «штучных» изделий.

6.1.8. Ключевые пороки русской культуры: боязнь счастья и авральность

Повторюсь еще раз: у культуры, как и у вся — кого явления природы, нет позитивных и негативных черт — все зависит от точки зрения наблюдателя и, с другой стороны, степени адекватности управляющей системы. Однако, заняв определенную точку зрения, мы получаем возможность рассматривать некоторые черты своей культуры как достоинства, подлежащие развитию, а некоторые — как пороки, которые нужно стараться максимально ослабить, если и вовсе не искоренить.

Наиболее объективная позиция — рассмотрение культуры с точки зрения участия в глобальной конкуренции и собственного развития общества.

До сих пор я говорил о в целом позитивных особенностях нашей культуры, равно как и об особенностях, сочетающих в себе позитивные и негативные качества. Однако нельзя закрывать глаза и на ее безусловно вредные черты.

Они являются такими не сами по себе, но лишь потому, что их использование управляющей системой чрезмерно затруднено, предъявляет к ней слишком высокие требования, которым очень сложно соответствовать. В результате эти черты на протяжении как минимум столетий мешают нам нормально жить и развиваться.

Самый главный, едва ли не фатальный порок носителей русской культуры — боязнь счастья и инстинктивное бегство от него как от греха, неумение и, главное, искреннее нежелание любить себя и принимать себя такими, какими мы есть. Это качество — прекрасный стимул как для личного самосовершенствования и развития искусств, так и (при грамотном использовании со стороны управляющих систем) для общественной модернизации. Однако оно же обрекает значительную часть народа на хроническое неблагополучие, как материальное, так и в первую очередь психологическое, которое, проявляясь в значительных масштабах, подрывает конкурентоспособность общества.

Именно нелюбовь к себе как общественная норма (позволяющая терпеть ограничение личного потребления) вкупе с уклонением от конфликта до последней черты и притоком нефтедолларов стала причиной отказа от построения в Советском Союзе общества массового потребления. Отказа, приведшего к краху всю советскую цивилизацию.

С другой стороны, несмотря на индустриализацию (и даже информатизацию), русская культура, российский образ жизни по своей природе остались глубоко сельскохозяйственными. Это проявляется не только в традиционных катастрофах и принятии стратегических решений в августе, не только в осеннем всплеске свадеб даже у потомственных горожан.

Крестьянин, подчиняясь естественной смене времен года, привыкает уже хотя бы в силу только этого к «внешнему управлению» — и весьма естественно переходит от подчинения внешним природным силам к подчинению силам общественным (и даже иностранным).

Однако главное проявление сельского характера русской культуры — авральный, крайне неравномерный характер как труда, так и всей жизни в целом. Крестьянин привык, что периоды исключительно интенсивной работы (на посевной и особенно на уборке урожая, когда «один день год кормит») перемежаются с длительным зимним периодом хронического безделья.

В результате добросовестное планирование в нашей стране на любом уровне вынуждено учитывать, что трудовой цикл начинается с длительного периода «раскачки», за которым следует нормальная работа «в охотку», сменяющаяся диким «авралом».

В ходе последнего могут быть значительно перевыполнены первоначальные задания и достигнуты непредставимые ранее высоты как производства, так даже и человеческого духа. С другой стороны, в результате аврала легко может быть разрушено все, что только можно разрушить, — от технологического оборудования до человеческих отношений.

//__ * * * __//

Однако внятный учет этой и других особенностей русской культуры, каким бы сложным он ни был, позволяет, как многократно показывала практика, добиваться непредставимых для иных культур, поистине фантастических результатов.

Добьемся их и мы — в уже обозримом будущем.

Если, конечно, от усталости и отчаяния не согласимся на вбиваемые нам в голову нашими конкурентами убийственные идеи самооскопления по этническому, национальному или религиозному принципам.

6.2. «Великая пустота» или глобальный регулятор

Необходимо понимать, что, даже при самом благоприятном из возможных вариантов развития событий, Россия в ближайшем десятилетии останется исчезающе слабой и варварской по сравнению с развитыми обществами страной.

В самом деле, поскольку сложившаяся в нашей стране в результате последовательных и глубоких либеральных реформ коррупционная система является устойчивой и самодостаточной, она не поколеблется до тех пор, пока не проест все накопленные резервы — и технологические, и интеллектуальные, и человеческие, и валютные. После исчерпания процесса паразитирования на «советском наследстве» и нефтедолларах (разворовывание которых в соответствии с фундаментальным законом коррупционных процессов будет в среднесрочном плане идти быстрее их накопления при сколь угодно высоких ценах нефти) навязанная России политическая система, обрубившая в процессе самозабвенного воровства практически все «обратные связи», опрокинется в системный кризис.

Он будет исключительно болезненным: недавнее лихорадочное процветание коррумпированного чиновничества и крупнейших корпораций оставит после себя стране подлинное выжженное поле. «По Руси как Мамай прошел», — вещал в Госдуме после дефолта рвавшийся в премьеры Черномырдин (вынужденный, правда, сконфуженно замолкнуть после вопроса из зала: «Как фамилия Мамая?» — чтобы не называть свою собственную, а то и фамилию тяжело больного, но все еще всевластного президента Ельцина).

В результате системного кризиса с вероятностью, оцениваемой в 65–70 % (хотя понятно, что оценки такого рода являются весьма приблизительными), к власти в России придут представители третьего-четвертого эшелона бизнеса и бюрократии. Их незначительные положение и влияние до начала системного кризиса предопределят слабую связь с глобальным управляющим классом и, более того, даже определенную враждебность по отношению к нему. Находясь на второстепенных позициях, эти люди объективно, в силу самого своего положения будут ближе к национальным, а не глобальным ценностям, являясь по сути дела национальной, а не глобальной элитой.

Это в принципе позволит им после прихода к власти проводить рациональную политику в интересах российского общества, а не глобального управляющего класса, что, конечно, является всего лишь «необходимым, но не достаточным условием» возрождения России.

Достаточным условием представляется их политическая и управленческая эффективность, а также искренность намерений. Первая не гарантируется никак и ничем (и именно с возможностью недостаточной эффективности связана вероятность провала попытки модернизации системного кризиса и необратимого разрушения российской цивилизации), а вот искренность намерений, как представляется, будет обеспечена их искренним ужасом перед возможностью повторения системного кризиса. Он продемонстрирует разрушительность следования глобальным ценностям на национальном поле настолько убедительно и ярко, что новые руководители страны будут всеми силами стремиться к максимально полному учету интересов и мнений общества, созидая, таким образом, хотя и не формальную, но зато содержательную демократию.

Их ответственность перед российским обществом приведет к проведению ими рациональной социально-экономической политики, направленной на реализацию национальных, а не клановых интересов, что в кризисных и посткризисных условиях будет означать авторитарную модернизацию (при этом уровень авторитарности, как представляется, практически не вырастет по сравнению с нынешним авторитарным загниванием).

Проведение разумной социально-экономической политики обеспечит развитие все более сложных технологий и неуклонный рост благосостояния, что приведет к постепенному развитию (в течение жизни одного поколения, то есть не более чем за 25 лет) не только содержательной, но и формальной демократии в виде стандартных демократических институтов. Таким образом, Россия — разумеется, с поправкой на национальную культуру — пойдет по своего рода «южнокорейскому пути».

Однако почти на всем протяжении движения по нему она будет оставаться слабой, уязвимой перед внешними воздействиями, внутренне раздробленной и разрываемой глубокими противоречиями. Причиной тому будут не только разрушительные последствия системного кризиса, который многократно усугубит идущую уже более 20 лет общественную деградацию, но и объективно присущая России глубокая внутренняя разнородность.

Слабость России наложит весьма жесткие ограничения на ее внешнюю политику и в целом на ее участие в глобальной конкуренции. Возможности силового воздействия на что бы то ни было за ее пределами будут практически равны нулю; единственным способом не только развития, но и простого выживания станет организация балансирования устремлений более сильных участников глобальной конкуренции, в первую очередь США и Китая.

Пример 15. Китай и США: взаимное сдерживание

В конце 1996 года представители американского государства в открытой и категорической форме сформулировали доктрину «интернационализации природных ресурсов Сибири» [35]. Под «интернационализацией» понимался переход этих ресурсов под контроль глобальных корпораций, в первую очередь, понятно, американских — под предлогом того, что российское государство и в целом российское общество-де продемонстрировало неспособность обеспечить их освоение — и тем более освоение «в интересах всего мирового сообщества».

Ослабление (а на практике полное разложение) российского государства в ходе и после президентских «выборов» 1996 года, дефолта и последовавшего за отставкой правительства Примакова-Маслюкова внутриполитического кризиса второй половины 1999 года естественным образом подстегнуло американские аппетиты.

Сдерживающим активность глобальных корпораций и США фактором стали, вопреки истерикам официальной пропаганды, не мифическое «укрепление» пресловутых «вертикали власти» и «сувенирной демократии» (не говоря уже о «поднимании России с колен», при описании которого тактично умалчивается поза, в которую производилось это поднимание), но стремительное возвышение Китая.

Примерно в 2003 году у российских аналитиков появился аргумент, которые впервые за долгие годы были вынуждены воспринять их американские коллеги. Звучит он примерно так: «После „интернационализаций природных ресурсов Сибири, Забайкалья и Дальнего Востока единственной американской фирмой, которая сможет там работать, будет MacDonalds — ито по китайской франшизе». Угроза китайского освоения природных ресурсов, по тем или иным причинам вышедших из_ под контроля России, является сегодня, в условиях фактической ничтожности российского государства, единственным способом их защиты от экспансии глобальных корпораций Запада и, в первую очередь, наиболее полно выражающих эту экспансию США.

Весьма существенно, что в 2003 году США не стали всерьез защищать М. Б. Ходорковского именно из-за твердого стремления последнего к строительству нефтепровода «Ангарск_ Дацин», который связал бы Россию и Китай, превратив их в безальтернативных партнеров друг к другу, на технологическом уровне.

В тот момент «ЮКОС» находился буквально в шаге от превращения в стратегического партнера одной из крупнейших американских нефтяных корпораций (речь шла, насколько можно судить, о продаже ей блокирующего или чуть меньшего пакета акций). Благодаря этому американский глобальный бизнес прорывался бы в нефтяную промышленность России — достижение, значение которого можно осознать только в свете общеизвестного тогда, но сейчас уже прочно забытого намерения российского государства допустить в нефтяную отрасль только одну-единственную глобальную корпорацию.

Таким образом, отказавшись от действенной защиты М. Б. Ходорковского и «ЮКОСа», американское государство тем самым предпочло пожертвовать исключительно значимой для себя (в том числе и с точки зрения описанной выше «доктрины интернационализации природных ресурсов Сибири») возможностью прорыва в российскую нефтяную отрасль ради блокирования эксклюзивного сотрудничества России с Китаем. Это свидетельствует об исключительной значимости, придававшейся американцами Китаю уже 6–7 лет назад [36].

Интересно, что осенью 2009 года в «ловушку Ходорковского» феерическим образом попал его антагонист — Путин. Посетив в качестве главы правительства Китай и нуждаясь в демонстрации успеха в очень непростых обстоятельствах (объем подписанных торговых и инвестиционных соглашений оказался почти в полтора раза меньше предварительно объявленного — 3,5 млрд долл. против 5 млрд), он пошел на колоссальные принципиальные уступки, согласившись с разработкой китайцами российских месторождений с последующей переработкой сырья на китайской территории (перерабатывающие предприятия, впрочем, могут строиться и в России — при условии занятости на них китайских рабочих). По сути дела, это представляется аналогом «доктрины интернационализации природных ресурсов Сибири», но уже с китайской, а не американской точки зрения.

Можно предположить [37], что соответствующая программа сотрудничества, рассчитанная на период до 2018 года и ориентированная, по сути дела, на «переваривание» Китаем Сибири, Забайкалья и Дальнего Востока, призвана (разумеется, с точки зрения китайского руководства) увенчаться присоединением указанных территорий к Китаю в 2019 году.

Понятно, что подписание подобного соглашения автоматически делает В. В. Путина стратегическим противником американского государства и глобального бизнеса в целом, что обещает весьма интересные коллизии развития отечественной «тандемократии» [38] уже в ближайшие годы.

Нельзя ни при каких обстоятельствах допустить попытки военной аннексии Китаем Сибири, Забайкалья и Дальнего Востока.

Обсуждения в китайских СМИ, и особенно в Интернете, появление качественно новых идеологем (в том числе излагаемых публично как заслуженными специалистами в области национальной безопасности, так и представителями общественности — например, в сборнике «Китай сердится»), невозможных без как минимум попустительства государства, свидетельствует о том, что китайское общественное мнение под грузом объективных предпосылок постепенно склоняется к идее присоединения соответствующих территорий.

О прямой подготовке к такой попытке свидетельствуют широкомасштабные китайские военные маневры 2006 и осени 2009 года, в ходе которых значительные массы войск с боями стремительно проходили, ломая сопротивление условного противника, в первом случае тысячу, а во втором — две тысячи километров.

Аннексия Китаем Зауралья с его быстрой и необратимой дерусификацией и китаизацией (правда, эти процессы и так идут на протяжении всех либеральных реформ) представляется одной из ключевых стратегических опасностей для России.

Соответственно, одна из главных стратегических целей России — любыми путями, любыми способами, любой ценой не допустить попытки такой аннексии. Ведь даже в случае ее успешного отражения она будет означать для России катастрофу, сопоставимую по своей разрушительности с Великой Отечественной войной.

В глобальном же плане конфронтация России и Китая, качественно ослабив их обоих, резко повысит влиятельность США и стоящего за ними глобального управляющего класса, резко затормозит процесс разложения глобального монополизма и надолго законсервирует неэффективный, обреченный на глубокое преобразование мировой порядок.

Единственным способом избежать этой (или иной подобной, еще не представимой сегодня) катастрофы представляется скрупулезное, тщательное поддержание баланса между основными участникам глобальной конкуренции, в первую очередь (но не исключительно) между ключевыми участниками биполярного противостояния — США и Китаем. При этом преимущество каждого из них в направлениях, значимых для России, должно как можно быстрее уравновешиваться совокупной мощью остальных участников глобальной конкуренции. Понятно, что это уравновешивание лишь в исключительно редких случаях будет происходить само собой: как правило, его придется провоцировать либо организовывать — и именно в этом должно будет заключаться основное содержание внешней политики России. Прямое вовлечение нашей страны в любое внешнее противостояние (в том числе и на стороне более сильного участника, надежно гарантирующего безопасность в конкретной ситуации) представляется недопустимым: его надо избегать всегда, когда это возможно, и идти на него лишь в самых крайних случаях.

Стратегической целью, исключительно трудно достижимой, — своего рода «сверхзадачей» российской внешней политики — представляется занятие Россией положения своего рода международного арбитра, регулятора глобальной конкуренции.

После разрушения Советского Союза функции такого регулятора автоматически отошли к главному победителю — США, однако сами масштабы их деятельности вступили в непримиримое противоречие с их регулятивной функцией: они оказались и верховным арбитром, и ключевым участником регулируемых ими процессов (в том числе рынков). В результате доверие к ним как к арбитру оказалось подорванным и возникла объективная, объединяющая практически всех участников мировой конкуренции (кроме, понятно, самих США) потребность в поиске нового арбитра, не являющегося «играющим судьей».

Россия в стратегической перспективе, после оздоровления своего государства (ибо доверие к нему в его нынешнем состоянии невозможно по определению), может претендовать на роль такого арбитра в силу уникальности своего положения.

Прежде всего, ее очевидная долговременная слабость (которая в результате превращается в силу!) не позволит ей занимать ключевые позиции ни на одном мировом рынке (кроме, разумеется, рынка палладия). Это не позволяет возникнуть сколь-нибудь обоснованным страхам перед ней: ее влияние ни при каких обстоятельствах не станет преобладающим, что является необходимым (хотя, конечно, отнюдь не достаточным) условием ее добросовестности как судьи.

Однако при этом она, в отличие от всех остальных относительно незначимых стран, сохраняет культурный навык и образовательный потенциал (который все еще, несмотря на либеральную реформу образования, поддается восстановлению), достаточный для понимания глобальных процессов. Это позволяет ключевым участникам последних рассчитывать на адекватный, профессиональный арбитраж со стороны ее представителей.

Наконец, как было показано выше, уникальным конкурентным преимуществом России как глобального арбитра является обусловленная самой национальной культурой тяга к справедливости как к высшей и универсальной ценности человеческого общежития. Даже русские цари, получая возможность непосредственно влиять на европейскую (что в те времена означало на мировую) политику, делали это не в эгоистических интересах собственно России, а ради достижения своих представлений о справедливом устройстве мироздания, пусть даже и в ущерб своим собственным интересам и интересам своей страны. Аналогичные подходы реализовывались и в последующие времена: и во время Гражданской войны, и даже советской властью [39]. При этом государство, проводившее столь самоотверженную политику, неизменно подвергалось за нее уничижительной критике от своих оппонентов — от декабристов до либералов конца XX века (включая, разумеется, большевиков).

Понятно, что подобное качество, да еще и подкрепленное как минимум многовековой историей, является просто незаменимым для любого арбитра.

Ключевой проблемой, мешающей России всерьез претендовать на эту крайне влиятельную в своей универсальности позицию, является та самая слабость, которая при взгляде «с другой стороны» укрепляет ее шансы. Ведь за выполнение функций арбитра (в той степени, в которой они вообще будут существовать) неминуема ожесточенная конкуренция — и слабая страна просто не сможет адекватно участвовать в ней (например, действенно доказывая злонамеренную нелепость обвинений в «имперском сознании» и «экспансионизме»).

Не менее важная проблема заключается в том, что глобальная конкуренция в ближайшие годы во все большей степени будет вестись вообще без каких бы то ни было правил. Понятно, что в ситуации отсутствия правил не нужен и арбитр, следящий за их исполнением.

Правда, этот подход, при всей своей принципиальной правильности, грешит чрезмерным максимализмом. Ведь управляющей системе в целом, как и отдельному человеку, крайне тяжело, практически невозможно открыто и честно признаться (даже самой себе) в действии без правил, то есть, по сути дела, в полной аморальности. Поэтому какие-то оста — точные правила будут сохраняться все равно: сама ситуация «нарушения правил» означает сохранение этих правил, подразумеваемых хотя бы по факту их нарушения, — и вот эти остаточные, подразумеваемые, нарушаемые на каждом шагу правила все равно нужно будет отстаивать, пусть даже и в арьергардных боях.

Как это ни парадоксально, потребность в сохранении правил будут испытывать и намеренные нарушать их участники глобальной конкуренции. С одной стороны, нарушение общепринятых правил справедливо будет рассматриваться ими в качестве важного конкурентного преимущества, а с другой (и это главное) — даже хулиганы и преступники нуждаются в сохранении морально-правовой «системы координат». Ведь нарушать правила значительно проще, чем существовать без каких бы то ни было правил вообще.

Собственно говоря, после «вбамбливания в каменный век» Югославии в 1999 году и агрессии США и их партнеров против Ирака в 2003 году (в обоих случаях по заведомо ложным предлогам, провозглашавшимся с беспримерным цинизмом) международное право существует именно в описанном выше качестве совокупности остаточных, постоянно нарушаемых норм.

А если нормы, пусть даже и нарушаемые, пусть даже остаточные, все же сохраняются как нормы, — тем самым сохраняется и объективная потребность в блюстителе этих норм, то есть в арбитре.

Да, его позиция будет в целом незавидной, он не будет обладать абсолютной властью, и его слово будет не законом, но всего лишь пожеланием, — однако даже моральное влияние существенно больше, чем ничего.

И занятие этой позиции, несмотря на ее внешне бессильное морализаторство, даст России колоссальные, хотя и реализующиеся не прямо и лишь в стратегической перспективе, конкурентные преимущества.

6.3. Правила России: конспект для троечников

Итак, не вызывает сомнений, что основными принципами поведения России во внешней политике должны быть принципиальный отказ от ввязывания в лобовые конфликты (а лучше и от непосредственного участия в любых конфликтах, насколько это возможно). Достигать своих целей следует преимущественно уравновешиванием соперничества своих глобальных конкурентов, которым придется заниматься, как это ни печально, в том числе и на своей территории, и даже по поводу ее.

При этом нельзя упускать из виду, что внешняя политика должна быть всего лишь инструментом реализации политики внутренней, направленной на решение главной стратегической задачи России — возрождение российской цивилизации на новой, современной основе, обеспечивающей ее устойчивый прогресс даже в условиях глобального кризиса и длительной трансформации всего человечества.

Решение этой задачи требует политического воплощения воли народа России — естественного носителя социальных, патриотических и демократических ценностей в их неразрывном единстве, то есть, по сути, реализации простого здравого смысла.

Однако всякая созидательная деятельность блокируется почти тотальной коррупцией власти, ставшей главной угрозой национальной безопасности и самому существованию России. Поэтому главной непосредственной задачей России является искоренение коррупции. В частности, МВД, все силовые и правоохранительные структуры, судебная система должны быть возвращены на службу народу, а не коррупционерам.

Первейший долг государства, даже не политический, а моральный, заключается в обеспечении права своих граждан на саму жизнь. Экономическое выражение данного права — гарантирование им прожиточного минимума. Этот минимум должен быть реальным и дифференцироваться по регионам России (в зависимости от ценовых и климатических условий).

Вся помощь центра регионам должна быть нацелена прежде всего на его достижение, а не на «выравнивание бюджетной обеспеченности» по абстрактному среднероссийскому уровню, являющемуся бюджетным аналогом фольклорной «средней температуры по больнице».

Для гарантирования прожиточного минимума не нужно повышать налоги: достаточно вернуть в страну выведенные за рубеж средств бюджета и сократить масштабы воровства.

Следует ясно понимать, что ставшее уже привычным для российского общества паразитирование правящей «тусовки» на экспорте сырьевых ресурсов при подавлении отечественного производства и внутреннего спроса обеспечивает надежное уничтожение России.

Деньги России должны работать на нее, а не на наших стратегических конкурентов.

Выведенные за рубеж средства бюджета должны быть возвращены. Их достаточно для гарантирования прожиточного минимума, модернизации инфраструктуры, развития конкурентоспособных производств, действенной поддержки малого и среднего бизнеса, доступности жилья для широких слоев населения.

Нынешняя политика государства нацелена коррупционерами на углубление чудовищного социального разрыва, на увековечивание пропасти между богатыми и бедными, на лишение народа России будущего. Она должна быть пресечена (в том числе применением разумной прогрессивной шкалы подоходного налога и налогообложением сверхбогатства и роскоши).

Естественные монополии должны быть превращены в некоммерческие организации, так как их прибыль — это убыток для общества и причина роста цен. Структура цены продукции всех монополий должна быть прозрачна для общественного и государственного контроля. Общественные объединения и другие институты гражданского общества должны иметь право инициировать расследование монополистских сговоров Федеральной антимонопольной службой.

Необходимо скорейшее прекращение деструктивной военной реформы и комплексная модернизация Вооруженных сил. Это единственный путь восстановления обороноспособности страны, остро необходимой в условиях обострения глобальной конкуренции.

Для обеспечения уже не внешней, а внутренней социальной безопасности России необходимо восстановление смертной казни за сознательные убийства при отягчающих обстоятельствах (в том числе за серийные убийства, терроризм и торговлю тяжелыми наркотиками в крупных масштабах).

Необходимо понимать, что сегодняшняя политика коррумпированного государства ведет к идейно-нравственному разложению общества. Поэтому возрождение России властно требует прежде всего не социальной, а культурной и моральной революции с опорой на традиционные духовные ценности великой русской культуры, которая всегда объединяет и взаимно обогащает национальные культуры народов России.

Необходимо беспощадно подавлять любую дискриминацию по национальному признаку (в том числе наиболее распространенную — дискриминацию русских). Российское государство должно прежде всего заботиться о собственных гражданах: о гражданах других государств пусть заботятся их власти.

Достижение поставленных целей позволит, как представляется, завершить наконец смутное время: вернуться от реформ к нормальности и создать на основе русской культуры новую, уже шестую, российскую цивилизацию. (Первой была Киевская Русь, второй — раздробленность под игом Золотой Орды и в симбиозе с ней, третьей — Московское царство, четвертой — Петербургское самодержавие, пятой — Советский Союз.)

Укрепление этой цивилизации неминуемо сделает ее привлекательной для соседей (каковой всегда была наша цивилизация во времена своего расцвета) и приведет к ее восстановительному распространению на весь советский мир [40].

Заключение. В поисках новой стабильности

Осознание описанного делает необходимой выработку новой парадигмы социально-экономического и технологического развития человечества и механизмов воплощения этой парадигмы в жизнь.

«Вашингтонский консенсус» оформил правила игры, максимально отвечавшие сути 90-х годов — освоению развитыми странами (точнее, базировавшимися на их территории и тогда тесно связанными с ними транснациональными корпорациями) постсоциалистического пространства.

Этот процесс (причем давно, с началом кризиса 1997 года) закончился, и нынешний кризис представляет собой в том числе и кризис модели развития, выработанной для осуществления этого процесса и намного его пережившего.

Наступил новый этап, для которого нужна новая идеология, новый свод общих правил взамен Вашингтонского консенсуса. «Новые Бреттон-Вудские соглашения», о которых грезят аналитики, невозможны как жанр из-за слишком большой детализации: сначала надо определиться хотя бы с базовыми принципами.

Глобальный кризис во многом вызван тем, что погоня за индивидуальной прибылью как доминанта общественного поведения стала контрпродуктивной, разрушающей человеческие общества и человечество в целом. Нужна интеллектуальная революция, формирование нового типа мышления (предтечей которого, хотя и неудачной, стал, как это ни парадоксально, Горбачев), которое выведет человечество из тупика и обеспечит его устойчивое поступательное развитие не за счет уничтожения той или иной его части, а благодаря общему прогрессу.

В новой эпохе развития человечества необходимо:

1. Осознать его суть (не причины, почему старый порядок перестал работать, и не характер его саморазрушения, а именно ключевую идею, тенденцию нового периода развития) и выразить ее в виде четкой идеологемы.

2. Определить модель предстоящего развития человечества.

3. Определить основные проблемы (противоречия), которые предстоит решать в рамках этой модели и которые будут определять (как источники и как рамки) развитие в рамках этой модели.

4. Выработать конкретные рекомендации и «правила игры» для международных организаций, правительств и бизнеса разного уровня (транснационального, национального, межрегионального) — аналог Вашингтонского консенсуса («Московский консенсус»).

5. Формировать общественное мнение и господствующие в элитах различных обществ представления, направленные на гармонизацию развития человечества в новых условиях.

Российскому обществу, а после его кардинального оздоровления и российскому руководству следует решать эти задачи прежде всего в рамках долгосрочного курса на формирование единой российской нации, единого российского народа, тем более что аналогичные и отнюдь не безуспешные попытки формирования «новой исторической общности людей — советского народа» еще совсем свежи в исторической памяти. Причиной этой категорической целесообразности является принципиальная нестабильность, неустойчивость практически любого многонационального общества, объективно стремящегося к распаду на национальные же государства (причем глобализация, как было показано выше, многократно усиливает как сами эти центробежные силы, так и их эффективность).

Россия, с одной стороны, совсем недавно испытала кошмар подобного разделения, а с другой — все еще объединяет «полупереваренные» в единое целое, во многом лишившиеся своей специфичности и особости в ходе исторически длительного совместного развития народы. Поэтому для нее не только наиболее разумным и практичным, но и наиболее естественным и честным было бы кардинальное изменение самооценки и переход к характеристике российского общества как единого суперэтноса, наподобие сложившегося в США.

Пора признать тот бесспорный и самоочевидный факт, что живущие в России люди разных, в том числе и «коренных» для различных ее территорий, национальностей давно уже образуют единый народ, обладающий если и не полностью едиными, общими для всех своих представителей, то во всяком случае исключительно близкими психологическими и культурными характеристиками.

Следует понимать, что продолжение настойчивого и последовательного игнорирования этого факта на протяжении еще нескольких лет вполне способно привести к его фактической отмене. Результатом может стать новый виток национальной катастрофы: реальное разделение пока еще единого российского общества на отдельные, не связанные друг с другом народы, которое в современных условиях сделает обратную интеграцию исключительно сложной, а территориальный распад России — практически предопределенным.

Рассматривая пример России, следует особо отметить, что поддержание самоидентификации, включающей сильные элементы мотивации, особенно важно для технологически отсталых обществ, которые не могут обеспечить гражданам навязываемый мировой культурой уровень жизни и стандарты потребления и должны поэтому прибегать к дополнительным, нематериальным мотивациям для сохранения в стране национального капитала и интеллекта.

Устойчивая самоидентификация общества важна и потому, что сохраняет его культурную специфичность, его особость. Это автоматически защищает его от ведущейся через мировое информационное пространство корректировки общественного сознания в конкурентных интересах более развитых стран. Самоидентификация общества позволяет ему оставаться адекватным, способным видеть и преследовать свои, а не чужие интересы.

Таким образом, самоидентификация общества — условие и важнейший инструмент его сохранения. Ее подрыв внешней информационной агрессией или внутренними процессами деградации автоматически ставит общество на грань уничтожения вне зависимости от состояния экономики, наличия или отсутствия угрозы жизням его граждан.

Именно поэтому для развития и даже самого существования общества критическое значение имеет наличие национальной (на самом деле общественной) идеи. Она — цемент, наиболее эффективно объединяющий населяющих территорию данной страны людей в единое целое, что особенно важно сейчас, в условиях беспрецедентного обострения глобальной конкуренции.

Мы должны понимать, что, как бы ни изменялись силы, определяющие нашу жизнь, наиболее жестокие ее правила, к сожалению, остаются практически без изменений.

Силы меняются — право силы остается.

Цзаоси, Тайвань, 2010 год

Приложение 1. Обсуждение базового доклада на заседании московского клуба

Михаил Геннадьевич Делягин:

Базовая установка, из которой я предлагаю нам исходить, заключается в том, что мир переживает целую гамму различных кризисов. Причем, вероятно, — и это уже мое предположение, — это не разные кризисы, а разные стороны одного и того же процесса, не кризиса (и тем более не ничтожного по своей сути циклического кризиса), а перехода человечества к некоему новому состоянию, к некоторой точке равновесия. Мы, в силу своего характера и национального самосознания, напоминаем тех уважаемых людей, которые вслепую ощупывают слона — ив итоге получают о нем правильное, но для всякого частичное и потому несопоставимое представление. Хотелось бы, объединив наши точки зрения, исправить их неминуемую частичность.

Данная работа имеет непосредственное практические значение, потому что без понимания направления движения человечества, без понимания того, куда оно переходит, в какое состояние нового равновесия, борьба с кризисом и все попытки стабилизировать ситуацию обречены на неудачу.

Ведь без понимания перспективы все попытки стабилизации сводятся к попыткам вернуться назад. Это естественно в условиях циклического кризиса, но в условиях перехода, может быть, даже глобального перехода в качественно новое состояние, — может быть, даже в какое-то другое измерение — это самоубийственно.

В состоянии перехода надо, в отличие от состояния циклического кризиса, не пытаться вернуться назад, что попросту невозможно, а, напротив, пытаться прыгнуть вперед — и по возможности скорректировать будущее в этом прыжке.

Какое будущее нам предстоит и как в него рациональнее прыгать? — вот вопросы, на которые, в конечном счете, нам и надо ответить.

Существует несколько понятных сейчас базовых проявлений кризиса, сопровождающего наш переход.

Первое из них — проблемы систем управления, которые во всем мире, даже в самых развитых странах, не справляются с объемом информации и с ростом значимости творческого труда. К сожалению, в современном мире никто так и не научился толком управлять творческими людьми.

Другая составляющая кризиса управляющих систем — их неспособность справиться со слишком глубокой интеграцией, которая вновь, как на рубеже XIX и XX веков, существенно опередила возможности этих систем.

Их кризис делает неизбежным изменение систем управления человечества, а ведь это означает изменение самой структуры человеческого общества, его принципиально новая организация.

Существенно, что мы видим падение социальной значимости знаний, и это второе проявление глобального кризиса.

Усложнение коммуникаций, являющееся сутью глобализации, заставляет людей выбирать между поиском нового знания, с одной стороны, и своей социализацией на основе добытых другими знаний, с другой стороны. Мы в России сейчас окунаемся в ситуацию, которая характерна и в других, более развитых странах, — мы видим ситуацию, когда социальный успех не связан со знанием и в ряде случаев связан с принципиальным добровольным отказом от знания. Может быть, вообще, это связано с чрезмерной сложностью мира для индивидуального сознания, может быть, существует еще и какое-то коллективное сознание, которое нами не ощущается, — но пока кризис знания налицо.

Наконец, лишь третьим проявлением глобального кризиса является собственно финансовый кризис. Он связан с тем, что капитал больше не имеет возможностей количественного расширения: он уперся в объективные рамки, поскольку Земля круглая и ее территория ограничена и освоена им вся.

Мы видим стремление глобальных монополий сдерживать развитие технологического прогресса.

Мы видим также рост системных рисков по мере снижения индивидуальных рисков. Самое простое проявление этого — то, что в развитых странах стали хорошо лечить разные болезни, поэтому снизилось качество, если можно так выразиться, человеческого потенциала этих стран.

Нам следует прежде всего понять, какие еще кризисы развертываются в современном мире, хотя бы только основные кризисы.

После этого надо проанализировать изучение того, как они взаимодействуют друг с другом, и это — главное, о чем я попросил бы сегодня думать и говорить.

Третья наша задача — это, наверное, задача на будущее. Нам жизненно важно осознать, каковы, хотя бы примерно, контуры новой стабильности, куда переходит человечество. Потому что, если мы поймем эту зону, поймем эти контуры, мы поймем и траекторию нашего движения к этой новой стабильности и сможем выработать правила своего приспособления к этому движению, то есть как максимум правила мирового общежития, а как минимум — правила ведения конкурентной борьбы для нашего общества.

Давайте вспомним: когда в 1980-е годы весь развитый мир занимался освоением неразвитых стран, а потом, с конца 80-х, занимался освоением постсоциалистического пространства, — правилам этого освоения, потом отлитым в пресловутый Вашингтонский консенсус, подчинялись все участники мирового развития. Подчинялись даже те, кто от него страдал и кто в результате него проигрывал.

Одна из причин нынешнего кризиса состоит в том, что в 1997 году, с началом долгового кризиса неразвитого мира, этот процесс закончился, а новых правил выработать так и не смогли. В результате уже больше десяти лет в глобальном масштабе применяются старые правила, которые к новой реальности уже не имеют никакого отношения.

Поэтому сверхзадача, как мне кажется, — это нащупать такие универсальные, глобальные правила для сегодняшних, качественно новых условий. Грубо говоря, взамен Вашингтонского консенсуса нашему клубу предстоит выработать качественно новый, Московский консенсус.

Да, доклад, который роздан, — это не более чем затравка для обсуждения. Не нужно его обсуждать, — это материал для сведения, просто для того, чтобы сориентировать и направить дискуссию. Я понимаю прекрасно его недостатки и его ограниченность — это ведь просто перечисление отдельных кризисов.

Напомню наши сегодняшние задачи еще раз. Первое — какие значимые кризисы помимо бегло названных мною в этом докладе развиваются сейчас в мире?

Второе — как эти кризисы друг с другом взаимодействуют?

И наконец, третье — если мы сумеем, надо продумать, какова та новая зона стабильности, которую обретет современное человечество. Как изменится человек? Как изменится человеческое общество, как изменится мироустройство? Каков образ предстоящего нам всем будущего, может быть, не очень желаемого нами, может быть, даже очень неприятного для всех нас.

Ведь чтобы иметь возможность его как-то скорректировать, нужно сначала понять, собственно говоря, какое оно.

На этом я позволю себе закончить вступительное слово. Нас здесь много. Пришли все, а это — хорошая новость. Поэтому давайте стараться говорить по 10–15 минут.

Владимир Семенович Овчинский:

— Уважаемые коллеги! В докладе и в своем кратком выступлении Михаил Геннадьевич акцентировал внимание на том, что мир сейчас переживает гамму кризисов. Но, на мой взгляд, человечество всегда переживало гамму кризисов. Именно поэтому оно и развивалось. Оно не деградировало только благодаря тому, что всегда жило в каком-то кризисном состоянии.

Да, мы можем рассматривать бесконечную череду кризисов различных, абсолютно бесконечную. Но если взять то, что сегодня вызывает у всех интерес, озабоченность и страх, — так называемый глобальный финансово-экономический кризис, — то главный вопрос, который здесь возникает, на мой взгляд (и это то, чего нет в обсуждаемом докладе), заключается в следующем: это кризис рукотворный или объективный?

Что это — итог закономерного развития современной модели экономики, модели финансовой системы, модели системы управления транснациональной и национальной экономикой?

Или же это кризис рукотворный, созданный некими закрытыми структурами для того, чтобы реализовать какое-то свои интересы?

Какая модель анализа этого кризиса должна преобладать? Целиком и полностью объективизированное экономическое, политологическое объяснение или же объяснение с элементами конспирологии — в хорошем смысле этого слова? Конспирологии не как запугивающей сказки, а как полноценной науки, науки о заговорах. Потому что это совершенно нормально: наука о заговорах имеет и смысл, и предмет, и в целом все основания к существованию. Об этом Андрей Ильич Фурсов неоднократно писал, и я считаю, что писал абсолютно правильно.

Сейчас в рамках конспирологической модели существуют три основных подхода, хорошо развитые и нашими российскими исследователями.

Прежде всего, это модель Девятова, основанная на функционировании так называемого «Фининтерна». Девятов дает очень мягкое описание ситуации. Он считает, что «Фининтерн» создал этот кризис для того, чтобы перекомпоновать нынешнюю финансово-экономическую систему и сместить центр ее силы в сторону Китая. Причем, по модели Девятова, это является заговором в основном группы Ротшильда и связанных с нею финансовых систем во взаимодействии с финансовой и политической элитой Китая. Это — одна модель.

Для нее есть много оснований. Если посмотреть, что Баффет делал, как он перекидывал именно в Китай свои многомиллиардные активы, если посмотреть, что Сорос делал, что делали другие крупные финансисты и финансовые спекулянты на рынках, что делают сейчас те же американские миллиардеры, когда вкладываются в юани, становится ясно, что к этому есть все основания.

Вторая модель — это так называемый классический заговор «мирового правительства». Как бы современное выражение очень древнего, масонского заговора. Здесь самый яркий представитель — Гавриил Харитонович Попов со своими статьями, где он открыто заявил, что мир движется к единому мировому правительству, к единой мировой валюте, к мировой полиции, к мировой армии и т. д. Кстати, кроме Попова, об этом также прямо говорит сейчас лидер Великобритании, да и Ангела Меркель практически такую же позицию занимает.

Третья модель рассматривает кризис как комплекс

мероприятий, направленных на спасение доллара. Сергей Кургинян дает весьма веское обоснование этой модели. Он пишет, что в то самое время, когда все считают, что доллар рушится и, соответственно, рушится вся американская модель экономики, на самом деле все происходит с точностью наоборот. Чем больше американцы кричат о том, что рушится доллар, тем более он укрепляется, и это будет продолжаться в течение ближайших лет. И кризис создан именно для этого.

То есть прежде всего при анализе кризиса надо выбрать: исходим мы из того, что это кризис рукотворный, или исходим из его нерукотворной природы.

Но в любом случае хотел бы поддержать мысль Михаила Геннадьевича о том, что, помимо кризиса экономического и финансового, в настоящее время в мире разворачивается кризис управления. Он связан с невозможностью переработки огромных объемов информации в связи с применением информационных технологий. Почему это так происходит?

Здесь опять, Михаил Геннадьевич, поддерживаю идею о том, что нельзя рассматривать кризис управления в отрыве от новой парадигмы человеческого развития, от биологизации человечества. Только я из этого делаю несколько неожиданный вывод о том, что кризис управления в настоящий момент во многом связан с тем, что биологически неспособные и нетворческие люди оказались у кормила власти не только в нашей стране, ноив мировом масштабе. Стали экономической и политической элитой и мира, и отдельных национальных образований.

Вот этот кризис управления, обусловленный неспособностью так называемой элиты перерабатывать огромные объемы информации, и порождает то, что человечество не способно выйти из кризиса и перспектив у него для этого очень мало.

Одновременно наблюдается соединение управленческого и биологизаторского фактора: кризис заключается и в том, что ядро политической элиты сейчас составляют «серые люди», которых мы условно можем назвать коррупционерами, которые способны только брать. Вторая часть этой политической элиты — мафиозные образования. Именно они являются активным и думающим ядром, которое способно организовать вокруг себя процессы получения сверхприбыли. Это я называю криминальной составляющей кризиса, о которой в докладе пока не сказано. Между тем откровенно криминальная составляющая кризиса налицо.

Сейчас много хороших книг вышло по экономическому кризису. Неплохую книгу, кстати, Аганбегян написал, неплохая книга под редакцией Гайдара вышла. Экономисты очень хорошо его описали, но у них нет ни слова о криминальной составляющей. А ведь она же налицо.

Кризис начался с криминального взрыва ипотеки, с обвала криминальных американских банков, с ареста Мэдоффа, в определенном смысле, стержня всей финансовой системы США.

Так вот, это и есть пример того, что кризис управления соединен с биологическим фактором.

И еще — это кризис так называемой экономической элиты. Потому что, к большому сожалению, в мировой научной экономической элите преобладают не экономисты классические как таковые, а мошенники, просто мошенники, которые выдают себя за экономистов, а на самом деле являются мошенниками.

Мы все прекрасно знаем, что хедж-фонды создали люди, которые первоначально, еще в 1960-1970-х годах, разрабатывали математические модели для выигрышей в казино Лас-Вегаса.

Это одна и та же команда была. Во многих американских работах это все описано.

В моем понимании, если мы это здесь не обозначим и не попытаемся это анализировать, а будем действовать только чисто экономическими и философскими категориями, без анализа исключительно значимой криминальной составляющей, — мы к достижению истины не подойдем.

М.Г. Делягин:

— Спасибо. Прекрасная идея насчет криминальной составляющей. Но у меня возникли вопросы.

Первый — почему элиты стали неспособными управлять? Это же не случайно, это, наверное, проявление какой-то закономерности.

Второй вопрос в отношении статьи Сергея Ервандовича Кургиняна, которого я тоже очень люблю. Эта статья связана с углубленным изучением конкретных взаимодействий. Ее метод работает в точках бифуркации, качественного перехода, в которых, действительно, есть большая вероятность выбора, и в силу смены тенденций непонятно, куда пойдет развитие.

Однако, как правило, даже в таких точках реализуются только те взаимодействия, которые представляют собой способы реализации объективных закономерностей. Ведь если даже влиятельные люди мира составят заговор для того, чтобы солнце взошло на полчаса позже, оно все равно взойдет, когда ему положено.

Андрей Ильич Фурсов:

— Когда мы говорим о системном кризисе, у нас почему-то выпадает слово «капитализм». За последние двадцать лет это слово стало чем-то неприличным. У нас предпочитают говорить об индустриальном обществе и постиндустриальном, о современном обществе, об обществе модерна, а вот о капиталистическом обществе говорить как-то стесняются. Толи из-за ассоциаций с марксизмом, то ли по каким-то иным причинам. А вот серьезные люди на Западе не стеснялись и не стесняются говорить именно о капитализме.

Капитализм никто не отменял. Он, как и его цели — накопление капитала, продолжают существовать. И тот кризис, который происходит одновременно во всех сферах, кризис лишь отчасти стихииныи, а главным образом рукотворный — это кризис капитализма. Как стихийность, так и рукотворность объективны. Рукотворность — это не некий субъективный фактор. Это — субъектный фактор. То есть имеется некий субъект, который заинтересован в кризисе, как был субъект, заинтересованный в кризисе 1929 года. Здесь нет никакой конспирологии. Я вообще под конспирологией в данном случае понимаю политэкономию капитализма. Поясню.

Капитализм как экономическая система является общемировой, а как политическая — это совокупность государств. Однако у буржуазии есть целый ряд экономических и политических интересов, которые выходят за государственные рамки. Поэтому и нужны над-государственные структуры, которые решают эти вопросы. Когда буржуазия шла к власти, то таких структур у нее не было. Хорошо было Ротшильдам — у них были еврейские структуры. А гоям куда податься? Вот они и начали использовать, например, масонские структуры, которые и стали выполнять для них эту функцию, используя, в свою очередь, в своих интересах как буржуазию, так и антибуржуазные, социалистические движения (это классический пример «единства противоположностей»).

Чтобы привести пример того, насколько кризис может быть рукотворным и сознательным, я несколько отвлекусь от современности и обращусь к истории. Я занимаюсь социальными системами, главным образом капитализмом. Правила входа и выхода в социальных системах очень похожи. Конец и начало часто зеркальны. Чтобы понять, что происходит сейчас, на выходе из капитализма имеет смысл взглянуть на то, как возникла капиталистическая система, что и как было на входе.

Есть две базовые схемы возникновения капитализма — Маркса и Вебера. У обеих свои слабости. Схема Вебера построена на эмпирическом материале одной-единственной земли Германии за десять-пятнадцать лет. Со схемой Маркса несколько сложнее. Как вы помните, по Марксу производительные силы перерастают производственные отношения, из-за этого происходит революция и возникает новая социальная система. Мне до сих пор не понятно, как такой блестящий исследователь, как Маркс, мог допустить такую логическую и фактическую ошибку. Ведь если бы Маркс был прав, то любая социальная система стартовала бы с уровня развития производства, техники более высокого, чем предыдущая. На самом деле, это не так. Феодальное общество достигло уровня империи Антонинов только к XI веку, т. е. через восемь с лишком столетий. Капиталистическая система организации в сельском хозяйстве и в промышленности достигла уровня XIII — первой половины XIV века только в 1720-е годы.

В последние пятьдесят лет много сделано в изучении генезиса капитализма, но, к сожалению, не у нас. В концептуальном осмыслении генезиса капитализма мы отстаем от западных коллег лет эдак на 20–25. В реальности капитализм возник следующим образом. После того как «черная смерть» выкосила 30 % населения Европы, то есть 20 миллионов из 60, сделочная, переговорная позиция крестьянина по отношению к сеньору улучшилась. Сеньоры решили вернуть прежнюю ситуацию. В ответ они получили с 1378 по 1382 год три восстания: чомпи во Флоренции, «белых колпаков» во Франции и под предводительством Уота Тайлера в Англии. Марксисты и либералы подчеркивают, что это были восстания, на самом деле это были звенья общеевропейской антифеодальной революции, надломившей хребет феодализму. Дальше перед сеньорами открывались две перспективы: либо они превращаются в богатых бюргеров и богатых крестьян, утрачивая часть привилегий в пользу низов; либо они идут на поклон к своим врагам — королям и «отдают» часть привилегий им.

Сеньоры выбрали вариант утраты привилегий в пользу верхов. В результате в середине XV века возникает принципиально новое явление — «новые монархии» Генриха VII в Англии и Людовика XI во Франции. Чем отличались эти монархии от прежних? Прежде всего репрессивным характером и степенью институциализации. Макиавелли придумал для них новый термин — lo stato, государство. Окончательно государство оформилось к середине XVII века, что и зафиксировал Гоббс в работе «Левиафан». Иными словами, в 1450-1650-е годы была создана репрессивная система, которая начала давить низы. Правда, сначала для нее не хватало средств. Однако после того как из Америки хлынули серебро и золото, ситуация разрешилась: эти средства вкладывались в военную сферу. Результатом стало то, что историки называют «военной революцией XVI века», которая немало способствовала тому, что волна наступления низов, «катившаяся» с конца XIV века, к середине XVI века была задавлена.

Что мы получаем в итоге к середине XVII века?

В одной западной работе я прочел замечательную фразу о том, что к 1648 году 90 % семей, которые правили Европой в 1453 году, сохранили свои позиции. То есть, грубо говоря, борьба за социальный и классовый интерес, за сохранение своих привилегий привела к тому, что феодалы превратились в капиталистов. Есть замечательное исследование Р. Лашмэна, которое вышло в 2003 году и до сих пор не переведено на русский язык: «Капиталисты против своей воли». В нем убедительно показано, что первыми капиталистами были феодалы, включившиеся в мировой рынок, а буржуазия подтянулась уже потом. Точно так же и первыми протестантами были либо низы, либо верхи. А серединка — бюргеры — только через сотню лет подтянулись из-за конформизма.

Если очистить логику от истории, то кризис «длинного XVI века» был в значительной степени рукотворным. Естественно, его творцы не воспринимали реальность в научных терминах, а руководствовались классовым инстинктом. Чтобы сохранить свои старые привилегии, они начали действия, которые привели к возникновению принципиально новой системы.

То есть возникновение капитализма было побочным продуктом борьбы господствующих групп предыдущей системы за свои права и привилегии. При этом феодализм был интенсивно ориентированной системой, у него не было периферии, он в ней не нуждался. А античная система не могла существовать без периферии, была экстенсивно ориентированной, и в условиях системного кризиса эта периферия смела центр с его элитами.

Теперь давайте посмотрим на современную капиталистическую систему: что происходит с ней за последние тридцать лет. Очень важно обратить внимание на до сих пор не переведенную на русский язык работу «Кризис демократии». По заказу Трехсторонней комиссии ее написали Хантингтон, Крозье и Вата-нуки. Там черным по белому написано, что избыток демократии угрожает западному истеблишменту, а потому нужны меры, которые умерят политические амбиции наиболее активных социальных групп; что в массы нужно внедрять идею о том, что демократия — это чисто инструментальная вещь, что более важное значение имеют опыт, иерархия и статус. По сути, «Кризис демократии» — это программа демонтажа welfare state — государства социального обеспечения, наступления верхов на средний и рабочий классы (что и сделали Тэтчер и Рейган), изменения идейной ситуации в обществе.

И идейная ситуация стала меняться. Например, в 1980-е годы научная фантастика уступила место фэнтези. Что такое фэнтези? Это реклама чего? О чем говорит фэнтези? Фэнтэзи — это будущее как прошлое. Это — реклама орденской организации общества иерархии, тех ценностей, о которых говорилось в «Кризисе демократии». Причем объект этой рекламы — дети, то есть она спроецирована в будущее.

В докладе, написанном по заказу «трилатералов», упоминались и проблемы образования. Если посмотреть внимательно на реализуемую сегодня Болонскую систему, то мы увидим, что ее цель — сделать в области образования то, что неолиберальная глобализация уже сделала в сфере экономики: усилить социальную поляризацию, отсечь от образовательного сегмента «общественного пирога» значительную часть населения.

Болонская система — это не столько образовательный, сколько социально-экономический и политический проект, объективная цель которого — создание крайне неэгалитарной и поляризованной системы образования. Наверху — несколько десятков элитарных вузов для богатых, для тех, как говаривал Гоголь, «кто почище-с». Внизу — тысячи университетов, которые являются таковыми только по названию, по сути же это ПТУ, которые готовят главным образом бакалавров.

Бакалавр — это не просто узкий специалист, а узкий специалист, сварганенный на сиюминутную потребу рынка и потому зависимый от этого рынка, от тех, кто владеет и манипулирует им. Кроме того, Болонская система объективно затрудняет доступ к образованию представителям не только рабочего класса, но и среднего слоя. Мои коллеги из Германии и Франции прямо говорят об этом.

Дело, однако, в том, что снижение массового образования бумерангом бьет по верхушке. Владимир Семенович Овчинский говорил о том, что на верхах западного общества сегодня находятся люди, которые не адекватны — и мы это видим совершенно отчетливо. Имеет место антиотбор. Мы имеем дело с кризисом элиты. Сможет ли эта элита, если, конечно, за ней нет никакого тайного сегмента, провести операцию, подобную той, что провели сеньоры в XV–XVI веках? Сомневаюсь.

Есть и еще одна плохая новость для западной верхушки. Капитализм, в отличие от феодализма, — экстенсивно ориентированная система, и он вырастил огромное население на периферии. Так же, как Рим вырастил огромную демографическую массу варваров на своих границах.

Демографы говорят, что для нормального функционирования общества нужно, чтобы соотношение мальчиков от одного месяца до четырех лет к взрослым мужчинам от 41 до 44 лет было 80 к 100. То есть, грубо говоря, на 100 мужиков должно быть не менее 80 младенцев мужского пола. Германия — не самая неблагополучная страна в этом отношении — имеет соотношение 50 к 100, а в секторе Газа наоборот -460 к 100. В Сомали и Афганистане 360 на 100. Эта огромная масса «трущобных людей» способна все планы, которые планируется реализовать как рукотворный кризис, сломать.

Как это ни парадоксально прозвучит, но действия мировой верхушки с середины 1970-х годов направлены на демонтаж капитализма. Ведь капитализм, вопреки представлениям многих, это не просто безоговорочное и неограниченное торжество капитала. Это сложная институциональная система, ограничивающая капитал в его же долгосрочных интересах и обеспечивающая экспансию, т. е. развитие вширь (капитализм — экстенсивно ориентированная система). Ограничителями капитала выступают государство, политика, гражданское общество, рациональное знание (государственно организованные наука и образование).

За последние три десятилетия неолибералы подорвали и ослабили все эти ограничители: гражданское общество скукоживается; политика деполитизируется, превращаясь в комбинацию административной системы и шоу-бизнеса; об ослаблении нации-государства и кризисе образования и науки об обществе не пишет только ленивый. К концу XX века капитализм пришел с существенно ослабленной институциональной структурой, ограничивавшей капитал. Глобализация вообще освободила капитал от ограничений пространственного, социального и институционального порядка. К этому же времени завершилась планетарная экспансия капитала — с крушением СССР, системного капитализма он стал глобальным.

Теперь, когда внешние зоны исчерпаны, пвышение нормы прибыли возможно лишь посредством переориентации капитала с экстенсивного на интенсивный вариант развития. Суть, однако, в том, что вся институциональная система капитализма, сам капитализм как система сконструирован, «заточен» под экстенсив. Переход капитала к интенсиву требует демонтажа капитализма, что и происходит со второй половины 1970-х годов.

На сегодняшний день для полного устранения капитализма необходимо подорвать только один ограничивающий его институт — рынок. Фернан Бродель когда-то заметил: капитализм — враг рынка. Ему следовало бы уточнить: капитал — враг рынка, а капитализм — компромисс между капиталом и рынком, на котором капитал борется за монополию, т. е. за ликвидацию рыночной конкуренции. Ограничение рынка посредством глобальных монополий — например, для решения валютнофинансовых проблем глобальной экономики — может стать последним ударом по капитализму.

Наилучшим образом глобальную монополию может осуществлять глобальное правительство, о необходимости создания которого мондиалисты твердят уже несколько десятилетий. Так, Жак Аттали, говоря о желательности мирового правительства, отмечает, что кратчайший путь к нему — единая мировая валюта. В свою очередь путь к ней — мировой валютнофинансовый кризис. Мировое правительство, глобальная монополия, иерархия корпораций-государств — структур неоорденского типа — всё это означает конец капитализма. Именно в таком контексте следует рассматривать нынешний кризис — эпизод в Большом Демонтаже, который стартовал во второй половине 1970-х годов и который финиширует во второй половине XXI века — разумеется, если события не станут развиваться по катастрофическому сценарию.

А это совсем не исключено, если учесть наличие периферии, которую капитал создал в целях эксплуатации и которая сегодня стала балластом во многих отношениях. Причем балластом опасным, который давит на Запад (Север), проникает в него. Всё это грозит капитализму кризисом и финалом не a'la поздний феодализм, a a'la поздняя античность. Собственно, это одна из проблем, над которой работали и работают эксперты Римского клуба и других «фабрик мысли» Запада. Так что затеянная «демонтажниками-высотниками» операция может для них очень плохо кончиться.

Последний комментарий — о том, что выход из кризиса требует технологического рывка. Дело в том, что новая социальная система никогда не возникала на основе новой технологии, она возникала на основе новых социальных отношений, которые подтягивали техническую сферу к себе.

Один лишь пример: машина и фабрика заменили не труд ремесленника, они заменили одну некую «социальную машину». Когда в начале XVI века в Англии начали сгонять с земли людей, то вначале их просто уничтожали. Однако вскоре выяснилось, что это дорого. Нужно было иметь и оплачивать огромную репрессивную машину. Тогда создали работные дома, куда людей загоняли и давали им возможность работать. Но сгоняемые ничего делать не умели. Например, они не могли работать ремесленниками. Тогда ремесленный труд разбили на множество операций (один держит гвоздь, другой подтаскивает молоток, а третий бьет по пальцам). И когда трудовой процесс был разбит на множество простых операций, возникла социальная машина — трудящийся коллектив, который впоследствии и заменила машина.

Капиталистические социальные отношения возникли за два столетия до индустриализации. Поэтому речь должна идти об изменении социальных отношений, о социальном рывке — о социальной революции. Техника никогда не решала и не решит социальные проблемы. Выход из кризиса требует, прежде всего, серьезных социальных изменений в отношениях власти и собственности.

Подводя итог, отмечу, что нынешний кризис носит системный характер. Это — клубок, который невозможно развязать. Когда-то Ленин в начале XX века думал, что современный ему кризис — это системный кризис капитализма. Каутский ему тогда объяснил, что кризис носит структурный характер, и на смену империализму придет ультраимпериализм, то, что потом назвали ГМК, государственно-монополистический капитализм.

А вот нынешний кризис носит действительно системный характер. Это видно по тому, как рушатся несущие конструкции капиталистического социума. В этом плане сейчас самые главные антикапиталисты — это сама верхушка Запада. Вопрос в том, получится ли у них сделать то, что задумано, или нет, то есть демонтировать капитализм в своих интересах, в интересах неосеньоров, которые будут организованы в структуры орденского типа, которые сейчас довольно активно рекламируются. По какой тематике у нас в книжных магазинах сейчас больше всего книг? По орденским структурам (тамплиеры, иоанниты идр.), ас другой стороны, по Третьему рейху.

Такие вещи никогда не бывают случайными. Это — некий интерес, то, что носится в воздухе.

Несколько слов по поводу коммюнике и о программе. Я думаю, что цели нужно сформулировать поскромнее. Что касается программы, то чтобы реализовать ее, нужна структура. Думаю, эта структура должна начаться с очень простой вещи — работы по созданию эмпирической картины современного мира. Этим сейчас, по сути, никто не занимается. Академические институты практически умерли. Разрыв между мировыми научными информпотоками и средним российским преподавателем и научным сотрудником я оцениваю в 20–25 лет. Этот разрыв необходимо устранить путем систематической информработы.

Если наш клуб начнет функционировать, то, представляется, есть что позаимствовать у Римского клуба. Например, такую форму, как ежегодные доклады клубу. У Королевского института международных отношений (Великобритания) следует позаимствовать ежегодные международные обозрения.

В то же время, следуя примеру Римского клуба, нужно помнить, что у него были совсем другие финансовые возможности. И создан Римский клуб был для решения вполне определенных задач, в частности, — задушить в объятьях Советский Союз.

Повторю: если мы действительно собираемся работать, а не просто встречаться для разговоров, нам надо за полтора-два года дать самую общую эмпирическую картину современного мира, т. е. определить свои locus standi и field of employment. Какова реальная структура реального мира, как функционирует власть в современном мире, что такое современный капитализм? Этой информационной картины сейчас нет. У нас вообще последние настоящие успехи в данной области датируются серединой 1950х годов, когда этим занималась личная разведка Сталина.

Олег Вадимович Григорьев:

— Прежде чем сказать по существу, я хотел бы в начале остановиться на конспирологии. Мне кажется опасным и вредным направление этого разговора. Всегда опасное и вредное, просто потеря времени, сил, энергии и всего прочего. Тут я могу многое сказать. Я прожил большую жизнь, имею громадный опыт и могу утверждать, что сейчас в городе Москве в пяти квартирах встречаются Петя и Вася, которые сидят и думают, а не скинуть ли нам власть? Эти Пети-Васи встречаются регулярно каждый день, по многим тысячам мест, а потом происходит что-то, и каким-то конкретным Петям и Васям действительно удается взять власть. Про них все помнят. Вокруг них строится теория заговора, восстанавливается картина, что Петя и Вася учились, были связаны, что-то такое. Обратным счетом. Причем на этом фоне все забывают про миллионы других Петь и Вась, которые собирались, что-то делали или не делали, просто собирались и разговаривали, собирались это делать.

Я еще раз повторяю, что с научной точки зрения нельзя совершенно конкретизироваться на этих Петях и Васях. Надо понимать, почему в данный момент «выскочили» эти Пети и Васи — что случилось вокруг них, что позволило им захватить власть и что-то сделать, еще что-то сотворить. Вот, я считаю научный подход, правильный. В спокойные времена этих Петь и Вась — пять в среднем в сутки, а в кризисные времени их — сто. Это понятно и нормально. Это — статистика, но сосредотачиваться на них, что с ними делать? Ловить и все? Не знаю. Повторяю, что я считаю.

B.C. Овчинский:

— Это все равно, что Октябрьскую революцию рассматривать без партии большевиков. Извините.

А.И. Фурсов:

— Мы здесь просто о разных вещах говорим.

О.В. Григорьев:

— Когда было советское время, то мы учили историю КПСС. Мы учили длинную и великую историю КПСС, до и после Октябрьской революции, — как там все было интересно. Закончилась Советская власть, и нам стали рассказывать историки, что ничего не было, кроме Пети и Васи, — по 5–6 человек, которые где-то собирались и что-то такое обсуждали. Ничего у них не получалось. Среди них было больше провокаторов, чем собственно революционеров. Может быть, они даже все были провокаторами.

XXX [41]:

— Олег Вадимович, ты начинаешь говорить уже совсем о другом. Тогда возникает закономерный вопрос. Нынешняя Тайная вечеря — она тоже к подобным примерам?

О.В. Григорьев:

— Да. Любое взаимодействие людей легко трактуется, как Тайная вечеря.

XXX:

— Олег, не переходи в историю КПСС и вообще в конспирологию.

О.В. Григорьев:

— Я просто зафиксировал свою позицию.

М.Г. Делягин:

— Давайте не будем перебивать друг друга и давайте высказываться по нашей теме — по кризису.

О.В. Григорьев:

— Хорошо. Теперь я полемику закончил и перехожу к кризису. Я извиняюсь, но я сам, конечно, пал жертвой заговора. Потому что получилось так, что все материалы мне не известны. Мы сейчас переезжаем в другой офис. Там никак не работает Интернет. Дома у меня тоже отключили Интернет, потому что переключали на другого провайдера.

М.Г. Делягин:

— Уточню для присутствующих: переезд происходит в тот офис, где непосредственно сидит организатор данного мероприятия. Давайте про кризис.

О.В. Григорьев:

— Я материалы, к сожалению, не смотрел, а так, успел глазами пробежать. Но посмотрю обязательно и, может быть, там что-то напишу.

Про кризис — я его рассматриваю как экономический кризис, в первую очередь и главным образом имея в виду следующее обстоятельство. То, что за последние десять лет, вообще говоря, экономика подчинила себе в значительной мере все другие сферы общественной жизни. В этом смысле — да, это — системный кризис. Потому что экономический кризис продуцирует кризисы и тем самым связан с кризисами во многих других сферах. Именно в первую очередь потому, что именно экономика определяла развитие этих сфер последние века. Это — первое.

Второе — поскольку кризис экономический, для меня было очевидно давно, что, конечно же, решение проблемы лежит вообще вне области экономики. Нет, там экономистам есть чем заняться: можно объяснять, можно что-то прогнозировать и что-то такое делать. Но решение проблем лежит вне экономической области. Для того чтобы справляться с этим кризисом, экономисты не нужны. Это — мой второй тезис. Я его считаю очень важным.

Третье — на что надо, на мой взгляд, обратить внимание. Это — просто гипотеза, которую можно потом поставить на обсуждение и т. д. Я все-таки последние годы внимательно смотрю на государство. Сейчас поясню. У меня есть своя концепция по поводу того, как все получилось. Кстати говоря, я не согласен с Андреем Ильичом, который сказал фразу, что у буржуазии есть политические интересы, которые выходят за экономические рамки и т. д.

Понимаете, дело в том, что у буржуазии нет, никогда не было и не может быть в принципе никаких политических интересов. Просто по тому, что у буржуазии весь интерес частный. Это — совокупность эгоистов. Какие там политические интересы?

Были в истории один яркий пример и один спорный пример, когда буржуазия как класс действительно пыталась управлять государством. Самый яркий пример — это Директория — период, который очень быстро закончился, и никакого удовольствия, в том числе самой буржуазии, он не доставил. Второй — уже более сложный и смешанный режим — это режим Луи Филиппа в той же Франции. Почему во Франции — тоже понятно. Потому что именно здесь была Великая французская революция. Этот режим тоже сдох и достаточно быстро.

Для меня совершенно очевидно, что на опыте Великой французской революции был заключен некий договор, соглашение. Конечно, они его не подписывали, — понятное дело. Это было некое общественное соглашение между буржуазией и аристократией — бывшими феодалами. То есть договор между буржуазией и феодальным государством, согласно которому «мы тут зарабатываем, а вы тут правьте». Понятно, что без государства нельзя. Пускай аристократы управляют государством. И вот такой симбиоз, а либеральное государство — вершина этого симбиоза. Смешно выглядит, что феодалы и буржуазия создают либеральное государство. На самом деле, в рамках такого либерального государства эта комбинация наиболее сбалансирована и хорошо работает.

При этом мы хорошо знаем: как только слабеет буржуазия, то сразу усиливается государство. Это такой симбиоз врагов, при котором все продолжают друг с другом воевать.

Что мы видим сейчас? Да, мы видим кризис капитализма. Мы видим все то самое, что нам рассказывают про конспирологию. Вся феодальная, гнилая сущность современного государства, которая была прикрыта, когда существовал баланс сил между феодальным государством и буржуазией, и это скрывалось, — она лезет сейчас наружу. Мы видим, как вся эта феодальная сущность выползает наружу. В разных странах — по-разному. В России это проявляется гораздо сильнее, быстрее и раньше, чем в других странах. В других странах это тоже всё будет видно.

Как всегда, Россия бежит впереди паровоза и показывает всему миру, куда он будет двигаться. А мир этого никак не поймет и думает, что мы отсталые, — а мы просто передовые. Так что в плане государства — тут для меня нет никакой конспирологии, а все тут понятно. Ничего не менялось в нем. Каким оно было у нас, так и продолжало существовать. Это, с одной стороны, одна очень плохая тенденция. Если капитализм рухнет, то у нас есть наследник, который подберет все это государство, и ввергнет нас в новый феодализм. Это совершенно очевидная перспектива, и я считаю, что это очень плохая тенденция. С одной стороны…

С другой стороны, я вижу, что пока можно надеяться на то, что удастся переломить эту тенденцию, опять-таки, с помощью того самого государства в кризисный момент. Именно, почему я и говорю, что слежу и смотрю за государством. Оно может нас как назад потянуть, в феодализм, так и может при некоторых условиях, — если мы об этом начнем говорить, — вытаскивать вперед. Вперед — это куда-нибудь вперед. Для меня вперед — это значит создавать что-то новое. Феодализм — это старое, это назад. Вперед — это новое.

Реплика:

— Помните: да здравствует рабовладельческий строй — светлое будущее человечества!?

О.В. Григорьев:

— Итак, куда вперед вытаскивать? Опять-таки, другой силы я не вижу, кроме государства. Хотело оно или не хотело. Хотя, конечно, оно как было феодальным, таковым и является.

Конечно, оно эволюционировало за эти двести лет довольно сильно. Появилось много новых перемычек, связей, механизмов, внутренних подходов и внутренних отношений — внутри государства. Их надо изучать, понимать. Надо смотреть, можно ли ими воспользоваться.

Конечно, самое главное, определить, хотя бы теоретически, что это такое — вперед? Вот этим я и предлагаю заняться.

XXX:

— Я как голос практикующий. Я не из ученого мира, хотя не чужд всему прогрессивному. Знаете, настолько слово «кризис» сейчас плотно зависло в медийном пространстве. Я бы даже сказал шире. Оно, по определению Вернадского, уже зависло в ноосфере. Кто-то может сказать, что за последние несколько месяцев он не услышал или не сказал про себя слово «кризис» хотя бы случайно? Конечно, такие дни попадаются, но вряд ли их было много.

Как нас учили еще в школе, я вообще задумался о предмете. Сначала я посмотрел в толковых словарях, что это такое — слово «кризис». Потом не удовлетворился этим. Чего-то мне не хватает в плане понимания. Мы очень много говорим о кризисе. Считается, что понятие «кризис» само собой разумеющееся. В принципе, если рассматривать это на бытовом уровне, то это тогда, когда плохо или не здорово, плохое само — чувствие. В общем, что-то не так.

Я стал больше интересоваться, есть ли более глубокие исследования. Перед мной лежит несколько цитат. Прошу запастись терпением, потому что это относится к предмету. Я не к конспирологии сразу приступаю, а к этимологии слова «кризис». Поскольку еще в пионерской организации меня учили читать Козьму Пруткова, который, в свою очередь, учил: «Зри в корень!» Поэтому два слова выдам, а потом — некие заметки на полях. Потому что хорошо это или плохо, но рецептов ни у кого нет — ни национальных, ни межнациональных. Идет процесс поиска чего-то — может быть, поиска истины.

Итак, несколько заметок. Это — исследование философа, ученого, переводчика о кризисе и об этимологии этого слова. Во-первых, по известному слову Людвига Витгенштейна, кризис — это самое очевидное и наиболее употребимое, вместе с тем весьма скрытое и скрытие иного.

Дальше — кризис имеет греческое происхождение. Причем начинается от греческого глагола «отделяю, разбираю». Впервые в контексте своего исследования Аристотель употребил его. Обнаруживая проблему государственного управления, он сказал о необходимости отбора между достойными людьми. Кстати, это уже сегодня прозвучало, что у нас кризис — это кризис управленческого жанра. Это может быть кризис элиты, кризис корпоративной системы управления ит. д. Так что связь между словом «кризис» у Аристотеля и проблемы отбора между достойными людьми характерна.

Дальше, второе значение слова «кризис» — это суд. По мнению автора, именно оно стало судьбоносным как для философии, так — обращаю внимание — и для всей европейской культуры в целом. Здесь он приводит очень известный и яркий пример — это история суда над Сократом. Говорят, что наиболее остро проблема кризиса как философская проблема встает во время суда над этим философом. Что самое интересное? То, что суть самого известного в философской истории примера ответственного внимания человека к собственному бытию, деланию, верованию, думанию, говорению обнаруживается здесь не в досужей и непринужденной беседе, а в жестких условиях суда среди возмущенных и шумящих афинян.

Обращаю внимание на то, насколько здесь все верно сказано: внимание человека к собственному бытию, деланию, верованию, думанию и говорению. Если мы перекинемся в нашу действительность от этого далеко отстоящего от нас события, то можем сказать следующее. Рассматривая некоторые аспекты кризиса, которые сейчас возникли, мы пытаемся определить: этот кризис — чего? Понятно, что это — глобальный финансовый кризис. Это все понятно, и спусковой крючок этого глобального финансового кризиса все нашли на Уолл-стрит (Уолл-стрит здесь понимается как метафора). Понятно, что это — экономический кризис. Понятно, что это — кризис управленческий. Хотя, когда говорится о кризисе управления, надо понимать, что есть разные уровни управления. Есть государственное управление, есть корпоративное управление, и каждая тема заслуживает большого внимания.

В принципе, наверное, важно здесь отметить, — иоб этом уже частично говорилось здесь, — то, что природу кризиса надо искать за пределами чисто экономических подходов. Это — кризис ценностей, идей и доктрин. Каких? Это — уже другой вопрос. Каких-то — пока мы их не определили. Потому что у нас, судя по коммюнике, проект которого был подготовлен, — замашки почти как у Римского клуба, когда делался их первый доклад.

М.Е. Делягин:

— Мы поскромнее.

XXX:

— Не знаю. На самом деле, дело тут не в личной скромности, чему нас учили в советское время, или в ее отсутствии. Это — кризис ценностей, кризис доктрин. Мы должны определить, в какой области его искать. Если мы будем искать в экономической или макроэкономической области, то можем обратиться к историческим примерам. Тогда экономические доктрины, по которым жило довольно долгое время человечество, — по крайней мере, во второй половине XX века, возникали как результат размышлений на заданную тему. А заданной темой был кризис в виде Великой депрессии.

Вспомним, как появились основные экономические доктрины, одни из наиболее важных в XX веке. Кейнс: «Общая теория займа, процентов и денег». Это не было просто размышление большого экономиста, а это был поиск выхода в рамках Великой депрессии (книга была опубликована в 1936 году). До этого, кстати, Кейнс, когда он был военным советником и наблюдал за тем, как готовился Версальский договор, как он был тогда сформулирован, — он практически предсказал Вторую мировую войну, говоря о том, что нельзя так Германию ставить серьезно на колени. Увидите, чем это все закончится. Закончилось все Второй мировой.

Возникло кейнсианство. Оно потом переросло в неокейнсианство. По крайней мере, это была серьезная экономическая доктрина, которая определила роль государства, его участие в жизни общества и экономики.

1944 год — Хайек, «Дорога к рабству». Концепция тоже возникла не на пустом месте. Он наблюдал за тем, как развивались две тоталитарные системы — немецкая в фашистской Германии и советская в сталинской России. Пришел к выводу, что нет ничего милее и слаще, чем свобода, за свободу можно все отдать, и что это — самое главное. Его экономическая доктрина. Не только его, может быть, а всех тех людей, которые себя называли либералами и развивали либеральную экономическую доктрину, — она базировалась на этом. Свобода человеческая может возникнуть и больше разворачивается там, где больше экономической свободы и меньше государственного вмешательства. Мы знаем о многих диктатурах. Знаем, как теория Хайека дожидалась своего часа, пока к власти не пришли Маргарет Тэтчер в Великобритании и Рональд Рейган в Америке. То есть его идеи не сразу были восприняты, но тем не менее пришли на смену кейнсианским подходам.

Ставится сегодня вопрос, но я не знаю на него ответа, потому что не занимаюсь наукой или теорией. Сегодняшний кризис — это кризис экономических доктрин, или же доктрины эти уже сформулированы, и в их рамках мы можем просто находить, чего больше и чего меньше. Возможно ли ожидать, что при размышлении над современной ситуацией возникнут новые экономические доктрины и новые подходы, или просто это будут вариации на заданную тему?

Кстати, я еще не закончил последний тезис по этимологии. Я процитировал греческие корни этого слова. Что касается основного значения слова «кризис» в новоевропейских языках, то оно звучит так: переломный момент, тяжелое переходное состояние, обострение, опасное и неустойчивое положение. Если мы говорим, что переломный момент, то от чего и к чему? Имеется ли в виду, что это переломный момент в жизни всего человечества или в рамках отдельно взятых стран? Если это тяжелое переходное состояние, тоже от чего и к чему? Если опасное и неустойчивое положение, то в чем это заключается? В чем опасность этого положения? Как сформулировать конкретно этот вызов?

Если мы теперь вернемся к ценностям, то были времена, когда важной ценностью было «Я мыслю — значит я существую». Был все-таки некий примат интеллекта. Если мы говорим сейчас на уровне массового сознания, то, цитируя известных авторов, можно сказать: «Я покупаю — значит я существую». Это тоже ценностный ориентир. Если мы говорим о макроэкономических подходах, то, что является сейчас ценностью? Рост — рост любой ценой, ради Бога — рост. Путем пренебрежения всем: ценностями, экологией, окружающей средой, отношениями между людьми — прежде всего и почти исключительно экономический рост. Этот же критерий оценки дают всему миру международные финансовые институты.

Вопрос:

— По поводу этимологии кризиса я все понял. А рост?

— Это критерий оценки деятельности государства. Если мы говорим о критерии оценки компании, то это — объемы продаж и финансовые результаты. Вот вам и рост.

Мы наблюдали, что за последние десятилетия появилось новое понятие корпоративной культуры. Каждая уважающая себя публичная компания имеет собственный кодекс корпоративного поведения и управления. При этом смысл или миссия, которую они формулируют, сводится обычно к чему: покупайте мои товары и услуги, и вы будете счастливы. Только с моими товарами и услугами вы будете счастливы. В этом и заключается их главная ценность. Так ли это — большой вопрос.

Заканчивая свое выступление, я хочу напомнить старика Канта — прежде чем создавать свои сложные системы, над которыми мы ломаем голову, он задал сначала три вопроса, звучавшие очень просто: что я могу знать, что я могу делать, на что я смею надеяться? Прошло определенное время, и он ломал голову над ответами на эти вопросы. Потом добавил четвертый кантовский вопрос: а что такое человек?

Я считаю, что, размышляя на тему кризиса, мы должны не забывать и искать ответы на эти вопросы. Мне кажется, что один из важных вопросов — что у нас изменилось в ценностных подходах? На любом уровне — национальном, транснациональном, корпоративном и т. д. Что мы можем себе позволить? Например, у американцев есть «In God we trust». Они могли себе позволить на своей национальной валюте продекларировать свою функцию. Можем ли мы сказать сегодня, что Америка — это страна с определенной миссией, которая не просто правит миром, но и несет некую ответственность за то, чтобы народы не перессорились? И в этом видит свою миссию. И мы, Россия, которая несколько последних столетий имела свою миссию, — вспомним «Третий Рим», вспомним строительство нового общества, — последние двадцать лет не имеем этой миссии. Вопрос: нужно ли ее иметь, в чем она будет заключаться? Спасибо.

Игорь Владимирович Костиков:

— Спасибо большое. Начну с того, что, может быть, многие помнят 23-й, 24-й, 25-й съезды КПСС. Всеобщий кризис капитализма в условиях социалистической революции. Сейчас наша дискуссия и дискуссия в прессе начинают походить на те дискуссии, которые проходили тогда. Те выводы, которые делались, в общем-то, разрабатывались в институте, в котором я тогда работал. Мне казалось, что все эти вещи в прошлом.

На самом деле, на мой взгляд, кризис — как уже сегодня прозвучало в выступлениях — находится за пределами экономики. Это — кризис морально-этических ценностей в первую очередь. Вот в этом ракурсе надо смотреть на кризис. Потому что, по моему мнению, институт частной собственности как таковой эффективно функционирует только тогда, когда есть определенные морально-этические ценности в обществе.

Причем, на мой взгляд, уровень разброса очень большой. Одно дело — в Соединенных Штатах, другое дело — у нас. Совершенно разные состояния.

Мне кажется, что не следует забывать о том, что кризис начался не в 2008 году, а в 2007 году. В общем-то, кризис морально-этических принципов в бизнесе США начался тогда, когда пошла целая череда скандалов. Тогда уже было понятно, что система не обеспечивает функционирование института частной собственности. После этого были приняты способы сохранения собственности, которые в тот момент могли как-то положительно повлиять. В Европе тоже попытались что-то предпринять. Тоже до конца это не было осуществлено, потому что скандалы нарастали вширь и вглубь.

Понятно, что дело в системе регулирования. Но что такое регулирование финансового рынка в целом? Это попытка организовать систему соблюдения моральных принципов для функционирования на финансовом рынке. Потому что главная задача частной собственности — это получение прибыли. Здесь есть другая сторона — за счет кого она будет получаться. Я могу сказать, что эта проблема, на мой взгляд, является ключевой и у нас, и на Западе. Она касается не только, собственно говоря, финансового рынка, но и других сфер. Я могу согласиться, что это касается и экологических, и национальных, и социальных и т. д. Во многих вещах это связано, по моему мнению, именно с тем, что развитие капитализма привело к тому, что моральные ценности, на которых он базировался, ушли далеко назад, и эффективность системы перестала поддерживаться.

На этом моменте я хотел бы завершить свое выступление.

Вопрос:

— Моральные ценности — когда они были в капиталистической системе, в какие времена?

И.В. Костиков:

— Моральные ценности, я считаю, базировались на известных библейских ценностях, что воровать — это плохо. Мы можем сейчас уйти в глубокие философские вопросы по поводу первоначального накопления капитала и так далее. Но современный капитализм и институт современного акционерного общества, современного состояния базируется на том, что каждый является владельцем. Владельцы зарабатывают деньги, все в этом процессе участвуют. Я считаю, что механизм, на основе которого это было все придумано, базировался на определенных ценностях. Все эти ценности ушли на задний план. На сегодняшний день проблема, которая существует, — на мой взгляд, связана именно с этим.

Я хотел бы сказать, что, если не соблюдаются механизмы надзора за соблюдением моральных ценностей, то возникают регулирующие институты — и мы видим надзорные органы, финансовые органы контроля, и так далее, и тому подобное.

Георгий Геннадьевич Малинецкий:

— Дорогие коллеги. Видимо, в этой аудитории я — самый большой пессимист. Дело в том, что все, что касается кризиса, проявляется в гораздо более серьезных вещах.

В том, что касается нашего собрания, было бы идеальным, если бы мы могли сказать, как Вася и Петя, что «есть такая партия». Но прежде чем это сказать, нужно сказать о функционале — «мы наш, мы новый мир построим». Вот здесь как раз проходит основная линия разлома. Первая линия разлома — реальность против виртуальности. Вторая — вперед или назад.

Посмотрим, что происходит сейчас? Если мы посмотрим не на финансовый кризис, который по сравнению с тем, что происходит на глобальном уровне, очень небольшая вещь, а, допустим, на народонаселение мира, мы увидим: в течение двух тысяч лет оно росло по очень крутой кривой вверх. Эта кривая на протяжении жизни одного поколения резко выгибается.

Наш прежний мир и нынешний мир — различие в двух миллиардах человек.

Я совершенно согласен с тем, что нынешняя эпоха находится в стадии роста. Мы сейчас ограничены некими пределами, и теперь надо понять, что это за пределы. Во-первых, мы остановились в росте, потому что не можем расти с теми коэффициентами, с которыми росли раньше. Нам нужно найти какое-то стационарное состояние, на котором мы будем жить. Возможно ли вообще это для человечества? Если оно будет, то каким будет?

Мы перерастаем в свой виртуальный мир. Человек будет внутри себя путешествовать около телевизора, около компьютера, около следующих за компьютером вещей, которые еще не изобретены. Мы его вынимаем из настоящей реальности, из отношений с друзьями, из самореализации, как мы ее понимаем, из всей шкалы смыслов и ценностей, и мы его кладем, как в фильме «Матрица», в некую капсулу. Фильм случился-то пророческий. Вы говорили о том, что многократно возрос поток информации. Действительно, многократно. Но какая это информация? 80 % всей информации в Сети — это наркотики и порнография. Вся эта гигантская сфера работает.

Получилось следующее. Мы говорим, что даем человеку некую виртуальность как кресло. Он нажимает на рычажок, ему дают еду и так далее. Это хорошо. Это один вариант. Я так понимаю, что это сейчас и есть мейнстрим. Для того чтобы реализовать его, были остановлены все остальные технологии XX века. В сущности, мы сейчас живем всем тем, что создал XIX век.

Патент на мобильный телефон был получен в 1902 году — это почти XIX век — начало XX века. Самолет, автомобили. Практически все, что у нас есть, — это XIX век. Специально наши коллеги поинтересовались, а как развивались науки в XX веке? Был выявлен очень интересный момент. В частности, было отмечено, что пик в естественных науках, в частности в химии, был пройден в 1940-е и 1950-е годы, а потом — резкий спад.

Ощущение следующее: наука сейчас оказалась резко остановлена. Поэтому возникает следующий вопрос. Мы говорим о развитии капитализма или социализма, но важно самое главное — а какой человек будет жить в этом новом мире? Какой человек способен будет жить?

И возникает следующая вещь. Вне того, что раньше было в отношении технологий. Раньше технологии были подстроены под человека, а теперь наоборот. Человека обстругаем под некий мир и под некие технологии.

Поэтому естественно, что сейчас идет очень жестокая схватка виртуальности и реальности. Мы прекрасно понимаем, что единственная власть — это четвертая власть. Это — одна линия разлома.

На мой взгляд, если мы противопоставляем реальность и виртуальность, то ни у нас, ни у мира нет никаких шансов. Почему человеку нужна семья? Почему ему нужно общество? Почему ему нужна страна? Потому что они его защищают и удовлетворяют его потребности. Но если это все можно будет сделать с помощью некоего ящика, компьютера, то ему это становится все уже не нужно. Более того, если технологии будут развиваться так, как они развиваются, то скоро все можно будет делать в пределах одной комнаты. Поэтому каждому конкретному человеку уже не будет нужно ничего. Это будет тупик.

Альтернатива этому есть: нам нужно четко сказать, что, ребята, мы чуть-чуть зашли не туда. Мы обесценили, мы уничтожили массу видов искусства. Мы уничтожили массу видов спорта. Мы уничтожили массу видов общественной деятельности. Уничтожили шахматы — это очень наглядно. На самом деле, мы уничтожили все виды спорта. Более того, в отношении спорта — здесь очень наглядный пример. Бег на 100 метров: первый мировой рекорд был достигнут в 1933 году. Сейчас речь идет о том, что здесь анаболики, новые костюмы, и мы чуть-чуть сдвигаемся. Мы уже приблизились к границе, когда это теряет смысл. К сожалению, сейчас по всем направлениям мы приблизились к тем границам, где мы теряем смысл.

Здесь возникает очень принципиальный вопрос: а что же это такое — человек? Доселе главный императив XX века был — «нам нет преград ни на море, ни на суше». Мы стали умнее, чем были вчера. Человек — очень ограниченное существо. Он в состоянии, во-первых, воспринимать не более пяти факторов, сколько бы там ни было решений. Он в состоянии следить не более чем за пятью меняющимися картинками. Он в состоянии творчески взаимодействовать не более чем с пятью людьми одновременно. К сожалению, это так. У нас есть очень серьезные ограничения. Мы к ним уже подошли. Возникает вопрос: а что такое человек? Что остается человеку? Чем он должен заниматься?

Говоря в отношении экономики: честно говоря, эпоха экономики давно уже прошла. Потому что очень небольшой процент может кормить всех. Тогда спрашивается: ребята, а вот те люди, которые, грубо говоря, экономически не эффективны, — мы как с ними? Пусть живут и как-то развлекаются по-своему.

Не важно — гандболом занимаются, политикой занимаются. Ведь их как-то надо занять, чтобы они не бездельничали и не ходили по улицам. Или постоянное образование в течение всей жизни, или они вовсе не нужны? Вот это — очень важный вопрос.

Существенен и вопрос о направлении развития: вперед или назад? На мой взгляд, сейчас реализуется как раз вариант «назад». Сейчас ключевые исследования, которые нужны человеку, — исследования, связанные с энергетикой, с питанием и с развитием, — они все жестко остановлены. Мы сейчас исходим из худшего сценария — то, что человек ни на что не способен. Что наука XX века нас обманула. Она не дала возможности найти дешевую и чистую энергию. Она не позволила построить стройную систему управления. Вообще, наука в XX веке дала очень немногое. Так что на нее особо надеяться не надо.

Поэтому есть два варианта — либо мы возвращаемся назад.

Здесь я согласен, что откат назад будет не на пять лет, не на десять лет, а он будет очень длинным. Если будет откат назад, то это будет откат в Средневековье. Мы не надеемся на науку. Мы говорим, что нынешние элиты, действительно, опускают общество и ведут его назад. Вся мировая тенденция опускания образования, опускания науки — она повсеместная. Она до жути четко выражена.

Я только что читал лекцию студентам физтеха. Честно скажу — из всей группы ни один из них в 1953 году там не был бы. Ни один из них не смог бы поступить и не был бы принят.

Сейчас мы провели интересный эксперимент. Мы школьникам дали задачку, которую решали рядовые гимназисты в 1884 году. Задача на расстояние. Ее не решил практически ни один.

То есть мы жестко сейчас опускаем все, в частности в образовании. Но, на мой взгляд, здесь я являюсь оптимистом. Человек не безнадежен. Ему надо дать шанс, некую попытку достичь того, что людям понадобится в будущем. Надежду на то, что наука не обманет в будущем человека. Я спросил у школьников, какое для них самое приятное слово из того, что они делают. Они сказали практически все — «балдеть». «Балдеть» — это символ нашего времени, символ нашей молодежи.

С одной стороны, мы воплотили все мечты. Все мечтали о шапке-невидимке и факирском плаще. Мы это сделали. Действительно, есть такой плащ и шапка-невидимка. Но выяснилось, что они никому не нужны. Мы просто плохо мечтали. Не о том нас спросили. Поэтому, на мой взгляд, самое важное — это смотреть в будущее и мечтать.

В начале XX века мечтали, что будем в космос летать, и мы это сделали. Но оказалось, что космос никому не нужен, понимаете? Где-то я вижу ситуацию, схожую с тем, какой она была в эпоху Колумба: Америку уже открыли, а толку от нее никакого нет. Понадобилось несколько столетий, чтобы люди поняли, как оптимизировать эту Америку. Сейчас, как мне кажется, аналогичная ситуация. Мы уже много наразвивали, но не вполне оптимизировали новую реальность.

Я бы здесь согласился с мыслью о том, что Советский Союз оказался впереди мира. Он показал его будущее. Что же он показал? Он показал следующую вещь. Где произошел надлом в Советском Союзе? Он произошел в хрущевскую оттепель. Это видно по всем показателям. Это видно по экономике, по демографии, по пьянству. Надлом именно там. Почему? Были опущены высокие ценности. Помните хрущевских времен фразу, что лучшая птица — это колбаса. Главное — догнать и перегнать Америку. Помните, хороший человек Маркс, если его смазать смальцем. Как только опускается высокое, мы идем вниз.

Реплика:

— Что было зафиксировано в программе КПСС в 1961 году — удовлетворение растущих материальных потребностей.

Г.Г. Малинецкий:

— Совершенно верно. Элиту развратила атомная бомба, создав ложное ощущение безопасности. Поэтому совершенно естественно, что элита решила не напрягаться и чуть-чуть упростить ситуацию, чуть-чуть упростить объект управления. Она решила играть на понижение, решила идти назад. К чему это привело? Сначала — к распаду мировой социалистической системы. Это был новый вариант жизнеустройства, новый вариант жизненной системы. Элита не справилась с этим. Второй вариант — она не справилась и с более простым объектом — она не справилась с Советским Союзом. Она оказалась не в состоянии принимать правильные решения и перерабатывать растущие объемы информации.

Сейчас мы видим то же самое — нынешняя элита России не справляется с Россией. В течение последних двух недель я беседовал с представителями шести регионов. У них только одно на уме — ребята, у нас денег осталось на один-два месяца. В Москве хотя бы кто-то понимает происходящее? На что им в центре сказали, что мы вам сбросим денег. Главное — чтобы только не было социальных волнений. Уровень управления очень низок. Как только мы говорим, что не готовы смотреть на звезды, а готовы взяться за что-то такое, материальное, то сразу же у нас возникают проблемы качественно более высокого уровня.

Еще одна важная вещь. Кризис — изменение одного типа самоорганизации на другой тип самоорганизации. То есть был один тип самоорганизации — какое-то псевдогосударство. Потом мы взяли и начали строить другое — другой тип самоорганизации. Когда приходишь в министерство и там называют цифру отката, то это даже не вызывает возмущения.

Поэтому здесь важно понять, какой тип, какой человек может иметь дело в будущем?

На какой тип человека мы рассчитываем? Какой тип самоорганизации будет в будущем?

Еще одна штучка. Я тоже здесь хотел бы сказать. Мечты — очень серьезное дело, потому что они имеют обыкновение исполняться. Мы тут как Иван-дурак в сказке. Поле огромное — таскать не перетаскать. Либо свадьба — горе-то какое. Любимая мечта, помните? Стали они жить, поживать и добра наживать. Хорошо бы еще одну жизнь? Но мы уже это сделали. Если мы возьмем продолжительность жизни в России раньше и сейчас, то она уже вдвое больше. Спрашивается: а для чего мы живем, в чем смысл? Оказалось, что для многих граждан наших жизнь не нужна, ни для чего она. Выяснилось, что в этом кроется большой вопрос.

Я обращаю на это внимание и полагаю, что в нашем коммюнике этот вопрос тоже должен быть как-то затронут. Это апгрейд человека. Либо, как говорит Андрей Ильич про Средневековье, придется нам туда на 5–6 веков назад сходить.

Не далее как два года назад Сергей Дмитриевич Варфоломеев — директор Института биологии и физиологии человека — выступал в Академии наук. Он тогда сказал, что мы сейчас подошли к тому, что можем сейчас подарить человеку новый опыт чувств. Например, Коля чувствует радиоактивность, а Вася — не чувствует. Такая интересная вещь. Есть другая вещь, которая сегодня реализуется в Штатах. У нас этим летом был Уотсон. Один из авторов «двойной спирали» — аншлаг был фантастический. Люди стояли на улице и слушали. И вот Уотсон берет такой факт. Когда отмечали его юбилей, то расшифровка его личного генома стоила миллион долларов. Ему тогда сделали такой подарок. Сейчас расшифровка генома стоит всего несколько тысяч долларов. Полгенома — 500 долларов. Американцы сводят сейчас все к геному. Что это значит? Мы еще не понимаем пока этого теста до конца. А что это значит?

Человек — еще в утробе матери, а мы уже знаем, кто он такой. Он гениален или нет, великолепный математик, художник или просто убийца.

На самом деле, речь идет об очень серьезном моменте — о сущности самого человека. Здесь возникает принципиальный вопрос. Мы наблюдали в середине XX века столкновение двух противоборствующих идеологий. Тогда одна сила нашла другую силу. Им было о чем договариваться. По-видимому, в XXI веке нам придется отказываться от очень многих технологий, поскольку во многом мы здесь провалились. Вопрос такой: идти в этом направлении или нет? Это тоже важно обсудить.

Те люди, которые у нас занимались космосом, запускали первые ракеты и спутники, — они очень хорошо объяснили и понимали, как все происходит. Как достичь великого. Сначала появляются сумасшедшие и фантасты. Они мечтают о будущем. Циолковского зажег Федоров, который мечтал о том, что надо будет всех умерших оживлять и расселять по всей Вселенной. Потом приходит группа энтузиастов — инженеров и т. д. Они показывают, что это все не чуждо, что на 600 метров мы эту модель запустить точно можем. Потом уже приходят профессионалы, которые действительно делают то, что нужно.

На мой взгляд, имея в виду наше отличие от Римского клуба, — крайне важно было бы, чтобы у нас были фантасты, чуть-чуть энтузиасты, но были бы и профессионалы. Спасибо.

Вячеслав Владимирович Шеянов:

— Уважаемые коллеги. Разрешите представиться. Меня зовут Шеянов Вячеслав. В настоящий момент — генеральный директор ОАО «Управляющая компания „Российская авиаприборостроительная компания“ — дочернее предприятие ГК „Ростехнол огии“.

Я с удовольствием выслушал различные мнения и даже упреки в адрес Михаила Геннадьевича относительно его позиции. Мне бы хотелось попытаться показать и предугадать возможную трансформацию тех вызовов, которые сегодня бросил так называемый кризис. По моему убеждению, в его горниле проступает абрис нового мира, в основе своей имеющего новые идеи. Что я имею в виду?

Представляется очевидным абсолютная экономикопсихологическая подоплека всех отрицательных явлений, выпукло показываемых человечеству финансовым кризисом. Американская элита блестяще воплотила в жизнь библейский завет «Вначале было слово» и создала рай на земле в отдельно взятой коммунальной квартире.

Произведена тонкая настройка финансовой системы (монополизировано производство всеобщего эквивалента с безумной рентабельностью, что-то под 100 000 %, принимая во внимание, что себестоимость производства купюры в $100 — $0,07), общественный базис опирается на логически безукоризненные политическую и культурологическую системы, в основе которых лежит, как ни крути, СПРАВЕДЛИВОСТЬ, понятная каждому отдельно взятому члену общества. Изъян у данного принципа общественного устройства в том, что он должен опираться на доминирующие экономические позиции в смысле масштаба (грубо — размера ВВП), в противном случае кто же захочет отдавать свой труд за сомнительный всеобщий эквивалент? А не лучше ли экспортировать свой?

Взглянем на Поднебесную. Дэн Сяопин в своем знаменитом лозунге: «Обогащайтесь!» запустил в эту гонку великую нацию, и за четверть века она повторила путь американской империи, приблизившись по экономическому масштабу к лидеру. Отсюда и кризис; выход же в том, кто мощнее окажется экономически. Кто будет эффективнее работать, а для этого гражданам империи нужно дать МЕЧТУ, стремясь к которой, они запустят новую гонку. В этом и есть проблема китайцев: они копируют чужой опыт, а копия всегда хуже оригинала.

Посмотрим внимательнее, какой наши американские и западноевропейские коллеги видят выход? По логике должна быть какая-то ИДЕЯ, оперевшись на которую, можно сделать рывок.

Ведь до последнего времени вполне работало социальное соглашение — машина, дом, пенсия, психологический комфорт — гражданину, государство обеспечивает кредит на приемлемый стандарт. В СССР было ровно то же, и мы прекрасно жили в полной уверенности, что лучше не нужно (технологии управления массовым сознанием уже тогда были на высоте).

Идея будущего есть, она уже родилась и созрела в недрах западного мира, звучит примитивно и укладывается во фразу «средняя продолжительность жизни». Этим сказано все, это безошибочная ставка на человеческое эго, которая приведет Запад к невиданному доселе экономическому доминированию. Судите сами, за доступ к таким технологиям граждане будут цементировать общество без всяких понуканий и окриков. Всеобщий эквивалент — доллар — трансформируется в технологические возможности, например, 1 год полноценной жизни! Одна маленькая деталь, дающая нам немаленькую уверенность в занятии достойного места в «золотом миллиарде», — РЕСУРСЫ. Любые технологии материальны, а мы ресурсно богаты.

Представляется верным вектор движения, заданный нашему обществу за последние 10 лет. Сформулируем его как ресурсный национализм, основанный на гармонизации социальной политики, проводимой авторитарным политическим руководством. В книге «Мир наизнанку», мы, как нам представляется, достаточно полно проанализировали возможные пути движения и обоснованно остановились на авторитарной модернизации как единственно верной в сегодняшних условиях логике движения.

Сергей Анатольевич Батчиков:

Я буду говорить тезисно, поскольку мы все здесь по большому счету единомышленники. Единомышленники не потому, что одинаково мыслим, а потому, что у нас общая цель — выйти на понимание того, как сделать нашу жизнь и жизнь наших детей в нашей стране лучше.

С моей точки зрения жизнь — это не сбор, обработка и хранение информации об окружающем мире, а прежде всего самотворчество разума. В этой парадигме огромное значение имеет развитие индивидуального, коллективного и общественного сознания. Еще Эйнштейн отмечал, что изменить сознание чрезвычайно трудно. В свое время ему понадобилось 15 лет на то, чтобы убедить ученый мир, что мы живем уже в другой парадигме, его теорию относительности многие считали просто проявлением сумасшествия. А потом он сам 15 лет не воспринимал идею квантовой физики. Кстати говоря, и кибернетику с генетикой душили больше всего ученые, а не какие-то функционеры. Это наглядно показывает, как непросто изменить сознание.

Многие придерживаются точки зрения, что бытие определяет сознание. По мнению других, сначала идет революция сознания, а потом это обновленное сознание формирует новую реальность. Скорее всего, правомерно говорить о коэволюции социальноэкономических форм организации человеческой жизни и человеческого сознания.

Кризис, катастрофа, хаос — это некие состояния нестабильности общества. В то же время они представляют собой неизбежные и необходимые элементы эволюции и общества, и человеческого сознания. Чем чаще возникают состояния хаоса, тем быстрее происходит эволюция. Советским ученым на определенном этапе принадлежал приоритет в изучении состояний нестабильности, в изучении теории хаоса, теории сложности. В частности, в Институте прикладной математики РАН имени М.В. Келдыша под руководством одного из основателей синергетики С.П. Курдюмова проводились чрезвычайно интересные исследования по нелинейной динамике и эволюции сложных систем. Потом этот приоритет был в значительной мере утрачен, поскольку это чрезвычайно перспективное направление исследований не получило широкой поддержки ни в научной среде, ни у функционеров. На Западе же этой проблемой занимаются большие научные коллективы и целые институты, в частности американский Институт сложности в Санта-Фе. На основе их разработок создаются совершенно конкретные политические технологии, ищутся способы осуществления крупных изменений путем малых воздействий. Примером может служить технология проведения «оранжевых революций».

Я во многом разделяю точку зрения Р.А. Уилсона на то, что будущее существует сначала в воображении, потом — в воле и в действии, а потом уже в реальности. Все, что человек себе однажды представил, вообразил, рано или поздно будет реализовано. Очень яркий пример с Циолковским привел нам Г. Г. Малинецкий.

Сегодня еще живы некоторые из тех ребят, которые когда-то считали Циолковского городским сумасшедшим, гоняли палками и забрасывали гнилыми помидорами и камнями. А сегодня они пользуются мобильными телефонами, космической связью, спутниковым телевидением и не вспоминают о том, что наша сегодняшняя реальность в значительной мере была определена воображением и полетом творческой мысли нашего великого соотечественника.

При построении коммунизма в СССР решалась триединая задача: строительство материально-технической базы, новых социальных отношений и нового человека. Проблемы возникли с третьей составляющей, по выражению коллеги Малинецкого, с апгрейдом человека. В свое время некоторые антропологи предположили, что человечество делится на четыре подвида, два из которых — хищные. Отсюда нестабильность, конфликты, войны. Но, в принципе, нестабильность и хаос — это неизбежные состояния эволюции человечества как любой сложной системы.

Законы функционирования таких систем описаны синергетикой.

Вот уже почти столетие человечество пытаются убедить в том, что существуют ресурсные ограничения развития. Если человечество рассматривать как определенный биологический вид, не имеющий творческого начала, а имен но — способности воображать, творить, созидать и добиваться реализации своих творческих планов, — то оно действительно будет вынуждено исходить из ресурсных ограничений. Если бы человечество, как приматы, было бы лишено этого творческого начала, то в условиях ограниченности большинства ресурсов его численность должна была бы быть в 100 тыс. раз меньше нынешней.

Изучением жизни творческих личностей, которым, в частности, занимался физик Чезаре Маркетти, показало одну интересную вещь — их жизнь можно представить в графическом выражении. Если по оси абсцисс откладывать их возраст, а по оси ординат — их наиболее значимые произведения (поэмы, стихи, картины, оперы, симфонии), то возникает логистическая кривая. Начиная с определенного возраста (у вундеркиндов с раннего детства) идет рост по экспоненте, а затем происходит выход на плато, означающий, что творческая программа выполнена. После «выхода на плато», выполнения своей творческой программы творческая личность, как мы знаем на примере огромного количества биографий, начинает искать свою биологическую смерть, или же должна начать переход к новой восходящей кривой.

С некоторой долей условности в качестве творческих людей можно рассматривать мошенников и криминалитет. Когда они оказываются в местах заключения на взлете своего «творческого» потенциала, то никакими исправительными колониями их не остановить. Они выходят на свободу и в большинстве случаев довыполняют свою «творческую» программу.

По мнению Сергея Петровича Капицы, такая же кривая описывает рост численности населения Земли. Если практически все Новое время он увеличивался по экспоненте, то последние примерно сорок лет график роста начал выходить на плато. Комфортная жизнь, модель которой предложена американцами, затянула всех, в том числе и их самих, в ловушку потребительства. Каких только показателей не придумано сегодня для оценки настроений потребителей! Потребление навязывают людям как главную жизненную цель, мерило успеха.

Общество потребления не способно предложить человечеству нового образа будущего, а без такого образа жизнь, построенная на удовлетворении все новых и новых потребностей, неизбежно упирается в ресурсные ограничения.

В шестидесятые годы Н. С. Хрущев бросил клич — догнать и перегнать Америку по молоку и мясу. Мне представляется, что с того момента, когда первой космической державой была поставлена эта задача — фактически задача построения симулякра американского «потребительского рая», началась эпоха всемирного потребительского отупения. Сейчас к такой же исторической развилке подошел Китай — либо строительство «потребительского рая», либо мобилизация творческого потенциала нации и выход на новые горизонты развития. Сможет ли он раздвинуть горизонты и мобилизовать творческие силы на грандиозные программы, как, например, освоение Марса, или пойдет по пути общества потребления, покажет время.

В свое время А. Грамши говорил, что будущее революций — это не французская революция, не баррикады и не уличные бои, а это, прежде всего, «молекулярная» агрессия в сознании. В восьмидесятые годы мне по роду работы пришлось заниматься на биостанции в Амазонии изучением средств воздействия на сознание, в частности галлюциногенов и психоделиков. Сегодня очевидно, что информационные потоки, всеобщая компьютеризация фактически запускают аналогичные биохимические процессы в организме человека, что было предсказано имеющим неоднозначную репутацию американским психологом Тимоти Лири, который в шестидесятые годы фактически переформатировал молодежный мир, создав поколение хиппи, «детей-цветов» и фактически «украв детей у буржуазии» (по выражению А. Грамши), изменив их сознание.

Он утверждал, что Интернет сделает с обществом то же самое, что сделали психоделики в шестидесятых годах.

Возвращаясь к ситуации сегодняшнего дня и тем кризисным процессам, которые мы обсуждаем, я бы хотел закончить тем, что без «апгрейда человека», без революционных изменений в сознании выйти из кризисной ситуации нам не удастся. До тех пор, пока мы не поймем, какое жизнеустройство мы хотим построить, какая в нем будет система ценностей, мы будем подобны в своих действиях слепым котятам, способным лишь слабо барахтаться в бурном потоке. Разрушительное для Природы и Человека общество потребления выводит человечество на плато, о котором я говорил, ведет к коллективному самоубийству. Только нащупав пути перехода от «иметь — значит быть» к «творить и созидать», мы можем надеяться на преодоление кризиса.

А.И. Фурсов:

— Реплика. У Маркетти был предшественник — наш соотечественник, но его мало кто знает. Николай Пэрна. Он был то ли убит, то ли умер в 1918 году в Белой армии. Этот человек, врач по профессии, занимался разными проблемами: биоритмами организма, циклами творчества, феноменом сна. Его концепция творчества заключается в следующем: каждые шесть лет и девять месяцев меняется полностью состав крови, и на время этой смены приходятся пики творчества.

Почему я об этом вспомнил? Пэрна считал, что цикл, который завершается в 38–40 лет, — это в большинстве случаев финал, и на следующий цикл, о чем говорит Маркетти, мало кто перескакивает. Но если перескок происходит, то это полностью меняет творчество, происходит перезагрузка матрицы. Это, например, Гоголь, который сжигает «Мертвые души».

Игорь Юрьевич Сундиев:

— То, что сейчас происходит, — это необходимость. Что такое современный кризис? Тут уже прозвучало это слово, которое, на мой взгляд, все объясняет. Кризис эволюционный. Причем эволюционный в полном смысле этого слова. Потому что и социум, и все компоненты этого социума, и человек достигли той стадии, когда дальше по старым направлениям они развиваться не могут. Дальше даже не тупик, а смерть. Все. Социум дошел до состояния начинающегося саморазрушения. Биологические системы тоже дошли до патологии, которая приводит просто к суициду. Если брать действующую экономическую систему, то она вся основана на «горизонтальной» экспансии, она ограничена поверхностью Земли, потому что за ее пределы социум выходить отказался. Почему, это отдельная и очень интересная тема.

Так вот, получается, что вся ситуация, которую мы обсуждаем, — это наложение эволюционных компонент друг на друга.

Во-первых, к 70 годам XX века доступные физические ресурсы развития этой модели на планете Земля были исчерпаны, а сама ситуация осознана специалистами как критическая. Именно этот, совершенно справедливый вывод группы Д. Медоуза послужил основой новой, криптократической глобальной политики. Позиция Римского клуба осуждалась, критиковалась, но легла в основу мировой политики. Однако вместо ожидаемого массами и пропагандируемого СМИ продвижения в ближний космос началась практическая реализация информационных технологий, позволившая перебросить вектор экспансии в виртуальность (создания Интернета, виртуальной экономики и «суррогатных активов»). В качестве бонуса — бурный рост виртуальной «космической экспансии» в кино и компьютерных играх. Однако в условиях сохранения старой модели развития виртуальные изыски выполняют для экономики роль не лекарства, а галлюциногенов. Усиливает остроту проблемы оформившаяся «глобализация», делающая практически бессмысленной и преступной любую крупную акцию по переделу рынков.

Именно поэтому аналогии с предыдущими капиталистическими кризисами 1896 и 1928 годов некорректны, так как в оба эти периода ресурсов «горизонтального» развития оставалось вполне достаточно. Именно поэтому надежды на быстрое нахождение рецептуры выхода из кризиса «по аналогии» наивны.

Экономическая «экспансия в виртуальность», основанная на финансово-информационных технологиях создания «суррогатных активов», требовала изменения правовой базы хозяйствования и нормативно-ценностной среды граждан (прежде всего — обоснования возможности и желательности использования необеспеченных бумаг в качестве платежных единиц). Естественный путь подобных изменений долог и противоречив, результат же требовался быстро. В качестве основного средства модификации общественного и индивидуального сознания стали использоваться манипулятивные технологии в СМИ; PR-технологии не просто легализовались, а стали одними из наиболее востребованных в меняющемся обществе.

Традиционная инертность правовой системы не позволяла трансформировать ее достаточно быстро, поэтому основным механизмом административной поддержки «виртуальной экономики» стала коррупция. В наиболее «продвинутых» атлантических странах большая часть коррупционных операций была легализована в виде «лоббизма». Экономические структуры, не успевшие легализовать свои действия с «новыми финансовыми активами», стали объектами публичной критики и экономического шантажа.

Лавинообразно нарастающая «токсичность» результатов «экспансии в виртуальность» последних двадцати лет (давление на реальный сектор неограниченно увеличивающейся денежной массы из «виртуальной экономики») требует в настоящее время принятия незамедлительных мер для спасения всей экономической системы от коллапсирования, а социума — от череды социальных революций.

Строго говоря, для экономического спасения существующей цивилизации в ближайшие годы в первую очередь необходимо лишение мировой финансовой системы роли самостоятельного субъекта и «восстановление» ее в качестве обеспечивающего компонента экономической системы (а фактически речь идет о социальной революции нового типа — глобальном лишении значительной части криптократической элиты ее правящего статуса).

Первичная тактическая задача — «сжигание» накопившейся массы необеспеченных финансовых ресурсов, которые практически в десять раз превышают допустимый уровень. В новейшей истории известны два способа эффективного «сжигания», апробированные в 1896 и 1928 годах, — мировые войны и социальные революции. Необходимо подчеркнуть, что в нынешних условиях и войны, и социальные революции могут рассматриваться лишь как СРЕДСТВО «РЕАНИМАЦИИ» ФИНАНСОВОЙ СИСТЕМЫ, а не как средство выхода из кризиса в целом.

Во-вторых, есть достаточно веские основания полагать, что развертывание финансово-экономической фазы нынешнего кризиса не случайно совпало по срокам с пророчествами глобальной катастрофы («проблема 2012 го — да»), активно тиражируемыми в мировых СМИ с середины 90-х годов прошлого века. Суть пророчеств: на рубеже 2010–2011 годов на Земле разразится цепь геоклиматических катастроф, пик которых придется на 2012 год.

В качестве основных причин называются: аномальное повышение солнечной активности, гравитационные возмущения в центре Галактики, столкновение с астероидом. Результатом катастрофической деятельности будет уничтожение большей части человечества и затопление традиционных «культурных очагов» (Япония, Великобритания, большая часть Европы и Средиземноморского побережья). Если основное содержание пророчеств совпадает практически во всех источниках (цепь геоклиматических катастроф, меняющая привычный ландшафт Земли, и сохранение ограниченного числа «носителей цивилизационных знаний»), то деталировка (что, где, когда и в каком количестве) разнится, как и подобает, в зависимости от идеологических пристрастий. В качестве основного эзотерического аргумента, подтверждающего именно данный сценарий, указывается, что именно в этот период Эра Рыб сменится Эпохой Водолея, а календарь майя заканчивается на 2012 году.

Манипулятивная раскрутка «проблемы 2012 года» уже дала колоссальный рост эсхатологических трансформаций общественного сознания США, большинства староевропейских стран. Наиболее характерными работами, которые обсуждаются, в том числе в научном сообществе, можно назвать: Джозеф Лоуренс «Апокалипсис 2012: научное исследование конца цивилизации»; Эндрю Смит «Революция 2012: подготовка»; сборник «2012: возвращение Кетцалькоатля». Огромную популярность в эзотерической блогосфере Рунета получили различные толкования Откровений Иоанна Богослова. В нашей стране подчеркнуто ажиотажное внимание к «пензенским затворникам» (весна 2008 года) со стороны СМИ напоминало уже не пропаганду, а прямой инструктаж по «святому спасению». Выступления госчиновников по поводу эсхатологических опасений граждан имели, как всегда, противоположный результат.

Если считать, кому выгодно создание и раскрутка «проблемы 2012», то в первую очередь всплывает реализация проекта «золотой миллиард». В таком случае масштабность и качество раскрутки «проблемы 2012 года» должны свидетельствовать о том, что реализация некой важной составной части проекта «золотой миллиард» вступила в завершающую фазу, а эсхатологическая трансформация общественного сознания должна выполнить роль демпфера грядущего (неизбежного!) ксеношока у большинства оставшегося населения.

В-третьих, единственной реальной альтернативой «горизонтальному» развитию является развитие «вертикальное», то есть не просто смена одной экономической модели на другую, а реальная смена векторов развития человеческих цивилизаций. На практике «вертикальное» развитие означает естественную или искусственную интенсификацию свойств и качеств как отдельного человека, так и социальных организмов, позволяющую им на новом уровне взаимодействовать с Природой. Тема достаточно традиционна для канонических религий, философии, орденских практик и современной литературы, являющаяся, по сути, развитием древнейших мифологических представлений о различии генезиса живущих на Земле людей («сыны Неба» и «сыны Земли», люди с животным либо растительным генезисом). По мнению большинства исследователей этой проблемы (Л.Б. Тренч, Ж. Санди, М. Котрелл, О. и С. Бузиновские, Б. Муравьев и др.), снивелированные по мере социализации внешние признаки людских популяций останутся таковыми до момента формирования реальной угрозы существования человечества.

При достижении терминального уровня угрозы начнут реализовываться наиболее глубинные генетические программы, и люди с разным генезисом приобретут разные свойства, обеспечивающие выживание их популяции. При этом по одной версии части разделившегося человечества начнут войну за ресурсы, по другой — отличия окажутся настолько велики, что ресурсные поля различных человеческих популяций просто не будут пересекаться друг с другом. Начавшийся кризис и накопившиеся реальные угрозы омницида послужили пусковым механизмом трансформации людей, которая в зависимости от социокультурных условий может идти по одному из двух направлений.

Первое: внешне спонтанная ускоренная эволюция отдельных людей, выражающаяся в формировании у них экстраординарных способностей мышления и взаимодействия с другими людьми. Речь идет как о рождении детей с экстраординарными способностями, так и о своеобразной инициации экстраспособностей у взрослых людей (как правило, после перенесенной смертельной опасности, болезни). Далее — естественная консолидация людей с «вертикальными» способностями в социальные общности (формы — от религиозных общин до ситуативных творческих коллективов), что должно дать самим индивидам качественный прирост возможностей и социальную защиту, а также обеспечить постепенный переход социума от технократического к биосоциальному типу развития. Косвенным признаком практической реализации этой тенденции может служить глобальная PR-компания относительно детей «индиго».

К настоящему моменту в популярной литературе описаны три модели (сценария) реализации этой тенденции. Модель «мокрецы»: ускоренная эволюция проявляется внешне как физическое заболевание, уродующее внешний вид, но наделяющее homo novus сверхспособностями, позволяющими ему не только активно противостоять остальной части человечества, но и выбирать из него годные к последующей трансформации индивиды (А. и Б. Стругацкие «Гадкие лебеди»). Модель «людены»: ускоренная эволюция происходит довольно незаметно, стимулируется лишь способность самостоятельно жить вне Земли. Сформировавшись, «людены» покидают Землю, так как становятся существами космического масштаба (А. и Б. Стругацкие «Волны гасят ветер»). Модель «Шамбала»: спонтанная ускоренная эволюция формирует у человека особые качества, которые делают его заметным в «астральном» пространстве и неадекватным для окружающего социума.

Специальные службы по «астральной» пеленгации обнаруживают подобное «новообразование», изымают его из привычного социума и доставляют в уединенное место (Шамбалу), где ранее появившиеся homo novus способствуют развертыванию его свойств и качеств. Контакты со старым окружением прерываются. Человечество остается поставщиком кадров для цивилизации homo novus, других форм взаимодействия не предусмотрено.

Второе направление: искусственное (техногенное) форсирование эволюции с целью получения homo novus с заранее заданными качествами. Тенденция имеет многовековую традицию с богатыми орденскими корнями. В двадцатом веке формирование нового человека (не в пропагандистском, а практическом смысле!) становится государственной задачей в Германии и Советском Союзе. В Германии основным разработчиком был «Аненербе», в Советском Союзе — Институт крови, Институт экспериментальной медицины и Институт мозга. Судя по тому, что после Второй мировой войны в советских исследованиях планка была резко понижена до форсирования боевых возможностей, homo novus оказалось невозможно вмонтировать в существующие социальные рамки из-за трансформации ценностно-ориентировочной базы и полного его выхода из-под всех форм контроля.

Дальнейшие пилотные исследования на базе биохимии и электромагнитных излучений (в США и Советском Союзе), по многочисленным косвенным данным, подтвердили бесперспективность этой работы для государственных систем. В настоящее время существует масса публикаций о том, что эта тенденция реализуется частными корпоративными структурами в интересах криптократических элитных групп на базе генноинформационных технологий. Нарастающее год от года финансирование этих работ, сопоставимое по размерам с бюджетами средних европейских стран, говорит не только о внимании к этой проблематике, ной о достигнутых реальных результатах. Предполагается, что уже полученная расшифровка генома явится лишь базой для овладения технологиями рекомбинации генотипа (переконструирования человека), а формирование глобального банка генокодов человечества даст возможность прямого управления каждым, чей генокод известен. Срок реализации этих разработок намечен в течение ближайших лет.

Таким образом, современные формы реализации второй тенденции предполагают искусственное формирование элитных групп, состоящих из индивидов с форсированными эволюционными качествами, прямо управляющие «нефорсированными» человеческими сообществами. Так как генно-информационное управление может быть реализовано через внутренние побуждения самого управляемого индивида, то этой группе нет необходимости постоянно демонстрировать свою роль, достаточно осознавать и проявлять себя некими «крипто-демиургами».

Прогнозирование неизбежных проблем (социальных, культурных, псхологических, правовых ит. п.) на начальной стадии перехвата управления «крипто-демиургами», судя по всему, и породило «проблему 2012 года» как своеобразную систему маскировочно-устрашаюших мероприятий в начальной стадии установления «нового мирового порядка». Успешность реализации данного проекта вызывает большие сомнения именно в силу непредсказуемости трансформации ценностноориентировочной сферы генно-форсированных персонажей.

Необходимо понимать, что трансфомации по первому и второму направлениям уже РЕАЛИЗУЮТСЯ. Применительно к первой линии в нашей стране можно указать, что число «пропавших без вести» (минус неопознанные трупы, минус явные коммерческие побеги и убийства) растет год от года и составляет многие десятки тысяч человек.

Это значит, что в ближайшие годы выхода из финансово-экономического кризиса человечество явно или не явно будет делиться на две слабо соприкасающиеся части: тех, кто «уйдет вверх», и тех, кто останется внизу. Основное различие представителей этих частей будет не столько в уровне способностей, сколько в ценностях, моральных системах, смыслах деятельности. Критерии разделения на «новых» и «старых» в данный момент не ясны, они определяются не волей конкретного индивида, а судьбой (в первом варианте), или волей элитарного сообщества (во втором). Это значит, что сложившиеся традиционные социумы будут довольно длительное время активно перекомбинироваться (в них будет искусственно активизирована вертикальная и горизонтальная мобильность в ходе экономических и социальных катаклизмов), но оставаться «родильными домами» для homo novus. Первая линия предполагает мирное (может даже — взаимополезное) сосуществование разделяющегося человечества. Вторая — паразитирование «технотронных Демиургов» на остальном человечестве. Фактически вторая линия в ее нынешнем воплощении — это вертикальное движение вниз, в сторону инферно.

В-четвертых, выход из нынешнего кризиса — переход на новую «вертикальную» модель экономического и социального развития для «новой» и «старой» частей человечества — процесс довольно длительный в историческом плане, ибо предстоящий масштаб перемен сравним разве что с неолитической революцией. Для «остающегося» человечества выход из кризиса — это болезненная переориентация с технотронного на биосоциальный путь развития общества, мышления, образа жизни; смена вектора экспансии (на внешний или внутренний Космос).

Настоящее преимущество получит тот, кто сумеет первым предложить новые смыслы и ценности как всей жизни, так и практической деятельности (в виде мифа, идеологии, системы верований). В экономике несомненное преимущество в ближайшие годы получит тот, кто уже имеет, развивает и способен внедрить «закрывающие» технологии. Но полноценная реализация этих преимуществ будет возможна при формировании и внедрении качественно новой государственной идеологической системы, превышающей духовный потенциал и либерализма, и коммунизма.

В-пятых, перспективы для России складываются в соответствии с русским народным фольклором. Многое из того, что однозначно считалось нашим недостатком, в нынешних условиях может обернуться нашим достоинством. Так, большинство технотронных направлений, в развитии которых мы безнадежно отстали, оказались тупиковыми линиями, зато «закрывающие» технологии в нашей стране активно и успешно развивались, но не внедрялись.

Наша слабая включенность в мировое хозяйство оберегает нас от первой острой фазы разрушения глобальной интеграции. Мы почти сохранили свои природные ресурсы и не тратили сил на восстановление уже не нужного в его нынешнем виде промышленного потенциала. У нас остался многовековой исторический опыт мобилизационной экономики. И наконец, традиционная неэффективность нашего управленческого аппарата в нынешних условиях — скорее благо, чем беда. Ему (управленческому аппарату, как и всей нынешней российской «элите») не хватает ясного понимания происходящего, поэтому она яростно спасает то, что должно отмереть, растрачивая на это последние ресурсы, искренне веря, что тем самым сохраняет свое элитарное положение и потребление. И это не злой умысел, а безусловное следование монетаристской теории и практике, которой они тщательно учились в Оксфорде и Кембридже.

В самое ближайшее время российской экономике, как и обществу в целом, необходим шоковый стимул, позволяющий сделать вертикальный рывок в физическом плане и сбросить обветшавшие психологические уклады. Последствием такого шокового стимула может стать начало реализации амбициозных национальных проектов типа «Транспортный крест» и «Русский космос», имеющих давнюю и очень качественную проработку.

Основным содержанием этих проектов, кроме создания качественно новой транспортной инфраструктуры и промышленного освоения ближнего космоса, является развитие и распространение на своей и прилегающих территориях «закрывающих» технологий, позволяющих начать процесс по отклонению цивилизационного вектора от технотронного к биосоциальному пути и получить несомненные конкурентные преимущества в момент наиболее глубокой фазы глобального социально-экономического кризиса. По оценкам экспертного сообщества, эта фаза наступит в период 2012–2020 годов.

При сохранении же нынешней тенденции (по собственному элитному разумению или рекомендации «старших товарищей») в экономике неизбежно сокращение сферы государственного регулирования и резкий рост «серой» (паракриминальной) и «черной» (криминальной) экономических областей, что станет необратимым уже в обозримом будущем. Это, в свою очередь, неизбежно вызовет внешнюю уязвимость позиций страны в целом, что проявится в стимулировании экстремистской среды, взрывном росте террористических атак. Во внутренних отношениях это ужесточение передела собственности между «элитарными» группировками и блокирование так необходимого перехода на мобилизационный режим не только экономики, но и страны в целом.

Второй шаг — стимулирование «вертикального» развития российских граждан — в настоящее время можно сделать, только противопоставляясь насаждаемой от лица государства системе образования и поддерживаемым государством СМИ. Фактически это уже происходит во многих регионах страны. Моральнонравственное и смысловое противопоставление «вертикально» формирующихся граждан и противоположной не только им, ной большинству населения страны правящей элиты неизбежно приведет к «нейтрализации» элиты (как наименьшему моральному злу) без социальных катаклизмов. Как вариант — создание нового туристического комплекса «Рублево-Успенский заповедник олигархов», огороженный пятиметровым забором израильского производства.

Таким образом, в ходе развертывания перехода к новой модели экономического и социального развития у России есть все шансы возглавить «остающуюся» часть человечества и стать основным центром взаимосвязи с «верхней» его частью.

Марианна Анатольевна Кочубей:

— Нет нужды подтверждать, что индикаторами состояния социума являются образование, медицина. Третий несомненный индикатор — состояние безопасности. Я буду опираться на определенные концепты и факты, которые складываются именно в системе безопасности, находящейся по большому счету в глубоком кризисе. Я далека от мысли, что это специфичная российская проблема. Нет. Кризис систем безопасности в концептуальном смысле поразил практически все государства. Доказательство этому — нарастающая секьюритизация практически во всех странах.

Ограничения эффективности системы безопасности идентичны ограничениям в экономике. Это — конечность территорий и ограниченность биологических возможностей человека. Это ставит под сомнение тезис господина Делягина о биологизации социума. Я считаю, что биологизация социума в связи с очень сильным проседанием сетки безопасности будет сводиться в ближайшие 20 лет не к «апгрейду» человека, — хотя мне эта идея очень нравится, — она будет сведена к архаизации человека. Я так вижу эту картину, хотя мне лично «апгрейд» близок и более интересен.

В связи с этим у меня несколько тезисов, которые касаются перспектив состояния безопасности — именно в контексте цивилизационного кризиса, который я понимаю ровно так же, как и большинство присутствующих, что облегчает мою задачу.

Первое. Я отчетливо фиксирую, и не боюсь об этом говорить на самых разных площадках, дистрофию легальных управленческих технологий в сфере безопасности. Я умышленно употребляю весьма жесткий термин. Речь идет именно о дистрофии. В результате — как внешнюю картинку — мы имеем увеличение теневого поля управленческих технологий. Пример — сама постановки задач в борьбе с терроризмом. Руководители антитеррористических структур в публичных выступлениях довольно часто стали не оговариваться, а именно проговариваться, когда ставят задачи по выявлению и уничтожению террористов. Ликвидация — это и есть теневая технология.

Итак, звучит слово «ликвидация». Почему не предание суду? Извините, а где легальные, апробированные правовые механизмы? Это к вопросу о том, что нарастают теневые технологии. Это и есть индикатор и маркер дистрофии легальных управленческих решений. То есть легальные решения в системе безопасности не работают или работают неэффективно. Соответственно, для эффективного решения вопроса целесообразно прибегнуть к теневой технологии. Это очень серьезная позиция, и от нее зависят другие вещи, особенно в условиях цейтнота при нарастании критичных угроз самой системе безопасности.

Второе. Фиксируется неадекватность теоретических моделей и концепций безопасности. В условиях резкого изменения геополитической ситуации, катастрофически нарастающего экономического кризиса и переформатирования списка ключевых акторов мировой геополитики совершенно неадекватной выглядит концепция военной безопасности России. Господин Овчинский ознакомился с концепцией общественной безопасности и тоже остался недоволен. Была глубокая скорбь в глазах, когда вы рассказывали об этом. Эта неадекватность, на мой взгляд, вызвана непониманием того, что стандартные легальные управленческие технологии — особенно в сфере безопасности — уже не работают. Из-за этого концепт перестает выполнять свою функцию.

Третье. Происходит очевидная регионализация центров силы. Это — прямое отражение экономической регионализации. Прежде всего, речь идет сейчас о переформатировании центров притяжения этих сил. Очевидно, что НАТО отныне является не единственной и, пожалуй, на самом деле не самой серьезной площадкой. Центром регионализации силы становится Пекин — это очевидно. Если сегодня его взоры обращены на Юго-Восточную Азию, то государства Центральной Азии для Пекина — это тыл. Китаю здесь нужны тишина и покой. Поэтому с точки зрения безопасности прогнозируются максимальные действия Китая по успокоению ситуации в Центральной Азии. Как они это будут делать? Я не очень хорошо это понимаю. У них есть проблема Пакистана и порта Гвадар. Это — нож в спине Китая, который постоянно будет вращаться. В условиях кризиса это — самостоятельный тренд, который обеспечит эффект раскачивания региональной и мировой безопасности. Решаться проблема будет региональными силами.

Четвертая позиция. На мой взгляд, при форматировании новых способов управления безопасностью будут задействованы ментальные модели. Почему я делаю такое утверждение? Концепция информационной безопасности армии Китая содержит ключевую задачу не допустить проникновения врага в ментальное поле китайского солдата. Это очень серьезная позиция. Она отражает понимание китайским руководством современных технологий дестабилизации и ведения войн. Соответственно, ментальность будет самым активным образом задействоваться в формировании как концепций дестабилизации, так и концепций безопасности. Здесь я с господином Делягиным согласна. Это тоже технологии управления.

Среди неприятных вещей — архаизация концепта управления на региональном уровне. Элементы архаизации технологий управления отчетливо просматриваются в государствах Центральной Азии. После того как был свернут цивилизационный проект под названием «СССР», в Центральной Азии вертикальную модель управления сохранил только Казахстан. Казахстан создавался на основе военизированной культуры и, соответственно, культуры управления чингизидов. Вертикаль военной власти осталась в подкорке национальной памяти. А те народы, которые стали государствообразующими по другим площадкам Центральной Азии, — не чингизиды. В их ментально-исторической памяти сохранилось родо-племенное устройство и технологии «горизонтального» управления. Кровь и почва — вот два культурных кода, которые сохранились и четко работают, например, в Киргизии. Точно такая же ситуация в Пакистане. Другие цивилизационные коды там эффективно больше не работают, разве что применительно к конструированию «внешних картинок» управления. Соответственно, когда нам государства Центральной Азии показывают институциональные элементы безопасности, то надо ясно понимать — это муляж. Управление выстраивается не по «вертикали», как исторически принято, например, в России, а по «горизонтали». За исключением Казахстана.

Реплика:

— При этом сам Назарбаев не чингизид, а из рода чибашты.

М.А. Кочубей:

— Там лоскутное одеяло. Но высшая этническая страта, ядро нации всходит, конечно же, к чингизидам. У меня была возможность с этим ознакомиться. Ментальность «вертикали» государственного управления, корни которой исторически связаны с военизированным типом управления, присутствует у всех казахов. Они, на самом деле, в коротком разговоре не питают иллюзий по поводу длины собственной государственности. Чингизидское происхождение компенсирует эту ситуацию, тем самым позволяет нам говорить с ними на одном языке. Например, с Киргизией, Узбекистаном и Таджикистаном нам не придется говорить больше на одном языке.

Архаизация системы безопасности, которая нами, европейцами, воспринимается как проваленная, создала совершенно другой смысловой рельеф в системе безопасности. Я умышленно не прибегаю к эмоциональным оценкам типа «хорошо — плохо». Важно, чтобы система функционировала. И она, кстати, так или иначе функционирует. Но при этом возникает проблема коммуникаций. Одна сторона оперирует культурным управленческим кодом «кровь и почва», другая — культурным кодом «централизованная власть», «пирамида власти». Для одной стороны важно этническое или клановое происхождение субъекта политики и управления, для другой — его собственные качества, позволяющие занять то или иное место в управленческой иерархии или возглавить ее. Наши олигархи столкнулись с этой проблемой, пытаясь наладить бизнес в государствах Центральной Азии. Дерипаска в интервью так и говорил: «Я так и не понял, с кем там разговаривать». Переводчика культурных кодов рядом не оказалось. Точнее, не была осознана необходимость перевода культурных кодов, и не была поставлена такая задача.

На площадке Центральной Азии это существенно. Потому что, на мой взгляд, перекройка мира сегодня идет именно там. Там основные ножницы выстраиваются.

Следующее. У меня есть впечатление, что государство утрачивает инстинкт власти. Я это вижу повсеместно. И этот индикатор выглядит просто пугающе. Мы имеем утрату инстинкта, когда выстраивается фанера вместо здания государственности и когда предлагаются безнадежно морально устаревшие концепты обеспечения безопасности. Имитационные проекты вместо реальных опор государства. Кургинян называет это симулякрами постмодерна. Поиск новых управленческих технологий идет — если вообще идет — исключительно путем перебирания тех инструментов, которые уже перестали быть эффективными. Михаил Геннадьевич совершенно прав, когда говорит, что поиск новых идей в системе управления и в системе безопасности государства идет «под фонарем». Но площадка «под фонарем» уже вытоптана. Искать надо не «под фонарем», а там, где спрятано.

Просматривается такой серьезный тренд в управлении, как дегуманизация системы безопасности. Лет на 20–30, на мой взгляд, он сохранится. Это не ядерное оружие, которое пацифисты описывают как самое негуманное и опасное. Ядерное оружие как раз и есть основной залог общей безопасности. Дегуманизация системы безопасности заключается в такой очевидной вещи, как создание и использование неконвенционального оружия — мы говорим о психотронном и так далее. Речь идет о средствах, которые запрещены всеми конвенциями, но разрабатываются всеми военными НИИ. По счастью, у нас была «подушка запаса» относительно такого оружия. Поэтому провал в оборонке и продолжающееся ее проседание, конечно, могут быть не так заметны. Хотя на самом деле ситуация уже угрожающая. Мы на порядок отстаем в разработке неконвенционального оружия. Кстати говоря, интенсивность разработок в этой области сама по себе указывает на готовность государств повышать эффективность решения военных вопросов за счет перехода к нелегальным, теневым технологиям.

Дегуманизация безопасности в военной сфере также связана с нарастанием уровня потерь среди некомбатантов. Если в Первую мировую войну потери некомбатантов составляли 5–7 % от всех военно-боевых потерь, то сегодня войны в Ираке и в Афганистане показывают, что некомбатантов гибнет до 80 %, а все остальное — действительно боевые потери. То есть технологизация системы и машины войны приводит к резкому повышению потерь среди мирного населения. И тогда война действительно становится крайне негуманным делом. Я считаю, что нужно поставить вопрос о том, что война в наши дни выступает как средство утилизации людей. Если вы говорите сегодня о том, куда девать вот эту массу, — как вы ее называете? «Трущобные люди?». Речь идет о том, что война — как это ни парадоксально — будет являться совершенно реальным и несомненным механизмом социальной утилизации. Михаил Геннадьевич обозначил процесс именно таким термином — «социальная утилизация». Вне всяких сомнений — с помощью и посредством войны.

И здесь есть один существенный момент — произошла приватизация войны. Это тоже мировой тренд. С этим нельзя не считаться. Приватизация войны — явление концептуальное. Если мы с вами пытаемся просмотреть параметры мирового будущего, хотя бы в среднесрочной перспективе, то можете не сомневаться. Тренд приватизации войны очень существенно повлияет на качество социальных отношений, особенно в условиях их архаизации. Да, приватизация насилия.

А.И. Фурсов:

— Приватизация войны — это одна из частей приватизации насилия.

М.А. Кочубей:

— Согласна. В связи с этим, я бы хотела высказать свои соображения о том, как могут выглядеть системы управления безопасностью в ближайшем будущем. Это — очень общие соображения. Понятно, что требуется детализация.

Во-первых, системы управления безопасностью в условиях выхода из кризиса, а точнее перехода общества в другое состояние, будут региональными. В лучшем случае — субрегиональными. Не будет никакой глобальной системы безопасности. Это невозможно, слишком велики коллизии интересов региональных игроков. В это я не верю и не вижу никаких для этого предпосылок. Эти системы будут очень жестко репрессивными. Что в принципе опять же означает архаизацию и возврат на устойчивые и апробированные формы управления. Будут работать очень простые механизмы. Грубо говоря, после ядерного взрыва гарантированно выживают крысы и тараканы. Это будет работать.

Не факт, что системы управления безопасностью будут замкнуты на государство. Мягко говоря, это не так. Более того, я уверена, что, если ничего не изменится в экономике и саммиты «большой двадцатки» останутся пустой болтовней, серьезные контуры безопасности будут совершенно легально замкнуты на частные военные компании. Америка нам уже показывает такие образцы — «Халибертон», Black Water ит. д. Они нам продемонстрируют такие образцы безопасности, что мы вздрогнем. Собственно, Ирак и Афганистан уже содрогнулись.

Сегодня думающие военные нам говорят о том, что войны по Клаузевицу больше не будет. Это действительно так. Серьезной, большой войны между ведущими государствами или их коалициями больше не будет. Танкового сражения под Прохоровкой и рытья окопов вокруг Москвы ожидать, скорее всего, не надо. Будет война государств с негосударственными акторами.

Но государства сегодня находятся в ступоре. Я имею в виду острый дефицит идей обеспечения безопасности в этот цивилизационный переход. С кем государство собирается бодаться своими армиями? С частными военными компаниями? Так там нет даже правового режима. Они вообще находятся в «сером», теневом поле.

Я вернусь к тезису, который обозначила в самом начале. Дистрофия управленческих технологий в сфере безопасности капитально увеличила сектор теневых технологий, и частные военные компании как раз являются основным игроком в этом секторе. Это очевидно.

Господин Делягин вспомнил легендарную ленинградскую группу ГИРД — Группа Инженеров, Работающих Даром. Не знаю, как вы ее будете комплектовать. Я готова работать даром. Потому что считаю такую работу хорошей.

Реплика:

— За идею. Не даром, а за идею.

М.А. Кочубей:

— Да, правильно. То, что я здесь услышала, заставило уточнить некоторые собственные суждения. Пределы эволюции — это самый важный философский вопрос. Я не знаю, что происходит там с Божиим промыслом, — каким образом он устанавливает нам пределы эволюции. Но история показывает, что на эволюционном подъеме всегда внезапно обнаруживаются «шлагбаумы», и человечество оказывается или остановленным, или даже отброшенным назад. То инквизиция, то экологический коллапс. Ближайший «шлагбаум», который мы встретим, — это война. У меня по этому поводу иллюзий нет. Война масштабная или серия серьезных локальных войн. В террористическом профиле — совершенно верно.

В 1947 году Иосиф Сталин, выступая перед выпускниками военных училищ, совершенно прямо сказал, что ближайшие войны не будут войнами за территории, а будут войнами за ресурсы. Это — первая позиция. А вторую позицию в этом же 1947 году в одном из своих обращений к нации озвучивает господин Черчилль. Он говорил, что в ближайшие годы не будет войн государств и армий. Это будут войны террористического профиля. Откровенно говоря, всю литературу по террологии, созданную после этих заявлений, можно смело сдавать в утиль.

Другой вопрос — что сегодня подпадет под террористический профиль? Из 15 тысяч терактов в мире, которые ежегодно фиксируют Госдеп США и ООН, за 9 тысяч никто не берет на себя ответственность. А ведь из категории «хорошо известно» следует, что терроризм всегда демонстрационный, открытый, всегда выдвигаются какие-то требования. Есть мнение о том, что терроризм театрален. Убедите меня в том, что 9 тысяч взрывов и локальных боевых действий, в которых неизвестна одна из сторон, — это терроризм. На самом деле это ложный терроризм, ложные мишени. Это имитация терроризма, дымовая завеса. Сегодня терроризм, я имею в виду те самые 9 тысяч фактов с неизвестными акторами, — это способ решения геополитических задач. И решаются они под прикрытием терроризма. Оставшиеся 6 тысяч фактов — это реальный терроризм. Даитос оговорками. Ложная мишень под названием «международный терроризм» создана, она выполняет свои функции. Поэтому, когда взрослые люди всерьез обсуждают вопросы борьбы с глобальным международным терроризмом, то я, кроме изумления, ничего не испытываю.

Михаил Геннадьевич, сделаю отступление. Я должна вас предостеречь. Гендерные решения в создании новых управленческих решений, о которых вы со свойственной вам мягкостью и гуманизмом говорите на первых страницах своего доклада, — это безусловная угроза цивилизационным проектам. Поверьте мне. Мир создан мужчинами и для мужчин. Все так называемые гендерные проекты — это, с одной стороны, еще одна ложная мишень, а с другой весьма эффективный инструмент для дезориентации и дестабилизации традиционного общества.

М.Г. Делягин:

— Я думаю, что пора подвести короткие итоги. Очень важно учитывать теневые аспекты управления. Потому что эти системы управления тоже определяют ход и организацию общества. Они

меняются и расширяются. Вообще, система и структура общества как совокупности ценностей и систем управления — и то, и другое меняется сильно. Изменения того и другого мы не улавливаем.

Существенно и то, что во всем мире происходит огромная архаизация человеческого общества, о чем здесь уже говорили. Капитализм напоминает античную цивилизацию: как и она, он создал себе огромную периферию, и вроде бы он должен быть ею смыт. Будет ли он ею смыт или уничтожит ее человеческую массу и превратится в совокупного сеньора в отношении уцелевших, — это вопрос технологий. Сможет ли он создать такие технологии? Сможет ли он их осуществить на практике? Вопрос остается открытым. Другой открытый вопрос заключается в том, изменится ли человек, вернее — в каком на — правлении он будет меняться, каким образом и с какими осознаваемыми им самим целями (которые, скорее всего, будут верными лишь частично, а то и полностью ложными, ибо познаваемость мира снижается)?

Социальные механизмы, как мы видим сегодня, блокируют развитие человечества очень давно и очень жестко будут блокировать дальше, однако они не позволяют перейти миру на другой уровень человеческого развития. Сомнут ли они технологии, остановив технологический прогресс, или же, как почти всегда бывало раньше, технологическое развитие взорвет эти социальные механизмы?

И наконец, последнее: мне очень нравится, что практически все экономисты сошлись во мнении, что нынешний кризис не является экономическим. Поэтому он, наверное, является единственным делом, которым могут заниматься современные экономисты.

Приложение 2. Что должен сказать России ее президент в первую очередь

Граждане России!

Катастрофа на Саяно-Шушенской ГЭС, вне зависимости от ее конкретных причин и виновных, подводит итог длительного периода истории нашей страны.

Не могу назвать этот период «развитием» — это время деградации. Устройство не только государственного аппарата, не только экономики, но и всего общества жестко ориентировано не на созидание, но на проедание, растранжиривание, проматывание, а во многом и на разрушительное разворовывание «советского наследства». Это бесценное наследство заключается не только в промышленности и инфраструктуре, ной в культуре, социальной сфере и общественном здоровье, созданных советской цивилизацией.

Кто виноват в этом, кто и почему энергично и изобретательно направлял нас именно по этому пути, — отдельная тема. Главное не в них — главное в нас: Россия не пошла бы по этому гибельному пути, если бы по нему не пошли мы, большинство российского народа, — все вместе и каждый в отдельности. Часть вины за более чем 20-летнюю деградацию, за продолжающуюся национальную катастрофу, прикрытую фиговым листком разговоров о «демократии» и «рынке», которых как не было, так и нет, лежит на каждом из нас.

На каждом, кто не сопротивлялся изо всех сил сложившемуся паразитическому устройству нашего общества и нашего государства, кто соглашался с ним, принимал его и подчинялся ему, — не так уж и важно, с удовольствием или нехотя.

Время существования, а точнее, разложения этого паразитического устройства заканчивается не потому, что власть одумалась, и не потому, что народ принудил ее к ответственности.

Это время заканчивается по иной причине: объект нашего паразитирования, «советское наследие», завершает технологический цикл своего существования. Оно распадается на глазах как в силу естественно-исторических причин, так и в силу разрушительного безудержно — го воровства.

Паразитировать на нем так, как было привычно еще полтора года назад, больше нельзя. Никому.

И сегодня мы, какие есть, со всеми нашими несовместимыми с жизнью в уже близком будущем паразитическими привычками, обязаны решать качественно иные — не сиюминутные, а стратегические задачи. Задачи не паразитирования, а развития, модернизации и в качестве цели нынешнего этапа модернизации — созидания новой российской цивилизации.

Если мы не решим эти задачи, через полвека нас не будет.

Российская цивилизация исчезнет с лица земли, наша территория превратится в пустынные окраины трех соперничающих миров — Китая, Европы и исламского мира, руины наших городов зарастут бурьяном.

Решать задачи модернизации и созидания новой, российской цивилизации будет неимоверно сложно. Нам предстоит бороться не столько с внешними конкурентами и с внутренними преступниками разных сортов, но прежде всего с собственными самоубийственными привычками, накопленными нами за последние 20 лет. Нам предстоит каленым железом выжечь из себя лень, разврат, корысть, трусость и разобщенность.

Бог с ней, с «мировой закулисой», — нашим главным врагом являются наши собственные пороки. Победа над ними, нравственное перерождение, моральная революция — условие нашего выживания как народа, условие сохранения и развития нашей цивилизации.

Эта моральная революция будет непростой, потому что граница между воскрешающей правдой и убивающей ложью проходит не по улицам и не по окопам, но по сердцам каждого из нас.

Няне обещаю ничего ни хорошего, ни легкого, ни комфортного для каждого из нас по отдельности.

Потому что это именно нам — не только «начальству», но и большинству обычных, нормальных людей — предстоит задавить в себе обезумевших зверей, рвущих на кровавые части нашу Родину, и вновь стать ее неотъемлемой частью.

Поэтому сегодня я могу обещать только одно: тяжелый труд ради возрождения России — для всех нас вместе и для наших детей.

Мы должны суметь объединить свои силы на благо наших семей и нашей Родины, ибо Господь творит не сам по себе, но лишь через нас, всех вместе и каждого в отдельности.

//__ * * * __//

Вокруг чего нам объединять свои силы? Стратегические задачи России — задачи, которые нужно решить в течение активной жизни нашего поколения, в ближайшие четверть века — просты.

Первое — модернизироваться: обновить себя и страну, потому что старая модель развития исчерпана полностью.

Вторая — сохранить Сибирь, Забайкалье и Дальний Восток. Мы составляем чуть более 2 % мирового населения и сможем сохранить за со бой 20 % мировых ресурсов, лишь будучи умными, умелыми и энергичными.

Третья — восстановить внутреннее единство России. Чтобы вновь стать одним народом, мы должны преодолеть не только региональные, но и национальные, и социальные барьеры.

Наконец, четвертая стратегическая задача нашего поколения — повысить не только уровень, но и качество жизни. Жить в самом дальнем уголке нашей страны должно быть приятно и уютно, а россияне должны иметь все возможности для раскрытия самых разнообразных талантов, которыми награждает нас Бог.

Эти стратегические задачи — категорический императив нашей жизни на ближайшие четверть века.

Все, что помогает их решению, — хорошо и должно быть реализовано.

Все, что мешает их решению, — плохо.

//__ * * * __//

В качестве первого шага в течение двух лет для решения этих стратегических задач надо реализовать программу-минимум. Ее цель — устранить наиболее грубые, наиболее болезненные диспропорции, вернуться от реформ к разуму и вновь сделать нас нормальным, человеческим обществом.

Первый и главный шаг — гарантирование всем гражданам России прожиточного минимума.

Это не вопрос экономической или социальной политики.

Это совершенно иной вопрос — являемся ли мы людьми и считаем ли мы людьми друг друга.

Прожиточный минимум — экономическое выражение права на жизнь. Если государство на самом деле считает, что его граждане имеют право на жизнь, оно обязано гарантировать им этот минимум.

Он должен быть реальным, то есть учитывать стоимость не только еды, но и лекарств, и жилищно-коммунальных услуг, и транспорта. Он должен различаться по регионам, так как в регионах не только разные уровни цен, но и разный климат, — ав более холодном климате человеку нужно больше одежды, еды и тепла. Наконец, семьям с детьми в регионах с дефицитом населения надо гарантировать не прожиточный, а социальный минимум, обеспечивающий нормальное воспитание и социализацию детей. В более отдаленной перспективе, через три года, надо прийти к ситуации, когда каждый новый ребенок не ухудшает, как сейчас, а улучшает благосостояние семьи.

Вся межбюджетная политика, вся федеральная поддержка региональных бюджетов должна быть подчинена обеспечению прожиточного минимума. Это даст ей конкретную содержательную цель, которой нет сегодня, когда финансовая помощь регионам распределяется в соответствии с анекдотом о средней температуре по больнице.

Регионы, федеральная помощь которым превысит половину их расходов, а также регионы, в которых доля административных расходов превысила предельный уровень, будут передаваться под прямое бюджетное управление Министерства финансов России.

Цена обеспечения прожиточного минимума сравнительно невелика. При сегодняшнем прожиточном минимуме и ценах она составляет около 300 млрд руб. в год. Допускаю, что при пересчете в соответствии с реальными минимальными потребностями россиян эта сумма может вырасти даже до 500 млрд руб. в год. Но только неиспользуемые остатки на счетах федерального бюджета в десять раз выше этой суммы! А кроме того, повышение уровня жизни повысит спрос, простимулирует деловую активность и тем самым принесет в бюджет дополнительные доходы.

Деньги на это у государства есть — не было желания.

Теперь оно появится, а у тех, у кого в госаппарате оно не появится, вместо него появится пособие по безработице.

//__ * * * __//

Второй шаг программы-минимум — модернизация инфраструктуры на базе новых технологий. Инфраструктура — ключевой элемент модернизации, так как определяет деловой климат в стране. И качественное снижение издержек благодаря ее развитию качественно же активизирует хозяйственную деятельность.

Потенциал здесь колоссален. Например, мы теряем столько тепла, что простой ремонт наших теплоцентралей и тепловая изоляция наших домов и цехов могут остановить глобальное потепление.

Важно и то, что инфраструктура, как правило, требует больших и долгосрочных вложений, которые непосильны частному капиталу — ине только нашему, но и иностранному. А это значит, что государство, модернизируя инфраструктуру, гарантированно не вступит в недобросовестную конкуренцию с предпринимателями и сохранит их энергию для роста экономической активности.

Важный источник инвестиций в модернизацию инфраструктуры, в первую очередь коммунальной, — пенсионные средства россиян. Сейчас они вкладываются в фондовый рынок, то есть в спекулятивные игры, и обогащают его профессиональных участников. Эти финансовые спекулянты не имеют обязательств перед будущими пенсионерами и получают свое воз награждение даже при падении котировок и, соответственно, обесценении наших будущих пенсий. Пенсионная реформа служит спекулянтам, а мое поколение, например, оставляет практически без пенсий.

Чтобы гарантировать их, надо инвестировать пенсионные взносы в долгосрочные проекты с гарантированной прибылью. Один из них — модернизация коммунального хозяйства, которую мы качественно ускорим.

Применение новых технологий — это не фронтальные закупки технологий 70-х годов по абсурдно завышенным ценам.

Конечно, на безрыбье и рак рыба, но Россия имеет целую гамму собственных разработок высокой степени готовности, которые опережают сегодняшний уровень даже наиболее развитых стран. Многие фирмы используют эти технологии втихую, чтобы ни с кем не делиться приносимой ими сверхприбылью. Многие технологии блокируются зарабатывающими на издержках, а не на доходах монополиями, как нашими, так и иностранными. Многие изобретатели разрушили свое психическое здоровье в попытках достучаться до чугунных голов наших бюрократов.

Этот технологический потенциал нужно выявить, просеяв «пустую породу», реализовать и коммерционализировать, обеспечив массовое применение этих технологий в нашей стране. А иностранное оборудование — лучше комплектными заводами — закупать надо там, где речь идет о воссоздании чуть ли не заново целых отраслей, например в производстве легковых автомобилей.

Для обеспечения технологической модернизации, помимо Совета по технологиям при президенте, создано Министерство технологического прогресса. На «расстрельную» в случае неудачи должность министра сегодня утром назначен лучший стратегический менеджер сегодняшней России А.Б. Чубайс, задание ему на ближайшие два года с четкой разбивкой по срокам утверждено. Не сомневаюсь, что на этой должности он не огорчит ни свое руководство, ни своих родных. Верю как в его потенциал, так и в возможность использования этого потенциала в мирных целях.

//__ * * * __//

Но даже с одним гарантированием прожиточного минимума, не говоря уже о модернизации инфраструктуры, мы вылетим в трубу, если будем продолжать идти на поводу монополистов и покорно принимать все абсурдно завышенные цены, навязываемые ими обществу. У нас скоро не только бензин, но и электричество будет дороже, чем в Соединенных Штатах!

Поэтому нужно решительно ограничивать произвол монополий.

Механизмов много, но принцип один: обеспечение полной прозрачности структуры цены всех монополий, в первую очередь, разумеется, естественных, и всех компаний, подозреваемых в злоупотреблении монопольным положением.

Антимонопольное расследование может длиться годами, за которые экономике будет нанесен необратимый ущерб. Поэтому следует заимствовать немецкий опыт и разрешить антимонопольной службе при резких колебаниях цен и тарифов сначала возвращать их на прежний уровень, а потом уже выяснять причины.

На ближайшие три года замораживаются тарифы на продукцию и услуги естественных монополий, включая коммунальные, и общественного транспорта. В течение полугода будет проведен тщательный анализ их издержек. За счет сокращения воровства и повышения качества управления он позволит снизить тарифы на услуги ЖКХ не менее чем на 20 %, а тарифы на электроэнергию и цену газа на внутреннем рынке — не менее чем на 10 %.

Криминальные монополии, сложившиеся на рынках, особенно крупных городов, будут разрушены. Российским производителям будет обеспечен свободный доступ на эти рынки, при необходимости, если ОМОН не справится, — внутренними войсками.

Особая сфера — коммунальные монополии. Практика показывает: справиться с ними не могут не только мэры, но даже губернаторы. Думается, надо заинтересовать ими наш всемогущий Минфин. Давно пора принять предложения общественности по субсидированию жилищно-коммунальных расходов семей, превышающих 10 % их доходов. Сейчас планка установлена на 22 %, что слишком тяжко для людей и слишком комфортно для бюджета. А вот снижение планки до 10 % сделает жертвой шантажа и неэффективности коммунальных монополий уже не добросовестных граждан, а региональные бюджеты и, когда тем не будет хватать денег, федеральный бюджет. А когда обуздание коммунальных монополий станет приоритетом Минфина, это обуздание произойдет очень быстро.

Но уповать только на него не стоит. Федеральная служба антимонопольной политики и развития конкуренции, — а развитие конкуренции не менее важно, чем удержание монополий в правовом поле — должна стать более серьезной структурой в экономической сфере, чем ФСБ — в политической.

И, смею вас заверить, мы добьемся этого не ослаблением ФСБ.

«Священных коров» здесь не будет. Признание представителей «Майкрософта», что, насколько можно понять, себестоимость операционной системы составляет 40 долларов, а продают они ее чуть не за 15 тысяч рублей, должно стать для нас руководством к действию. Прежде всего надо четко провести границу между интеллектуальной собственностью и злоупотреблением монопольным положением. А для упрощения этой работы в одной конкретной отрасли надо быстро перевести российские компьютеры, по крайней мере государственные, на открытое программное обеспечение. Этот перевод должен осуществляться на государственном уровне как важный элемент государственной политики снижения национальных издержек.

//__ * * * __//

Правда, важнейшие национальные издержки России вызваны не чрезмерной дороговизной компьютерных программ. И даже не дураками и дорогами.

Национальные издержки России — это прежде всего коррупция и неразрывно связанная с ней организованная преступность.

Разнообразный опыт — Италии, США, Китая и многих других стран, включая Грузию, Белоруссию и Молдавию, — доказывает: в обуздании коррупции и мафии нет ничего невозможного, было бы желание.

Желание есть, потому что при нынешней «норме воровства» бюджетные расходы бессмысленны в принципе: они идут не туда и тратятся не на то. Похожая ситуация сложилась в большинстве крупных корпораций.

Принципы изживания коррупции просты.

Первый — освобождение взяткодателя от ответственности и даже сохранение его доброго имени, если он активно и последовательно сотрудничает со следствием. Ведь это чиновник создает «правила игры», в которых бизнесмену, да и гражданину приходится либо давать взятки, либо эмигрировать в другую страну. Значит, чиновник и виноват. Поэтому, если взяткодатель не покрывает взяткополучателя, а встает на сторону общества, — он не сообщник, а жертва.

Второй принцип изживания не только коррупции, но и всей оргпреступности — конфискация у не сотрудничающих со следствием ее членов всех активов, с помощью которых они могут влиять на общество. Не имущества, как в Советском Союзе, когда человек иной раз по выходу из тюрьмы сохранял только то, что на нем надето, и порой не имел средств для законной жизни, а именно активов. Не квартиры, а роскошного дома, не велосипеда, а представительского автомобиля, не денег в кошельке, а счета в швейцарском банке, не холодильника, а акций компании по их производству.

В борьбе с коррупцией много деликатных направлений, и оглашать предпринимаемые действия заранее — значит снижать их эффективность.

Ограничусь поэтому лишь двумя из многих шагов.

Прежде всего, на базе следственных органов Генпрокуратуры, ФСБ, МВД и некоторых других структур создается Федеральный следственный комитет, занимающийся преступлениями особой тяжести, организованной преступностью, — а это значит, и коррупцией, и межрегиональными преступлениями.

Второй шаг — аттестация. Все госслужащие, занимавшие с 1990 года должности, начиная с начальника департамента федерального ведомства и выше, должны в течение полугода обосновать источники активов, принадлежащих их семьям. Те, кто попытается обмануть государство, будут наказаны в соответствии с Уголовным кодексом. Те, кто просто не сможет этого сделать, пожизненно лишатся возможности занимать государственные должности, руководить любыми организациями и вести любую юридическую деятельность.

Предварительное исследование показывает: таких будет относительно немного. Значительно меньше, чем кажется нашему контуженному массовым воровством обществу. Ибо воруют, на самом деле, жалкие десятки тысяч, — а порочат они всех работников всех сфер управления.

//__ * * * __//

Наконец, последняя часть программы-минимум связана с глобальным экономическим кризисом. Почему так обострились проклятия в адрес протекционизма? Потому, что его усиление является естественной реакцией экономических организмов на кризис. И наши экспортеры испытывают это на себе.

Протекционизм похож на добрачный секс: почти никто его не одобряет и почти все им занимаются.

И, по-моему, не надо его бояться. Ханжество в этом вопросе вредит нашей экономике. Давайте признаемся: все, что мы делаем руками, Китай делает дешевле, а половину этого — еще и лучше. Следовательно, если мы хотим что-то производить и не то что создавать, но хотя бы сохранять какие-то рабочие места, мы должны усилить протекционизм хотя бы до уровня Евросоюза.

Сегодня средняя реальная ставка ввозной пошлины составляет 10,6 %. С учетом того, что некоторые сегменты рынка защищены чрезмерно, это значит, что наша экономика распахнута настежь всем пронизывающим ветрам глобальной конкуренции.

Необходимо снизить до нуля ввозную пошлину на все товары, которые мы не планируем производить прямо сейчас и которые не конкурируют с российскими аналогами. Необходимо восстановить жесткую систему контроля качества импорта (да и российские товары забывать не надо) и усилить таможенную защиту отечественного производителя хотя бы до уровня Евросоюза.

Эта защита должна быть дополнена принуждением к прогрессу при помощи технических стандартов, а в отдельных случаях и более прямыми мерами. Наш рынок пока высокомонополизирован, несовершенен и еще не принуждает производителей к прогрессу в автоматическом режиме. Поэтому, если рынку не помочь, наша промышленность либо сгниет от недостатка конкуренции, как мы видим на «АвтоВАЗе», либо будет уничтожена чрезмерной конкуренцией, как гражданское авиастроение и производство бытовой техники. Помогать надо, повторю, временным усилением защиты, с одной стороны, и постоянным принуждением к прогрессу, с другой.

Следует полностью запретить импорт за государственные средства продукции, аналоги которой производятся в России.

Ну и, разумеется, контроль за движением капиталов должен быть восстановлен в масштабах, не препятствующих развитию реального сектора в России. В частности, вывод из страны капиталов, работавших на нашей территории менее года после сегодняшнего дня, должен облагаться 10 % — ным налогом.

//__ * * * __//

Уважаемые коллеги!

Наше государство иногда производит впечатление несуществующего, так как оно даже не контролирует имущество, доверенное ему народом России.

Необходимо обеспечить действенный контроль государства за его собственностью, включая т. н. «государственные корпорации», остановить ее тотальное расхищение.

Все предприятия, права собственности на которые выведены в офшоры и не будут возвращены в Россию в течение полугода, будут национализированы без каких бы то ни было выплат и компенсаций.

Необходимо выделить стратегически и социально значимые предприятия: в отношении первых не допускать перехода под контроль иностранного капитала или закрытия (пример — ВПК), в отношении вторых — закрытия (пример — градообразующие предприятия).

Господдержка частным предприятиям будет предоставляться исключительно под залог не менее чем блокирующих пакетов их акций. В случае невозврата господдержки эти акции будут переходить в государственную собственность.

Государственные предприятия будут получать господдержку только под личную ответственность их руководителей. А эти руководители, в свою очередь, смогут выезжать из страны лишь под личную ответственность чиновника, принявшего решение о предоставлении этой поддержки. Взял госпомощь — положи загранпаспорт на полку; это должно стать железным правилом.

Государственная помощь должна предоставляться любому предприятию исключительно в обмен на добровольный отказ последнего от всех операций на любых спекулятивных рынках.

Необходимо вернуть в страну активы государства, размещенные за рубежом (Резервный фонд, Фонд национального благосостояния, часть резервов Банка России), и направить их на модернизацию страны и социальную помощь гражданам. Размещение активов государства за рубежом на условиях, исключающих их быстрый возврат, должно трактоваться с точки зрения Уголовного кодекса. Хотя бы как «преступная халатность».

В ближайшее время будет создано Агентство экономической реконструкции, концентрирующее в своих руках всю помощь нефинансовому сектору и управление всем госимуществом (включая госкорпорации) для реализации стратегических задач развития страны.

В течение полугода следует разработать и ввести в действие общенациональную программу энергосбережения. В частности, она должна резко снижать совокупную налоговую нагрузку на предприятия, обеспечивающие рост производства при значимом сокращении его энергоемкости.

Считаю необходимым освободить малый бизнес от чиновничьего произвола. Для этого освободить все предприятия (кроме оптовой торговли и финансовой сферы), не занимающиеся внешнеэкономической деятельностью, с числом занятых менее 10 человек, а в сельском хозяйстве — менее 50 человек — от всех налогов, включая подоходный налог, на два года. Ввести уведомительную регистрацию таких предприятий в течение месяца, в том числе в квартирах.

Граждане России должны получить право забирать пустующие земли сельхозназначения для их возделывания (до одного гектара на человека) в уведомительном порядке. После года возделывания земли оформлять ее в долгосрочную аренду, после 10 лет — передавать в собственность. Если человек не обрабатывает занятую им землю или ее часть, он будет лишаться ее, и местные власти будут передавать эту землю желающим.

Соответствующие законопроекты внесены в Госдуму, жду их одобрения.

Поддержка бизнеса в любой форме, включая протекционистские меры, должна сопровождаться его встречными обязательствами перед государством по производству определенной продукции по определенным ценам. Невыполнение этих обязательств должно вести к образованию задолженности соответствующих предприятий перед государством в размере стоимости непроизведенной (или произведенной, но не того качества или ценового диапазона) продукции.

//__ * * * __//

Уважаемые коллеги!

Одна из главных проблем нашего общества — глубокий социальный раскол. Даже в лучших вузах страны, даже студенты бизнес-специальностей в качестве первой ассоциации с понятием «бизнесмен» называют понятие «вор».

Это отчуждение обоюдно. Небольшая часть российского народа чувствует себя ограбившими, а основная часть — ограбленными. Эту пропасть нужно засыпать, иначе мы так и останемся разделенной внутри себя и обессиленной этим внутренним разладом нацией.

Новый насильственный передел собственности — это новый хаос, новый разор, которого наша измученная страна может уже и не выдержать. Все должно быть по правилам, по законам, — по справедливости.

Выход из положения подсказывают нам англичане. Спустя довольно длительное время после Тэтчер они ввели компенсационный налог на промышленные активы, приобретенные благодаря ее политике по явно заниженной цене. Современные методы оценки бизнеса позволяют четко выявить, какие предприятия были приватизированы по заниженной цене и насколько эта цена была занижена. Все, что создано трудом предпринимателя и его предпринимательской удачей, например, благодаря росту цен на экспортируемое им сырье, должно остаться ему. Но разница между стоимостью имущества на момент приватизации и ценой, которую он за него заплатил, должна быть возвращена обществу в лице государства с процентной ставкой в размере ставки рефинансирования Банка России. Впрочем, последнее является предметом дискуссии: может быть, если бизнес работал на внешних рынках и кредитовался там, правильнее использовать ставку LIBOR. Это вопрос для быстрого решения специалистами.

Не является предметом дискуссии иное: изъятие соответствующих денег из бизнеса может разрушить его, особенно в условиях глобального экономического кризиса. Поэтому владелец бизнеса, успешно порезвившийся во время приватизации, может по своему желанию выплатить компенсационный налог не деньгами, а пакетами акций в соответствии с их рыночной ценой. Разумеется, нельзя позволять спекулятивно завышать эти цены перед передачей акций государству для занижения величины налога. Их цена может быть установлена, например, на среднем уровне за 2 года, предшествующие их передаче государству.

Если люди, когда-то воспользовавшиеся результатами приватизации, сегодня покажут народу России, что они не являются жуликами, не хотят вести себя как жулики и не хотят выглядеть жуликами, — это не просто улучшит имидж отечественного бизнеса. Это качественно повысит солидарность, в том числе социальную солидарность нашего общества, не на словах, а на деле обеспечит единство российского народа.

//__ * * * __//

Понятно, что введение компенсационного налога изменит налоговую систему. И бояться этого не надо.

Налоги у нас в целом низкие — у нас взятки высокие. Поэтому по мере сокращения коррупции наша экономика начнет распрямляться, как Русь по мере изживания татаро-монгольского ига, и налоговая политика должна быть сведена буквально к нескольким структурным изменениям.

Прежде всего, социальные взносы. Уж на что был плох Единый социальный налог, так создатели новой системы умудрились усугубить все его недостатки, похоронив немногие достоинства. Социальные взносы, одинаковые по своей природе, взимаются тремя разными внебюджетными фондами. Это втрое увеличивает бюрократический аппарат, который при этом еще и не обладает необходимыми полномочиями. Ведь социальные взносы — это не налоги, а социальные фонды — не налоговая служба.

Поэтому ЕСН должен быть возвращен.

Его главный порок — регрессивный характер: чем человек беднее, тем больше он платит. А с учетом запретительно высокого уровня налогообложения — общая налоговая нагрузка на фонд оплаты труда превышает 35 % — бедные люди и даже «средний класс» вынуждены уклоняться от этого налога, получая зарплаты «в конвертах».

Кому, кроме самых отъявленных врагов России, нужно превращать основную массу россиян в вынужденных преступников?

Думаю, в зале таких врагов нет, а это значит, что ничто не мешает нам ввести рациональную, «плоскую» шкалу ЕСН на уровне 15 %, о чем уже давно просит государство российский бизнес.

Это снизит налоговую нагрузку на оплату труда с нынешних более чем 35 % и почти 43 %, до которых предполагалось ее довести с 2011 года, до 26 %. Выпадающие доходы будут с лихвой компенсированы повышением собираемости ЕСН с менее чем 65 до 90 % и ростом деловой активности.

Теперь о том, что кое-кто называет «главным завоеванием 2000-х годов» — о плоской шкале подоходного налога, неведомой развитым странам.

В Боливии она введена в 1986 году, но Эстония и Словакия, всерьез пытавшиеся ее ввести, отказались от нее.

Маргинальность плоской шкалы вызвана не жадностью государств. Все дело в том, что более обеспеченный человек способен сильнее влиять на развитие своего общества, и потому должен нести большую ответственность за его состояние. И ответственность эта должна проявляться в том числе и в налоговой сфере.

У нас этого пока не наблюдается. После введения плоской ставки подоходного налога поступления по нему действительно резко выросли. Но исследования не кого-нибудь, а МВФ показали: налоговые платежи в основном выросли за счет оеднои части общества, для которой налоговые ставки остались прежними. Богатые, для которых и снижали налоговое бремя, увеличили налоговые платежи незначительно. Это доказывает, что рост налоговых поступлений вызван не введением плоской шкалы подоходного налога, но общим ростом благосостояния россиян, в первую очередь из-за притока в страну «нефтедолларов».

Соответственно, и прогрессивная шкала налогообложения, если она, конечно, не выйдет за пределы здравого смысла, не приведет к значимому снижению собираемости налога среди богатых. Я верю в присущие им ответственность, патриотизм и инстинкт самосохранения.

В связи с этим россияне с доходом ниже двух среднероссийских прожиточных минимумов освобождаются от уплаты подоходного налога полностью. С дохода от 2 до 100 прожиточных минимумов они платят 13 %_ный подоходный налог, а с дохода свыше 100 прожиточных минимумов уплачивают его по ставке 20 %.

Люди с доходами ниже 2 прожиточных минимумов должны заранее, письмом с уведомлением о вручении, представить в бухгалтерию своего предприятия, в органы социального обеспечения или прямо в налоговые органы заявление о своем тяжелом положении. Тогда налог не будет с них взиматься. Если они ошиблись, ситуация будет исправлена, а недоплаченный налог им придется заплатить одномоментно, как это делается сейчас при уплате налога на имущество.

Обеспеченной части общества по итогам года будет приходить из налоговой инспекции квитанция по уплате прогрессивной части налога. Личное посещение налоговой инспекции потребуется лишь, как сейчас, — при урегулировании споров или получении налоговых вычетов.

Подоходный налог должен быть прогрессивным не только для более полного выражения большей ответственности более обеспеченной части общества, но и для формирования у нее правильной, производительной мотивации. В развитых странах действует железное правило: налог на доходы и личное имущество бизнесмена должен быть гарантированно выше налога на прибыль принадлежащих им же предприятий.

Если он выше, богатому человеку выгоднее вкладывать деньги в завод, развивать производство, а не проедать доходы, высасывая деньги из завода. До сего дня в России работает именно вторая модель; прогрессивная шкала подоходного налога вкупе с плоской шкалой ЕСН устраняет этот порок.

Возможно, в перспективе следует снизить налог на прибыль и повысить налог на личное сверхдорогое имущество.

Это не социализм — это то, что работает при капитализме, и отказываться от его опыта нелепо. Если, конечно, мы хотим жить не при «военном коммунизме» или не в бандитско-олигархическом фашизме.

Многие бизнесмены негодуют по поводу НДС. Могу сказать: плох тот бизнесмен, который доволен налогами. Это выглядит противоестественно и даже вызывает подозрения.

Но проблемы НДС — нев самом налоге, а в формах его администрирования. Просто некоторым чиновникам проще отменить НДС и заменить его на уродующий экономику налог с продаж, введенный еще Горбачевым, чем подготовить нормальные толковые инструкции. Мы не пойдем на поводу у недобросовестных бюрократов и не будем отменять этот налог. В крайнем случае отменим их самих, если они не начнут наконец исполнять свои обязанности и не подготовят инструкции по-человечески.

Вторая проблема — повсеместное распространение «фирм-однодневок», которые создаются для получения возврата НДС по фиктивным сделкам или для его неуплаты. Но это результат не налога, а мошенничеств, в которых участвует ряд высокопоставленных чиновников. У них, как и у других коррупционеров, есть один способ избежать длительного тюремного заключения: явка с повинной.

А мы давайте не будем путать налогообложение с коррупцией: несмотря на частую схожесть, это разные явления.

Важное, хотя и малозаметное для наблюдателя изменение — отвязывание налога на добычу полезных ископаемых (НДПИ) от мировых цен. Экспорт обкладывается пошлинами, зависящими от мировых цен, но облагать на их основе добычу нефти в самой России — значит играть на руку монополистам, завышающим цены на бензин здесь при каждом удорожании нефти там. Эта корыстная ошибка будет исправлена. Кроме того, НДПИ будет распространен на добычу всех полезных ископаемых, а его ставка также будет носить реальный характер для добычи всех их видов, а не только для нефти, как сейчас.

При этом ставки НДПИ будут дифференцированы по горногеологическим и природно-климатическим условиям, чтобы нефть было выгодно добывать даже по ведру в день, как в Канаде.

Со следующего налогового периода предприятия будут платить налоги не по месту своей регистрации, а там, где расположены их производственные мощности. Это потребует серьезного и заблаговременного анализа межбюджетных финансовых потоков.

В течение двух лет нормы налогового учета должны быть полностью совмещены с нормами учета бухгалтерского. Это кардинально снизит административные издержки бизнеса, упростит его жизнь и подхлестнет деловую активность.

И последнее: расходы на технологические инновации не будут облагаться налогом на прибыль. Предприятия получат право включать их в состав себестоимости в полном объеме, что называется, «по факту».

Вопрос аналогичного вывода из состава налогооблагаемой прибыли всех расходов предприятия, вне зависимости от их цели, подлежит обсуждению с участием профессионалов. Это снизит расходы России на бухгалтерию, но нужно понять масштабы связанного с этим сокращения налоговых поступлений.

//__ * * * __//

Уважаемые коллеги!

Для социального благополучия общества недостаточно экономической политики. Необходимо возрождение социальной сферы — здравоохранения, образования, культуры, нормализация трудовых отношений.

Уничтожение системы здравоохранения, которая формировалась в России около 200 лет, не сопровождалось созданием работающей новой системы. Страховая медицина не соответствует доходам россиян и потому не смогла сохранить здоровье нации.

Сегодня надо срочно вернуть доступность квалифицированной медицинской помощи, восстановить систему профилактической медицины, врачебного контроля, социальной гигиены. Следует ввести обязательную диспансеризацию всего населения.

Постыдный эксперимент с Единым государственным экзаменом (ЕГЭ) с треском провалился, а истерики о том, что ЕГЭ сумеет побороть коррупцию, производят впечатление наглой и сознательной лжи. С внедрением ЕГЭ коррупция возросла многократно, а во главе этой коррупционной пирамиды встали непосредственно федеральные и региональные органы управления образованием.

Система среднего образования за прошедшие годы пришла к такому состоянию, что большинству выпускников школ нельзя дать высшее образование — у них нет среднего.

Необходимо обеспечить доступность, то есть в отношении бедной части россиян, — бесплатность здравоохранения и образования. Поскольку обычный потребитель не в состоянии оценить качество предоставляемых ему услуг здравоохранения и образования, контроль за их качеством должен быть государственным.

Работники государственных предприятий здравоохранения и образования по уровню социальной защиты будут приравнены к госслужащим.

Необходимо жестко контролировать качество всех продаваемых в России товаров (особенно продовольствия и лекарств) и оказываемых россиянам услуг. За основу надо взять стандарты Белоруссии и Евросоюза, выбирая из них более жесткие.

В ближайшее время будет ликвидирован как категория бизнес, паразитирующий на расходах бюджета, в первую очередь социальных.

Проценты по потребительским и ипотечным кредитам (с учетом сопутствующих платежей) в ближайшее время будут снижены до уровня ставки рефинансирования Банка России. В случае потери работы заемщику будет предоставляться 6месячная отсрочка по выплате кредита и процентов. В случае резкого снижения зарплаты (в том числе из-за вынужденной смены работы) срок выплаты кредита будет увеличиваться с соответствующим снижением выплат. Законопроект об этом уже внесен в Госдуму, просьба уважаемых депутатов не тянуть резину.

Потребительское кредитование населения — лучшая защита от паники и эффективное стимулирование спроса. Оно будет сохранено за счет длинных и дешевых государственных денег, предоставляемых банкам на эту цель, разумеется, со снижением стоимости кредитов для населения.

Сложившаяся в нашей стране ситуация с жильем напоминает катастрофу. В течение полугода будут национализированы пустующие более года построенные в последние годы дома, принадлежащие юридическим лицам. Владельцы получат из бюджета компенсацию в виде расчетной себестоимости жилья — разумеется, без учета взяток и монопольного завышения цен.

Будут национализированы квартиры, дома и земельные участки, по состоянию на сегодня принадлежащие физическим лицам, являющимся собственниками более пяти квартир, или домов, или более 2 гектаров земли (не используемых для сельхозпроизводства), начиная с шестой квартиры, дома и с третьего гектара земли. Владельцы получат компенсацию в размере расчетной стоимости квартиры и дома или рыночной стоимости земли.

Полученный жилой фонд, равно как и жилье, выкупленное у строительных и девелоперских компаний за долги, будет передан нуждающимся в улучшении жилищных условий семьям с детьми и молодым специалистам в качестве социального жилья.

Национализированные земли сельхозназначения будут выделяться бесплатно для развития сельского хозяйства.

Национализированная земля, предназначенная для жилищного строительства, будет выделяться нуждающимся в улучшении жилищных условий гражданам, обладающим средствами для жилищного строительства, бесплатно. Прокладка инфраструктуры будет осуществляться государством в рассрочку на 20 лет.

В ближайшее время начнется реализация программы массового строительства малоэтажного жилья по современным дешевым технологиям с технической и социальной инфраструктурой. Оно будет предоставляться по договорам социального найма.

Борьба с коррупцией обеспечит дополнительное удешевление жилья. Если этого не произойдет в течение полугода, причины этого будут изучены, и государственная политика уточнена.

В области трудовых отношений ситуация настолько остра, что до снижения безработицы до уровня ниже 5 % вводится уголовная ответственность за нарушение работодателем Трудового кодекса.

Для пресечения обмана и грабежа работников предпринимателями трудовые коллективы наделяются правом избирать в руководящие органы предприятия и корпорации своих представителей (для акционерных обществ — независимых членов Совета директоров) с правом получения всей полноты информации о положении предприятия и с правом вето на принятие любого решения.

В ситуации банкротства среднего и малого предприятия трудовой коллектив получит право установления полного контроля над ним, в том числе в форме реорганизации его в народное предприятие.

В случае роста задолженности по зарплате она может по решению трудового коллектива погашаться передачей в собственность последнего пакета акций, долей или паев предприятия.

Все решения администрации предприятий, касающиеся уровня оплаты, условий труда и статуса предприятия, вступают в силу только после одобрения их всеми профсоюзами, объединяющими более 5 % работников предприятия.

Зарплата руководителя не может превышать зарплату рабочего более чем в 10 раз.

При этом размер премиальной части оплаты труда не должен превышать 30 %.

Насущнейшая задача — обеспечить реальное равноправие работников вне зависимости от их гражданства.

Соответствующие изменения в Трудовой кодекс сегодня утром внесены в Госдуму, и с ними я тоже не советовал бы медлить.

//__ * * * __//

Уважаемые коллеги!

Во внешней политике наш принцип — теплые партнерские отношения со всеми, кто хочет сотрудничать с нами.

При этом мы не должны возвращаться в плен предрассудков и думать, что все в мире только и думают о нас. Главная проблематика современности — конкуренция, с одной стороны, глобальных корпораций с национальными властями, а с другой — США и Китая. Евросоюз, Япония и некоторые другие страны смогут сдерживать их противостояние, направляя его на пользу человечеству и купируя его потенциально опасные обострения.

Наша главная задача — войти в группу этих «второстепенных» стран и надежно закрепиться в ней. Потому что все остальные страны не будут иметь никакого влияния и, соответственно, никаких выгод, связанных с этим влиянием.

Этого не удастся сделать без решения второй по значимости задачи — теснейшей хозяйствен ной реинтеграции основной части постсоветского пространства. Надо понимать: без Украины, Казахстана и Белоруссии Россия в экономическом плане существовать не может. Поэтому интеграция с этими странами для нас — абсолютный приоритет. Для нас свет сошелся клином на наших четырех странах.

Остальное постсоветское пространство важно потому, что продолжение его хаотизации ведет к притоку беженцев в Россию. Носители иной культуры, часто жертвы социальных катастроф, они могут разрушить этнокультурный баланс России и, в конечном счете, просто смыть российскую цивилизацию. Значит, чтобы существовала Россия, постсоветские страны должны развиваться нормально, и организовать это развитие никто, кроме нас, не только не хочет, но и не может. Разумеется, мы должны это делать на взаимовыгодной основе.

Для решения этих задач создается Министерство ближнего зарубежья и межнациональных отношений. Рассматривать развитие постсоветского пространства и межнациональные отношения внутри нашей страны — значит препятствовать интеграционным процессам не только на постсоветском пространстве, ноив самом российском обществе.

Граждане иных государств, не знающие нашего языка и законов, равно как и не имеющие законных источников существования в России, не могут находиться на нашей территории сверх разрешенного законом времени и не могут претендовать на гражданство России.

Не стоит забывать, что нелегальное нахождение на территории России есть преступление, и не только поощрять, но и оставлять его без должного наказания нелепо. Не менее нелепа и ситуация, когда депортирование незаконных иммигрантов осуществляется за счет бюджета, то есть за счет законопослушных граждан

России. С какой стати они должны платить за преступников из иных государств, к которым не имеют, а часто и не хотят иметь ни малейшего отношения? Депортируемые из России должны сами оплачивать расходы на свою депортацию, а при отсутствии у них денег — предварительно зарабатывать эти деньги. Государство же обеспечит депортируемых нарушителей закона всеми возможностями для этого.

Уровень дипломатических отношений со странами, руководители которых путают демократию с русофобией либо занимаются возрождением фашизма, должен быть понижен с уровня посольств до уровня консульств, а экономические отношения с ними сведены к неизбежному минимуму. На сегодняшний день это страны Прибалтики, а также Польша. Конечно, если политика и риторика руководителей этих стран станет нормальной, мы восстановим отношения с ними в полном объеме так же быстро, как и свернули.

Что касается разговоров о предъявлении нам претензий за «оккупации» и тому подобное, — я приветствую такие претензии при условии удовлетворения встречных исков со стороны России по поводу колоссальных инвестиций, вложенные в развитие не только экономик, но и культур соответствующих стран. Не сомневаюсь, что это будут самые выгодные в коммерческом отношении сделки за всю историю России даже без учета компенсаций за передачу значительных территорий Польше и Литве. В случае Литвы, кстати, им была передана и их столица.

Важно понимать, что в современном хаотизирующемся мире дипломатия, не подкрепленная военной силой, превращается в пустое сотрясение воздуха.

В области оборонной политики необходимо выработать внятную военную доктрину и проводить военную реформу на ее основе, а не по наитию. Вооруженные силы и оборонная промышленность должны стать полигоном для всех антикоррупционных мероприятий, — это резко повысит эффективность расходов на них.

Необходимо восстановить, в том числе подготовкой квалифицированных рабочих и инженеров, нашу способность производить военные самолеты, корабли и танки и насытить войска современной техникой, а не «модернизированной» рухлядью 70-х годов.

Ситуация с беспилотниками, изобретенными в Советском Союзе, а недавно закупленными у Израиля, не должна повториться.

Лица, причастные к попытке закупки французского вертолетоносца, будут выявлены и понесут ответственность: идиоты — свою, а преступники — свою.

Позорно низкий уровень боеспособности российской армии, продемонстрированный, в частности, при спасении населения Южной Осетии от попытки геноцида, требует решительных адекватных действий — и они последуют.

Экономика только тогда чего-то стоит, когда она умеет защищаться. Мы восстановим свою обороноспособность; держатели российских ценных бумаг могут быть спокойны.

//__ * * * __//

Уважаемые коллеги!

Глядя в ваши добрые, умные и все понимающие глаза, я вижу в них естественный вопрос: боже, да кто ж все это будет делать?

У меня для вас плохая новость: делать это будете прежде всего вы, присутствующие в этом зале.

Аккуратно, добросовестно, в срок и не воруя. Может быть, даже с энтузиазмом. Потому что альтернатива для вас — не лесоповал, а исчезновение. Исчезновение нашей страны как цивилизации, причем уже при вашей жизни, и превращение жизней ваших детей в ад, причем тоже при вашей жизни.

Невозможные, сказочные, невероятные, непредставимые вещи делают не герои, не марсиане и даже не пресловутые «эффективные менеджеры».

Это делают обычные люди, живущие в обычных домах, ходящие по обычным улицам и говорящие обычные слова, — но проникнувшиеся сознанием абсолютной, категорической необходимости и объединенные им. Мы, народ.

А в помощь нам, чтоб было меньше страхов и соблазнов, чтоб было легче переходить от паразитирующего управления к созидательному, будет применено несколько простых, но убедительных даже для скептиков технологий.

Скажу лишь о нескольких из них. Первая — «электронное правительство». Заимствуя что-либо у развитых стран, мы обычно очень спешим и поэтому переводим исходные документы неточно и неполно. Таки «электронное правительство» воспринимается как способ спасения граждан от унизительных и утомительных очередей в разного рода присутственных местах.

Но это не главное. Главное — перевод на электронную основу самого процесса принятия решений, что качественно ускорит его. В российских фирмах, где работают соответствующие системы, любое стандартное решение принимается за день, в случае возникновения разногласий — за два дня, а если они настолько глубоки, что требуют вмешательства первого лица, — за три дня. Сравните это с нынешним российским государством, не способным принимать важнейшие вопросы в течение месяцев, атои лет!

Другая сторона электронной скорости — прозрачность. Поскольку контролер может, не уведомляя контролируемых, получить доступ ко всем аргументам и обоснованиям, рассматриваемым ими в процессе принятия решений, он сможет мгновенно видеть реальный, а не нормативный спектр интересов, реализуемых каждым чиновником. Это сократит чисто технологические возможности не только коррупции, но и простого бытового идиотизма, которым славятся некоторые наши ведомства. Особенно эффективным такой «невидимый надзор», как ожидается, будет в судебной системе. Ведь это безумие: сталинские суды выносили более 10 % оправдательных приговоров, а наши — менее 1 %, и не за счет лучшей работы следственных органов!

Вторая важная технология — гуманизация общества.

Не путайте ее с попустительством по отношению к преступникам, которая вырождается в простое поощрение преступлений.

Речь о другом: мелкие правонарушения не должны калечить жизнь граждан. Нельзя сажать на 4 года за кражу батона хлеба… да хоть бы и бутылки водки. Нельзя держать впервые осужденных с рецидивистами.

Еще один шаг в этом направлении касается беременных женщин и женщин, имеющих детей в возрасте до 5 лет, осужденных за хозяйственные преступления, а также осужденных впервые за все остальные преступления небольшой и средней тяжести (предусматривающие наказание до 5 лет лишения свободы), не связанные с торговлей наркотиками. Срок лишения свободы этим женщинам заменяется условным сроком, и они выходят на свободу немедленно.

Соответственно, женщинам, находящимся в СИЗО по подозрению в совершении аналогичных преступлений, мера пресечения заменяется на не связанное с лишением свободы.

Подчеркиваю: это разовая мера. Она не повторится никогда, потому что ребенок не должен быть средством избежания ответственности за совершение преступления. Но я слишком хорошо знаю, что такое наши СИЗО и тюрьмы. Их состояние будет исправлено. Считаю необходимым выправить ситуацию, при которой родственники убитых, по сути дела, оплачивают содержание в тюрьме убийц, жертвами которых стали их близкие. При этом массовые убийцы, вроде майора Евсюкова, сознательно идя на преступление, убеждены в сохранении своей жизни.

Исправление этого ненормального положения тоже гуманизм.

В России будет проведен референдум по смертной казни за осознанное убийство без смягчающих обстоятельств и наркоторговлю в крупных масштабах, которая, по сути, является массовым убийством. Если граждане России поддержат меня, во избежание судебной ошибки смертные приговоры будут приводиться в исполнение только через год после вынесения и только после повторного рассмотрения дела Верховным Судом. А чтобы это рассмотрение не было формальным, за ним будет надзирать комиссия, составленная из самых авторитетных правозащитников.

Третья технология — демократия. Администрация президента, проанализировав масштабы нарушений, имевших место 11 октября 2009 года, буквально пришла в ужас от их масштаба в ряде регионов. Как президент России, как гарант Конституции я подал иски в суды соответствующих регионов о признании выборов недействительными, о наказании виновных и о назначении новых выборов.

У нас, конечно, независимая судебная система. Однако если суды не захотят признавать очевидные, с моей точки зрения нарушения, я найду на них управу через апелляционную инстанцию, Верховный Суд и, в конце концов, Конституционный Суд.

Все чинуши, пытающиеся извратить демократию и разуверить народ в его власти, будут наказаны.

Губернаторы и члены Совета Федерации будут избираться жителями соответствующих регионов по истечении срока полномочий действующих губернаторов и членов Совета Федерации.

Порог прохождения партий в парламенты всех уровней будет снижен до 5 %, при этом отказ члена партийного списка от депутатского мандата не будет означать передачу этого мандата другому члену списка. Исключенные из партийной фракции депутаты будут сохранять мандат до истечения своих полномочий. Избиратели получат реальное право отзыва своих депутатов, причем отозванный депутат не будет автоматически замещаться представителем соответствующей партии. Создание самих политических партий будет либерализовано.

Формулировка 282 статьи Уголовного кодекса будет изменена, а состав предусматриваемых ею преступлений конкретизирован так, чтобы исключить возможность ее применения для политических репрессий.

В связи с несовершенством этой статьи уже проводится пересмотр дел всех осужденных по ней. Также проводится пересмотр дел всех политзаключенных страны, включая связанных с «ЮКОСом» и Национал-большествистской партией. Реабилитированные получат компенсации в соответствии с действующим законодательством, аналогичные компенсациям жертвам политических репрессий сталинского периода. Максимально возможная часть компенсаций будет выплачена им не из общественных денег, а из денег тех, кто фальсифицировал их дела или выносил им неправосудные приговоры.

Кстати, второй судебный процесс Ходорковского и Лебедева взят под особый прокурорский надзор.

Основа демократии — местное самоуправление — должно иметь достаточно средств, чтобы обеспечивать все повседневные, бытовые нужды человека.

И наконец, последнее.

У нас сложилась очень нездоровая система управления, при которой вся власть принадлежит президенту, а ответственность за состояние дел в важнейшей, социально-экономической сфере несет премьер. В результате лавры достаются президенту, а тяжелая работа — премьеру, на которого валятся все шишки и которому приходится отдуваться в том числе и за президентские ошибки.

Эта система несправедлива и потому неэффективна. Она способствует разложению всего государственного аппарата. Достаточно указать, что некоторые министры не всегда подчиняются премьеру, потому что тот не может ни уволить, ни назначить их!

Сохранение этой системы нетерпимо. Соответствующие изменения в действующее законодательство, включая

Конституцию, сегодня утром внесены в Госдуму, а пока они рассматриваются, я объявляю о совмещении постов президента и премьера в своем лице. Мы переходим, таким образом, к американской, более эффективной системе управления, при которой президент непосредственно руководит работой правительства и, соответственно, несет всю полноту ответственности за свои действия.

Ныне же действующему премьеру поручается самая ответственная работа, существующая в сегодняшнем государстве, в определенной степени более ответственная, чем даже работа премьера. Я говорил уже о необходимости концентрации всех рычагов управления на Северном Кавказе в одних руках; во исполнение этого решения премьер назначается полпредом президента в Южном Федеральном округе, а его полномочия в отношении регионов, в которых наблюдается террористическая активность, существенно возрастают.

//__ * * * __//

Уважаемые коллеги!

Мы потеряли более 30 лет, более жизни целого поколения на словоблудие и разрушительные извращения, как либеральные, так и дирижистские.

У нас больше нет времени, чтобы его терять: мы легко можем потерять и саму Россию. Поэтому вперед — за работу. Для сотрудников органов государственного управления, начиная с директоров департаментов федеральных ведомств, с сегодняшнего дня и до выполнения программы-минимум вводится 10-часовой рабочий день и 50-часовая рабочая неделя. Все недовольные этим могут повысить эффективность государственного управления, воспользовавшись сокращением штатов.

Спасибо.

Примечания

1

Современные эффективные технологии, направленные на преобразование человека, как его сознания, так и его тела. Наиболее традиционные сферы практического применения — управление, педагогика и здравоохранение. Термин введен по аналогии с high-tech'oM, под которым понимаются современные эффективные технологии, направленные на преобразование окружающей природы.

2

Автор пользуется случаем для выражения благодарности Ю.Ю. Болдыреву, впервые обратившему внимание на данный феномен.

3

Одним из ярких проявлений этого банкротства представляется приход к практически полному определению внешней политики США клана «неоконов», недовольство которыми, собственно, и стало главной причиной политического провала республиканцев. О масштабах этого недовольства весьма убедительно, например, свидетельствует вручение Обаме Нобелевской премии (причем выдвижение его на эту премию просто технически не могло состояться позже, чем через месяц после его инаугурации) «за надежду», а по сути — просто за то, что он не является Бушем или его подобием!

4

По-видимому, чудовищная ложь относительно иракской войны стала своего рода привычкой: в 2009 году глава английской МИ-6 обвинил в развязываниивойны… Россию!

5

Приоритет принадлежит, насколько можно судить, американскому политологу российского происхождения Н. Злобину.

6

Первым был, насколько можно судить, российкий криминолог В. С. Овчинский.

7

Неразвитый мир больше не был защищен биполярным противостоянием: после того как развитые страны Запада победили своего врага — Советский Союз, чрезмерно эксплуатируемой части неразвитых стран не у кого было находить защиты и некем было грозить, защищаясь от чрезмерного давления.

8

Разумеется, никакого особо циничного умысла в этом не было — глобальные корпорации стремились всемерно расширить сбыт своей продукции при помощи интенсивной рекламы. «Ничего личного, только бизнес».

9

В понимании, характерном для европейских и российского обществ; в США под либералами понимают приверженцев социальной ответственности и свободы, что в нашей системе ближе всего к социал-демократии.

10

Определяющим признаком рецессии является отсутствие экономического роста в течение полугода подряд. Оно было зафиксировано оперативной статистикой, однако уточненные данные, полученные в ходе регулярного, технологически необходимого пересчета, засвидетельствовали о более благоприятной ситуации. Таким образом, официально рецессии в 2001 году не было, однако общие ощущения, а также поведение государства и бизнеса в то время были характерны именно для нее.

11

Символом его потенциала стала миротворческая миссия Саркози в ходе юго-осетинской войны, хотя ее значение и было безудержно преувеличено. Вне зависимости от отношения наблюдателей к попытке геноцида, выразившейся в расстреле мирного города «Градами» и убийствах миротворцев, осуществленной «молодой грузинской национальной демократией» как минимум при политической и информационной поддержке США, достижение мира было не просто связано с усилиями Евросоюза. Впервые за всю послевоенную историю потенциально значимый в глобальном масштабе (и безусловно значимый для самих США) военный конфликт был урегулирован безо всякого их участия!

12

Два других способа преодоления монополистического загнивания представляются принципиально недоступными. С одной стороны, глобальный рынок по самой своей природе не имеет потенциальных источников внешней конкуренции (вовлечение которых могло бы уничтожить само монопольное положение корпораций, окунув их в конкурентную среду, как сделали Тэтчер и Рейган со своими национальными монополиями). С другой — создание глобального регулятора невозможно из-за принципиальной противоположности интересов наиболее значимых участников глобальных рынков.

13

«Закрывающие» технологии достаточно сложно отличить от разнообразного шарлатанства и самообмана энтузиастов. Кроме того, имеющиеся «закрывающие» технологии в ряде случаев контролируются лицами и группами, не склонными, а порой и не способными к сотрудничеству для их развития. Помимо монополий, стремящихся заблокировать их использование, это преступные группировки (воспринимающие «закрывающие технологии» не как ресурс ведения бизнеса, а как простой источник берущихся «из воздуха» денег) и создатели этих технологий, утратившие психическое здоровье в попытках добиться их массовой практической реализации.

14

Иоахим Фест. «Гитлер. Биография». В 2х томах. М.: Вече, 2007.

15

Они отнюдь не «ушли в прошлое», как кажется некоторым равно поверхностным и наивным марксистам и либералам. Достаточно вспомнить, что жесткость соперничества во второй половине 1990-х и начале 2000-х годов групп Березовского и Гусинского была вызвана не только естественными межолигархическими противоречиями, но и тем, что, насколько можно судить, они представляли в России интересы различных глобальных кланов: одна — Рокфеллера, другая — Ротшильдов.

16

Разумеется, исключительно по сравнению с привычными нам индустриальными технологиями.

17

Автору приходилось сталкиваться с откровенным выражением вроде бы приличными западными аналитиками неприкрытой радости по поводу эпидемии СПИДа в Африке, без которой последняя «превратилась бы в такую же демографическую бомбу, что и Ближний Восток».

18

Разумеется, сами глобальные корпорации не торгуют оружием на «черном рынке». Но нелегальные торговцы продают именно произведенное ими оружие, обеспечивая тем самым дополнительный спрос на него и дополнительные прибыли им.

19

Как прошел незамеченным ею геноцид в Кампучии в 1975–1979 годах (в ходе которого полпотовцы истребили 30 % ее населения), а в более поздние времена — геноцид в «африканской Швейцарии» Руанде, гражданская война в Таджикистане и «этническая чистка» русского населения в Чечне.

20

Разумеется, непосредственные, да и наиболее значимые причины этой поддержки были другими; данная причина носит по сравнению с ними второстепенный характер.

21

Имеется в виду дипломатическая миссия бывшего премьера Черномырдина, которая после отставки правительства Примакова показала, что российские власти не являются непримиримыми противниками натовской агрессии и не склонны защищать от нее Югославию.

22

Некоторое время постоянно живущие в России (обычно в связи с работой), но намеренные при этом вернуться домой представители развитых стран.

23

Примерно так же, как это произошло в нашей стране в результате либеральных реформ начала 90-х годов; с развитыми обществами, таким образом, будет происходить примерно то же самое, что их управляющие системы сладострастно делали с нами.

24

Китайские адмиралы Средневековья как минимум пересекали Индийский океан, достигая восточного побережья Африки. Правда, после того как руководитель крупнейшей экспедиции не нашел там ничего, с его точки зрения, заслуживающего внимания (в полном соответствии с идеологической доктриной величия Срединной империи и ничтожества окружавших ее варваров), дальние плавания были волевым образом прекращены, и китайская цивилизация замкнулась в искусственно созданной оболочке.

25

Китайские адмиралы Средневековья как минимум пересекали Индийский океан, достигая восточного побережья Африки. Правда, после того как руководитель крупнейшей экспедиции не нашел там ничего, с его точки зрения, заслуживающего внимания (в полном соответствии с идеологической доктриной величия Срединной империи и ничтожества окружавших ее варваров), дальние плавания были волевым образом прекращены, и китайская цивилизация замкнулась в искусственно созданной оболочке.

26

Нелишне вспомнить в этой связи, что, например, антисемитизм основан на подспудном комплексе неполноценности перед евреями, на приписывании им сверхъестественных возможностей.

27

Здесь и ниже имеются в виду управленцы, доходы которых не сводятся к зарплате

28

Впервые эту концепцию применительно к современной ситуации выдвинул, насколько можно судить, американец Ханна.

29

Другой причиной повышенного внимания к родственным связям у многих малых народов является, как разъясняют этнологи, стремление избежать близкородственных браков, неизбежно ведущих к вырождению.

30

Правда, опыт развитых стран показывает, что, как только к женщине перестают относиться как к имуществу, она показывает пальцем на мужчину и говорит: «Это мое!»

31

На самом деле речь идет о базовых элементах культур рыночного и традиционного общества: Европа раннего Средневековья была вполне «азиатской» с точки зрения самосознания людей, и лишь развитие рынка обособило личность и выделило ее из слитнороевого коллективного существования

32

Подобно российскому МИДу последнего десятилетия.

33

В сочетании с площадной бранью в адрес этой же бюрократии оно производит на следящего за смыслом произносимых слов слушателя поистине глубокое, часто неизгладимое впечатление.

34

Не стоит забывать, что русские — единственный народ мира, так и не создавший своей диаспоры в США. Это свидетельствует как минимум не только о высоких индивидуальных адаптивных способностях.

35

Автору довелось услышать эту доктрину непосредственно из уст тогдашнего американского посла. Понятно, что Забайкалье и Дальний Восток не упоминались ее проповедниками не по каким-то геополитическим соображениям, а исключительно из-за специфически американского восприятия географии (в качестве «Сибири» воспринимается вся территория к востоку от Урала, без выделения тех или иных конкретных макрорегионов).

36

Характерно, что примерно с 2000 года практически любые обсуждения с американскими специалистами как глобальной проблематики, так и вопросов двусторонних отношений практически неизменно приводили и к обсуждению «китайской темы» — по их инициативе.

37

С учетом собственно китайских представлений о цикличности развития своего общества, предполагающих, насколько можно понять, переход от «скрытого» накопления ресурсов к «явному могуществу» именно в 2019 году.

38

На новоязе Старой площади это словечко является политкорректным обозначением старого доброго двоевластия.

39

Классическими примерами следует признать категорический отказ Колчака сотрудничать с Маннергеймом, предложившим взять Петроград в обмен на признание независимости Финляндии (в результате чего бывший полковник царского Генштаба был вынужден высоко оценить великодушие большевиков, признавших эту независимость «с ходу», без всякого давления; правда, за этим последовала попытка навязать независимой Финляндии советскую власть, но это было уже «совсем другой историей»), а в послесталинские времена — финансирование социалистических стран Восточной Европы, в том числе и значительно более развитых, чем Советский Союз.

40

Термин «советский мир» представляется значительно более конструктивным и оптимистичным, а в конечном счете и адекватным, чем традиционное «постсоветское пространство», не выражающее ничего, кроме отчаяния, разочарования и неопределенности. Эти эмоции, естественные для первой половины 90-х годов, представляются просто не относящимися к современной действительности, а их инерционное употребление способствует искусственному удержанию всех нас в уже давно и навсегда прошедшей реальности, в унылом и бессмысленном культивировании распада в ситуации, давно и властно требующей объединения.

41

В силу работы данного участника обсуждения в государственных структурах его имя не раскрывается.

Content

Михаил Делягин
Кризис человечества: выживет ли Россия в нерусской смуте

Предисловие

Введение. Бег во все стороны

Глава 1. Информационная революция ломает системы управления

1.1. Слишком много «умников» и информации

1.2. Логика теряет значение

1.3. Воспитание — ничто, способности — все?

1.4. От «человека разумного» к «человеку трущобному»

1.5. Распад социальной ткани

Глава 2. Технологии формирования сознания: незамеченная суть глобализации

2.1. Знание обесценивается

2.2. Менеджер меняет шкуру

2.3. Конец демократии?

2.3.1. Внешнее управление: еще одна дорога, вымощенная благими намерениями

2.3.2. «Мировая закулиса»: откуда и куда растут ноги

2.3.3. Новые технологии войн: кровь в темноте

2.3.4. Техногенные контуры пост демократии: «Железная пята»?

Глава 3. Конец глобальных монополий

3.1. Глобальный кризис перепроизводства: полтора десятилетия, выигранные у небытия для спекуляций

3.2. Закон сохранения рисков: развод с человечеством

3.3. Глобальные монополии и демократия: конец технологического прогресса

3.4. Конец глобального монополизма: объективные сценарии

3.4.1. Оптимизация расходов

3.4.2. Технологический взрыв

3.4.3. Промежуточные варианты: поле глобальной борьбы

Глава 4. Рыцари тени: сознательные реакции

4.1. Финансовые интернационалы Запада перед выбором

4.2. Китайский сетевой дракон и его проблемы

4.3. Публичность как маскировка и национальный ренессанс

Глава 5. Первый этап системного перехода: новое разделение человечества

5.1. Исчерпанность интеграции: пример Европы

5.1.1. Принципиальная важность Европы для России

5.1.2. Последний раунд расширения Евросоюза был излишним

5.1.3. Проблемы колониальной интеграции

5.1.4. Идеологизация и культурно-управленческие проблемы

5.2. Откат от глобального социального разделения к региональному

5.3. Промежуточная стабилизация: новые правила

5.3.1. Адюльтер протекционизма

5.3.2. Экономика: поливалютный хаос

5.3.3. Политика и идеология: пустота биполярной системы

Глава 6. Россия: общество русской культуры

6.1. Русскость: откуда она пошла и куда она ведет

6.1.1. Отсутствие границы гуманизма

6.1.2. Отсутствие понятия абсолютного зла

6.1.3. Справедливость как высшая ценность

6.1.4. Индивидуалистический коллективизм

6.1.5. Русская слитность

6.1.6. Уклонение от открытых конфликтов и «русский бунт»

6.1.7. Трудовая культура: «сверхзадача», мотивация и «русский способ производства»

6.1.8. Ключевые пороки русской культуры: боязнь счастья и авральность

6.2. «Великая пустота» или глобальный регулятор

6.3. Правила России: конспект для троечников

Заключение. В поисках новой стабильности

Приложение 1. Обсуждение базового доклада на заседании московского клуба

Приложение 2. Что должен сказать России ее президент в первую очередь

Примечания