Огонь в колыбели

Юрий Иваниченко

Ответная реакция

1

…Маленькое желтое пятнышко затрепетало, вспучилось и начало разбухать. Выпустило гибкие отростки, и они, утолщаясь, поползли во все стороны. Зелень перед ними бледнела, растворялась, и мертвенная желтизна заполняла пространство.

Вот несколько отростков оторвались от основного тела, отдалились и, нащупав зеленые плоскости, стремительно расползлись по ним, а затем неспешно ворочались, обкатывая, обсасывая новые границы. Невидимые споры разлетались все дальше и дальше, бесформенные, уродливые желтые пятна возникали вдалеке от разбухшего тела основного организма…

Хан встряхнул головой, отгоняя видение. Но почему-то радостная расслабленность, привычное и желанное состояние, ради которого, собственно, и «выбил» он симпатичную сауну в этих маловодных местах, не возвращалось…

…Резо, развеселый, рассказывал об очередном курортном похождении, кто-то смеялся, кто-то советовал: «Ну и оставил бы ее с этим лабухом…»

…Дома ожидала Айша, и тяжелые локоны, чуть пахнущие миндалем, стекали по ее смуглым щекам…

…А в двадцати километрах отсюда ожидал Мирзоев. В своей лаборатории, в Шаймергене, среди песков. В гиблом месте, по утверждению старожилов. Мирзоев — фанатик, а может быть, и сумасшедший, — но может быть, и нет…

Хан прикрыл глаза — и совершенно ясно представил себе мирзоевскую лабораторию, зал, где они впервые встретились, серо-голубые ящики приборов, многоцветные змеи проводов, жгутов, кабелей, оплетающие эту самую его установку, назначение которой понять просто, а вот устройство невозможно, и наконец, — самого Мирзоева. Но почему-то представил его не в белом халате, как тогда, а в немодном костюме, в котором недавно Мирзоев заявился к нему в кабинет.

Представил — и скривился, как от зубной боли, и выпил что-то, не разбирая вкуса, и попытался слушать веселые россказни, но вскоре опять закрыл глаза и помрачнел. Вроде не наградил его бог излишней впечатлительностью, и во всем, разве что кроме истории с Айшей, Толя Суханов, по прозвищу Хан, оставался стопроцентным прагматиком, а вот никак не мог отвязаться… Нет, не верил, не мог он поверить во всем Мирзоеву, и тот фильмик, состряпанный компьютером, вряд ли мог так запасть в его душу; но все же оставалось нечто, скрипело песчинками на зубах и странным образом препятствовало даже любви.

А ведь совсем недавно, чуть больше двух лет назад, когда Суханова — с его-то послужным списком! — приняли всего-навсего исполняющим обязанности начальника захудалого РЭС — района электросетей — и дали им с Айшей (из-за которой пришлось оставить пост, квартиру, большой город) комнатку в затараканенном старом общежитии, они были безоблачно счастливы. И хотя на Хана долго и сильно косились, пока он круто выводил РЭС в образцовые, а с Айшей местные светские жены даже избегали мыться в общей бане, Сухановы сами себе иногда завидовали.

Может быть, не стоило так подробно говорить с Айшей о том злосчастном фильмике? Да и вообще пересказывать ей разговор с Мирзоевым?

…Он заявился в кабинет начальника РЭС незадолго до окончания рабочего дня, когда текущие дела уже улажены. Заявился и чуть не с порога потребовал пятьдесят мегаватт…

В маленьком городишке уже все давно знали, что Толя падок на выгоду. Взяток ни в каком виде не брал, но чуть ли не по-мальчишески радовался, если удавалось обставить дело так, чтобы у рэсовских шоферов оказалась пара лишних покрышек, свободный бензин, у ремонтников — покрепче обменный фонд и порядок с инструментами, ну и так далее.

Знал это, конечно, и Мирзоев, но выложил свои резоны так неуклюже, что Хана даже передернуло. РЭСу действительно предстояло строительство линии электропередачи через пустыню, и действительно прокладка трассы не по пескам, а по ровной каменной поверхности, как это пообещал Мирзоев, сулила большие, очень большие выгоды. Тем не менее уже то, как Мирзоев начал разговор, заставило Толю сказать «нет» и даже хлопнуть ладонью по столу.

— Почему? — ошарашенно поднял брови Мирзоев, волнуясь явно больше, чем это мог предположить Хан.

— А ты сообрази, — усмехнулся Суханов, — у меня же на весь район шестьдесят мегаватт. Что мне, всех отключать? Фабрики? Больницы? Пять, ну шесть дать могу. Не больше.

Мирзоев заерзал на стуле:

— Зачем всю больницу отключать? Операционную оставь. И комбинат не надо. А остальных… Я же у тебя не днем прошу, а в субботу ночью. В двенадцать ночи, да? Все же спать будут…

Рабочий день уже закончился, а до заветных девятнадцати, когда во двор залетят три или четыре машины и в бане начнется веселый, но уважительный разговор деловых мужчин, которым сам аллах велел отдохнуть в пятницу в приятном обществе, оставалось еще время. Поэтому Толя мог себе позволить немного повоспитывать товарища Мирзоева, у которого хватало образования и академических заслуг на трех Толиков, а вот знания практической работы РЭС — не хватало.

— Ты думаешь, ночью энергия гуляет, бери — не хочу? Нет, дорогой. Нагрузка падает, это так; но больше-то мне центральная диспетчерская ни киловатта не даст. РЭС наш дефицитный, своих генераторов нет, все по сетям получаем, от системы. «Куда тебе такую уймищу энергии?» — спросят. А я что отвечу?

— Есть потребитель, отвечай, и он деньги заплатит.

— Ха, деньги, — повеселел Хан, — деньги-то ты заплатишь, куда денешься. Да не те это деньги, чтобы из-за них на поклон в Управление идти. Тут ведра коньяку не хватит, чтобы объяснить, ради каких это забав надо. выделить такую уймищу энергии.

— Это не забавы! — побледнел Мирзоев. — Не забавы… — Он вскочил и, набычась, уставился на Хана, потом обмяк, сел и сказал: — А что не хотите понимать, что это ваш… наш последний шанс, так это просто ваша беда…

Толя только махнул рукой:

— Какой там последний шанс! Что тут такого?

— Как что? Пустыня! Ты понимаешь — Пустыня! Завтра, может, совсем поздно будет!

— Ну и что — пустыня? — отозвался Хан. — Сто лет — да что я, сто тысяч лет все так же лежало, и всех дел…

— И всех дел… — повторил Мирзоев. — Сейчас, как сто и тысячу лет назад, она засыпает дороги и поля, выпивает реки, расползается даже по морскому дну…

— Ну и что? — отозвался Хан. — Почистить да всякие там заграждения с умом построить — и все.

— Если бы с умом… Тупик. Давно тупик… Если традиционными методами — то можно только задержать. Чуть-чуть. В нашем масштабе времени. Но не в ее… А можно и не сопротивляться. Руками развести и бежать куда глаза глядят. Пока еще остается, куда бежать…

— Ну ты даешь, — вроде бы даже искренне удивился Хан, — откуда такая трагедия? Пока что все наоборот: мы же на пустыню наступаем. Ты в Голодной Степи был? Видел, как сейчас там — когда вода пришла?

— Ты правда не понимаешь? — Мирзоев пожал плечами и отвернулся к окну.

Толя тоже смотрел в окно, на желтый край песков, уходящих за горизонт. Можно не думать, а можно и вспомнить… Вспомнить, сколько раз приходили на ум странные мысли. Он давно уже живет на краю пустыни. Недалеко от райцентра, в Шаймергене, как раз вокруг опытной станции Мирзоева, лежали пески с повышенной электризацией. Задержавшись однажды на станции до темноты, Хан увидел плоские зеленоватые разряды, мгновенным сложным узором оплетавшие барханы, призрачные факелы коронных разрядов на гребнях и призрачных электрических «змей», стремительно стекающих с невидимых во мраке склонов.

— Когда-то я рассуждал так же, — отозвался Мирзоев, — знал о городах и царствах, погребенных песками, и думал, что тем людям не хватало техники, чтобы пробурить артезианские скважины, не хватало терпения, чтобы восстанавливать засыпанные каналы, не хватало знаний, чтобы высаживать деревья и травы, останавливающие пески…

— А что, правильно, — заулыбался Хан, — надо по науке жить, работать — и вся недолга.

— Ты сколько еще проживешь? — неожиданно спросил Мирзоев. И сам же себе ответил: — Еще лет пятьдесят, наверное.

— Э, жмешься, — возмутился Хан, — до ста лет, никак не меньше.

— До ста, так до ста. Там, — он указал на пески, — тысячу лет царства стояли. А теперь и следа не увидишь.

— Ну и что? Их время кончилось.

— А у пустыни не кончается. Она их выжила.

Мирзоев выговорил слово «выжила» с каким-то особым значением — словно термин, вмещающий в себе все понимание данного явления. И спросил:

— У тебя кинопроектор есть?

— А как же. Узкопленочный. Фильмы по технике безопасности крутим. На выходные могу дать. Хочешь взглянуть?

— Пойдем. Я тебе один фильмик покажу. Может, сговорчивым станешь.

— Не стану, — пообещал Хан, но, мельком взглянув на часы, все же повел Мирзоева в рэсовский кабинет техники безопасности.

Пока Мирзоев заряжал часть, Хан курил и со смешанным чувством жалости и недовольства рассматривал его неуклюжий портфель из паршивенького кожзаменителя.

«Вроде бы современный человек, — думал Хан со все возрастающим раздражением, — а носишь черт знает что. Неужели непонятно, что модные вещи — это еще и уважение к окружающим? И в голове у тебя, наверное, черт-те что: смесь архаики, современной физики или там геофизики и средневекового фанатизма…»

И решил не давать, если уж не будет самой крайности, положенные мегаватты для профессорских штучек. Надо протянуть год. Ну максимум — полтора. Для Мирзоева, скорее всего, это не срок — пусть все как следует проверит раз, еще раз, еще много-много раз; а для Хана — это очень важно. Никто еще не разобрался с тем, что Толя натворил в электросетях района. Впрочем, ничего особенного он не натворил. Просто подключил самого ответственного потребителя, магистральную газокомпрессорную станцию, к линии электропередачи, построенной некогда только для снабжения опытной станции. А новая линия, необходимый резерв для газовиков, будет только через год…

Такое подключение, конечно, нарушение и проекта, и Правил, безобразие и самоуправство; но в свое время это не только позволило выдержать сроки ввода газокомпрессорной, но и вытянуть РЭС из вечных прорывов, установить добрые отношения со всем районным начальством. А Резо, начальник газокомпрессорной, стал одним из постоянных участников «пятниц» и не раз за прошедшие полтора года выручал Хана с бензином и всякими железками…

— У меня готово, — подал голос Мирзоев, — включать?

— Что это у тебя за кино?

— Ты такого не видел. Никто еще не видел. Наверное, понравится… Компьютер нарисовал.

— Обрадовал! — возмутился Хан и даже встал. — Шабаш, мне чертежи за неделю во как надоели!

— Это совсем не чертежи. Образное представление… Я ввел в программу данные о границах песков в прошлые эпохи. Эти сведения собирают уже давно… Ну, и это все на компьютере обобщено и развернуто во времени. С учетом еще некоторых факторов… Получилась такая живая картина… В цвете.

— А я здесь причем? — спросил Хан.

Мирзоев ответил вопросом на вопрос:

— Ты по телевизору метеорологические монтажи видел?

— Не знаю, может, и видел. Напомни.

— Они составляют фильм из фотографий, сделанных с геостационарных спутников. Показывают движение циклонов, тайфуны…

— Да-да, — сказал Хан, припоминая…

…припоминая, как на экране телевизора раскручивалась бело-голубая спираль над Атлантикой, расталкивая кипящие облачные сгустки на Скандинавию, Прибалтику, Балканы… Айша еще цокала язычком и хлопала в ладоши: «Как юла!..»

— У меня только масштаб другой: секунда — тысячелетие.

— Ну-ну, — присвистнул Хан, быстро посчитав в уме, — начинаешь с миллиона лет до нашей эры?

— С трех миллионов, — бесстрастно бросил Мирзоев, — кое-где большие пробелы, нет данных, и я проскакивал эпохи. Но картина и без того ясная.

И повернул переключатель.

…Маленькое желтое пятнышко в центре материка затрепетало, стало распухать, разрастаться. Выпустило отростки, тонкие желтые струйки, и они поползли по межгорьям. Вот один отросток дополз до зеленой долины — и разбух, покрывая ее мертвенной желтизной.

Аппарат стрекотал, и этот ровный механический звук как-то по-особому подчеркивал мирные, неуклонные, целеустремленные движения желтого существа, расползавшегося по материку. Пересыхали, истончались и исчезали гибкие жилки рек, отступали горы, превращались в черно-коричневые острова в восково-желтом или бледно-коричневом пространстве, бледнели и все дальше на север и на запад отступали зеленые завитки лесов.

Щупальца становились длиннее, толще, перебивались зелеными пятнышками оазисов — и вдруг отпочковывались и разрастались далеко от основного тела, за синими подвижными блюдцами морей.

Аппарат стрекотал, и в промежутках между механическими кадрами возникали и сгорали города и царства, созидаемые на века своими неразличимо-мгновенными в этом масштабе времени владыками.

И во всех движениях, миграциях, приливах, размножениях и даже отступлениях желтого существа скрывались разум и смысл, отчетливые, но несовместимые с привычной логикой; единственное, с чем это перекликалось, — с алгоритмами абстрактных графо-математических игр.

Последний метр пленки пролетел через фильмовый канал. Мирзоев отключил проектор и зажег свет.

— Это что, серьезно? — после паузы спросил Хан.

— Данные строго объективны. Компьютер только развернул их во времени, ну и всякие мелочи… без искажений.

— Может, твой компьютер…? — ввернул оборот, непонятно почему прощаемый ему, как и вечное «тыканье», в этом церемонном крае.

— Я думаю, и прежде находились люди, которые прозревали, какую… даже не опасность, а безысходность таит совмещение на одной планете двух видов разумных существ. Но разве их принимали всерьез? Увы, нельзя прятаться от проблем. Они-то не исчезают. Наоборот…

— Да ты хоть соображаешь, что несешь? Пустыня разумна? Существо? Но она ведь амфорна…{1} Сухой песок, подвластный всем ветрам… Да и как же — у нес ничего нет, она вся бесформенная… бесструктурная…

— А ты постарайся избавиться от гуманоидного шовинизма. Знаешь, сколько песчинок в одном Шаймергене? А комбинации их расположения? А возможности электрических связей — это же полупроводник, двуокись кремния? Она может быть на много порядков сложнее нас. И сильнее…

Хан, постепенно овладевая собой, насмешливо хмыкнул.

— Мы умеем управлять климатом? — спросил Мирзоев. И сам же ответил: — Нет. И землетрясениями тоже. А она, представь, умеет. Подвластна всем ветрам? Ой ли? Самумы, суховей — думаешь, это просто так? Ей необходимы… И возможно, не только для экспансии… Так же и землетрясения…

Хана передернуло:

— Слушай, не хочу забивать себе голову. На наш век земли еще хватит, и не только на наш. Будь проще, парень.

— Слепцы, — сказал Мирзоев глухо, — все вы слепцы… Не хотите смотреть дальше собственного носа… Вот так же все, кто погребен там, под песками, заботились только о своем сегодняшнем, а потом проклинали небо. И становились частью пустыни…

Мирзоев резко поднялся. Глаза его блестели, на висках вздулись жилы.

«Наверное, такими они и были — все эти пророки и дервиши», — подумал Хан. А Мирзоев продолжал:

— …А Она сминала их города, сжигала их поля, выпивала реки, истирала горы, где жили их боги и демоны. Ты не местный, не знаешь, откуда пришло наше «кисмет», судьба… Люди называли судьбою разное, но в глубине, в тысячелетней душе народов, «кисмет» — это Пустыня…

— Да, Азия, — пробормотал Хан и покачал головой. — У тебя что, в песках кто-то погиб?

Мирзоев промолчал. А Хан вдруг подумал, что фантастам совершенно ни к чему забираться на дальние планеты, чтобы описать совершенно разных, не способных к взаимопониманию разумных существ. И ведь даже не обязательно, чтобы одно из них было так не похоже на привычное, как Пустыня, если допустить ее Разумность… Какое-то сострадание, даже симпатия к Мирзоеву шевельнулась в нем. Хан вспомнил опытную станцию, начиненную оборудованием, даже назначение которого трудно понять, вспомнил пески — и представил одиночество, на которое обрекает себя и помощников Мирзоев!..

— Чего ты сидишь в этом Шаймергене? Ты же со степенью, вроде на хорошем счету и молодой еще. Неужели получше места не найти?

Несколько секунд Мирзоев непонимающе смотрел на Толю, потом наконец расцепил сухие губы:

— Пока еще можно уехать. Нам лично. Но самые мрачные наши пророки не скажут, что завтра придумает кристаллический мозг. И когда новая желтая волна поднимется над материком — иная, чем прежде, потому что изменяемся мы, и Она уже почувствовала, что мы стали другими, — тогда поздно будет что-либо сделать. Песок не убьешь, пустыню не остановишь… И останется только молиться, чтобы все происходило медленно и мы успели умереть своей смертью.

— И ты думаешь со всем этим справиться? — спросил Хан, закуривая.

— С твоей помощью. Энергия мне совершенно необходима. И срочно.

— Да что тебе дадут эти полета мегаватт? — совершенно искренне удивился Толя.

Он уже успокоился и теперь отчетливо вытеснял мысль о пребывании, о возможности пребывания на Земле — Земле! — двух видов разумных существ в разряд игры, такой своеобразной игры, у которой, возможно, есть правила, хотя не предусматривается Выигрыш.

— Это довольно сложно объяснить даже специалистам, — Мирзоев отнюдь не иронизировал, напротив, говорил с сожалением, — а более широкие соображения им вообще сообщать не следует. Здесь и консерватизм мышления, и академизм, и ориентировка на другой результат… Если даже мне поверят, что Пустыня — существо, то разгорится научный спор на три десятилетия, причем начнется с запрета всяких радикальных действий. А мне нужен не научный парадокс и не лавры первооткрывателя. Надо покончить с Ней. Сразу. Решительным ударом. Здесь, а затем — по всем центрам, которые успели созреть. Понимаешь?

Хан понял, хотя и не так, как хотелось Мирзоеву.

Доказать в Академии или в любом министерстве, что Пустыня — разумное существо, принципиально не принимающее никаких человеческих условий, и при этом не угодить в психушку Мирзоеву не удастся, ему больше ничего не остается, кроме как действовать исподтишка самому, маскируя свои выходки геофизическими экспериментами…

— А зачем тебе все-таки пятьдесят мегаватт?

— Ты знаешь, что такое энтропия?

— Мера упорядоченности явлений или материи, — отчеканил Хан заученное определение.

Мирзоев чуть заметно улыбнулся:

— Все равно. Между кварцевой глыбой и горкой песка вся разница в энтропии. Распадается монокристалл на миллион песчинок — энтропия возросла, и это считается нормой, законом термодинамики. Но если песку придать отрицательную энтропию, он превратится в песчаник, кварц, хрусталь. Именно это я делаю. Некоторые результаты уже заметны.

— Погоди, — Хан, убежденный технократ, в общих чертах знал, что и как делается на переднем крае науки, — ты сумел управлять направлением энтропии? Но это же эпохальное открытие! Тебе же памятник поставят!

— Когда признают — да, — с непонятной иронией подтвердил Мирзоев.

— А ты в этом желтом дерьме сидишь и на поклон ко вшивому начальнику РЭС ездишь?!

— Это хорошо, что ты себя так любишь, — Мирзоев перемотал фильм и упрятал катушку в портфель, — но сейчас мне срочно нужны пятьдесят мегаватт. Первая установка у меня делает песчаниковые кирпичи, и очень трудно доказать, что там сцепление частиц происходит благодаря воздействию операторов отрицательной энтропии, а не привычных электромагнитных сил. И конечно, нет никакого выхода на воздействие масштабное. А вторая установка — ты ее видел — в ней эффекты проявятся в чистом виде; но чтобы справиться с Шаймергеном, нужно столько, сколько сможет пропустить моя линия, и не меньше, чем на двенадцать минут. Кратковременные включения я уже делал раньше…

— Да, и чуть не развалил мне систему. Хоть бы предупредил как следует.

— Не развалил же, — усмехнулся Мирзоев. — Кое-что и я понимаю. Но время проверок прошло. Теперь рабочий ход. Пятьдесят мегаватт на двенадцать минут — и никак не меньше.

— Ой ли не меньше, — сказал Толя, осторожно и старательно продумывая следующий ход.

— Я эту величину не из пальца высосал. В общем-то, надо больше, много больше; пятьдесят — пороговая величина. Еще возможен срыв и всякие нежелательные последствия. Но я знаю: линия не пропустит большую мощность.

— Система тоже, — механически добавил Хан, уловив только последнюю фразу, — и так перетоки будут на пределе…

Мирзоеву пока что совсем ни к чему было знать, что на этих же линиях, на этом же плече сетей прицеплена газокомпрессорная станция, и теперь понадобится не пятьдесят, а шестьдесят пять мегаватт.

— Здесь больше технические трудности, — осторожно продолжил Хан, — мне придется здорово рисковать. И я никак не могу понять, почему это вдруг такая спешка. Подожди немного. Построим новую линию, введем два трансформатора, и тогда можно будет хоть семьдесят мегаватт на твою установку дать. И всех-то делов — три года. Потерпи, чего там…

И тогда Мирзоев взорвался. Кричал, размахивал руками, даже своим паршивеньким портфелем грохнул раз-другой по столу и много сгоряча выложил такого, чего, быть может, и. не собирался говорить, но что запомнил Толя. Запомнил, а когда дело дошло до угроз, ответил:

— Жалуйся на здоровье. И управляющий, и даже министр тебе ответят одинаково: до завершения строительства новой ЛЭП нет технической возможности. Ты — потребитель первой категории, запомни…

И выставил Мирзоева из кабинета.

Выставить-то выставил, и на телефонные попытки Мирзоева объясниться отвечал сквозь зубы, и Айше рассказывал все со смехом (пока не заметил ее реакцию), но вот, оказывается, не освободился…

…Когда мужики разъехались — каждый считал своим долгом предложить Толе место в машине, хотя рэсовский «уазик» стоял на площадке, — Хан отдал ключи дежурному и покатил в Шаймерген.

Гнал «уазик», чуть сгорбившись за рулем, и сам уговаривал себя, что все дело только в практических соображениях, что Мирзоев псих, но поскольку он сейчас в тупике, и тупике непроходимом, то из него можно кое-что полезное выжать… И вообще, еще ничего не решено…

Конечно же, все дело в практических соображениях. Это же так понятно: если Мирзоев не врет, не заблуждается добросовестно, как порой случается с ученым братом, и действительно нащупал путь управления энтропией, то здесь светит очень многое. И при должной ловкости можно сделать так, что весь риск и вся возня с этим малопривлекательным типом окупится, да что там стократ окупится…

2

Мирзоев, как, наверное, всегда по вечерам, сидел один во флигельке, пристроенном к лаборатории. Сотрудники после пяти уезжали в город любителей ночевать в Шаймергене находилось маловато.

— Так все-таки, — спросил Хан, поздоровавшись, — почему такая срочность с энергией?

— Ты разве не понял? — даже встал Мирзоев. — Я же все подробно объяснил. Сейчас ситуация такая, что ждать нельзя. Совсем нельзя.

Толя неопределенно покачал головой.

— Ну как сказать… — Мирзоев потер лоб и выпалил: — Пустыня эволюционирует!

— Ну и что? — Хан решил притвориться тугодумом, чтобы Мирзоев раскрылся и, сам того не замечая, очертил контуры ловушки. — Спешить-то зачем? У нее же какие темпы? Сам говорил: тысячелетие — секунда. Можно вполне подождать пяток лет. Никто ничего не заметит.

— Зачем так говоришь? — Мирзоев попытался заглянуть Суханову в глаза. — Это же не обычная эволюция. Направленная. Не эволюция даже, а… — он пощелкал пальцами, подбирая слова, — ускоренная автоморфологизация, понимаешь…

— Ой ли? — надо было бы Мирзоеву чуть получше разбираться в интонациях Толи, — что-то я не замечаю ничего нового… — и показал на окно.

— Пока не замечаешь. Нет у тебя таких органов чувств.

«А у тебя есть?» — хотел укусить Хан, но промолчал и даже согласно кивнул.

Мирзоев продолжал:

— Зато Она — почувствовала. Раньше не замечала людей, а сейчас почувствовала, что мы — реальное препятствие для ее развития, быть может, даже угроза. Смертельная угроза. И будет реакция, очень скоро будет. Не знаю, какая, но ничего хорошего не жду.

— Пустыня… Песок… Песочек, да и все.

— Те, кого она сожгла, тоже не думали. Пока не пришел их черед. Песочек… Ты не представляешь, какие силы скрыты в этом песочке.

— Ну хорошо, хорошо, силы, наверное, большие, — Хан невольно обернулся к окну, к недальним лобастым барханам. — Но ведь все это распределено во времени и пространстве…

— Ошибаешься. К счастью. В ней как раз есть центры типа Шаймергена, и пока они есть, дело не проиграно, еще можно попробовать бороться.

Мирзоев молчал, попеременно похрустывая суставами пальцев. Затем сказал глухо:

— Но если активным и разумным станет каждое песчаное скопление…

— А что случилось, что ее подстегнуло? — перебил Толя, невольно поддаваясь лихорадочной убежденности Мирзоева.

— Много факторов… Фон радиации повысился… Фреона мы очень много в атмосферу выпустили… Очень мощное радиоизлучение наших передатчиков и локаторов, а у Нее, похоже, электромагнитные информационные процессы… Да мало ли чего на Земле в последнее время случилось! Главное — у Нее сейчас назревал Эволюционный скачок.

— Ты-то откуда знаешь? — усмехнулся Хан, уже рассчитав свои последующие тактические ходы. — Мысли пустыни научился читать?

— Эх, если бы, — вздохнул Мирзоев и поднял руку в характерном жесте. Электрическая активность и мощность излучения песков в Шаймергене растет. Четвертый год растет и растет по экспоненте. Сейчас там выплескивается энергии больше, чем этот район получает от Солнца. Учти неизбежные потери — и ясно, что Шаймерген получил энергию извне, от других участков пустыни.

— Как же? — вырвалось у Толи.

— Пока точно не знаю. Ясно, что без проводов… Догадки… У тебя радиосвязь устойчивая?

— Не очень, — пробормотал Хан, вспоминая постоянный, нет, пожалуй, даже усиливающийся месяц от месяца треск и свист в приемнике. Недавно гонял связистов — и ничего не добился… Но тут же спохватился и добавил: Догадки, предчувствия — вещи ненаучные.

— А научные ты не поймешь, — сухо бросил Мирзоев.

«Ничего, это тебе зачтется», — подумал Хан и сказал, поднимаясь:

— Ладно, не пойму — не надо. А сейчас пойдем-ка в город. Пива выпьешь, с хорошими людьми познакомишься. Одичал ты совсем в своем Шаймергене.

— Подожди, — заторопился Мирзоев, — я объясню. Есть теория устойчивости систем. Мы рассчитывали модель… Получится, что где-то через две недели Шаймерген перейдет границу устойчивости…

— Ну и что?

— Как это — что? Скорее всего, образуются два независимых центра; но, может быть, развитие пойдет по разветвленной схеме, и тогда…

— Два, четыре, десять — разве это так важно? — Толя откровенно провоцировал профессора, подталкивая его к единственно необходимым для него словам.

— Этого ни в коем случае нельзя допустить. Речь идет именно о мозге, о качественном изменении…

— Пусть так. Пусть разделится еще на два Шаймергенчика, и лежат себе, как лежали, еще десять тысяч лет, А мы за это время — если живы будем — кого хочешь в бараний рог согнем. Особенно если ты действительно научился управлять энтропией…

— Да не это важно! Вы поймите, — от волнения Мирзоев перешел на «вы», — у нас может не оказаться ни тысяч, ни даже десятка лет. Она эволюционирует на глазах… Когда я начал работу — это было совсем другое… Ни в коем случае нельзя медлить, поймите…

— Ну, я, наверное, такой непонятливый. Вы сделали, — Хан тоже перешел на «вы», — такое открытие, так зачем вам эти полупартизанские действия? Обратитесь в Президиум, назначат большую комиссию, выделят сколько нужно энергии, всего, что вам надо; проверят — и громко объявят о вашем открытии!

— Да не нужно мне ничего этого… Операторы отрицательной энтропии — это средство, не больше… Трудно объяснить — вы не здешний, да что там, не знаете, что такое Пустыня… Если мне сейчас удастся моя затея, пусть даже частично, то мы получим передышку, время, необходимое, чтобы выработать стратегию, подготовиться к борьбе… Или попробовать найти компромисс. Вот что важно…

— Далась вам эта пустыня…

— Далась? Мы бы все сбежали от нее, да вот некуда. Вы — только приехали на время, а мы — века… Видели, переживали, судьбой своею платили… Как выпивает судьбы… Кисмет… Ничего нет, что бы я не отдал за возможность победить… А завтра это может не удаться даже мне…

— Да, трудная ситуация… «Наверху», я так понимаю, за две-три недели вам ничего не доказать…

— Недели? Пока не будет результата, неопровержимого результата, я вообще ничего не докажу…

— Значит, можно только снизу. Только через мое посредство. Так?

— К сожалению, — глухо признал Мирзоев и расслабил галстук.

— Ну зачем так? — как можно спокойнее сказал Хан. — Сама судьба распорядилась, что сейчас такое большое дело зависит от нас троих…

— А кто третий?

— Ваша установка. Вы, ваша установка и я.

— Ну, с установкою мы поделимся, — кивнул Мирзоев и чуть поморщился, — а остальное… Ну что же. Я высоко ценю вашу решимость пойти на какие-то служебные осложнения ради судеб всего человечества.

— Надеюсь, судьба человечества стоит дороже риска развалить систему и принести народному хозяйству миллионные убытки?

— Будем надеяться, до этого не дойдет. А во всем остальном будьте уверены.

— Деловой разговор. Согласен.

— Но время не терпит.

— Да знаю. Уговорил. Когда, самое позднее, нужна энергия?

— Сегодня. Сейчас.

— Ну, не так сразу, — засмеялся Хан. — У меня ее в кармане нет. Понадобится еще минимум три дня… Это на полном серьезе…

— Значит, суббота?

— Да. Можешь писать у себя приказ, кто в ночную смену с тобою останется.

Мирзоев, похоже, уже совсем овладел собою и сказал, непонятно усмехнувшись:

— У меня все автоматизировано. Один справлюсь… Пусть в городе ночуют. А утром — если все в порядке — первыми зрителями будут.

— Договорились, — сказал Хан. Потом прошел на пульт автоматизированной электроподстанции и протянул, бросив провод через форточку мирзоевского флигеля, переговорник с РЭСом. — Это напрямую связь с диспетчерской, я там буду.

— Я вас до субботы увижу?

— Постараюсь. А не вырвусь, так по этой штуке поговорим…

Не понравилась, ох не понравилась Хану ни последняя мирзоевская улыбка, ни какая-то прощальная интонация… Может быть, конечно, что все в порядке, что просто ошалел профессор от радости и готовится к бою, забыв обо всем и не придавая таким мелочам жизни, как деньги, особого внимания; но может быть и иначе…

3

Айша уснула быстро, как наплакавшийся ребенок. Толя еще побродил, стараясь не шуметь, по комнате, потом набросил теплый халат и вышел на балкон.

Размолвки у них происходили и раньше — жизнь есть жизнь, но до слез никогда не доходило. Во всяком случае, виноваты были другие, люди из внешнего мира, а вот чтобы так воспринять слова и поступки самого Суханова, прежде не бывало. Если бы знал Хан, что так обернется, — да ни словом бы не обмолвился, оставил бы всю мирзоевскую историю в строжайшей тайне. А так, едва только Айша поняла, что Хан «водит» профессора, который попал в безвыходное положение из-за необходимости срочной борьбы с пустыней, как другим человеком стала. Чего только Хан от нее не наслушался! И все из-за какого-то Мирзоева, который ей не брат и не сват… А если честно, то, конечно, не из-за Мирзоева. Из-за Пустыни. Из-за того, что это желто-серое Нечто присутствовало в ее детстве и в судьбе неисчислимых поколений, вытесняемых все дальше и дальше на север или обрекаемых на унылую жизнь на огромной спине равнодушного и безжалостного чудовища.

Остались сутки до эксперимента. Нет, не верил Хан, не мог поверить в Пустыню в мирзоевском понимании. Таким уж он был прагматиком, отстранялся от всего непонятного, расщеплял его мысленно на простые, пригодные для употребления частности. Нет, «мирзоевщина» казалась Хану заумью, профессиональным заскоком, а весь эксперимент — ничуть не более, чем средством самому профессору двинуть науку дальше — если есть еще куда двигать, а Толе — выбраться из глуши в более приличное место, где можно показать и себя, и Айшу.

Только как своего рода абстрактную игру, интеллектуальную забаву воспринимал Хан всю эту историю, несколько раз мысленно прокручивая варианты войны с Пустыней — или же Контакта с ней. И каждый раз получалось нечто неудовлетворительное, поскольку любое орудие, известное Хану, оказывалось либо до смешного неэффективным, либо же причиняло куда больший вред людям, чем Пустыне. И не удавалось придумать хоть какой-то более-менее приемлемый вариант Контакта, поскольку совсем-совсем ничего нельзя было найти обоюдопонятного и людям, и Пустыне. У них ведь не только совершенно разные устремления, но и языки построены на несовместимых темпах времени…

Но игры играми, а дело Толя делал исправно. Добился разрешения на использование дополнительных мощностей; изменил график работы; заставил еще раз проверить Восточную линию и глубокий ввод на опытную станцию; организовал дежурство оперативных бригад так, чтобы необходимые ночью переключения проделать побыстрее; предупредил всех потребителей о возможных отключениях.

И, само собой, составил с Мирзоевым письменное соглашение о соавторстве.

Оставалось совсем немного, но это было как раз то немногое, которое нельзя решить ни парочкой телефонных звонков, ни даже парой бутылок коньяку.

Резо, начальник газокомпрессорной, горел с планом и вообще был поставлен в такие условия, что не допускалось даже кратковременное отключение. Он так и предупредил Толика: «Нельзя, отключишь — вся дружба врозь».

Не хотелось даже думать, что сделает районное начальство с Ханом, если из-за него прекратится подача газа в магистраль и остановятся, «дадут козла» плавильные печи на комбинате. Не случайно же газокомпрессорные станции такой мощности полагается трехкратно резервировать по электропитанию… Это в проекте. Но фактически-то никакого резервирования не было. Сначала «сильно быстро строили», а потом все не хватало времени и денег протянуть новую линию: заедала сверхсрочная работа. И теперь, на случай отключения мирзоевской линии, транзита через опытную станцию, компрессорную можно было питать только через старую Восточную линию, пропускающую всего десять мегаватт. Перегружать «старушку»-линию нельзя: она и в нормальном режиме работает ненадежно… Нет, ее надо было оставлять в режиме, подключать на нее газокомпрессорную, а все, что надо Мирзоеву, дать на его глубокий ввод. И при устойчивой работе все получалось вроде бы гладко… Но была — никуда не денешься — вероятность того, что Восточная линия, слабенькая и который год работающая вполнагрузки, откажет, и тогда придется срочно-срочно снимать дополнительную нагрузку: либо с компрессорной, либо с Шаймергена. Глубокий ввод не вытянет двоих. Срочно кого-то придется отключать, пока не «вылетит» окончательно этот участок магистральной линии и не начнется аварийный развал всей системы…

Сигарета обожгла губу.

Хан отбросил окурок и осторожно потрогал кончиком пальца обожженную кожицу… И вспомнил, замерев, телепередачу о катастрофической засухе в Северной Африке. Вспомнил вереницы изможденных людей, бредущих по пескам, белые костяки верблюдов и лошадей, как остовы разбитых шлюпок в песчаном море, вспомнил городок, заносимый песками и карабкающийся все выше, опираясь на свое же, погребенное пустыней, тело… И голос то ли диктора, то ли Мирзоева: «Пустыня наступает…»

Хан поежился — ночь выдалась прохладной — и вернулся в комнату. Разделся и сказал то ли себе, то ли спящей красавице Айше:

— И все равно, не может быть, чтобы этот фанатик оказался прав. Он просто свихнулся на, этой пустыне. У него с нею личные счеты.

И уснул. Но проснулся рано, едва накатил стремительный южный рассвет, и вскочил с мыслью:

«А ведь обманет, чертов азиат!»

Эта мыслишка так и эдак прокручивалась в голове весь рабочий день, и к вечеру, когда Толя, побывав еще раз у Мирзоева, возвратился к себе, на диспетчерский пункт, переросла почти в уверенность. Нет, не зря улыбался Мирзоев…

Но сначала, правда, был Шаймерген, угрюмые крутые лбы барханов, изборожденные ветровой рябью, пляшущие над ними струйки песка, — а как они тянулись и словно ощупывали «уазик»… И текли песчаные ручьи, и бился в динамике свист и грохот помех…

Хан даже подумал, что и в самом деле трудно не вообразить невесть-что, и порадовался, что к утру этому чертоплясу придет конец…

Но тут же сообразил: «Завтра, если эксперимент пройдет удачно и Шаймерген превратится в ровное каменное поле, ничто не помешает Мирзоеву вызвать комиссию из своего института или даже из Академии, показать все как есть и записать открытие на себя одного, не припутывая какого-то там начальника РЭС… А если попробую дать ход письменному договору, еще и обвинит меня в шантаже и принуждении к соавторству: с этой ученой публикой держи ухо востро… Даже в наш первый разговор в поганеньком портфеле мог оказаться хороший диктофон, а пользоваться техникой Мирзоев умеет…»

С этими мыслями Толя уселся поудобнее, сказал сменному диспетчеру: «Начнем» и врубил селектор.

Оповестил дежурных о начале оперативных переключений. Включил телемеханику. Затем, когда сети перестроились для пропуска дополнительной мощности, позвонил на ЦДП и попросил дать напряжение.

Еще раз связался с Мирзоевым — там все оказалось готово.

На мнемосхеме загорелась зеленая лампочка, и одновременно качнулись стрелки приборов.

Покатилась, полетела работа — любимая привычная работа, едва ли не самое лучшее, что есть на свете; жаль только, что и она обязательно заканчивается…

Поворот тумблера — и пушечно бахнули приводы воздушных выключателей, вязко, с оттяжкой пророкотало в серебристых цистернах масляников, потянули тяжкую ровную ноту рогатые ребристые туши трансформаторов, чуть замедлил свое почти беззвучное стремительное вращение многотонный медножильный ротор синхронного компенсатора, и затеплились еле видимые свечечки тлеющих разрядов на изгибах шинопроводов.

Ощущение своей умелости и власти над целой системой искусно сочлененных металлов, пластиков, керамики, над мощным потоком электрической энергии отодвинуло на какое-то время все сомнения и тревоги.

Стрелки часов сомкнулись.

Хан тремя легкими, уверенными движениями рук тронул переключатели — подал энергию на мирзоевскую установку. И почувствовал почти физически, как напряглась система, прокачивая огромную мощность. Будто слитый со всем, что замыкалось на диспетчерском пульте и высвечивалось на мнемосхеме, он ощущал: по жилам и вдоль позвоночника текут, пульсируя, электрические потоки, почти такие же мощные, как те, которыми он управлял в давние счастливые дни диспетчерства в большой энергосистеме; и гудит трансформаторная сталь сердца, подпирает оседающее плечо упругая мощь синхронника, и слабенько зудят замершие в готовности резервные фидера…

Шла уже восьмая минута из двенадцати, минимума, затребованного Мирзоевым, когда Толя почувствовал…

…как жила лопнула — отключилась Восточная линия. Десять мегаватт дополнительной нагрузки повисли на единственной линии, оставшейся на этом плече, на глубоком вводе и транзите через Шаймерген.

И в то же мгновение, когда зажглась тревожная лампочка на схеме, когда заплясали стрелки приборов и заверещал сигнал перегрузки, здание РЭС содрогнулось. Какой-то тяжкий гул, шевеление каких-то гигантских масс всколыхнуло ночь.

Зазвенели плафоны, брякнули приборы, сваленные в шкафу. Содрогнулись-тренькнули стекла, заплясала вода в графине. А во дворе, на автомобильной площадке, прямо под окном диспетчерской, в полном безветрии мерно закачался незакрепленный крюк автокрана.

— Землетрясение! — вскочил диспетчер и, не дожидаясь команды, вызвал ЦДП.

Пока он докладывал о землетрясении и отказе Восточной линии, Хан очень быстро и холодно считал варианты.

Единственная линия не «прокачивала» всю мощность, секунды оставались до перенапряжения и, следовательно, срабатывания аварийной автоматики. А когда она сработает, то, независимо от воли Хана, система развалится на несколько ручейков, питающих некоторых ответственных потребителей, причем компрессорной, поскольку отключилась Восточная линия, среди них не будет. Восстанавливать придется целый час, если не больше… И полчаса Резо останется вообще без напряжения. У него дизель хлипкий.

«А главное, — удивительно спокойно подумал Толя, трижды, а затем еще дважды переключая коммутаторы, — когда я Мирзоеву обрублю питание, оставлю на полчаса вообще без света, он хорошо почувствует, насколько он у меня в руках. Нечего тянуть: кто сказал, что заявку надо отправлять после эксперимента? Завтра же утром отправим, а следующей ночью, если ремонтировать на Восточной немного, повторим наши игры».

Автоматика сработала безупречно.

На десятой минуте от включения установки нормальная схема, с транзитом на компрессорную, восстановилась.

Хан быстро щелкнул тумблером переговорника и сказал:

— Извини, но пришлось срочно отключить: у нас чепе, землетрясение опоры повалило.

Динамик молчал. И как-то странно молчал: не слышно было даже треска помех.

Тут Хан краем глаза увидел, что на мнемосхеме низковольтных сетей, у обозначения маленькой линии, по которой питались освещение и кое-какие мелочи опытной станции, горит лампочка. Толя резко крутнулся с креслом: нужный вольтметр зашкаливал, показывая режим холостого хода.

Полная тишина в переговорнике ВЧ-связи и такой режим линии могли означать аварию либо на ней, либо в самом Шаймергене, на опытной станции.

— Принимай систему, — бросил Хан диспетчеру, — и с рассветом высылай ремонтников на Восточную.

И — выскочил на стоянку.

…Езда на «уазике» ночью — не самое большое удовольствие. Фары у машинки высоко, и очень трудно распознавать истинную глубину рытвин. Хан, сцепив зубы, взлетал и шлепался на жесткое сидение, а вездеходик вякал и скрипел всеми своими металлическими сочленениями.

Под колесами заныл песок. Трясти стало меньше, но все время приходилось выворачивать руль, объезжая наносы. Хан, обычно весьма наблюдательный, не сразу заметил перемены вокруг. Но все же заметил и сбавил ход.

Фары высвечивали только пятно впереди, но и по сторонам, и сзади машины в эту безлунную и беззвездную ночь не было темноты. Светом ровным и слабым, отчетливо рисующим каждый изгиб, светился сам песок, поверхность барханов. Толе показалось, благодаря необычному освещению, что сильно изменилась конфигурация песчаных гор. Словно бы за считанные часы крутизна склонов, внутренняя мощь, которая прежде чувствовалась в пропорциях барханов и ритме их повторения, сменилась каким-то приглушенным, осторожным скольжением.

«Уазик» вылетел к опытной станции.

Знакомый одноэтажный корпус, площадка открытого распредустройства, даже колея — в песке… Хан вдавил изо всех сил педаль тормоза. Машина понеслась юзом и, пропахав глубокие рвы, заглохла.

Толя вывалился на песок, вскочил на ноги и, увязая в нем, побежал к песчаной горе, скрывающей большую часть лаборатории. Мирзоевский флигель, где помещался пульт управления, и большая часть основного корпуса Установка — были занесены полностью.

Хан подбежал к крутому склону, туда, где под толщей песка был погребен флигель и, едва ли отдавая себе отчет в бессмысленности попытки, принялся руками отгребать тончайшую сыпучую пыль. Он отгребал, вкапывался и все повторял: «Нет, нет, не может быть, еще не поздно»… — пока не перехватило дыхание и жгучий пот не залил глаза.

Хан выпрямился.

Полупрозрачные песчаные вихри медленно и причудливо вились над песчаной горой. На площадку открытого распределительного устройства натекла песчаная речушка. Вот песок будто вспенился и приблизился к шинопроводам так, что засветился устойчивый разряд. А из глубины горы, оттуда, где помещалась Установка, доносился негромкий мерный скрежет — будто истирали металл миллионы маленьких напильников.

«Я должен позвать людей. Мы все вместе восстановим, — не может же не остаться схем, записей…»

Не оглядываясь, Хан вернулся к машине и повернул ключ. Но «уазик», безотказный рэсовский «уазик» почему-то не заводился. Даже не работал стартер.

И молчал приемник.

Людмила Козинец

Огонь в колыбели

Перед рассветом померкла синяя звезда Аль-Нушр-Джафар. Из Адских Песков просочилась призрачная прохлада: раскаленные барханы к утру немного остывали. Свежесть коснулась темных чеканных лиц часовых, круглосуточно несущих вахту возле блистающего стеклом и сталью купола — сооружения, странного здесь, в сердце необитаемого бесплодного плоскогорья, преддверия ужасной пустыни. Ветерок тихо тронул легкие концы чалмы, откинутые по уставу на левое плечо часового. Недвижный страж позволил себе чуть глубже вздохнуть, чуть расслабить напряженные ноги. Скоро время первой молитвы…

Слуха часового достиг далекий, едва различимый рокот. Солдат подтянулся и замер, обратившись в статую. Его лицо даже не дрогнуло, внезапно выхваченное из тьмы резким светом автомобильных фар.

На звук мотора подъехавшей машины — громадной, черной, с низкой осадкой, с пуленепробиваемыми стеклами — из караульного помещения выскочил дежурный офицер, бросился открывать дверцы. Из машины вышли два личных охранника, а потом, поддерживаемый ими, появился Он…

Часовой с трудом пересилил охвативший его восторг, непреодолимое желание упасть ниц, вжаться лбом в песок перед величием Живого Пророка. Какое счастье — лицезреть его! Как жаль, что нельзя никак выразить ему сейчас свою безграничную любовь и преданность! И часовой лишь вытянулся в струнку, снедая горящим взором сухую, немного сгорбленную фигуру старца в синем блестящем халате, его изрезанное морщинами лицо, редкую седую бородку.

Старец окинул внимательным взглядом окружающих, поднял руку, благословляя. Все, кроме постовых, склонили головы, бормоча начальную строку Символа Веры. Произнес ее в уме и замерший страж, чувствуя, как слезы восторга прожигают сухость глаз.

Живой Пророк, мелко переступая подагрическими ногами, обутыми в мягкие козловые сапожки, пошел ко входу в освещенный изнутри купол. Бесшумно скользнула прочь плита сверхпрочного стеклопласта, на красный песок легла узенькая дорожка белого света. Сопровождаемый дежурным офицером, телохранителями и молодым генералом — советником от НАСА, Живой Пророк вошел внутрь, сразу оказавшись в полукруглом зале перед пультом управления сложным комплексом биотрона и слепыми пока, темными мониторами слежения. Советник принялся объяснять, но был остановлен нетерпеливым жестом длинной ладони, на тыльной стороне которой блеснул алый магический знак.

Зал, где располагался контрольный пульт, Живого Пророка не интересовал. Он хотел видеть Колыбель.

В шлюзе он с неудовольствием подвергся кратковременному облучению: на американского советника не произвел впечатления быстрый шепот телохранителя о том, что никаких микробов на Живом Пророке быть не может по причине его неземной святости.

Через несколько минут вся группа людей вступила в Колыбель, которая встретила их ароматом цветущего сада. После раскаленного воздуха пустыни было даже трудно сделать первый глоток этой свежести, напоенной благоуханием цветов, запахами эвкалипта и лавра, морской солью и сыростью близкого болотца.

Советник проекта «Колыбель» медленно вел Живого Пророка и его свиту по тропинкам построенного американскими специалистами мира — по скрипучему зернистому песку миниатюрной пустыни, по заросшему рогозом берегу озера, на темной воде которого цвели розовые кувшинки, по кромке кораллового рифа, обнаженного отливом, по сумеречным закоулкам мангрового леса.

Да, это был целый мир — вся Земля, воссозданная на пространстве в пять акров. И этот мир уже жил: на лугу нежно звенели цикады, в озере расходились круги от удара хвоста толстого карпа, маленькая птичка, напуганная людьми, с тревожным писком пронеслась над их головами.

Купол накрывал лишь небольшую часть Колыбели, площадку возле лифта и розарий. Все остальное размещалось глубоко под землей. Искусственное освещение имитировало суточный цикл вращения планеты,

Живой Пророк рассматривал эту модель Земли с непроницаемым лицом, но все чаще хмурился. Лишь однажды прояснилось его чело. Старец тронул длинными пальцами белую розу на кусте и нараспев произнес несколько строк — начало древней муаллаки в размере тавиль.

Советник понимал причину угрюмого недовольства Пророка: для того, воспитанного в строжайших правилах религии, весь этот рукотворный мир был святотатством, посягательством на суверенные права Бога, Творца Мира. Но… иные времена, иные песни; Живой Пророк, будучи все-таки современным политиком, признавал это, хотя в душе категорически не одобрял. Но что ж поделаешь! Одно утешение, что строили это кощунственное сооружение все-таки неверные. Они и ответят перед Богом.

Из этих же соображений Живой Пророк согласился на то, чтобы испытания биотрона по проекту «Колыбель» были проведены командой, подобранной и подготовленной НАСА, где уже имелся опыт работы системы «Биосфера-2». Правда, система так и не была задействована в полном объеме, работы пришлось свернуть на неопределенное время. Поэтому НАСА охотно пошла навстречу предложению, исходившему лично от Живого Пророка. В конце концов, какая разница, где построить и испытать гигантское сооружение, прообраз будущих поселений землян на других планетах?

На искусственную биосферу возлагали большие надежды и ученые-естественники, рассчитывая с помощью — таких «моделей Земли» спасти вымирающие виды животных и растений.

Группа бионавтов из восьми человек уже прошла всю программу подготовки и только ждала часа, когда сооружение, названное Колыбелью, примет их на два года. Ждали своих хозяев и типовые живые модули, в оформлении которых учитывались некоторые индивидуальные особенности их будущих обитателей. «Дом Марка», «Хижина Анны», «Приют Юлии», «Гнездо Адама», «Бунгало Мусы», «Вигвам Александра», «Салон Елизаветы», ну и, конечно, «Храм Марии». Так назвали жилые модули веселые монтажники.

Любой уголок Колыбели просматривался с центрального пульта. Но личные апартаменты бионавтов от постоянного контроля были избавлены, хотя, между прочим, Живому Пророку это не понравилось.

Колыбель ожидала первых обитателей, первых «младенцев Космоса», как назвал бионавтов один ушлый журналист, которого буквально чудом удалось отловить в полумиле от купола. По категорическому требованию Пророка работы по проекту «Колыбель» проводились в обстановке секретности. Хотя какая там секретность в наше-то время? Информацию по официальным каналам все-таки пришлось дать, но никаких представителей прессы к Колыбели не допускали. После случая с прытким «жнецом новостей» Пророк распорядился заминировать все подступы к биотрону. Возражений консультантов НАСА он слушать не пожелал.

Зачем, собственно, понадобилась Живому Пророку вообще вся эта затея с постройкой биотрона, руководство НАСА не интересовалось. Деньги — и очень большие деньги — заплачены, работа сделана, завтра прибудут испытатели. И все. А к странностям этого непостижимого старика, который умудрялся уже не один десяток лет держать в напряжении Восток, а весь остальной мир — в тревожном ожидании, успели попривыкнуть.

Иногда всерьез начинало казаться, что Пророка не волнует ни Запад, ни Восток, что старец этот вытворяет, что захочет. Захотел — выставил из страны всех иностранцев. Захотел — купил у прогрессивных соседей ракетный комплекс. Захотел — сформировал клерикальное правительство. Захотел потопил на глазах изумленного человечества два чужих супертанкера. Ну и что?

И уж менее всего Пророк интересовался общественным мнением своей собственной страны, поскольку никакого общественного мнения не существовало. Некому было спросить, почему средства, остро необходимые голодающим детям, гибнущим в эпидемии двум провинциям, вложены в строительство Колыбели — это дело Живого Пророка, слава Знающему, слава Матери Коршунов во веки веков, аминь.

Кое-кто из людей, близких к источникам достоверной информации, еще помнил о том, что лет двадцать тому назад Пророк анонимно финансировал одну частную лабораторию, занимавшуюся синтезом эликсира бессмертия. На эту бредовую затею Пророк, не моргнув глазом, выложил миллиард долларов.

Старец быстро утомился. Пришлось подниматься наверх, не осмотрев как следует Колыбель. В зале старец огляделся, пожевал сухими губами и вытянул тонкий желтый палец, указывая на дверь, отделяющую операторскую от комнаты для отдыха.

Молодой генерал приподнял брови, изображая вежливое недоумение. Старец, привыкший к мгновенному повиновению, потемнел лицом и неприязненно сказал:

— Там нужно устроить кумирню.

Генерал ужаснулся, представив себе в современном интерьере Колыбели эту самую кумирню, традиционное для страны Живого Пророка помещение в любом здании: низенькая темная комнатка для молитв, пол которой застлан круглым синим ковром, пирамидальный алтарь, прозрачные завесы, медноликий идол, дымок курильниц и ритуальные ножи… Только этого не хватало!

Советник попытался приятно улыбнуться и позволил себе возразить:

— Но… зачем же здесь обиталище Бога? Ведь здесь будут жить неверные…

Старец строго посмотрел на генерала и сказал с непреклонностью фанатика:

— Дом сей возведен во славу Бога, именем Бога. И неверные, пребывая подле обиталища Бога, приобщатся его безмерной благости, и узнают свет истины, и вручат свои души Знающему…

Пророк произнес всю длинную формулу восхваления, генерал даже успел соскучиться, сохраняя на лице выражение почтительного внимания. В конце концов, черт с ним, с этим упрямым Пророком, устроим кумирню, ребята хоть на досуге между вахтами повеселятся.

Старец замолчал, отер влажный лоб прозрачным платком и опустил глаза. Дежурный офицер, неслышно подскочив, кинул на белоснежный пластиковый пол кошму, поверх нее — шкуру барса. Старец величественно опустился на муаровый рисунок меха. Перед ним на вышитой льняной скатерти появился обычный нехитрый завтрак — сухая рисовая лепешка, пиала сливок, козий сыр. В быту Пророк был аскетичен.

Старик разломил лепешку, обмакнул кусок в густые сливки. Свита почтительно отступила, один генерал стоял дурак дураком — он никак не мог привыкнуть к некоторым особенностям общения с августейшими персонами.

Пророк неспешно позавтракал, простер перед лицом ладони и забормотал благодарственную молитву, которой чуть слышно вторили телохранители и дежурный офицер. Наконец старик поднялся, отвергнув помощь офицера. Минуту постоял, с усилием разгибая скрюченные подагрой колени.

Покинув купол Колыбели, Пророк снова благословил охранников, на этот раз Большим Каноном. И армейский устав не выдержал, рухнул — часовые, бросив оружие, повалились на колени. Генерал лишь сцепил зубы и про себя поклялся обеспечить часовым суток десять ареста под любым удобным предлогом.

Живой Пророк отбыл. И лишь тогда молодой генерал, советник проекта «Колыбель» от НАСА, дал себе труд задуматься. Ведь ночной визит Пророка, который посетил биотрон почти без охраны, без официальной свиты, без членов кабинета, был событием из ряда вон выходящим. Знают ли об этом в правительстве? Хотя… какое правительство? Государство — это он, Живой Пророк. Генерал усмехнулся и отправился вздремнуть. К полудню должны были прилететь бионавты.

Засыпая, генерал вдруг вспомнил приватный разговор с одним из советских летчиков-астронавтов, ныне работающим в Главкосмосе. Тот очень интересовался системой «Биосфера-2» и сожалел, что Пророк не пригласил для участия в работах по проекту «Колыбель» советских специалистов. Уникальный же все-таки эксперимент, стоило бы объединить усилия. Генерал отвечал односложно и счел за лучшее не рассказывать, что Пророк даже не разрешил использовать разработки советских ученых по системам жизнеобеспечения. Зачем обострять отношения? Но из-за упрямства этого старика потратили много времени и труда, чтобы отладить регенерацию воздуха.

Новоселье бионавтов оказалось до обидного обыденным. Вздымая с бетонки тучи мелкого песка, сели четыре вертолета. Первая смена операторов контроля за полчаса провела тестирование аппаратуры. Эти полчаса бионавты занимались переодеванием в одинаковые голубые комбинезоны с вышитыми на груди зелеными полумесяцами (по настоятельному требованию Живого Пророка) проходили процедуру облучения под ультрафиолетовыми лампами. А потом, доложив готовность, пустились лифтом в цветущие сады Колыбели.

Восемь человек. Четыре девушки и четверо юношей. Средний возраст двадцать пять лет. Прошли жесточайший отборочный конкурс. Давно знакомы между собой, умеют поддерживать в своей группе, которая отныне стала моделью человечества, добрые и ровные взаимоотношения. Чтобы не осложнять им задачу, старались подобрать людей, не разъединенных религиозными и политическими убеждениями. Каждый из них подготовил солидную программу работы на два года по своей специальности. Вот сейчас закончится еще один этап контроля аппаратуры и… Колыбель начнет жить своей жизнью, полностью в автономном режиме. Первый месяц Земля еще будет помогать, а потом наблюдатели смогут вмешаться советом или действием только в самом крайнем случае.

Восемь человек. Анна, Юлия, Елизавета, Мария, Адам, Марк, Муса, Александр. Вот их лица проплывают на экранах мониторов слежения. Генерал ослабил узел форменного галстука, прогнал мысли об историчности момента и склонился к микрофону:

— Ребята! Я тут речь заготовил, длинную и торжественную. Но я думаю ну ее, речь. Удачи вам. Мари, девочка, я на тебя надеюсь. Лиз, красавица Лиз, в твоих руках здоровье «младенцев», присматривай за ними хорошо. Джули, я полагаю, что через два года ты пригласишь нас всех на свадьбу? Алекс, ты ведь не будешь возражать, если именно я подержу шпагу над головой твоей невесты? Не делай страшные глаза, ваш секрет давно всем известен. Энн, твоя матушка прислала радиограмму, текст мы передали на экран в твоей «Хижине». Адам, у тебя есть возможность оправдать свое имя ты должен первым ступить в новый рай… Муса, не будь таким серьезным, улыбнись, что ты все хмуришься? Марк, я не забыл твою просьбу и посадил оператором к твоему монитору блондинку, вот она, ее зовут Грета. Нравится? Грета, помаши ему рукой и скажи: «Хелло, Марк!» Вот так, умница. А теперь — с богом, ребята!

Первые сутки генерал не покидал контрольного пульта. Наконец, почувствовав настоятельную потребность в отдыхе, нехотя покинул зал. Какое-то неясное предчувствие тревожило его, хотя никаких видимых причин для беспокойства не было. Система функционировала штатно.

Бионавты, скромно отпраздновав начало эксперимента, жадно набросились на работу. Марк тщательно проверил режим регенерации воздуха, переналадил по-своему комплекс водного контроля. Адам пропадал в мангровом лесу и на огороде. Лиз обнаружила в медицинском отсеке неполадки и срочно затребовала недостающие препараты и оборудование. Бионавты обживали свои модули, устраивали непритязательный быт, по вечерам ходили друг к другу в гости. Жилые помещения расположили в разных уголках Колыбели, лишь Мария и Анна попросили поселить их рядом.

Вахта наблюдения очень скоро разочаровалась — смотреть было абсолютно не на что. Ну никакой экзотики. Работают люди, даже между собой редко общаются. Разве что Алекс посидит на берегу с Юлией, пока суровая блюстительница распорядка Лиз не прогонит их спать. Или Мария, допоздна задержавшись в «Хижине Анны», выйдет оттуда в новом, умопомрачительном платье, только что сшитом. Даже представить себе трудно, насколько неинтересно наблюдать за обыденной жизнью очень занятых людей. И через неделю-другую вахта начала потихоньку халтурить. Операторы позволяли себе отвлекаться на чашку кофе, свежий анекдот, а то и на партию в шахматы. Кто-то и прихватывал минуток двести сна на синем ковре в кумирне. Вот так и прохлопали момент, ставший роковым в истории эксперимента «Колыбель».

Прибыла почта. Послания, адресованные всей группе бионавтов, передали на дисплей персонального компьютера Марии для сведения всех обитателей Колыбели. В основном это были приветствия и пожелания удачи. Личная переписка — дискетки, видеоблоки, кассеты, а то и старомодные конверты были рассортированы по принадлежности и через шлюз доставлены адресатам.

Именно в тот день поведение Мусы вызвало беспокойство у врача бионавтов Лиз. Не высказывая зародившихся сомнений, Лиз пригласила Мусу в медицинский отсек и под видом рутинного обследования хорошенько выспросила. Ничего это ей не дало, кроме полной уверенности в том, что с Мусой неладно. Он был любимцем группы и всегдашним третейским судьей. Его решению по всем вопросам подчинялись, поначалу даже не понимая, просто доверяя. И всегда оказывалось, что Муса прав. Этот двадцатидвухлетний электронщик был не по годам мудр, выдержан и немногословен. Возможно, сказывалось его происхождение — предки Мусы были выходцами с берегов Персидского залива. Меланхолия отнюдь не значилась среди особенностей его характера, но тем не менее он не выходил из своего модуля весь последующий день. Сидел, углубившись в какие-то бумаги. Алекс, забежав поинтересоваться здоровьем, успел заметить, что на экране дисплея мерцает схема Колыбели и зеленый зайчик поисковой программы бродит по контурам чертежа. Увидев Алекса, Муса нажал клавишу сброса, и экран погас. Что искал электронщик в знакомой ему до тошноты схеме?

Словом, Муса стал источником нервозности в группе. В таком тесно замкнутом сообществе нервозность могла легко перерасти в раздражение, а там и до ссоры недалеко. Нужно было срочно принимать меры. И тут Лиз очень кстати вспомнила об одной дате. Правда, Мусе пришлось долго объяснять, что такое день ангела. Наконец он решил, что это нечто вроде дня рождения, пожал плечами и отправился готовить подарок.

К праздничному столу подали первый урожай зелени с огорода Адама. Больше на огороде пока, к сожалению, ничего не выросло, но Адам мог часами рассказывать, как отлично принялись бобы и томаты, а вот капуста все время вянет, что побеги тыквы дали по третьему листу, и их скоро надо будет подвязывать, что маис бурно пошел в рост, что… Его рассказы могли сравниться только с рассказами Алекса об очередном хулиганстве пары гиббонов или о нападении морских звезд на колонию кораллов. Земные, обычные заботы. Колыбель жила. И только один ее обитатель — Муса — был тягостно задумчив. Настолько, что наконец заволновалась и вахта. Лиз пришлось объясняться наедине с генералом. Она, как могла, постаралась успокоить начальство, а Мусе в отместку приписала лишние полчаса занятий гимнастикой.

В известном смысле праздничная затея Лиз потерпела провал развеселить Мусу не удалось. Его мрачная усатая физиономия очень скоро начала действовать на нервы окружающим. Наконец Адам не выдержал и напрямик спросил Мусу, какого, собственно, дьявола тот киснет. В ответ электронщик посмотрел на жизнерадостного огородника и пригласил его пройтись к берегу озера. Там они беседовали с полчаса, причем Адам горячился и размахивал руками, а вот Муса становился все мрачнее.

Ближе к полуночи, когда гости разошлись, в «Гнезде Адама» раздался вызов с контрольного пульта. Генерал сначала поинтересовался самочувствием Адама, а затем его мнением о состоянии Мусы. В ответ Адам возмущенно фыркнул и заявил, что Муса, видимо, просто заболел, высказывает странные идеи об опасности их эксперимента, о каком-то обмане, сомневается в целесообразности их добровольного двухгодичного заточения. И откуда у него такие настроения?

А действительно, откуда? Это началось после получения почты. Что было в пакете, предназначенном для Мусы? Выяснилось, что этого толком никто не знает. Ну, письмо от сестры. Запись нового концерта Лизовича. Газеты за неделю. Свежий справочник по электронике. Сборник стихов древних арабских поэтов. Увесистый блок дискет для персонального компа. Стоп… Что за дискеты, от кого? Отправителем значился некто Генрик Солански, университетский друг Мусы. Проверить!

Результаты проверки оказались весьма неожиданными. Генрик Солански, политолог, занимался как раз страной Живого Пророка, до печально известного указа о высылке иностранцев прожил здесь не один год, считался одним из лучших специалистов. Он ничуть не скрывал того, что по просьбе Мусы подготовил некоторые материалы из истории страны, биографический очерк Живого Пророка, массу мелких, но любопытных фактов и четыре вероятностных прогноза развития ближайших событий в стране. Копии материалов предоставить в распоряжение руководителя эксперимента отказался без согласования с Мусой.

Поразмыслив, генерал решил такового согласования не устраивать. Ему не хотелось лишний раз тревожить и без того неспокойного бионавта. Еще вздумает оскорбиться, что по его личным делам наводили справки, кто его знает. Колыбель и так, видимо, подействовала на его психику. Да и в самой просьбе Мусы к Генрику Солански генерал не усмотрел криминала… ну, заинтересовался парень историей страны, которая построила Колыбель и дала им возможность осуществить грандиозный эксперимент. Без этого непостижимого старика, без Живого Пророка они бы еще много лет ждали такого шанса. Они все должны быть ему благодарны, тем более, что в конце первого месяца пребывания бионавтов в Колыбели старик прислал порученца с полным комплектом наград для всех участников эксперимента. Так что теперь и Муса, и все остальные бионавты, и сам генерал являются кавалерами звезды Зеленого Света. Ну, света так света. Генерал пристроил звезду на мундир, заглянул в зеркало и понял, что такие ордена можно носить только на парчовом халате. Так что пусть полежат пока в сейфе.

В общем-то, ничего особенного и не случилось. Ну, запсиховал парень. Неудивительно. Одно дело — тренировки в сурдокамере и на стимуляторе. И совсем другое — замкнутость Колыбели. Жаль, конечно, что первым задергался именно Муса, казалось, самый крепкий и спокойный. Надо его отвлечь, занять работой… Посоветовавшись с наблюдающим психологом, генерал распорядился организовать небольшую аварию. Пусть руками поработает, даст мозгам разрядку.

Муса и в самом деле со всей серьезностью занялся устранением аварии. Лиз, знавшая о терапевтической цели поломки, исподволь наблюдала за ним. Вроде все было нормально.

На третий день случилось неожиданное. Мгновенно, разом отключились мониторы контрольного наблюдения. В помещении вахты коротко взвыла и захлебнулась сирена. На пол с грохотом полетела шахматная доска, раскатились фигурки. Генерал ворвался в зал, наступил на подвернувшуюся фигурку коня, раздавил в пыль и даже не заметил.

Дублирующая аварийная система тоже выдала отказ. Не работала и радиосвязь. Вахта оглохла и ослепла.

Генерал на мгновение растерялся. Оставался еще один вариант — связь через спутник. Но Колыбель молчала, и это молчание показалось генералу зловещим.

Все, вдруг понял он, снимая фуражку и вытирая потный лоб. Это все. Эксперимент провалился. И уже отстраненно он наблюдал, как хлопотал энергетик, суетились электронщики, как ошалевшие связисты разворачивали большие прожектора в сторону купола, надеясь, что световая морзянка проникнет сквозь толстое стекло в Колыбель. Вспыхнули и замигали огни. Такую сигнализацию, наверное, можно было бы увидеть даже с Марса! Небо над пустыней взрывалось короткими сериями отчаянного зова: «Колыбель, откликнись! Колыбель!»

Сияющий Купол биотрона вдруг померк. Затем снова осветился. Увидели! Отозвались! Живы, слава богу… Генерал сел прямо на песок. Купол Колыбели снова осветился и замигал: «Немедленно открыть шлюз, включить лифт. Открыть шлюз, включить лифт… открыть…»

Снова рявкнула и смолкла сирена — сработала система запуска лифта. Через минуту раздвинулась стальная переборка, и в зал, освещенный мягким мерцанием аварийных ламп, вступили совершенно растерянные бионавты. Они щурились даже от такого неяркого света, молча осматривали собравшихся людей. Анна, закрыв руками лицо, оперлась о стенку и медленно сползла на пол. Адам склонился над ней, потом жестом позвал Лиз. Генерал отодвинул кого-то, заслонявшего бионавтов. Все живы! Анна, Мария, Лиз, Джули, Адам, Марк, Александр… Муса… Где Муса?!

Алекс понял немой вопрос генерала и махнул рукой в сторону лифта:

— Муса остался там. Пить… дайте попить что-нибудь.

Ему тут же сунули банку колы, впопыхах забыв сорвать крышку. И несколько мгновений все в молчании смотрели, как пальцы Алекса скользят, пытаясь зацепить колечко. Наконец Алекс открыл банку, рванув кольцо, как чеку гранаты.

И тогда прозвучал самый главный сейчас вопрос:

— Что, черт подери, стряслось?!

Алекс оторвался от банки и между двумя глотками сказал:

— Не знаю. По-моему, он сошел с ума.

Стальная переборка лифта дрогнула и закрылась. Лифт поехал вниз. Логично было бы предположить, что сейчас наверх поднимется Муса, но этого не произошло. Лифт остановился внизу и на вызовы с пульта уже не реагировал. Таким образом, Муса остался один в Колыбели, отрезанный от поверхности.

И тогда генерал заорал, наливаясь кровью:

— Да кто-нибудь будет говорить?!

Бионавты еще какое-то время молчали, отстраненно разглядывая людей, с которыми попрощались на два года и раньше встретиться не надеялись. Наконец заговорила Мария:

— Вчера Муса попытался поговорить с каждым из нас в отдельности. Он не решился объясниться впрямую, все больше обиняками… Повел речь о страшной угрозе, которую представляет Колыбель для человечества… ну и всякое такое. Мы все поступили одинаково: проинформировали Лиз о кризисном состоянии Мусы. Лиз уговорила его принять успокоительное. Он сразу ушел в свой модуль и, кажется, вечером спал. Ночью работал. Перепрограммировал сервороботов и вместе с ними инспектировал свое хозяйство. Днем мы его не видели: он вскрыл две панели энергостанции и долго там возился. Когда мы уже разошлись отдыхать по своим углам, Муса неожиданно вышел на связь через персональные компы, установленные в каждом модуле. В самой категорической форме он заявил, что требует немедленно покинуть Колыбель, оставив его одного. В случае отказа или попытки применить силу он замкнет уже подготовленные цепи энергоносителей и зажжет Колыбель. Дав нам пять минут на осмысление ультиматума, Муса отключил связь с Землей, вырубил освещение. Мы даже не успели посовещаться. Адам кинулся к модулю Мусы, колотил в дверь, требовал открыть, но его оттеснили сервороботы. Такие же роботы буквально согнали нас на площадку перед лифтом. Приказам они не повиновались. Стояли стальной стеной, пока мы не вошли в лифт. Что было делать? Оружия у нас нет…

Генерал зажмурился, бессильно сжав кулаки. Вот тебе и подбор команды, вот тебе и год тренировок. Проморгали потенциального сумасшедшего…

Нужно было принимать срочные меры. Генерал собственноручно включил на пульте аварийную команду «Зироу». Проектом был предусмотрен еще один, секретный вход в Колыбель по тоннелю, вырубленному в скальных породах. Электроника, охраняющая тоннель, была подключена к автономному блоку питания. Через несколько секунд группа захвата собралась у тайного люка. Генерал отдал краткий приказ, и группа бесшумно исчезла в тоннеле.

— Бесполезно, — вдруг раздался в зале спокойный насмешливый голос Мусы. — Бесполезно, мой генерал. Они не успеют.

На ожившем экране монитора появилось усталое лицо мятежного бионавта. Генерал жадно впился глазами в это лицо, отыскивая на нем признаки безумия. Но нет — Муса был очень обыкновенным, только бесконечно усталым.

— Муса, мальчик мой, — генерал пытался говорить мягко, как с капризным ребенком, — что это ты натворил? Ты нас всех просто ошеломил. Ты не болен, как ты себя чувствуешь?

— Верните группу захвата, генерал, иначе разговора не будет.

— Хорошо, я верну их. — Генерал схватил радиофон: — Капитан, возвращайтесь! Он заговорил!

— Разверните объектив так, чтобы я видел десантников, — потребовал Муса.

Когда вся группа захвата собралась возле люка, Муса удовлетворенно кивнул головой и снова обратился к генералу:

— Теперь я вас слушаю.

— То есть как это — ты нас слушаешь? Это мы только и ждем, чтобы ты объяснил свои странные поступки!

— Я думал, вы уже поняли. Простите, мой генерал, я не поверю в то, что вы ничего не знали. Другое дело — мои друзья, которых я прошу простить меня, но я не мог поступить иначе. Мария, Анна, Лиз, Марк, Адам… простите, если сможете. Я понимаю, что отнял у вас золотой шанс, что поломал многие радужные планы. Но есть кое-что поважнее твоего гонорара, Адам, хотя он и был нужен тебе для лечения больного брата. Поважнее, чем твоя, Лиз, диссертация. Много важнее, Марк, чем твоя будущая книга.

Муса замолчал, провел дрожащей рукой по губам, словно снимая с них горькое послевкусие сказанных слов. Затем взгляд его стал твердым, голос обрел пугающую уверенность.

— Некоторые подозрения возникли у меня еще раньше. Потом, когда конгресс прекратил финансирование проекта «Биосфера-2», я понял, что на частные пожертвования мы никогда не сможем осуществить эксперимент, и, как ни странно, успокоился. И тут этот проклятый старик, Живой Пророк с его бесконтрольными миллиардами… Моя вина в том, что я поздно собрался проанализировать свои подозрения. Не успел до нашего вселения в Колыбель. Мне нужны были некоторые дополнительные материалы, и я их получил…

Вот оно, холодея понял генерал. Тот день, когда Муса получил почту.

— У меня мало времени, я понимаю, что вы будете принимать контрмеры, возможно, уже принимаете…

Тишину в зале расколол резкий зуммер канала правительственной связи. Генерал машинально включил трансляцию — какие уж теперь секреты?! На связи был один из кураторов проекта. Он непривычно кричал так, что, казалось, прогибаются мембраны:

— Колыбель! Что у вас происходит?

Генерал не сразу нашел, что ответить. И вообще, начальство его сейчас не интересовало, сейчас его интересовал Муса. Впрочем, ответа от него, видимо, и не ждали.

— Спутниковая связь! Да сделайте что-нибудь!..

Генерал повернулся к монитору:

— Ты вышел на спутниковую связь, Муса?

— Конечно. Я должен иметь гарантию, что меня услышат, что вся эта история не окажется похороненной навек в архивах НАСА.

Генерал на секунду, представил себе, что сейчас делается в мире: на экранах миллиардов персональных компов, телевизоров, на приемниках всех телекомпаний вместо выпуска новостей сейчас Муса объясняет свой дикий поступок.

Внезапно генерал почувствовал облегчение — теперь уже все равно. Можно спокойно дослушать этого ненормального, а застрелиться всегда успеешь. Краем глаза генерал видел, как капитан быстро пишет, примостив листок из блокнота на планшете. Жестом руководитель проекта «Колыбель» подозвал главного энергетика:

— Обесточить можете? Чтоб он заглох…

— У него же автономная энергостанция…

— Ладно. Давай дальше, Муса.

— Так вот. Тут необходим экскурс в историю ядерного противостояния, но зачем? Все и так знают, в каком ужасе после Хиросимы живет Земля. Долгие годы человечество ожидало удара то ли от русских, то ли от Америки. Потом, когда две сверхдержавы дали письменные гарантии своего миролюбия и начали разоружение, появилась другая опасность — ядерное оружие у стран третьего мира, которые вроде и не претендовали на мировое господство, но по уши увязли в своих локальных войнах. В один прекрасный день у кого-нибудь из них могли не выдержать нервы. Дальше — больше. К ядерному оружию получили доступ отдельные террористические группировки, которым и вообще сам черт не брат.

В это время под руку генералу осторожно — чтобы не попал в поле зрения Мусы — подсунули клочок бумаги, исписанный капитаном. Впрочем, исписанный — это сильно сказано, там стояло только одно слово: «Газы!» Генерал секунду поразмыслил. А ведь это выход: пустить в Колыбель усыпляющий газ. И Муса мирно уснет, даже не успев закончить свою декларацию. Генерал поднял глаза на капитана. Тот чуть кивнул головой, подтверждая — газ есть. Запасливые ребята, однако… Неужели предвидели и такой случай?

Генерал опустил веки, тем самым отдавая команду. Капитан сдвинулся за спины прикрывших его десантников и незаметно исчез.

А генерал начал изо всех сил тянуть время, перебивая Мусу, задавая ему необязательные вопросы, уговаривая и убеждая. Одновременно он лихорадочно соображал, сколько понадобится усыпляющего газа, чтобы затопить Колыбель, и какое время это займет. Вентиляции в Колыбели нет, система воздухообеспечения замкнутая — уже легче, газ не будет утекать. Но объем Колыбели огромен. Значит, эта пытка кончится еще не скоро…

Муса продолжал:

— Когда появились разработки по теории «ядерной зимы», когда стало ясно, что в этой войне победителя не будет, это остудило многие горячие головы. Многие, но не все. Живой Пророк, например, нашел выход… Вы думаете, наша Колыбель — прообраз будущих поселений на Марсе? Как бы не так! Для Живого Пророка это — идеальное убежище на случай ядерной войны. Старику до смерти надоел его южный сосед, с которым он много лет ведет войну без особого успеха. У старика руки чешутся жахнуть по строптивым южанам эйч-бамб. На собственный народ ему, конечно, наплевать. На мировое общественное мнение — тоже. Тем более я уверен: старик затеял какую-то чудовищную провокацию. Понимаете? Он бы так начал эту заваруху, что его лично никто и не обвинил бы. Конфликт, конечно, не ограничится только этим регионом. Да и какие регионы могут быть сейчас на старушке Земле? Кто надеется отсидеться в сторонке? Кого не заденут отравленные дожди, ядовитый ветер, смертоносный пепел?

— Муса, постой, ты горячишься, ты нездоров. Для подобных обвинений нужны серьезные доказательства. Живой Пророк вложил средства в грандиозный эксперимент, в проект века, а ты… Подумай, какой правитель захочет уничтожить свой народ, кем же он тогда будет править?

— Каковы заботы Пророка о собственном народе, я понял, когда узнал, что он посылает в бой штурмовые отряды подростков и женщин. Мой генерал, вы видели женщин-камикадзе? В атаке? Я видел. Хронику, правда, но все равно это страшно… И кстати, я узнал, что Пророк, нарушив древние устои, приучает сейчас свою семью питаться консервами и концентратами.

«Это похоже на правду, — думал генерал. — Но это сейчас не важно. Сейчас мне надо любой ценой извлечь из Колыбели этого осла упрямого, этого маньяка идеи мира во всем мире. Что он, собственно, задумал? Шантаж? Но что-то он пока не предъявляет требования…»

— Муса, но ведь, в конце концов, это внутреннее дело страны Живого Пророка. Нам-то что до их проблем? Мы должны были испытать систему и вернуться домой. Домой, Муса… Тебя ведь ждет матушка.

— Матушка меня простит. Надеюсь. Я знаю, что причиняю ей горе. А насчет внутреннего дела страны… Вы же военный, мой генерал, вы должны знать, как быстро подобные дела перестают быть внутренними. Так вот. Я решил уничтожить Колыбель. Я решил, что не должен давать шанса выжить Живому Пророку в той бойне, которую он собирается, развязать.

Вот оно, наконец. Слово сказано. «Уничтожить Колыбель…»

— Муса, мальчик мой, послушай меня внимательно, — генерал с усилием держал себя в руках. За его плечами, ползком, десантники уже разворачивали пластиковые рукава для подачи газа.

— Ты предъявил очень серьезные обвинения лидеру государства. Мы должны внимательно ознакомиться с имеющейся у тебя информацией и запросить ответ у Живого Пророка, наконец, вынести дело в ООН! Я обещаю тебе, что Колыбель будет опечатана и взята под охрану до вынесения вердикта. Но как же можно уничтожить то, что создавалось миллионами людей, уничтожить надежду человечества на прочный космический дом. Подумай, какие средства вложены в эксперимент…

Муса покачал головой:

— Не надо меня уговаривать. Поймите, я знаю, что говорю, и я принял решение.

— Муса, тобой владеет навязчивая идея. Остановись, подумай еще, поверь мне. Взвесь все. Ведь у тебя нет доказательств, одни предположения.

Юноша горько улыбнулся с экрана:

— Пусть так. Пусть меня объявят маньяком — это неважно. Важно то, что Колыбель перестает существовать. Даже если я ошибаюсь насчет Живого Пророка, я не хочу, чтобы Колыбель была. Чтобы она стала соблазном для всякого рода претендентов на мировое господство, лазейкой, в которую кто-то богатый и могущественный будет надеяться ускользнуть от ядерной войны. Да и не только войны — от экологической катастрофы, например. Я не хочу, чтобы они лелеяли саму эту мысль. Пусть поймут, что они находятся в одной лодке с нами, со всем человечеством, пусть поостерегутся эту лодку раскачивать. Я надеюсь, что теперь человечество не позволит строить вот такой индивидуальный рай без достаточных гарантий того, что там спрячется еще какой-нибудь живой бог.

— Но почему ты присвоил себе право решать такие дела? Человечество осудит тебя, как нового Герострата. И что это за экстремистские выходки? Если уж ты пришел к таким выводам в своих размышлениях, мог бы обратиться ко мне, к правительству, в ООН, наконец! Даже прямо на спутник выйти, что ты, собственно, и сделал. Кто затыкал тебе рот? Кто мешал говорить?

— Мы говорим уже много лет. Ну и что? Живому Пророку это помешало посылать на смерть детей? Мы — будем говорить, а Колыбель будет стоять и ждать, неуклонно превращаясь в гроб, в склеп, где кто-то, задраив шлюз и включив автономные системы жизнеобеспечения, может надеяться пережить человечество? Нет. Я могу это сделать, я должен это сделать — я сожгу Колыбель. Не о космосе нам сейчас надо думать, а о Земле.

Генерал увидел жест капитана: соединенные колечком пальцы. Газ пошел… Надо держаться, надо разговаривать с этим парнем, который совсем сошел с нарезки. Будь оно все проклято… Педагогических талантов за собой генерал никогда не знал. Может, его выручат друзья Мусы? Он оглянулся на бионавтов. Мария шагнула к пульту связи:

— Муса! Послушай, мы знакомы четыре года…

Но закончить ей не удалось.

— Мария, отойди. Я не могу сейчас говорить с вами, ребята. Мне тяжело вас видеть, я виноват. Постарайтесь понять. Слушайте меня, генерал!

Генерал, который как раз выяснял с наблюдающим психологом, сможет ли тот, вступив в разговор с Мусой, загипнотизировать сошедшего с ума бионавта, метнулся к экрану.

— Генерал, я оценил ваше терпение, но иллюзий не питаю. Я уверен, что пока мы тут с вами мило беседуем, ваши бравые вояки принимают меры против зарвавшегося желторотика…

Руководитель эксперимента испытал при этих словах непривычное ощущение — нечто вроде стыда.

— Я должен успеть. Поэтому… прощайте. Всем немедленно покинуть контрольный пульт! Через пять минут я замкну цепь, и Колыбель вспыхнет. Это все. Земля, ты слышала. Прощайте!

Генерал повернулся к безмолвно сгрудившейся за его спиной вахте и приказал:

— Быстро! Все вон отсюда! Капитан, вы тоже! И отходите как можно дальше от купола. Вызывайте пожарные вертолеты, спецвойска, вообще берите командование на себя. Я остаюсь. — И снова повернулся к экрану: — Муса, я не уйду. Послушай меня! Вот я — вдвое тебя старше, я много повидал в жизни, у меня пятеро детей…

— Все напрасно, генерал. Уходите. Вашей смерти я не хочу.

— Я останусь, Муса. Ты ведь понимаешь, мне теперь все равно…

— Да и мне тоже. На жалость не рассчитывайте.

— Какая жалость, идиот? Я обращаюсь к элементарному здравому смыслу…

Закончить мысль генерал не успел. Муса, торопясь, боясь испугаться, боясь позволить переубедить себя, замкнул контакт. Фонтан искр брызнул из панели пульта связи. Свистнули осколки взорвавшегося экрана монитора. Неправдоподобно быстро загорелся и потек пластик обшивки переборок.

Генерал, кашляя от едкого дыма, успел проскочить в щель заклиненной стальной двери. У входа его подхватили сильные руки капитана и поволокли прочь. Отбежав немного, генерал повалился на песок и закричал.

— Где вертолеты?

— Идут. Но они не успеют, смотрите!

Генерал с усилием приподнялся и сел. Купол Колыбели, подсвеченный изнутри багровыми зловещими зарницами, медленно раскалялся. Вишневое свечение переплетов арматуры наливалось нестерпимым блеском. Было видно, как бушующий внутри раскаленный воздух раздирает купол, вырываясь на волю, подобно сказочному огнедышащему дракону.

Капитан, вытирая мокрое лицо, растерянно сказал:

— Что ж там, автоматики пожаротушения нет, что ли…

— Да есть там автоматика. Муса же электронщик, вундеркинд чертов, отключил, наверное…

— А как же «фулл-пруфф», защита от дурака?

— Да в том-то и дело, что не дурак наш Муса… Ах, парень… Очень надеюсь, что он умер сразу, не мучаясь…

— Как вы думаете, генерал, купол выдержит? Хорошо бы. Выгорит внутри, да и все. А то как рванет…

И тут рвануло. Выбросив высоко вверх сверкающие обломки рассчитанной на прямое попадание метеорита конструкции, встал столб огня, окутанный струями черного дыма. Жар хлестнул кипящей волной. Вокруг купола плавился и спекался песок. Роем злых пчел летели в сторону безмолвно замершей толпы пылающие искры. Пламя ревело, металось, пожирая Колыбель. Языки огня вытянулись, коснулись неба и жадно лизнули синюю звезду Аль-Нушр-Джафар…

Наталья Гайдамака

Зеленое на черном

Какой был дождь!

Щедрый, теплый, он хлынул так, что ничего не стало видно сквозь трепетную серебристую завесу. Но скоро солнце нашло просвет в тучах — и косые струи дождя вспыхнули в его лучах осколками радуги.

Посреди умытого дождем сада в густой зелени прятался домик под красной черепичной крышей. На крылечке стояли четверо.

— Вот это дождь! — радовался Рэм. — Правильно говорят: слепой. Идет и не видит, что солнце светит. Смотрите, радуга! Это к счастью…

— Дождик, дождик, — грустно усмехнулась Марта. — И вправду ты слепой. Мог бы видеть, пролился бы только на наш островок. Зачем поливать пустыню?

— Неизвестно, что еще принес этот ваш дождик, — буркнул старик.

— Мне кажется, — тихо сказала Лина, — что это первый дождь в моей жизни…

* * *

Марта вошла в комнату и остановилась у порога.

— Что тебе? — поднял голову от потрепанной книжки Рэм.

— Да нет, ничего… ничего особенного. Просто я хотела тебе сказать… — ее серые глаза остро блеснули и уставились в пол. Она была сосредоточенно-хмурой, словно решала в уме какую-то сложную задачу.

— Что случилось? Чего ты сегодня такая кислая?

Все еще глядя вниз, Марта тихо произнесла:

— Больше так нельзя… Этому надо положить конец… — она запнулась, словно ей не хватило дыхания.

— О чем ты?

Марта отвернулась к стене, зажмурилась, а когда ладони Рэма легли на ее плечи, строптиво дернулась, освобождаясь. Небрежно собранные на затылке волосы рассыпались по плечам. Казалось, все ее силы ушли на это простое движение. Уже не сдерживаясь, она зарыдала — такая обиженная, такая маленькая и беззащитная… Рэм утешал ее, как дитя: гладил мягкие темные волосы, мокрые щеки, шептал смешные и ласковые слова… Постепенно Марта затихла и уже не сопротивлялась, когда он взял ее голову в ладони и повернул к свету. Белая прозрачная кожа Марты покрылась розовыми пятнами, веки опухли и покраснели, но такая — заплаканная — она была ему еще ближе и роднее.

— Видно, не кончился еще сегодняшний дождик, — коснулся губами одного глаза, потом другого.

Марта невольно улыбнулась, отерла лицо уголком цветастого фартучка и заговорила так, будто ничто на прерывало их беседы:

— Так вот, я советовалась с отцом. Не может она больше здесь оставаться.

— Ничего не понимаю. Кто — «она»?

— Ну… эта девчонка…

— Лина?!

Марта молча кивнула.

* * *

Был обычный июльский день. По крайней мере, таким он был с утра.

Марта убирала в доме. Закончила мыть полы, взяла таз с грязной водой, чтобы вынести во двор, ногой распахнула дверь — и остолбенела. Небо прямо на глазах темнело, наливалось багрянцем, и густые клубы, что пенились и набухали там, вверху, почему-то напомнили ей кипящую поверхность вишневого варенья, которое она вчера готовила:

Таз грохнул о порог, вода разлилась, окатив ноги Марты. Она испуганно схватилась за косяки и вскрикнула:

— Отец!

Ее крик эхом разнесся среди мертвенной тишины, которая упала вокруг. Странные тучи быстро заполнили небо, они катились так низко, что хотелось пригнуться; солнце исчезло, воцарился непроглядный огненный мрак. Марта оцепенела. Безумный ужас сковал тело. Тьма была живой, она дышала, и дыхание ее опаляло лицо…

Едва передвигая ноги, Марта заставила себя пойти за угол дома, туда, где остался отец. В липком кровавом тумане невозможно было разглядеть хоть что-то. Марта знала, наверное, каждую травинку в своем дворе, но сразу утратила ориентацию и вряд ли разыскала бы старика, если б небо не вспыхнуло дважды слепящим ярко-алым заревом. Зарницы выхватили из мрака фигуру отца — он сидел на низкой скамеечке, прислонившись к стволу яблони.

Крепкая, сильная Марта едва дотащила его небольшое сухое тело до дома. Ей повезло: она сразу нащупала дверь, заползла внутрь и обессиленно вытянулась на полу, тяжело дыша и обливаясь потом. В голове гудело, легкие словно набиты колючим мелким снегом, в груди переливался хрип. Марта никак не могла вспомнить, закрыла ли за собой двери. Кажется, нет… Нужно было встать и запереться, но сил не хватало. Она прислушивалась к тяжелому дыханию отца и думала о том, что все-таки необходимо встать и запереть дверь. Как будто это могло защитить от багрового мрака, в котором потонул весь мир. Она вздрогнула: ветер хлопнул створкой дверей. Створка со скрипом отошла снова, ударилась о стену, потом грохнула, будто рука великана подтолкнула ее. Кажется, закрылась… Нет, опять распахнута… Ветер крепчал, басовито воя, и стены дома тряслись под мощными порывами. Дверь моталась туда-сюда, стуча о стену. Душная волна обрушилась на Марту и накрыла ее с головой…

Очнувшись, Марта ощутила на лице жесткую горячую ладонь. Открыла глаза. В окна пробивался слабый свет. Она взяла руку отца в свою и крепко стиснула — старческие пальцы вяло шевельнулись.

Марта поднялась на ноги. Ее шатало, но, держась за стены, за мебель, она упорно тащилась из комнаты в комнату. Сколько времени прошло? Часы остановились. Как узнать, который час? Покрутила ручку приемника молчание, включила свет на кухне — нет тока. Ну что ж, такое бывало и раньше. Потом все выяснится… Странное безразличие охватило ее, не хотелось ни о чем думать.

Услышала, как в комнате со стоном зашевелился отец, вернулась к нему, помогла встать и добраться до кухни. Достала холодное мясо, хлеб, простоквашу, и они молча поели.

Потом осмелилась выглянуть во двор. По траве змеились седые пряди обычного, не кровавого тумана, и она облегченно вздохнула. Медленно обошла подворье. Животные и птицы были живы, но какие-то вялые, словно сонные. Только пес, как всегда, радостно заскулил и кинулся к ней, жарко дыша и стараясь лизнуть в лицо. Марта села на землю возле собачьей будки, пес вертелся вокруг нее.

В висках стучали злые молоточки. Ноги не слушались. Словно обожженная, горела кожа, особенно на руках и шее. Но хозяйство не бросишь… И она поднялись, побрела дальше.

Будничные хлопоты вернули Марте покой и уверенность. Когда старик появился во дворе и принялся, по обыкновению, ворчать, она даже обрадовалась. Все привычно, все, как всегда: собака лает, куры кудахчут, папенька ругается…

Старик же между тем поминал по матушке все подряд: собаку, которая при его появлении смылась в будку; будку, которую сикось-накось изладил нелюбимый зять; зятя, что поперся за каким-то чертом в лес по ягоды, да еще внучка с собой прихватил — будто дома есть нечего! холодильник аж ломится! — далее крыл и холодильник, сейчас не работающий, и идиота, отключившего электричество, и, в конце концов, всех тех ученых дармоедов, которые напридумывали всякие-разные токи, атомы и пропасть других глупостей, без каких можно прекрасно обойтись… Марта не слушала эту привычную воркотню.

— И куда лезут, умники? — гневался дедок. — Чего им еще надо? Вот и доигрались, чтоб им пусто было! Все через них! А теперь чего ж? Конец света!

— Да помолчи ты хоть немного! — не выдержала наконец Марта. — Чего расшумелся? Еще ж ничего не известно…

— Дурища! Ох и дурища же ты! — завопил старик, размахивая руками у нее перед носом — откуда и, силы взялись. — Неизвестно! Как же, придут к тебе, известят! Все расскажут! Как ребенок! Сама погляди, если не слепая, — и он ткнул пальцем в горизонт.

— Ребенок? — у Марты в груди что-то с болью оборвалось. — Ребенок?..

До сих пор она глядела лишь под ноги, видела только свое подворье. А теперь выпрямилась, подняла голову, осмотрелась — и увидела черные, как смолою облитые, холмы, которые будто стали выше и закрывали полнеба. Где-то там, среди этих мертвых хмурых громад, затерялся ее сын крохотное, родное, теплое существо… Марта простерла руки к безответному небу и закричала — пронзительно, дико…

* * *

— Ты думай, что говоришь! — вспыхнул Рэм. — Куда же ей деваться?

— Куда деваться… Мы уцелели, значит, еще кто-то мог спастись. Разве это невозможно? Ты же сам говорил!

— Говорил. Но эти люди, может, за тысячи километров отсюда, может, и совсем в другом полушарии. Если они вообще есть. Да я сейчас муравья на нашем дворе раздавить боюсь, Марта, а ты из каприза бросаешься человеческой жизнью!

— Это вовсе не каприз. Выслушай меня — и поймешь, что у нас нет другого выхода.

— Да чем тебе Лина помешала?

— А почему это ты ее так защищаешь? Кто она тебе? Нам всем она одинаково чужая.

— Чужая или родная, она прежде всего ребенок. Живая душа, наконец. Беззащитная и слабая…

— Ребенок… Разве ей три года?

— Пусть не три — тринадцать. Девчонка совсем…

— Когда мне было тринадцать, никто не называл меня слабою и беззащитною. Я умела постоять за себя. О, мне всему довелось научиться. Ты же знаешь, мать ушла от нас, с тех пор дом держался на мне, а ведь была ненамного старше Лины. Все тут мое… везде мои руки…

— Поставь себя на ее место. Что бы делала ты в этом стеклянном аду? Выжила бы?

— Не хочу я ставить себя на чье-то место. Я — это я, а она — это она. Мы с ней совсем разные, ясно?

— Конечно, разные. Я знаю, ты не любишь ее, она тебя раздражает. И тем, что молчалива, думает все время про что-то свое, и тем, что такая вялая, невнимательная, все у нее из рук валится…

— А что, не так? Помощи от нее — кот наплакал, а я должна разрываться…

— Я знаю, Марта, тебе нелегко, ты устаешь. Но я помогаю, чем могу. Не трогай только Лину, дай девчушке опомниться, душу отогреть. Мы ведь не знаем, какая она была раньше, до этой беды. Легко ли пережить такое? Сейчас весь мир для нее — мы. Разве можно вот так взять и выгнать?..

— А разве я в своем собственном доме не вправе делать, что захочу? Отец со мной согласен.

— Так я и знал, это он надоумил тебя выгнать Лину!

— Нет, я сама!

— Неправда, Марта! Ты бы до такого не скатилась. Да вспомни, как мы нашли ее, принесли сюда, отпаивали теплым молоком, учили заново ходить… И ты все это забыла?

— Ты говоришь: вспомни, как мы нашли ее. А ты сам — ты забыл, как я нашла тебя?

* * *

Рэм растерялся лишь на миг — на неизмеримо малое мгновение, когда дорога, круто свернув налево, вывела его из леса, и он увидел багровые клубы туч, закрывшие небо. Но этого мгновения хватило, чтобы автомобиль, потеряв управление, вильнул в сторону и влип в могучий ствол старого дерева. Машину тряхануло, раздался противный скрежет металла, звон разбитого стекла. Темная тяжесть обрушилась на Рэма, кровь залила глаза, и он уже не мог понять, наяву ли привиделся ему багровый мрак за окнами помятой кабины, или это было химерой, порожденной подступающим беспамятством.

Когда Рэм наконец пришел в себя, то странный пейзаж, его окружавший, показался продолжением бреда. Пред ним расстилались черные холмы, покрытые мглистой дымкой. Несмелые лучи солнца скользили по блестящей темной пленке, укрывшей все вокруг. Мелькнула безумная мысль: на другой планете оказался, что ли? Но небо над головой было земным, обычным, обычным было и солнце. Рэм огляделся. Увидел вокруг обыкновенные деревья. Он долго и напряженно всматривался в них, словно хотел убедиться, что они не растают в воздухе. Но деревья не исчезали, и ветер чуть шевелил верхушки крон. Рэм снова обернулся лицом к черной пустыне.

Метрах в пяти впереди пролегла неровная волнистая борозда, отделяющая зеленую траву от мертвой темной поверхности. Рэм осторожно вылез из машины, медленно подошел к борозде, присел и, преодолевая отвращение, коснулся пленки рукой. На ощупь она оказалась гладкой, твердой и холодной. Он в мыслях определил ее как «черное стекло».

Когда выпрямлялся, неожиданно потемнело в глазах. Но он устоял на ногах. Видимо, ушибся все-таки сильно… Кожа, покрытая засохшей кровью, неприятно зудела. Он вернулся к машине и погляделся в треснутое зеркальце заднего вида. Ну и хорош… Увидит кто — перепугается. Бровь рассечена, потому и крови столько. Наверное, попало осколком стекла. Хорошо, хоть не в глаз. Ничего, заживет.

Он полез в кабину, достал фляжку с водой, намочил платок и, глядя в зеркало, начал оттирать кровь. Вынул из аптечки йод и пластырь. Смазал рану йодом, стараясь не угодить в глаз, потом заклеил — неловко, криво, да бог с ним… Снова заглянул в зеркальце. Ну вот, теперь лучше.

Дороги дальше не было, она исчезла под грудой черного стекла, только очертания угадывались. Придется возвращаться. Перед поворотом в лесополосу Рэм видел село. Он пойдет туда, отыщет людей, должен же хоть кто-то знать, что произошло! Добираться надо пешком — один он с машиной ничего не сделает. Нужно идти, хотя кружится голова и ноет все тело. Другого выхода нет. Не может он сидеть тут и ждать…

Рэм шел не по дороге, а обочиной, часто останавливаясь, держась за стволы деревьев. Наконец выбрался на вершину холма и замер.

Туман совсем пропал, и все было видно как на ладони: зеленый, овальных очертаний островок светлел среди застывшего стеклянного моря. Каким чудом он уцелел? Черное стекло расстилалось, насколько хватало глаз. Лишь в одном месте деревья заслоняли горизонт, но Рэм пришел с той стороны и знал, что и там — то же самое…

Он впился глазами в полоску пшеницы, которая пересекла его путь. За ней поднимали головы жаркие подсолнухи, в лощине блестел пруд, а возле него среди зелени сада алела черепичная крыша. Там жилье, люди!

Спускаться с холма было легче, но Рэму изменяли силы. Он принялся считать шаги — сначала по пятьдесят, потом по сорок, тридцать, а затем просто садился в пушистую дорожную пыль. Двадцать пять шагов — меньше нельзя. Он должен проходить по двадцать пять шагов…

Рэм увеличивал паузы между переходами. Но когда падал на землю, избавляясь от необходимости тщательно считать непосильные шаги, тревожные мысли набрасывались голодной стаей. Что это за черное стекло? Откуда оно взялось? Что произошло? Как далеко тянется пустыня? Вчера вечером он приехал в гости к матери. Жена и дочь остались в городе, отделенном теперь черными холмами. Что, если проклятое стекло добралось и туда? Жена не захотела поехать с ним — дескать, дома столько дел накопилось. Не пустила и дочку, а она так просила… Сейчас все, по крайней мере, были бы вместе, и он знал бы, что с ними все в порядке. Почему не настоял!.. А мама… Что с нею? Ничего не известно! И поэтому он должен встать, должен идти вперед, найти людей, выяснить, какая же беда настигла их, почему вот этот живой островок окружила черная пустыня…

Узенькая тропка, петляя меж подсолнухов, вела через огород. Он пошел по ней, надеясь сократить путь. Уже близко, еще несколько минут… Но все сильнее дрожали ноги, кружилась голова, и только злость подхлестывала — он ненавидел собственную слабость. Стыдно просить помощи, пока еще способен двигаться. Вот уже белеет стена домика. Он видит синие окна и горшки с геранью на подоконниках. Дошел…

Рэм оперся рукой о стену и закрыл глаза. Было тихо. Неужели нет никого? Нет, невозможно, невероятно, чтобы все его усилия оказались напрасными… И вдруг во дворе загомонили утки и послышался женский голос.

То, что увидел он, выйдя из-за угла дома, поразило своей обыденностью. Будто ничего и не случилось, не легла вокруг черная пустыня — женщина во дворе кормила уток, собака, лязгнув цепью, залаяла на него. Здоровенный рыжий пес исправно нес службу, словно мир вокруг был прежним…

Женщина оглянулась. Ее глаза глянули на Рэма испуганно. Она выдохнула: «О-ох…» и медленно двинулась к нему, вытирая руки о цветастый фартук. Цепляясь за стену, Рэм начал оседать на землю.

* * *

— Ты забыл, как попал в этот дом? Забыл, какой ты приполз?. Как я выхаживала тебя? Ночами возле тебя сидела… Это я тебя выходила, я тебя спасла! А ты… ты…

Марта снова зарыдала, и до Рэма долетало нечто невразумительное:

— Думаешь, легко… а где ж мои… никто не скажет… а ты…

Рэм смотрел в окно. Он уже не пытался успокоить Марту и заговорил лишь тогда, когда она затихла в изнеможении.

— У нас горе общее, Марта. Мы не просто потеряли близких — такое ведь и раньше, в обычной жизни, бывало. Мы потеряли весь мир, в котором жили. То, что мы спаслись, — случайность. Мы не должны были уцелеть. Можно лишь гадать, почему так вышло. Мертвые не воскреснут, Марта. Надо думать о живых. Только теперь, после этого ужаса, начинаешь понимать, как мало нужно, чтобы уничтожить все живое…

— Это все так, — вздохнула Марта. — Ясно, нам просто повезло. И не только в том, что мы остались жить. Нам есть чем жить, понимаешь? Вспомни, как ты сказал: мы перешли к натуральному хозяйству, как наши далекие предки, еще и посмеивался — мол, я плохо учила историю и забыла, что это-такое.

— Кажется, я так говорил…

— Так вот, нам есть, где жить, чем питаться. Пока что есть. Но надо смотреть вперед. Никто не знает, что будет потом. Сможем ли мы прокормить себя. Запасы не бесконечны, и только глупец не поймет, что на трех человек расход пищи меньше, чем на четырех…

— Хочешь сказать, что девочка тебя объедает? Вот отчего Лина за столом так мало кладет на свою тарелку. Клюет, как птичка… Вы смотрите на нее, как на воровку, и она это чувствует!

— Ну и хорошо, если чувствует. Так не может продолжаться! Она уже набралась сил…

— И поэтому надо указать ей на дверь? Марта, ты же мать!

— Была! — отрезала Марта.

— А ты представь себе, что это твоего сына выгоняют в мертвую пустыню…

— Моего сына больше нет. Мы не вернем своих родных тем, что будем хлопотать о чужом дитятке! Пусть ищет себе другого приюта.

— А если наш островок — последний приют в мире? Мы обошли все окрестности, Марта, поднимались на все холмы! Сплошь только это черное стекло и никакого просвета. Радио молчит, света нет и не будет. Мы одни, Марта! Нам не на кого надеяться.

— Ты же говорил, что где-то могут быть еще люди?

— Это только допущение, как ты не понимаешь! А черная пустыня реальность, вон она — всюду, куда ни глянь.

— Зачем же мы тогда ходили в эту пустыню, чего искали? Зачем ты повел меня туда? Мы бы никогда не увидели Лину, не притащили бы ее сюда, домой, не морочились бы с ней! Почему она не осталась там? Она же хотела добраться до города, вот пусть бы и добиралась! Мы бы ничего не знали о ней! И зачем мы пошли в ту сторону, зачем только нашли ее… — Марта снова захлебнулась криком и слезами.

* * *

Рэм лежал навзничь и смотрел в небо. Впервые за все дни оно было таким чистым и голубым. Он наслаждался теплом и покоем, старался ни о чем не думать. Мозг отказывался принимать страшную реальность, защищался от нее, словно оберегая тело, давая ему возможность окрепнуть. Силы прибывали с каждым днем, но вместе с выздоровлением приходила и тревога.

— Возьми у меня корзину, — услышал он голос Марты. Она сидела на дереве и собирала вишни. Когда Рэм подошел, протянула ему горсть ягод. — Попробуй! Вкуснота.

Рэм успел поставить корзинку на землю и подхватить под руки Марту, которая прыгнула с дерева. Юбка ее задралась, открыв круглые колени, и Марта, оказавшись на земле, принялась ее поправлять и отряхивать.

— Вижу, ты совсем выздоровел, — неожиданно подмигнула Марта, и Рэм понял, что впервые видит ее улыбку.

— Вообще-то я болеть не люблю и не умею, — словно извиняясь, сказал он. — А тут на тебе — свалился как сноп, наделал тебе забот… Ну, теперь все прошло. Чем помочь тебе? Ты скажи только…

— Не торопись, работа всегда найдется. Успеешь еще.

— Спешить и впрямь некуда. Придется, видно, привыкать к размеренному ритму жизни наших предков. А чтоб совсем было похоже, отпущу бороду. Лезвий мало, а электробритва теперь ни к чему.

— Хорошо, хоть не в пещере будем жить. Что б мы ели сейчас, если бы не все это… — Марта обвела рукой подворье. — Сад… огород… а еще пруд. Ты умеешь ловить рыбу?

— Если б даже и не умел, пришлось бы научиться. А там, возле леса, уцелел кусок пшеничного поля. Ты умеешь печь хлеб?

— Если б не умела, пришлось бы научиться… — Марта снова улыбнулась, потом вздохнула, помолчала и как-то нерешительно спросила: — А ты… ты уже… здоров?

— Вроде да. А что?

— Я думаю… можно было бы сходить… посмотреть… Как там, в селе… — она запнулась, опустила глаза и начала сосредоточенно отдирать потрескавшуюся кору со ствола вишни. Но Рэм хорошо прял все, чего она не досказала. Была еще надежда, слабенькая, призрачная, но все-таки надежда, что кто-то спасся. Нужно было все выяснить.

* * *

То, что осталось от села, нельзя было назвать руинами, нет, все сохранилось, но оказалось закутано в черную блестящую пелену, под которой угадывались очертания домов, машин, опор электросети, деревьев, напоминающие гигантские надгробия и жуткие обелиски.

Рэм и Марта застыли в молчании перед этим небывалым кладбищем. Они догадывались, что именно увидят, но зрелище мертвого села ошеломило обоих; Марта кусала губы, не решаясь нарушить зловещую тишину, но отчаяние ее пробивалось глухими стонами. Рэм не мог себе позволить предаться горю стоящая за его спиной женщина могла надеяться только на него. Он был обязан хоть немного облегчить тяжкую ношу, упавшую на хрупкие женские плечи.

Он обернулся, и Марта кинулась к нему, обхватила его шею руками. В глазах ее дрожали слезы.

— Уйдем отсюда, — хрипло прошептала она. — Нечего нам здесь делать…

— Да… Я провожу тебя. Возвращайся домой, а я еще поднимусь на тот холм. Ты говорила, с него видно город? Не хочу откладывать на завтра…

— Нет, я с тобой, — Марта крепко вцепилась в его руку.

Долго шли молча.

— Смотри, до горизонта все черно, — наконец произнесла Марта. — Как на пепелище…

— Вселенское пожарище, — нехотя откликнулся Рэм. — Повсюду это черное стекло.

— Как ты сказал? — Марта встрепенулась. — Черное стекло?

— Ну да. А ты как называешь это?

— Смолою…

— Вероятно, так точнее. И вправду напоминает застывшую смолу.

— А как ты считаешь, что это могло быть?

— Не знаю, Марта. Ничего не знаю. Лезут в голову всякие бредовые предположения…

— Вот и рассказал бы…

— Есть два варианта. Первый — стихийное бедствие, какое-то неизвестное нам явление природы, возможно — космическая катастрофа.

— А второй?

— Второй… новое страшное оружие. Наверное, химическое. Я никогда не слыхал ни о чем подобном. А может, и не оружие. Может, неудачный эксперимент или авария. В городе было немало химических заводов. Впрочем, вряд ли это распространилось бы на такие большие расстояния…

— Непонятно еще одно: почему сохранился наш островок?

— Ты рассказывала, что надвинулся красный туман, а потом налетел сильный ветер. Может, как раз антициклон нагрянул. В центре его создается область повышенного давления, и воздух движется от середины к краям, понимаешь?

Марта кивнула.

— Похоже, что этот туман, вернее, конденсированный газ при взаимодействии с органикой разрушает ее и создает эту пленку. Ты заметила, какими деревья стали? Только стволы и самые толстые ветви, как после пожара… Антициклон, наверное, перемещался с небольшой скоростью, а потому успел захватить только наш островок. В других же местах ничто не помешало реакции, и все исчезло под черным стеклом. Если мы встретим еще кого-нибудь, может, и узнаем, что произошло. Пока что это все лишь мои предположения…

— Вот мы и пришли, — сказала Марта. — Напрасно только ноги били. Везде одно и то же.

Там, где раньше был город, виднелись темные громады. Слезы у Марты высохли, лоб прорезали морщины. Внезапно она дернула Рэма за руку.

— Смотри-ка… — указала движением головы. — Что это там?

На склоне одного из холмов виднелось неясное светлое пятно.

— Похоже, человек лежит, — Рэм заторопился. — Может, живой еще. Идем туда!

* * *

— Хватит, Марта. Криком ты ничего от меня не добьешься. Давай говорить спокойно. Ты считаешь, что вчетвером нам тесно. Если уж на то пошло, почему бы тебе не выгнать, например, меня? Я тоже чужой в этом доме. К тому же, у меня больше шансов дойти до людей, если они где-то еще есть, чем у Лины.

— Что за глупости! — фыркнула Марта. — Ты тут не чужой, и ты это хорошо знаешь.

— А почему я перестал быть чужим, ты не задумывалась?

— Ну и вопросик… — Марта искоса взглянула на Рэма. — Понравился ты мне, дурачок.

Голос ее звучал спокойно, уверенно, даже весело.

— Разве это надо объяснять? Я думала, ты и сам догадался.

— Догадался… Хорошо еще, что ты родного папеньку не надумала выгнать. Вот уж без кого можно обойтись! Он же никому жизни не дает. Удивительно, как в таком хилом теле помещается столько брюзжания и злобы на весь мир.

— Вот его ты не трогай! Какой ни есть, отец все-таки. Не обращай внимания на его ворчанье. Между прочим, как ты думаешь, откуда у нас появилось столько хороших и нужных вещей? Мы с ним расстарались! Помнишь дом на границе черного и зеленого? Мы проходили мимо в тот день, когда нашли Лину. Дом был покрыт смолой только наполовину, и многое внутри оказалось неиспорченным. И для тебя кое-что нашлось, и для твоей драгоценной Лины. Что бы мы делали без этой одежды, которая как на тебя пошита? Все эти сорочки, куртки — ты думал, это от моего мужа осталось? Нет, миленький, муж мой был худой, как щепка, и на голову ниже тебя. А ты у нас ничего парень, — она уже совсем миролюбиво взъерошила ему волосы. Я ведь тебе добра хочу. Надо думать о будущем… Вот мы и взяли оттуда все, что могло пригодиться…

— И когда же это вы успели там пошарить?

— Успели. Хватило времени. Пока ты нянчился с Линой…

— О, теперь я догадался, откуда в буфете взялось столько хрусталя. Это тоже необходимо? Просто-таки позарез? И тоже для будущего? Не на нашу ли свадьбу?

— Не психуй. Правильно я тебе сразу ничего не сказала. Чуяло мое сердце — не дождешься от тебя благодарности. Ну все равно — не тащить же назад!

— А тебе не кажется, что это — обыкновеннейшее мародерство? Вы готовы тянуть в дом всякое барахло, потому что вам это нужно. А вот Лина — живой человек — вас не интересует, она вам не нужна! Меня же вы не вышвырнули с вашего острова только потому, что я — полезная вещь. Ну да, без меня вам было бы труднее, не так ли? Свой хлеб я всегда отработаю. Ну там дровец нарубить, огород вскопать, воды принести, дверь починить… А в награду можно меня и приласкать — чтоб сильнее старался!

У Марты задрожали губы.

— Ты… ты… знаешь, кто ты такой?

— К сожалению, знаю. Во-первых, ваша рабочая сила. Во-вторых, муж для тебя, продолжатель вашего рода. Я просто прекрасно вписываюсь в вашу жизненную схему, так сказать, островную модель. А вот Лина — нет, не вписывается. Ей нет здесь места. Поэтому вы и объявили ей войну…

* * *

Домой вернулись в сумерки. Рэм нес на руках тоненькое, почти невесомое тело. Коротко остриженные льняные волосы, красное в клеточку платье… Голова девочки запрокинулась, и видно было, как в ямке между ключиц пульсирует голубая жилка. Жива…

Марта не видела ее тут раньше. Наверное, в гости на лето приехала. Из города. Неужели она хотела добраться домой? И покинула по своей воле тот зеленый островок, на котором застала ее беда?

— Кого это вы притащили? — буркнул старик, остро поглядывая исподлобья.

— Не видишь, что ли? — устало ответила Марта.

Рэм не отходил от девочки. Она все время молчала, иногда раскрывала глаза и, моргая длинными ресницами, обводила комнату взглядом, в котором застыло грустное удивление. Губы ее слабо шевелились, словно хотели что-то произнести.

— Как зовут тебя, доченька? — спросил Рэм, осторожно кладя ладонь на ее прохладный лоб.

— Ли-на, — долетел едва слышный шепот.

— Помоги мне, — прозвучал у него за спиной голос Марты. — Я согрела воду, хочу ее вымыть. Сегодня ей нельзя давать ничего, кроме молока. Неизвестно, когда она ела последний раз. Я скажу отцу, он посидит с нею.

Рэма страшно изумило то, что всегда молчаливый и хмурый старик начал причитать над Линой, называть ее крошечкой и голубонькой. Когда они с Мартой внесли ведра, полные горячей и холодной воды, старик торопливо вышел, словно испугался, что его застанут растроганным. Со двора опять понеслось его ворчанье, — все громче. Видимо, после долгого молчания старику трудно было сдержаться.

Лину выкупали и напоили теплым молоком, после чего она задремала. Рэм на цыпочках вышел из комнаты. Дверь за ним закрылась беззвучно, но он уловил какой-то неясный шорох и еще раз заглянул в комнату.

— Где… я? — донеслось из темноты. — Кто… вы?

— Тебе нельзя сейчас разговаривать, — Рэм избегал прямого ответа. — Ты долго болела, теперь тебе нужно набраться сил. Вот окрепнешь немножко и тогда спрашивай сколько хочешь, ладно?

— Так я… болела? — в ее голосе Рэму почудился скрытый укор. — А мама знает… где я?

— Мы найдем ее, — только и смог ответить Рэм и поторопился выйти на шепот Марты:

— Не трогай ты ее, пусть спит. Идем ужинать.

— Спокойной ночи, Лина.

Девочка не ответила, — да он и не ждал ответа. Марта появилась очень кстати. Что мог он сказать этому ребенку?

Стол был накрыт на двоих. Марта пристроила свечку на подоконнике.

— А где ж отец? — спросил Рэм.

— Он нас не дожидался, поел уже. Кажется, разыскал-таки бутылочку, как я ни прятала… Теперь завелся, нескоро остановится.

— Хоть услышу наконец, какой у него голос, — попытался шутить Рэм.

— Ой, надоест еще, — Марта пренебрежительно поджала пухлые губы. — Это он так долго из-за тебя молчал. А теперь освоился…

— Да в нем Цицерон погиб, — засмеялся Рэм, стараясь развеселить Марту. — Во декламирует!

Она не приняла шутливого тона и как-то обреченно вздохнула:

— Начинается…

Голос за окном звучал то вдохновенно, то гневно, полнился иронией и трагизмом, сплетал в один клубок страшные проклятия и нежные слова, ласковые имена и грязную брань. Отец Марты оплакивал гибель мира, крыл свою бывшую супругу, мужа Марты и его родичей. Муж Марты повинен был в том, что оказался никудышным хозяином, мать Марты тем провинилась, что дочь в нее удалась, такая же безголовая: зачем отпустила маленького в лес с этим болваном? Даже сочувствие к Лине, так поразившее Рэма, сменилось злобой: почему она спаслась, чужая девчонка, а не его внук?

Рэм еще не сталкивался с такими уродливыми проявлениями горя, ему было одновременно и жаль старика, и гадко. Наконец он не выдержал и сделал шаг к двери, но Марта преградила ему дорогу.

— Не трогай его! — умоляюще зашептала она. — А то он начнет бранить нас с тобой, а я… я так устала… я не выдержу…

Ладонь Марты легла ему на плечо, и он замер, не решаясь шевельнуться, чувствуя, как тепло ее руки переливается в его тело. Свечка замерцала, догорая, пугливые тени запрыгали по стене.

Выкрики старика долетали уже не так отчетливо, наверное, отошел дальше от окна. Но еще можно было разобрать, как он клеймит ученых — от них все беды! Громкие выпады против науки все чаще прерывались полусонным бормотанием. Потом звякнула кружка о ведро, стоявшее на скамейке, — после приступа красноречия деду захотелось пить. Скрипнула дверь, послышались тяжелые шаги: старик побрел в свою комнату. Щелкнул замок. Марта осторожно убрала руку с плеча Рэма.

— Он всегда был такой? — шепотом спросил Рэм, чтобы не молчать.

— Еще хуже. Сейчас постарел, хоть рукам воли не дает, знает, что теперь-то со мной не справится. А раньше… всем доставалось. Поэтому и мама бросила его. Не выдержала…

— А ты?

— А что я? Куда мне было деваться? Сестры разъехались, с мужниной родней не сошлась… Надо ж было где-то жить. А тут все-таки дом, хозяйство.

Она оглянулась на темное окно.

— Ночь уже…

— Я пойду, Марта. Добрых снов…

— Не уходи, — голос Марты дрогнул. — Мне страшно…

Легкие пальцы коснулись щеки Рэма. Он порывисто обнял ее и спрятал лицо в темных волосах.

Будто большая ночная птица раскинула сильные крылья и вылетела в раскрытое окно, унося с собою все печали. И сразу стало легче Дышать. Со двора потекла в комнату ночная прохлада и аромат маттиолы. Марта прерывисто вздохнула и тряхнула головой, отгоняя последние призраки. Волосы ее пахли дождей, позабытым вольным ливнем.

* * *

— Что ты несешь? При чем тут война? На войне убивают. А я не собираюсь никого убивать. Я и оружия-то в руках сроду не держала.

— Оружие разное бывает. Твое — равнодушие. Оно тоже убивает. Равнодушие к чужой боли, чужому горю, нетерпимость ко всему, что не укладывается в твои представления о жизни, к тому, кто чужой, не такой, как ты и твой отец… Лина чужая, потому что не такая. — Рэм старался говорить ровно, спокойно, словно объясняя очевидное. — Ты уничтожаешь не только Лину. Ты убиваешь и будущих ее детей. Ведь девочка, если мы выживем в этом аду, вырастет и сможет родить детей. Что если им предстоит заселять нашу землю снова?…

— А где ж ты, миленький, собираешься искать ей жениха? — Глаза Марты сделались колючими. — Небось, сам ждешь-не дождешься, пока она подрастет? Рыцарь-избавитель… Ну да, девочки быстро растут, я это знаю. Еще год-другой, и тогда… Ты просто меня не любишь! — она снова сорвалась на крик.

— Неправда, Марта. Мне больше некого любить в этом сожженном мире. Именно потому я хотел уберечь себя от страшной ошибки, ведь ты…

— Ошибка — это оставить ее здесь! Пусть убирается вон! Немедленно!

— Пока я здесь, ты не посмеешь.

— Пока ты здесь? — с нажимом сказала Марта. — Пока ты здесь? А куда же ты денешься?

* * *

За что, ну за что же?

За что они меня невзлюбили?

За что ненавидят?

Когда же это началось? Когда я рассказала Марте, почему оказалась недалеко от их дома? Она тогда поглядела на меня, как на ненормальную: «Лилии? Какие лилии? Там давно одна тина да жабы квакают». Наверное, девчонки меня и вправду разыграли, а я, как маленькая, побежала в лес искать это озерцо… Я никогда не видела водяных лилий… Даже тете ничего не сказала — убежала. Мама расстраивалась, что я такая доверчивая. Она мне говорила: «Учись отличать ложь от правды, добро от зла, доченька, ты уже большая». Теперь никто не скажет мне: доченька. Рэм однажды так сказал — и все. Не хочет сердить Марту. А Марта меня даже по имени не называет, будто его у меня и нет… Она к собаке и то добрее.

Я их боюсь. У меня руки и ноги деревянными становятся, когда Марта на меня смотрит. Глаза у нее такие недобрые. Что ж она меня сперва по головке-то гладила? Зачем? А старик меня просто обходит, как пустое место. Чужая… Всем я тут чужая. Так Марта сказала.

Зачем только они нашли меня!.. Я их не просила… Да я и не помню даже, как к ним попала!

В селе все дома сделались одинаково черные, без окон, без дверей. Я не смогла узнать наш дом. Только об одном и думала — добраться до города. Там мама… И я шла, шла… Пока не упала. А потом я была уже тут, у них.

Они так на меня смотрят, будто это я во всем виновата. Я чувствую их злость. Она меня давит и душит… хуже, чем красный туман. Рэм говорил яд, химическое оружие. А мне иногда кажется, что это их ненависть такая черная и скользкая, как черная смола. Это она взорвалась и все вокруг уничтожила… Может, потому их и не задело?

Никого, никого они не любят. Не зря же поселились подальше от всех. Только для себя стараются, только чтоб им было хорошо. Марта хитрая. Она вроде жалуется на отца, а вроде и хвалится им: вот он у меня какой, никому спуску не даст! А Рэм… Он добрый, он заступался за меня, я слышала. Только они все равно по-своему сделают. Они уговорят его, а не уговорят, так заставят. Марта сумеет. Она красивая. Я же видела, как он смотрит на нее…

Что ж делать? Что мне теперь делать? Просить, плакать, не выгоняйте меня, оставьте, я для вас все сделаю? Не оставят. А мама говорила: «Никогда не унижай других и сама не унижайся». Нет, не буду я унижаться. Не стану их просить. И ждать не стану, пока в спину вытолкают. Я сама уйду. Главное — идти и не оглядываться. А то станет страшно: позади все зеленое, а впереди — черное…

Я пойду в город. Я должна дойти! Я уже поправилась, я теперь смогу… А если и вправду там есть кто живой? Что, если и мама жива? Я найду ее. Я буду идти, пока не встречу людей…

Почему они не могут мне простить, что я живая? Что по их земле хожу, хлеб их ем? Черная смола убивает быстро, а они… Если во всем мире сейчас только они остались… Как мне тогда жить? Лучше уйти от них навсегда… в черную пустыню…

За что, ну за что?

Вот и граница. Теперь надо ступить на черную смолу и идти, идти, идти… Только бы не оглянуться! Не оглянуться!

Хорошо, что они не видят, как я плачу…

* * *

Скрипнули двери — на пороге стоял старик.

— Да хватит вам ругаться, — сказал чуть, ли не добродушно. — Нет ее уже. Было бы о чем говорить.

— Как — нет? — вздрогнул Рэм.

— А так, нет — и все. Вы тут такой шум подняли — мертвый проснется. Она слушала, слушала — да и ушла. Видно, сама поняла…

— Ушла… — с облегчением выдохнула Марта.

— И что ты думаешь, такая упрямая, слова даже не сказала. Зыркнула на меня волчонком, подхватилась и побежала. Ну, оно и лучше. — Старик уставился холодными водянистыми глазами на Рэма: — Ты, парень, не вздумай догонять. Тут ей все одно не жить, пока я в доме хозяин. В случае чего, у меня и винтовка есть. Охотничья. Старенькая, но в порядке. Так что не горячись. У тебя ж голова на плечах варит, я понял. Мы с тобой поладим. Ты и сообразительный, и руки откуда надо растут, — глаза старика потеплели. Мне жить немного уже, на тебя оставлю и дочку, и хозяйство…

— Спасибо за честь. Только не по мне она, — Рэм изо всех сил дернул дверь, которую старик предусмотрительно запер на крючок. Петля вылетела, и дверь распахнулась.

— Ты чего? Ты куда? — взвилась Марта. — Неужто за этой девчонкой побежишь? Безумный, ты ж пропадешь!

— Я тут пропадаю. Каждый день, каждую минуту!

Марта беспомощно оглянулась, ища поддержки, но старик куда-то исчез.

— Не пущу! — заголосила, вцепившись в руки Рэма.

В ответ он засмеялся тихим, странным смехом. Марта залилась краюшкой и отпустила его.

— Ты еще и смеешься надо мною? Ну так иди, держать не буду. Сам назад прибежишь, проситься станешь, чтоб пустили! — с яростью крикнула она, повернулась на каблуках и хлопнула за собой дверью.

Когда она снова выскочила на крыльцо, Рэм был уже за пределами зеленого островка. Сквозь слезы Марта видела, как он догнал девочку, положил руку ей на плечо, наклонился, что-то говоря, — и дальше они пошли вместе.

Марта побежала за ними. Она не знала, как вернуть его, просто бежала, бежала… Почти возле самой границы споткнулась о толстый корень и упала. Вытирая грязной ладонью слезы, заливавшие лицо, медленно поднялась с земли. Взгляд ее скользнул по черной пленке. Она присмотрелась повнимательнее — и не поверила глазам: в смоле появились просветы, граница черноты отодвинулась на пядь, это было хорошо видно по серой полоске песчаного грунта меж пленкой и зеленой травой. Сомнений не было: утренний дождь размыл пленку там, где она была потоньше. Но Марта даже не обрадовалась своему открытию. Машинально отряхивая пыль, она смотрела вослед двум удаляющимся фигурам. Красное платьишко Лины, белая рубаха Рэма еще долго виднелись на черном фоне. Прибежал запыхавшийся отец с ненужной винтовкой в руках….

Снова посыпался дождь.

Лев Вершинин

Перекресток

1

Плотный ветер насквозь проглаживал бетонную полосу бульвара, спотыкаясь на перекрестках: там он схлестывался крест-накрест с таким же прямым и плотным ветром. Домингес мельком подумал, что сверху все это выглядит, должно быть, внушительно: перекрестья бульваров напоминают решетки, в ячейки которых вкраплены сероватые глыбы многоэтажек.

В ногах у ветра шаркали по плитам обрывки газет… На перекрестках, под самыми сапогами очередного Президента, они шелушились, мертвой чешуей в перехлесте ветров, опадали и снова суетливо скреблись по бетону… или сворачивали на другой бульвар, устремляясь к следующему монументу. Направление в первый сектор — самое настоящее, с печатью и четырьмя подписями, правда, для этого пришлось выйти из подполья на свет и пойти в бюро распределения с фальшивыми документами. Старый Хон выполнил их на совесть, но все же они были фальшивыми — и лысый в отделе регистрации вполне мог бы посмотреть сквозь очки и не полениться запросить Картотеку, и тогда Домингесу пришлось бы укусить воротник, потому что Картотека в две секунды сообщила бы лысому, что Домингес — никакой не Домингес. А в общем, это не имело уже ровно никакого значения, поскольку документы Хона, как всегда, не подвели.

На этом перекрестке Президент был при трости, и означало это, что все идет хорошо. В седьмом, шестом и даже в пятом секторах Президент обязательно держал на руках ребенка, ребятишки были самые разные, от года до шестнадцати — в последнем случае Президент трепал их по щечкам, а то и стоял вполуобнимку, но последнее дитя имело место пять, если не шесть перекрестков назад. Третий и второй секторы являли Президента с разной живностью, как правило, это была мелочь, хотя пару раз попадались и сенбернары.

Живность на пьедесталах у ног Президента означала многое: недели три назад Такэда добрался до этого места, не до этого конкретно, он шел по другому бульвару, — но Чанг рассказывал, что там Президент сидел на верблюде. Никто не понимал, откуда и почему верблюд, но уточнять было не у кого: Такэда остался там, и оба Нуньеса, Флавио и Алехандро тоже остались там…

Президент был величав, как везде, но он был сам по себе! — а из этого следовало, что начался первый сектор, а значит — уже можно надеяться дойти и до Площади. Собственно, Площадь была не так уж далеко: шпиль Президентского Дворца с пляшущим трехполосым — Согласие! Вера! Труд! — флагом виден был как на ладони, но вот то, что под шпилем, — это все еще было далеко. Когда Домингес был почти вдвое моложе, он бегал на Площадь покупать цветы: на всех девчонок не хватало стипендии, а на Площади, которая тогда была совсем не такой, как теперь, цветы у торговок были дешевле, чем на окраинах. Эти старые крикливые торговки были достопримечательностью города; им не было никакого смысла дорожиться, потому что туристы покупали не торгуясь, а длинноволосые парни с окраин напоминали грудастым теткам собственных внуков. Получалось, что туристы, покупая знаменитые сиреневые каллы, платили вроде бы и за местных мальчишек, которым вечно не хватало монет. Не могли же туристы уехать отсюда без сиреневых калл… Их жены не поверили бы, что они были здесь, вернись они без цветов. Даже президент — не тот, что на пьедесталах, а просто президент, который был когда-то раньше, — ежедневно покупал букет, когда по утрам ехал во дворец, который тоже еще не был Дворцом.

Домингес помнит того президента. У него было скучное круглое лицо, припухшие глаза… Его портретов никто не запрещал, но как-то само собой получилось так, что портреты исчезли, и парни моложе тех, с кем Домингес бегал за цветами, уже не помнили, каким был тот, прежний, президент, хотя часто спорили о нем и вспоминали, как было тогда… А что, спрашивается, они помнили из «тогда»?!

Площадь распахнулась внезапно: Домингесу брызнуло в глаза открытым пространством. Пустота была так громадна, что ноги подкосились, — не верилось, что бульвары наконец кончились. Площадь подавляла: она была безгранична. Расплесканные потоки ветров зарождались на ней, завинчивались в тугие жгуты и плавно разворачивались вдоль бетонных полос бульваров. И Домингес увидел Памятник.

Этот Президент был непривычен, во всяком случае, что-то не давало взгляду безучастно скользнуть по темной, с палевым отливом бронзе. Может быть, это что-то было в позе: непривычно запрокинутая голова, почтительно вытянутые руки, а возможно, мешало то, что этот Президент был совсем одиноким, даже без трости, но скорее всего причина заключалась в том, что этот Президент был Президентом, Который Стоит Перед Дворцом. Под его сапогами не было никакого пьедестала, а за его спиной уже не было монумента — там был только бетон, но не такой, как пупырчатые шкуры многоэтажек, и, конечно, совсем не похожий на выутюженную гладь бульваров. Ячеистые блоки топорщились короткими пирамидами и из скошенных книзу щелей торчали пулеметы, управляемые электроникой.

Домингес вспомнил инструкцию, вернее, первый пункт инструкции, потому что она, собственно, и состояла из одного пункта: каждый, — гласил этот пункт, кто, находясь на Площади, оказывается вне одной из двух Зон Дозволенного Передвижения, рассматривается как враг социальной стабильности и подлежит немедленному применению мер радикального надзора. Впрочем, надо полагать, Президент не очень верил в электронику, если вдоль двух широких полос крашеного бетона — синей и красной — плотными цепочками стояли гвардейцы. Их было довольно много, но Домингеса пугало не это — кто-кто, а он давно уже не боялся гвардейцев, зато он, в отличие от Президента, был электронщиком и потому всерьез опасался оказаться вне одной из Зон, поскольку «немедленные меры радикального надзора» — это не шутки, а позволить пирамидкам осуществить указанные меры означало бы абсолютно бесхозяйственно распорядиться тем, что Домингес все-таки оказался на Площади!

Зоны были вовсе не зонами — просто две дорожки, прорисованные на бетоне: одна, длинная, синего цвета, просачивалась сквозь строй пирамидок к колоннам Дворца. Домингес приостановился, на долю секунды позволив себе расслабиться. Он представил того, который во Дворце, за прикрытыми лаковыми шторами окнами… нет, не Президента, а просто человека, вполне обыкновенного, несколько даже хиловатого, с угреватым длинным носом. Когда-то в юности Домингесу доводилось бывать на его митингах, скорее из любопытства, потому что тогда никто не принимал того, кто теперь за шторами, всерьез: его называли параноиком и выскочкой, о нем ходили анекдоты, но их не полагалось рассказывать при дамах, потому что анекдоты эти, как правило, заканчивались пошлятиной…

Домингес представил того, кто за шторами, — и расслабленность сменилась леденящей тошнотой. Тошнота эта появилась, когда Домингес еще не был Домингесом, вскоре после того, как угрястый вошел в Корабль. Тогда их похватали почти поголовно — и многие так и не вышли из подвалов, а те, кто вышел, за редким исключением, перестали узнавать на улицах друзей. А потом улицы сменились бульварами, и узнавать стало уже негде. Там, в кафельном подвале, под портретом угрястого, о котором уже не рассказывали анекдотов, потому что он был Президентом, Домингес впервые узнал эту тошноту: его тогда ткнули в таз с дерьмом, и пришлось, давясь, глотать это дерьмо. С тех пор она подступала каждый раз, когда он позволял себе думать о Президенте как о человеке, и Домингес дорожил своей тошнотой, потому что, возможно, именно она позволяла ему по сей день не воспринимать угрястого как Президента.

Теперь Домингесу надлежало следовать по синей дорожке, предъявляя допуск гвардейским постам, — и так до самого Дворца, откуда сегодня поступил в бюро обеспечения стабильности заказ на электронщика. Но Домингес вовсе не собирался идти по синей полосе, поскольку к Памятнику вела красная…

— Допуск?! — мордатый парень в сиреневой, как калла, форме заступил дорогу, тупорылый автомат ткнулся в живот, Домингес привычно вздернул руки. Потные и профессионально ловкие пальцы прошлись по пиджаку, ощупали пояс и карманы, извлекли залитую в пластик карточку.

— В порядке. Ступай. Синяя зона — до конца. Шаг в сторону — радикальные меры. Все.

Зона расплылась под ногами синим пятном. Шаг, еще один… вот красное ответвление! Домингес свернул — и тотчас же цепочка гвардейцев перестроилась: они уже не стояли вдоль полосы, а преградили ему дорогу.

— Допуск?!

Вопрос был чисто формальным: идти по красной полосе имел право лишь Президент, впрочем, он не пользовался этим правом, а то, что Домингес не является Президентом, было вполне очевидным фактом даже для кретинов из внешней охраны. Впрочем, автоматы на животах висели пока спокойно: скорее всего, парни в сиреневом решили, что это ошибка, — на Площади, действительно, ноги могут понести не туда, куда следует.

— Стоять! Руки!

Гвардейцы реагировали правильно. За их спинами высились сапоги Президента, а рядом, гораздо выше сапог, — серебристая широкая игла с плавно закругляющимися гранями. Именно к ней протягивал почтительно руки Президент, под которым не было пьедестала. Корабль! И гвардейцы хорошо знали, что полагается делать с чужаком, приближающимся к Кораблю…

— Стоя-а-ать!

Да, гвардейцы сообразили, но они туго соображали, этому не учили в казармах, а до люка оставалось не больше трех шагов… Чужой не вышел из Зоны — значит, в него не следовало стрелять, его надлежало брать живым, — но это был Домингес, а не Гарибальди Пак, не Энрикес, не Такэда! Впрочем, Такэда сумел бы положить этих парней, но он пошел другим бульваром — и поэтому сейчас не он, а Домингес, перевернувшись через голову, влетел в открытый люк Корабля, и не ему, а Домингесу вслед защелкали пули. Пирамидки приняли радикальные меры, но было уже поздно, потому что впервые за много лет пасть Корабля захлопнулась, серебристая плита закрыла выход, и пули только запоздало щелкали по ней, не оставляя следа…

2

И только теперь Домингес испугался. Всей спиной чувствовал он дробный перестук пуль по двери, но если бы люк сейчас открылся, то, скорее всего, он выскочил бы на автоматы. Однако выскочить не было никакой возможности, а вокруг переливался теплый синий свет, он появился невесть-откуда, и плавные голубые волны протекали по матовым стенам овального зала. Ладони стали влажными, это было неприятно, но, с другой стороны, страх позволил сообразить, что он — наконец! — находится в Корабле, о котором столько слов сказано и на который столько сил угроблено… И не следовало распускаться, потому что в любом случае оставалась ампула в воротнике, а значит, не было никаких оснований для паники.

Давным-давно — а в сущности, не так уж давно, лет десять назад, когда еще казалось, что все может измениться само собой, а на собраниях спорили главным образом о том, стоит или нет взрывать памятники, — старый Абуэло Нуньес, отец Флавио и Алехандро, тех самых, которые три недели назад дошли до перекрестка с верблюдом, он-то первым и понял, что все это — и даже нападения на патрули! — бессмысленно, потому что дело упирается в Корабль. В конце концов, кому, как не ему, было сообразить это: до начала Социальной Критики он работал в Университете, а Университет ведь тоже находился тогда на Площади, и нет ничего удивительного, что старый Абуэло Нуньес, а тогда — просто доцент Нуньес наблюдал из окна лаборатории, как на площадь опустился Корабль. Серебристая игла упала бесшумно, она стояла день, и второй день, и третий — и ничего не происходило. Вокруг суетились полицейские («Полицейские?» — переспрашивали те, кто помоложе. — «Ну да, полицейские!» — ничего не объясняя, подтверждал Нуньес…), пару раз подходил мэр (молодые переглядывались, но спрашивать уже не решались), однако поверхность Корабля оставалась гладкой. А потом, когда в ней прорезалась овальная дыра, толпа отхлынула, потому что, на землю выползли лиловые существа и принялись перебирать щупальцами. А немного погодя возник Голос.

Абуэло Нуньес клялся, что Голос услышали все сразу, а не только стоявшие на площади, — он был слышен даже на окраинах, хотя вроде бы и не звучал, и вообще он не был Голосом, во всяком случае, человеческим голосом. Но все равно, было понятно, что это Голос и что он зовет. В нем было нечто успокаивающее, и толпа не разбегалась, однако и подходить никто не торопился: здесь все были в здравом уме и предпочитали смотреть на лиловых каракатиц издали: они, конечно, никого не трогали, но вполне могли и тронуть.

И только один, хилый, с угреватым носом, пошел к ним, вернее, побежал — и, скорее всего, совсем не к ним, наоборот, он попытался пробежать мимо них, потому что полицейские, державшие его за локти, оцепенели вместе со всей толпой и на миг ослабили хватку. Угрястому было нечего терять: его закидали гнилыми помидорами, а дружки его в отместку разломали столы в закусочной, но дружки смылись, а он не успел — и теперь его ожидал суд и работы в цехах плазменных заводов. Угрястый был посмешищем для города, но это не давало ему права ломать столы в закусочной, а ему не хотелось на плазменные заводы — и потому он вырвался из рук полицейских и побежал через площадь. Может быть, он и не видел каракатиц, может быть, он вообще ничего не видел, но они видели его, они выбросили вперед, навстречу ему, длинные лиловые щупальца и перехватили, и опутали, и вплели в себя, а потом, клубясь, исчезли в овале люка, который закрылся за ними. А когда люк открылся вновь, из него выползли каракатицы и вышел угрястый, но он уже был не просто угрястым и уж совсем не был посмешищем… потому что был Президентом. В это трудно было поверить, но невозможно не подчиниться Президенту. И все подчинились. Почти все.

— Кто ты?

Голос появился внезапно, как и свет. Он был везде и нигде, он звучал как-то странно, но в то же время он не был страшным, совсем наоборот, услышав его, уже не хотелось бояться. Казалось, он рождается в мозгу, но в то же время он исходил и от клубящихся синеватых стен, и из светящегося над головой сетчатого диска. Это было непривычно, но удивление не приходило: Голос спрашивал, и следовало отвечать.

— Я Домингес. Но что это тебе скажет?

— Многое. Ты — Домингес. У тебя есть имя. Ты владеешь речью и задаешь вопросы. Ты умеешь бояться. Значит, ты человек.

— И что с того?

— Я ждал тебя. Почему ты пришел так поздно?

Это было уже слишком. Голос явно лгал, потому что никак не мог ждать Домингеса. Но в конце концов ложь — это понятно, во всяком случае, привычно. Домингес ожидал большего от этого Корабля.

— А ты кто?

— Я Корабль. Я очень давно жду. Я не верил, что меня бросили навсегда. Ведь я никогда не бросал людей.

Синеватые стены посветлели, даже немного раздались в стороны — Домингес поклялся бы могилой отца, что зал стал шире. На стенах появились картинки, они двигались, переплетались, Домингес не мог уловить детали, но отчетливо воспринимал смысл, хотя изображение двоилось, троилось, расплывалось. Алые смерчи хлестали крупный золотистый песок, рвано кривились молнии, и в их изгибах плясала серебристая игла… К ней, по вздыбленным дюнам, катились лиловые существа, похожие на каракатиц, они выпускали щупальца, цеплялись за песчаные наплывы. Острие молнии пригвоздило к вершине дюны одно из них, но другие докатились до иглы и переваливались в нее, а игла плясала на месте, и физически ощущалось, с каким трудом она держится, но она держалась, пока последнее лиловое существо не перевалилось в люк…

— Кто это? Твои хозяева?

— Нет. Это мои люди. Те, кто создал меня.

— Это не люди!

Домингес почувствовал, что уже не может говорить спокойно. В конце концов, он — человек, и его силы не беспредельны. Те, кто знал его, никогда не поверили бы в это, но у него действительно уже не было сил, с него было достаточно — и этого Корабля, который был Голосом, и этих плывущих стен, и лиловых каракатиц, катящихся по песку неведомого мира.

— Ты болен? — Голос то ли спросил, то ли подтвердил. — Я полечу тебя… — и голова стала светлой и чистой, нервы перестали ощущаться раскаленным комком, и все показалось проще. — Вот и все. Ты больше не будешь кричать.

— Но это не люди! — тихо повторил Домингес.

— Ты не прав. Они разумны. Они умеют спрашивать и бояться. Они создали меня. Но дело не в этом. Когда мы летим?

— Летим?

— Ну да. Ведь ты пришел, чтобы лететь?

— Нет. Чтобы уничтожить тебя…

Домингес не успел произнести это, только подумал, но, наверное, подумал вслух, потому что Корабль отозвался мгновенно, и в интонации его ясно читалось недоумение:

— Меня нельзя уничтожить. Я создан разумом, а то, что создано разумом, нельзя уничтожить. Люди не делают этого.

— Вот как? — Домингес помолчал. — А что делают люди?

Надо было спросить спокойно, но именно об этом Домингес не мог думать спокойно уже давно. И он закричал, сознавая, как жалок этот крик, но не имея сил умолкнуть:

— Что делают люди?!

Такое было с ним лишь однажды, много лет назад, когда стукача Хайме поймали наконец в одной из трущоб Города и вывезли на окраину, и там, на кладбище автомобилей, юнцу Домингесу приказали привести в исполнение приговор. Потный толстяк вырывался, тоненький скользкий шнурок никак не хотел затягиваться, резал ладони, в глаза брызгала слюна, Хайме кричал, и Домингес тихо кричал, чтобы не слышать этого булькающего воя. Он не мог остановиться даже тогда, когда рыхлое связанное тело вдруг обмякло и на левой штанине удушенного расплылось резко пахнущее темное пятно. Хайме лежал тихо, а Домингес кричал, пока Гарибальди Пак не схватил его за плечи и не прижал к своему мокрому кожаному плащу…

— Что делают люди?!

Вопль отскакивал от стен, снова бился в них, и в местах удара синие переливы тускнели, вспыхивали лихорадочными багровыми пятнами, и эти пятна долго не исчезали, дергались, пульсировали, перепрыгивали отблесками на перекошенное лицо Домингеса.

— Что делают люди?!!

В спокойные переливающиеся стены кричал Домингес, кричал про все, что накипело за последнюю половину жизни: и про таз с дерьмом, и про бетонный пояс вдоль границ, и про Такэду с его заумными книжными фразами, и про Кристину — о Боже, сколько лет Домингес запрещал себе вспоминать Кристину! — но сейчас вспомнил, и крикнул… и, наверное, именно это, про Кристину, добило Корабль, потому что он перестал молчать, и пульсирующие стены стали ровными, светло-шоколадными, и Голос испуганно спросил:

— О чем ты, Домингес? Ты опять болен? — и после короткого молчания: — Нет… Тебя не нужно лечить. Я не понимаю.

— О чем? — Домингес сумел наконец оборвать крик, махнул рукой, опустился прямо на пол, но пол вспучился, распластался, выпустил поручни, кресло оказалось очень удобным, оно успокаивало — и Домингес передернул плечами: — А я понимаю? Если вообще кто-то понимает, то это ты. С тебя все началось.

Корабль, помедлив, заговорил. Он, казалось, размышлял вслух, вовсе не для Домингеса, но каждое слово еще отчетливее, чем раньше, впечатывалось в мозг.

— Я помню. Мы опустились здесь, хотя ваша планета грязна. Посадка была необходима для лечения поломки, мои люди рассудили так, и я согласился с ними. А здесь оказались вы, разумные. Закон Вселенной гласит: разум означает контакт. Я звал вас, но вы вели себя не по закону. Тогда мы решили, что вы больны. Я сказал своим людям, что нужен один из вас, для анализа, потому что лечить без анализа не смогу. Тогда они пошли и привели такого, как ты. Он не был болен, но все время плакал… Ему было плохо. Мои люди долго говорили о нем, а потом вышли и больше не приходили, хотя я ждал.

— Что твои люди сделали с ним?

Домингес снова был Домингесом, тем самым, за голову которого власти сулили повышение социального индекса на два порядка и одноэтажку во втором секторе, о котором в казармах рассказывали новобранцам страшные байки. Больше всего Домингес напоминал сейчас настороженный капкан в тот миг, когда лиса уже попала в него, но зубья еще не успели сомкнуться…

— Что твои люди сделали с ним?

— Он был маленький и очень жалкий. Он говорил о плохом. Я не все понимал, потому что лечил поломку, но мои люди были к нему очень внимательны. Наверное, они ему поверили. Он объяснял, что знает, как помочь всем. Мои люди приказали, и я сделал так, чтобы этого человека не могли повредить, пока он здесь, недалеко от меня. Он сказал, что теперь будет Президентом, и позвал их во дворец. Они ушли все вместе, но никто не вернулся. Ты пришел, Домингес.

— Пришел. Твои люди не вернутся никогда. А я должен убить… уничтожить Президента.

Молчание длилось секунду — и Корабль спросил:

— А зачем тебе уничтожать Президента?

Зачем? Странный вопрос. Домингес хорошо знал — зачем. В противном случае ему давно уже не было бы никакого резона жить. Зачем — это понимали все, кто еще способен был понимать, никто не мог сказать только, почему это не удавалось до сих пор. Не «зачем?», а «почему?» — именно так стоял истинный вопрос, и ответить на него не сумел пока никто: ни Гарибальди Пак со своей дурацкой бомбой — она разорвалась тогда у самых ног Президента, но он даже не покачнулся, а Пака разнесло по стене; ни Энрикес со своими джинсовыми мальчиками, которые — по сей день непонятно как! — прорвались через пирамидки до самого Дворца и изрешетили фасад из базук, Дворец был похож на груду кирпичного лома, вокруг вповалку лежали перемолотые гвардейцы, а когда все кончилось, Президент подошел к куче джинсового тряпья и поворошил ее носком сапога; ни даже Такэда, имевший столько спокойных и уверенных друзей и все-таки тоже пошедший к Кораблю, несмотря на все свои книги…

Но Корабль не спросил: «Почему?». Он спросил: «Зачем?» — и Домингесу было совсем несложно ответить. Труднее оказалось сообразить, как отвечать, чтобы наверняка убедить Корабль. «Но, — одернул себя Домингес, — ведь Корабль просто машина, хотя и очень совершенная, а значит, убеждать никого не нужно: машине нужно просто дать ответ, исключающий алогизм».

— Чтобы людям не было плохо.

Корабль замолчал. Он молчал долго — или это Домингесу казалось, что долго? — во всяком случае, стены пригасли еще больше. Казалось, Корабль размышляет над услышанным, хотя размышлять было не над чем: формулировка была конечной, то есть такой, какая и нужна в общении с машиной. А возможно, он просто вспоминал день, когда его люди ушли через распахнутый люк и не вернулись. Изредка откуда-то сверху доносилось тихое ворчание, оно было неуловимо коротким, но удивительно внятным и мелодичным: казалось, звук: непостижимо растягивает время, вмещая аккорды в долю секунды. Кресло под Домингесом покачивалось в такт ворчанию… И наконец Корабль отозвался:

— Может быть, лучше полетим к звездам? Вместе, а?

Вновь начинался бред! Вполне ясно было уже, что Корабль — всего лишь машина, и поэтому никак не могло быть, чтобы он задал этот вопрос, — хотя бы потому, что в посылке Домингеса про звезды не было ни слова. Он дал Кораблю ясную исходную, и Корабль должен был реагировать именно на нее. Но вместо этого Корабль спросил про звезды — и это было непонятно, но Домингес недаром был Домингесом и потому только покачал головой:

— Нет. Я должен уничтожить Президента.

— Чтобы людям не было плохо?

— Да. Чтобы людям не было плохо.

— А что для твоих людей хорошо?

Нет, этот Корабль, кажется, не был просто машиной, потому что сумел задать удивительный вопрос, из тех, на которые не всегда ответит и человек. Собственно, и сам Домингес не смог бы ответить внятно, хотя, в сущности, хорошо — это очень просто: это когда на площади торгуют цветами, когда границы не закованы в бетон, когда на бульварах есть деревья и скамейки, а президент приезжает во дворец утром и уезжает домой по вечерам. Домингес не смог бы высказать все это вслух — и в то же время был почему-то уверен, что Корабль его понимает, и Корабль, видимо, действительно понимал, потому что почти сразу спросил:

— А это действительно хорошо?

И Домингесу стало ясно, что он ошибся, и Корабль — не просто машина, а значит, ничего не было зря, и стоило идти сюда через перекрестки, и пухом земля Абуэло Нуньесу, потому что старик был прав: все в конечном счете упиралось в Корабль, а тем самым — и в него, Домингеса! И была правда в том, что он не взорвался вместе с Паком, и отпустил джинсовых ребят с Энрикесом, и не переписывал тетрадки Такэды!

Вот оно, долгожданное, совсем рядом — только возьми; и он возьмет, сумеет взять… если только Корабль поверит ему. Но Корабль поверит, это точно! Он не сможет не поверить! Ведь каждое слово Домингеса — это святая истина, потому что Домингес не может солгать, он не солгал же тогда, когда отказался участвовать в Социальной Критике, — и за это его макали в дерьмо… и безразлично, знает Корабль или нет, что такое дерьмо, — он все равно должен поверить!

— Да! Это действительно хорошо!

— Ты знаешь. Ты хочешь объяснить это людям?

Именно так два года назад спросил Домингеса Такэда. Он вообще любил лезть в душу… Впрочем, Такэда не навязывался: Домингес сам пришел тогда к нему, это было нехорошее время, в те дни Домингесу вдруг показалось, что все бессмысленно и надежды больше нет. Они никогда не были особенно близки с Такэдой, хотя уважали друг друга, и когда Домингес пришел в халупу на окраине седьмого сектора, Такэда слегка удивился, но ненадолго: он достал толстые книги из-под половицы и стал объяснять, писать формулы, увлекаясь и все чаще ударяя кулаком по столу, словно отметая этим жестом все возможные возражения. Все в этих книгах было логично, и у рассуждений Такэды нельзя было отнять логики, но все же Домингеса не оставляло чувство, что Такэда знает, куда вести людей, а в свое время угрястый тоже знал… И в мозгу Домингеса плясали, сплетаясь, сиреневые каллы и смешивались улыбки людей, вышедших из многоэтажек.

И тогда, уже не слушая убежденного шепота Такэды, Домингес понял раз и навсегда, что самое главное — чтобы не стало Президента, а дальше люди разберутся сами. Да, люди смогут сами разобраться во всем и сами переделать все — вот только нужно решиться начать, нужно, чтобы не стало именно этого Президента, и тогда все пойдет проще. А сам Домингес знает, что такое хорошо, но не знает, как это сделать, и не хочет знать, потому что в отдельности этого не может знать никто, даже Такэда со своими толстыми книгами. Только люди, все вместе, могут понять такое! И снова Корабль услышал его раньше, чем он успел ответить…

— Я хочу к звездам, Домингес. Я давно не видел звезд.

— Почему же ты не улетел?

— Я — корабль. Я не могу летать один. Я ждал того, кто скажет мне: летим к звездам. А пришел ты.

— А пришел я, — подтвердил Домингес.

— Давай полетим к звездам, Домингес! Твоим людям станет хорошо. А мы полетим. Я покажу тебе звезды, которых ты не видел!

Это действительно был не простой Корабль — машина не способна требовать платы за помощь. Все оказалось очень просто: Корабль хотел лететь к звездам, а Домингес хотел, чтобы не стало Президента. Их желания сплетались — и одно было невозможным без другого, а вокруг был город, рассеченный бульварами, в многоэтажках копошились люди, и на десять миль в округе не было сиреневых калл, потому что цветы не растут на бетоне.

А где-то наверху были звезды, Домингес и Корабль хотели, в сущности, одного и того же — счастья, и он еще ничего не ответил, он думал даже, что не знает, как ответить, но Корабль понял его — и в стенах распахнулись широкие полукруглые окна. В них хлынула Площадь, она была вся в гвардейцах: плотные шеренги окружили Корабль, базуки истерично дергались, снаряды, прочерчивая воздух огненными хвостами, били по Кораблю, но Домингес не чувствовал толчков.

И наконец Площадь встала на дыбы, гвардейцы превратились в крохотные игрушечные фигурки, и Домингес увидел, как откуда-то сверху возник синий луч, он уткнулся прямо в шпиль с флагом, скользнул ниже — и Дворец поплыл, истекая сероватым дымом, а через секунду Дворца уже не было вообще. Луч качнулся по сторонам, стирая с бетона пирамидки, а потом Корабль почти незаметно дернулся, и на окна упала блестящая тьма.

3

Тьма была действительно блестящей, впрочем, то, что искрилось за окнами, вряд ли можно было назвать тьмой: оно вообще не имело определенного цвета; мерцающие точки скапливались, уплотнялись и вновь рассыпались — и все это было тьмой, но одновременно и не было.

Окна уже не были полукруглыми, они превратились в широкие, мерно пульсирующие овалы: казалось, Корабль дышит пространством, он распахивал окна все шире, стараясь поймать в них все, что плыло вокруг. Вся Вселенная окутывала серебристую иглу, а вокруг были звезды, такие, каких никогда не видел Домингес.

— Звезды, Домингес! — Корабль радовался, это было несомненно, радость сквозила отовсюду, она билась и в бешеной пляске бликов на стенах, и в пульсации окон, и сам Голос будто надрывался, и пытался сдержаться, и никак не мог, и не стыдился этого. — Смотри, это звезды! Они всегда разные, Домингес, но издали их нельзя понять! Мы увидим их совсем близко, Домингес… Я очень много раз видел их вблизи, но мне мало! Я хочу видеть их всегда, всегда, всегда!

Синие блики мерцали на стенах, Домингес попытался радоваться вместе с Кораблем, но стены отливали голубизной — и перед глазами дергался прямой синий луч, стирающий с бетона пирамидки. Планета осталась позади, а может быть, сбоку, она была сейчас лишь одной из точек в пляшущем бесконечном хаосе, и на ней больше не было Президента! Но почему-то Домингес не думал о Президенте; внутри была странная пустота, как однажды уже случилось: он тогда поступил в колледж, хотя по идее поступить не мог — дотаций было три, а претендентов на них много больше. Но когда вывесили списки, там было и его имя, и мать заломила руки, будто собираясь закричать, и глаза Кристины стали сиреневыми, как букет весенних калл, а отец крякнул и смял недочитанную газету, и только у него внутри было пусто.

Одна из разбегающихся точек была Планетой. Там больше не было Президента, но именно поэтому потеряло смысл все, что было сутью большей части жизни, и теперь Домингесу уже не нужно было быть Домингесом, а снова ощутить себя Омаром Баррейру он не мог. Это не могло придти в один миг, для этого нужны были годы — может быть, не меньше, чем потребовалось на то, чтобы выковать из Омара Баррейру Домингеса.

А Кораблю не нужен был Омар Баррейру, как, впрочем, не нужен был и Домингес, ему был нужен просто человек, любой, потому что Корабль не умел летать один к звездам, без которых в жизни Кораблей не больше смысла, чем в жизни людей, когда у них есть Президент. Корабль был счастлив, а Домингес нет. Человеку это было ясно, а Корабль ничего не понимал: он плескался в бесшумных волнах блестящей тьмы, он впитывал ее окнами, он, кажется, даже пофыркивал. Да, Кораблю было хорошо — так хорошо, что часть своего счастья он великодушно предлагал Домингесу!

Часть стены стала полупрозрачной, и на ней сменяли одна другую картины. Корабль показывал зеленые плоскогорья, заросшие крупными алыми цветами, похожими на маки, воздух над ними, казалось, тоже был зеленовато-алым; картины менялись, наплывали одна на другую: пурпурные океаны выплескивали на коричнево-черный песок розоватую пену, а в ней дробились осколки двух холодных багровых солнц, перламутровое небо вздрагивало над прозрачно-янтарными горами, и в нем плыли клинья золотогрудых длинношеих птиц. Непонятно, то ли Корабль вспоминал это для себя, то ли отдавал Домингесу, потому что стены беззвучно шептали: «Все это теперь твое, Домингес, бери… А сколько еще мы увидим…» — и янтарные отроги исчезли, а на смену им приходили новые горы, и птицы, и моря, и всюду были цветы, очень много цветов, но среди всех них не было ни одной сиреневой каллы.

— Что с тобой, Домингес?

Голос возник так внезапно, что Домингес вздрогнул. Голос был радостно-возбужден, но в нем чувствовалась и озабоченность. Корабль волновался; он, наверное, ощутил что-то, но вопрос был неуместен — Корабль мог бы и не задавать его, потому что заранее знал ответ. Конечно же, знал, ведь если бы не знал, то не мог бы и сказать то, что сказал:

— Ты жалеешь, Домингес?

Домингес пожал плечами. Внизу — или позади? — была Планета, и на ней больше не было Президента, и это было счастьем для Домингеса, а то, что все, оказывается, не так просто и теперь Домингесу нет нужды оставаться Домингесом, — это было личным делом Омара Баррейру. И в этом вовсе не был виноват Корабль, который сдержал слово и был теперь счастлив, и купался в плывущей мгле пространства. И с какой стати Корабль должен волноваться здесь, среди звезд, которые он любит? Домингес криво ухмыльнулся и ответил:

— Наверное, жалею. Но ведь это неважно?

— Это очень важно! — Голос Корабля уже не светился, стены стали тусклыми и перестали пульсировать. Они застыли и подернулись поволокой… Из-за этой дымной поволоки сияние тьмы померкло — и так же померк Голос Корабля. — Это важнее всего, Домингес! Нельзя лететь к звездам, если не хочешь.

— Но я лечу.

— Нельзя лететь к звездам, если не хочешь! — в Голосе прорвался страх, фразы зазвучали сбивчиво, неровно. — Тот, кто летит, но не хочет лететь, — болен, его нужно лечить. Но ведь тот, кто не хочет увидеть звезды, — тоже болен! А тебя не от чего лечить. Значит, ты здоров и все-таки не хочешь к звездам…

Корабль почти плакал. Домингес вдруг понял, что Кораблю просто больно — из-за него, по-шулерски нарушившего правила игры. Ему было очень жалко Корабль, который страдает неведомо почему. В пространстве, среди звезд, Корабль не должен страдать, но, несмотря на это, Голос срывается от боли, потому что Домингес, который не хочет лететь к звездам, тоже летит, а это неправильно. И, значит, счастье Корабля — не совсем счастье. Нет, Корабль, конечно, не может так думать… но ведь этот Корабль не просто машина! И Домингесу хотелось сказать Кораблю, что он ошибается, однако обманывать не было никакого смысла, и поэтому Домингес промолчал.

— О чем ты жалеешь, Домингес?!

Корабль уже кричал, а спустя секунду кричал и Домингес, потому что на стенах появились новые картины: вздыбились серые стены бараков, и колючая проволока обвилась вокруг мраморного карьера, и Стервятник Пако шел вдоль рядов, тыча в грудь каждому пятому неструганой палочкой, которую он называл стеком. Домингес кричал, потому что на стенах прыгала Площадь, а рамы мясорезок посреди нее топорщились косыми квадратами… солнечные блики на стальных пластинах… к средней мясорезке была прикручена Кристина. Пластины поднимались и опускались, сизо-красные лохмотья, смешанные с пучками волос, уже не дергались, но это все-таки еще была Кристина, потому что над Площадью висел тонкий рвущийся вой, и вой этот не могли заглушить даже хрипы динамиков: «Согласие! Вера! Труд! Согласие! Вера! Труд! Согласие! Вера! Труд!»

И нельзя было не видеть этого; тогда он закрыл глаза — и не видел, а здесь бессмысленно было закрывать глаза: то, что корчилось на стене, проникало и сквозь сжатые веки. И оставалось только кричать, кричать вместе с Кристиной, которая все еще жила там, посреди Площади — на стене! — под пластинами мясорезки. Только крик мог помочь не сойти с ума. И Корабль, видимо, понял это. Стены пригасли, а Голос, уже не срывающийся, а какой-то отрешенный, повторил:

— О чем ты жалеешь, Домингес?

И этому новому, спокойно-отрешенному Голосу можно было вовсе не отвечать — уже все было понятно и без объяснений. Корабль умел знать без слов, на то он и был не просто Кораблем.

Пространство распахивалось: синие луны опускались в багровый океан неведомого мира, и сплошным ковром цветов были выстланы изумрудные плоскогорья, но нигде не было сиреневых калл. А где-то внизу — или позади? — уже вышли, наверное, из многоэтажных коробок люди, которые, собственно, и были Планетой. Там уже горели мясорезки, и молодые парни, пугливо озираясь, срывали с себя в подворотнях сиреневые форменки… Там можно было, уже не таясь, пойти на Черное Кладбище и поискать могилу Кристины. И наверняка останки Такэды выскребли из-под копыт верблюда, и сейчас над его гробом, покрытым пурпурным полотнищем, клянутся в чем-то его сумрачные, затянутые в скрипучие кожанки друзья… А Домингеса не было там, он летел к звездам, и это было, пожалуй, самой большой несправедливостью — вот почему Корабль больше не радовался, и стены его уже не ворчали, а испуганно затихли.

— А может, не надо? А, Домингес?

Но Домингесу было уже все равно. Ему было плевать на Корабль и на его счастье: у каждого, в конце концов, свое счастье, и Кораблю не понять человека. И он не мог лететь к звездам, когда там вышли на улицы люди. Он не хотел к звездам, он хотел на Планету, домой, туда, где уже нет мясорезок и можно хоть каждый день ходить на Черное Кладбище… туда, где, может быть, спустя годы Домингес снова сможет стать Омаром Баррейру.

А если и не сумеет, то все равно — Домингес тоже нужен на своей Планете, потому что на всякого, сказавшего людям, что точно знает, как должно быть, понадобится Домингес. Но всего этого не стоило говорить Кораблю, потому что главным оказалось совсем другое…

— Послушай, Корабль, там у нас сейчас карнавал! Ты ведь не знаешь, какие у нас были карнавалы… Там танцуют девушки, и парни тоже танцуют, и Чаморро, если еще жив, вылез на Площадь со своим саксофоном! Корабль, ты слышал когда-нибудь саксофон Чаморро?! Я хочу видеть карнавал, я хочу танцевать… Я не танцевал двадцать лет, но я выдам такую самбу! Я одену гирлянду из сиреневых калл, — ты слышишь, Корабль?! — а если она упадет, возьму ее в зубы и все равно буду танцевать!

— Но звезды…

— Бери их себе! Все до одной — мне не жалко. Я хочу увидеть карнавал! И услышать Чаморро, если старик еще жив… Корабль, мне не нужны звезды, если внизу нет Президента!

Пуст был Корабль. Матовые стены отливали белизной, скорее даже не белизной, а нездоровой бледностью. Голос умолк. Окна сжимались… они стягивали края очень медленно, неохотно, но даже на глаз было заметно, что они становятся все меньше и меньше… потом они превратились в узкие щели и затянулись совсем. Корабль ослеп. И Домингес тоже ослеп, потому что в потемневшем зале нельзя было различить ничего. Только телом чувствовал Домингес, что Корабль разворачивается. Что-то жгло в груди, хотелось плакать, но Домингес держался. Впереди — уже не внизу и не сбоку! — была Планета, он не видел ее, но знал, что она совсем уже близко. И когда движение прекратилось, а в белесой стене раздвинулись края люка, Домингес тихо попросил:

— Не сердись на меня, Корабль…

Эпилог

Мясорезки горели тяжелым густоватым пламенем. Время от времени трещали рамы, и снопы искр подпрыгивали в тусклое небо, низко нависшее над Площадью. Клочья сумерек впитывали в себя смрад от спекшихся лохмотьев, висящих на стальных пластинах, а рядом продолжали работать другие, неподожженные — их было больше, и, хотя низкого рядом не было, сизые полосы вздымались и опадали, как заведенные, да, собственно, они и были заведенными. Сумерки оседали на город, но ночь никак не наступала, потому что ее отгоняло багровое зарево, хлещущее из горящих многоэтажек.

Где-то в предместьях гукали базуки, перекрывая дробный треск автоматов, но здесь, у руин Дворца, было совсем тихо. Площадь была безлюдна, на ней не осталось никого, все разбежались, остались только те, кому было уже все равно. В их остановившихся глазах отражались дымные блики, они лежали грудами, почти полностью закрывая бетон. На искромсанных телах с трудом различались остатки одежды: сиреневые форменки, джинсы, кожанки, рабочие блузы — все это было смято, пережевано, как остатки бронзовой статуи, скрученной взрывом. От нее остались только сапоги, а над ними начиналось нечто оплавленное и искореженное.

А рядом с сапогами, возвышаясь над ними, серебрилась широкая игла с плавно закругленными гранями. Она стояла посреди бетонной площади; это было единственное чистое место на Площади, вернее — почти чистое, потому что и на этой полоске, едва не касаясь ногами матовой поверхности иглы, лежал лицом вниз человек, почти надвое перерубленный автоматной очередью. Из-под тела широкой полосой вытекала кровь, кажущаяся в разорванных огнем сумерках почти черной, а чуть выше щерилось темное отверстие, словно прорезанное в поверхности серого металла.

Корабль ждал.

Святослав Логинов

Я не трогаю тебя

Глава 1

Завод

— Мама, вставай!

— Что ты, Паолино, спи, рано еще…

— Скорее вставай! Ты же обещала!

Эмма с трудом приподнялась и села на постели. Паоло стоял босыми ногами на полу и ежился от холода.

— Ты с ума сошел! — сердито сказала Эмма. — Бегом в кровать! Ночь на дворе, а он вставать хочет.

— Ты же сама сказала, что мы встанем сегодня очень рано, — обиженно протянул Паоло.

— Но не в четыре же утра!

— А на улице уже светло.

— Это белая ночь. А дальше на север солнце летом вовсе не заходит. Ты бы там по полгода спать не ложился?

— Ну мама!..

— Спать скорее, а то вовсе никуда не пойдем!

Обиженный Паоло повернулся и пошел, громко шлепая босыми ногами. Он решил, несмотря ни на что, не спать и, завернувшись в одеяло, уселся на постели.

После разговора с сыном сон у Эммы, как назло, совершенно пропал. Она ворочалась с боку на бок, переворачивала подушку прохладной стороной вверх, смотрела на розовеющее небо за окном. Вспоминала вчерашнее письмо. Неожиданное оно было и несправедливое. Маленький прямоугольный листок, и на нем — обращение Мирового Совета с очередным призывом ограничить рождаемость. Глупость какая-то, почему именно к ней должны приходить такие письма? У нее и так еще только один ребенок, хотя уже давно пора завести второго.

Эмма представила, как Паоло, важный и гордый, катит по дорожке коляску, в которой, задрав к небу голые ножки, лежит его брат. Почему-то малыш всегда представлялся ей мальчишкой. Эмма улыбнулась. Когда-то такое сбудется! Придется нам с Паоло пожить вдвоем, пока наш папка летает со звезды на звезду. Появляется на Земле раз в год и, не успеешь к нему привыкнуть, снова улетает в свой звездный поиск. Жизнь ищет, а находит одни камни. Глупый, нет в космосе жизни, здесь она, на Земле! Только ведь ему бесполезно доказывать: он со всем согласится — и все-таки через несколько дней улетит. А она обязана ждать и получать обидные листовки, словно это ее вина, что на Земле все больше людей и меньше места для живой природы. В конце концов, могут же быть другие выходы, кроме ограничения рождаемости! Вот пусть их и используют. Пожалуйста, создавайте заповедники, осваивайте другие планеты или даже ищите такие, которые сразу пригодны для заселения. И природу нужно беречь, это всем известно. Тут она ничем не хуже других и никогда не делала плохого. Но требовать, чтобы она одна расплачивалась за все человечество, отнимать у нее право иметь детей, они не могут! А если подумать, так ее дети вовсе ничего не решают. Там, где живет столько миллиардов, проживет и еще несколько человек. И пусть в Мировом Совете не занимаются глупостями. Вот вернется из полета Родька, надо будет с ним поговорить.

Эмма посмотрела на часы. Скоро семь, пожалуй, пора поднимать Паолино. Эмма прошла в комнату сынишки. Тот спал сидя, неловко привалившись боком к спинке кровати.

— Паолино, безобразник, что ты вытворяешь? — со смехом воскликнула Эмма, тормоша его. Паоло разлепил заспанные глаза и сморщился от боли в онемевших ногах. Потом сообразил, где он и что с ним, и сказал:

— А я так и не спал с тех пор. Только немножко задумался.

— Ну конечно, — согласилась Эмма.

В девять часов они подошли к заводу. Как всегда в этот день, вокруг его серых корпусов волновалась толпа экскурсантов, пришедших посмотреть на работу. Большинство были с детьми.

Гудок, тягучий и громкий, упал откуда-то сверху, и в то же мгновение на верхушке длинной красной трубы появился черный клуб.

— Дым! Дым! — раздались восторженные детские голоса.

Паоло прыгал около Эммы и непрерывно дергал ее за рукав.

— Правда, красиво? — то и дело спрашивал он.

— Красиво, — соглашалась она. — Когда единственная труба на Земле дымит один день в году, то это красиво.

Первое черное облако расплывающейся кляксой медленно плыло по небу. Из трубы вырывалась уже не черная копоть, а в основном горячий воздух, лишь слегка подсиненный остатками несгоревшего топлива.

Празднично одетые экскурсанты разбредались по гулким цехам. Кое-где загудели станки, включенные пришедшими в этот день сотрудниками музея истории техники, пронзительно громко завизжал разрезаемый металл.

Паоло и Эмма ходили по цехам, разглядывая приземистые, непривычного вида машины, кружили по заводскому двору, усыпанному мелкой угольной крошкой, прибивались к группам, слушавшим экскурсоводов. В какой-то момент невнимательно слушавший Паоло вдруг остановился. В той группе рассказчиком был очень старый человек, еще из тех, быть может, кто работал на таких коптящих предприятиях. Он стоял, задрав вверх дрожащую голову, и говорил:

— Курись, курись, голубушка! Кончилась твоя воля! — потом объяснил вновь подошедшим: — Последний раз она так. На следующий год дым пускать уже не будут, нашли, что даже такие незначительные выбросы угнетают окрестную растительность. Только, знаете, мне ее и не жалко, довольно эти трубы крови попортили.

— А завод тоже больше работать не будет? — спросил кто-то.

— Будет, — успокоил старик. — Как всегда, двенадцатого июня.

— Как же без трубы?

— Милочка вы моя, топка-то у него бутафорская, для дыму. Сами посудите, можно ли гудок дать, пока котлы не разогреты? А ведь даем.

— Без дыма неинтересно, — решительно заявил Паоло.

— Да ну? — живо возразил старик. Взгляд у него был цепкий, совсем молодой, и он моментально выхватил из толпы фигурку мальчика. — А ты приходи через год, иногда поговорим. — И добавил: — Открывается новая экспозиция. Через несколько месяцев будет законченна эвакуация на Плутон промышленных предприятий, только у нас останется один подземный автоматический завод. Милости прошу…

Люди обступили старика плотным кольцом, из разных концов подходили все новые экскурсанты, ненадолго останавливались послушать и оставались.

— …когда начинали их строить, считалось, что они совершенно не затрагивают окружающую среду. Полная изоляция, никаких выбросов. А вышло не совсем так. Тепло утекает, опять же вибрация. Деревья наверху сохнут, звери из таких мест уходят, и людям жить не слишком приятно. Зато сейчас мы лихо управились, каких-то десять лет, и на Земле ни одной фабрики. Это в самом деле получается не переезд, а эвакуация, — старик с особым вкусом повторил последнее, почти никому не понятное слово. — Теперь планета наша в естественный вид пришла, ничто ее не портит, специалисты говорят, что на Земле сможет прожить восемьдесят миллиардов человек.

— А живет уже шестьдесят восемь, — негромко, но словно подводя итог, сказал чей-то голос.

* * *

К полудню Паоло утомился и не прыгал, как прежде, а тащился, держась за Эммину руку и почти не слушая волшебно звучащих слов: «прокат», «вулканизация», «оксидированный»… Другие тоже устали, все больше народа тянулось к выходу.

— Как можно было каждый день проводить семь часов среди такого лязга? — удивлялась идущая перед Эммой девушка.

На воле Паоло снова ожил и, соскочив с дороги, исчез в кустах. Потом вылез оттуда перемазанный зеленью и убежал вперед. Эмме понадобилось полчаса, чтобы отыскать его. Она нашла сына на одной из полянок. Паоло сидел на земле и вырезал из ветки дротик.

— Паолино, негодный мальчишка, куда ты пропал? Обедать давно пора!

— Мама, — вместо ответа спросил Паоло, — а зачем слону дробина и что такое общее угнетение биоценоза?

— Боже мой, мальчик, откуда такие слова?

— А тут вот сидели какие-то дяденьки, и я слышал, как один сказал, что все меры вроде сегодняшней — это дробина для слона, потому что у нас это самое угнетение. А что это значит?

— Это значит, — сказала Эмма, — что на Земле живет шестьдесят восемь миллиардов людей, и если каждый сорвет такую ветку, как ты сейчас сломал, то на Земле ни одного деревца не останется.

Паоло вспыхнул и кинул ветку в траву, но тут же передумал и поднял ее. Ветка была до половины ошкурена, верхушка с горстью еще не совсем раскрывшихся листьев уцелела. Паоло решительно перерезал ветку и протянул верхушку матери:

— На. Мы ее дома в воду поставим, а когда она корешки пустит, то посадим, и целое дерево получится.

— Хорошо, возьми ее с собой, может, не завянет.

— А другой конец я оставлю для копья. Все равно он без кожи уже не вырастет.

— Ну возьми.

Эмма поднялась с травы, следом с палками в руках встал Паоло. Эмма оглядела его с головы до ног.

— Ох, и извозился ты!

Паоло попытался стряхнуть со штанов приставший мусор, потер ладошкой рубаху, измазав ее еще больше, и наконец сдался.

— Ничего, — сказал он, — до дому доберемся.

— А людей не стыдно будет?

— Ну так что, ты вон тоже грязная.

— Где?

— Честно. Вся кофта перепачкана.

Эмма поднесла руку к глазам. Белый рукав кофточки был густо усеян чуть заметными черными крапинками.

— Гарь налетела, — оправдывалась Эмма, пытаясь сдуть с рукава черный налет. Но сажа села прочно и не сдувалась.

— Давай я почищу, — предложил Паоло.

— Не надо! — испугалась Эмма. — Ты своими лапами меня мгновенно в чучело превратишь!

— А другие сейчас тоже так? — спросил Паоло.

— Тоже.

— И все от одной трубы?

— От нее.

— Тогда хорошо, что дыма больше пускать не будут, — сказал Паоло, — жаль только, что это всего одна дробина.

Глава 2

Бабий бунт

— Смотри, — сказала Юкки, — я на песок наступаю, а он вокруг ноги сухим становится. Это, наверное, потому, что долго под солнцем сушился, вот даже в море вымокнуть как следует не может. Правда?

— Точно, — ответил Дима и прибавил: — А у тебя следы красивые.

— Ага. Маленькие, и пальцы скрюченные, как у Кащея.

— Много ты понимаешь в собственной красоте! Не скрюченные, а изящные.

— Там царь Кащей над златом чахнет! Димчик, почему он чахнет?

— Реакции изучает соединений злата, а вытяжки нет, и вообще, никакой техники безопасности.

— Глупенький! Солнышко светит, а он про технику безопасности! Купаться будешь?

Выйдя из воды, Юкки повалилась в горячий песок.

— Уф!.. Сумасшедший! Нельзя же так далеко заплывать!

— Но ведь ты впереди плыла…

— Так и что? Я, по-твоему, первой должна назад поворачивать? Домострой какой-то! Димчик, а я кушать хочу. Раз ты поборник древности, то добудь мне пропитание.

— Сколько угодно! — Дима шагнул вперед, сунул руку в воду, дернулся, зашипев сквозь зубы, а потом выволок на воздух крупного серого краба. Краб топорщил ноги и угрожающе поднимал клешни, стараясь достать палец врага.

— К вашим стопам повергаю, — сказал Дима, положив краба у ног Юкки. Юкки завизжала. Освобожденный краб боком засеменил к воде.

— Бедненький, — сказала Юкки, перестав визжать. — Как ему трудно идти. Пусти его в море.

— Это моя добыча. Сейчас мы будем его есть.

— Я не хочу его есть. Я хочу вкусное.

— Вкусное лежит в гравилете. Можно принести…

— А все-таки хорошее место, — говорила Юкки через полчаса. Бесконечный берег и ни одного человека. Даже следов нет, только то, что мы натоптали. Слушай, мы, наверное, улетели в прошлое, и на Земле никого нет, только крабы.

— И скорпионы.

— Где?

— Не знаю… Просто в Девонский период кроме крабов на Земле жили скорпионы.

— Ну вот, всегда ты так. Только никаких скорпионов здесь нет, потому что сейчас не Девонский период. Вон пень лежит. Когда-то тут росло дерево, а потом пришел варвар и приказал его срубить. Для дивидендов. А пень остался, потому что варвар относился к природе хищнически и не убирал за собой.

— Вот именно, поэтому, если ты кончила есть, то давай за собой убирать…

Они еще купались и загорали. Они построили башню из песка и взяли ее штурмом. Они играли в пятнашки, и Дима порезался осокой. А потом подошло время улетать. Дима было предложил вместо этого, одичав, основать здесь становище, но Юкки вспомнила про порезанную ступню, и пришлось сворачивать лагерь. Гравилет улетел.

Осталось синее слепящее море и синее слепящее небо, горячий янтарный песок, жесткая белая трава по кромке пляжа и черная, наполовину вросшая в песок коряга пня, торчащая среди осоки. Да пустой берег, тянущийся в обе стороны. Серый краб выбрался на мелководье и улегся на дне, среди дрожащих бликов.

Жаркая тишина ощутимой тяжестью упала на землю, и потому раздавшийся шорох прозвучал резко и неестественно. Пень, громадный, полузасыпанный песком, раскрылся, распавшись на две части. Изнутри выдвинулись длинные трубки, перегоняя струи песка, зашипел сжатый воздух. Песок, ложась ровной гребенкой волн, засыпал следы. Извивающийся манипулятор поднялся из середины псевдопня, подхватил случайно забытую бумажку, потом окунулся в воду и схватил краба. Тот звонко ударил сведенными кверху клешнями. Почувствовав сопротивление, манипулятор расслабился, и бедный краб ринулся в глубину.

Через минуту на берегу уже почти не оставалось следов. Неподалеку заканчивал работу угловатый, покрытый остатками ракушек валун. Вскоре берег снова сиял нецивилизованной красотой.

Приближался вечер, когда на горизонте появилась едва заметная искра. Она приближалась и превращалась в ярко раскрашенный многоместный гравилет. Целая семья прилетела купаться в ночном море, глядеть на звезды и спать на диком берегу, где никого не бывает,

— Мама, гляди! — закричал мальчик, первым выпрыгнувший из кабины. Море гладкое, а на песке волны!

* * *

Глухое место, дикий, никому не известный уголок стал для Юкки и Димы привычным местом отдыха. Каждую неделю они появлялись здесь, проносились на спортивной машине, выбирая местечко подальше от прибрежных коттеджей и редких групп купальщиков. И, как правило, останавливались около знакомого пня. Правда, был такой период, когда их посещения прекратились. Впрочем, скоро спортивный гравилет снова появился над пляжем, но он больше не выделывал курбетов и головоломных петель, а двигался очень плавно и осторожно. Тряска в гравилете невозможна, но Юкки становилась непреклонна, когда дело касалось маленького Валерика.

А еще через пару лет им пришлось пересаживаться в семейный гравилет, старая модель стала тесна. И все труднее становилось найти на берегу пустынное место, все больше появлялось палаток, разбитых за полосой песка, постоянные поселки тоже росли, и вот первый домик встал на холме, прикрывавшем бухту со стороны берега.

Старый пень мог оживать теперь только ночами, да и то не всегда. Его все больше заносило песком, и однажды ночью, после сильного ветра, он исчез. Глухого места не стало, но семейный гравилет продолжал прилетать, как прежде, и не по привычке, а просто потому, что всюду было то же самое.

* * *

— Эх, Юкки, Юкки, а я-то надеялась, что ты на время бросишь семью и проведешь июль со мною…

— Бабуленька, ты же у меня умница, ты ведь понимаешь, что это никак невозможно.

— О, это я понимаю! Мне не понять другого, зачем, зачем это нужно?

— Бабуленька, не надо меня пилить, в моем положении вредно волноваться.

— Мне тоже вредно волноваться! Мне восемьдесят шесть лет, а ты вечно заставляешь меня тревожиться о твоем здоровье!

— Не надо тревожиться… — Юкки подсела поближе и, приняв вид пай-девочки, погладила бабушку по плечу.

— Не подлизывайся, — сердито отозвалась та и встала.

Поднялась и Юкки. Когда они стояли рядом, то сходство резко бросалось в глаза. Они казались сестрами и были почти одинаковы, только у старшей от глаз едва заметно разбегались морщинки да волосы были не такие пушистые. Обе невысокие, одна чуть полнее.

— Развезло тебя, — недовольно сказала Лайма Орестовна. — Не женщина, а коровище. Никак в толк не возьму, что за удовольствие ты в этом находишь? У меня было трое детей, и, поверь, по тем временам этого было вполне достаточно. А современные бабы как с ума посходили. Уже Мировой Совет другого дела не знает, как только вашу дурь в рамки вводить. Почему-то шестьдесят лет назад перенаселения на Земле не было.

— Было.

— Но не до такой же степени! В конце концов, в первую очередь надо быть человеком, а не самкой!

— Бабушка!.. — голос Юкки задрожал. — Как ты можешь так говорить? В моем положении…

— Ну, успокойся, девочка, — заволновалась Лайма Орестовна, усаживая на диван всхлипывающую Юкки. — Я не хотела тебя обидеть, прости ты глупую старуху.

— Бабуля, ты прелесть, — Юкки еще раз по инерции всхлипнула и улыбнулась. — Я тебя очень люблю.

— Вот и славно, — Лайма Орестовна присела рядом с внучкой, — больше я тебя терзать не стану, все равно поздно, только обещай мне, что пятого ребенка ты заводить не будешь.

— Не знаю, — сказала Юкки, и Лайма Орестовна даже застонала сквозь сжатые зубы, как от сильной боли. Юкки метнула на бабушку испуганный взгляд и торопливо заговорила: — Бабуленька, ты подумай, о чем тут беспокоиться? Я чувствую себя прекрасно, а роды при современной-то технике — это почти не больно и совершенно безопасно. Зато потом будет маленький…

— У тебя уже есть трое маленьких и намечается четвертый, — перебила Лайма Орестовна. — Вырастила бы сначала их.

— Нет, ты послушай. С пеленками, как когда-то тебе, мне возиться не надо, еда всегда готова, а если вдруг понадобится уехать на день или на два, то есть где оставить малышей… И даже не это главное! Тут есть другое. Вот ты пришла звать меня с собой, чтобы я поехала в Пиренеи. Ты в горы собираешься, в восемьдесят шесть-то лет! И во всем остальном тоже никакой молодой не уступишь. К тому же ты красавица, а я так, серединка на половинку…

— Не кокетничай! — строго сказала Лайма Орестовна.

— Мы успеем напутешествоваться после пятидесяти лет, а сейчас нам хочется быть молодыми. Но ведь молодая женщина в наше глупое время — это женщина, ждущая ребенка. Поняла?

Лайма Орестовна некоторое время сидела молча, нахмурившись и не глядя на Юкки. Потом вздохнула и сказала:

— Все-таки надо быть чуточку более сознательной.

Юкки виновато улыбнулась:

— Я пробовала, — сказала она, — но у меня не получается.

* * *

От Гарри Сатат ушла сама. Она слишком ясно видела, что происходит с ним, чтобы пытаться обманывать себя глупыми надеждами. Правда, она и на этот раз старалась не замечать его охлаждения, хотела оттянуть разрыв, но дожидаться, чтобы любовь перешла в ненависть, она не могла и потому однажды сказала ему:

— Знаешь, я, пожалуй, уеду.

Он еще не был готов к этому разговору, смутился и как-то потрясающе глупо спросил:

— Куда?

— Не куда, а как, — поправила Сатат. — Насовсем. Так будет лучше.

Гарри стоял перед нею, знакомый до последней мысли, любимый, но в чем-то уже чужой и ненавистный. Он хотел что-то сказать, но только жевал губами. И наконец выдавил:

— Может, ты и права. Может, так в самом деле будет лучше. Только ты пойми, я ведь тебя люблю, по-настоящему люблю, я никогда никого так не любил, но…

— Замолчи!.. — свистящим шепотом выдохнула Сатат. Она разом спала с лица, скулы выступили вперед, щуки ввалились, и только под глазами, словно от многодневной усталости, набухли мешки, и в них часто и зло забились жилки.

— Не смей говорить мне про это!.. — выкрикнула Сатат и бросилась к гравилету, дожидавшемуся у порога дома. Она упала лицом и руками в клавиатуру, гравилет взмыл и, выполняя странный приказ, вычертил в утреннем небе немыслимую по сложности спираль.

Сатат уже не пыталась сдерживаться. С ней случилась страшная истерика. Она билась о пульт, царапала его, обламывая ногти о кнопки, сквозь губы протискивались обрывки каких-то фраз, и среди них чаще всего одно:

— Не могу!..

Она бы десятки раз разбилась, если бы автопилот, одновременно получающий множество противоречивых команд, не отбрасывал те, которые могли привести к гибели машины. Из остальных он пытался составить подобие маршрута. Гравилет метался и дергался в воздухе, начинал и не заканчивал десятки никем не придуманных фигур высшего пилотажа, срывался на гигантской скорости, но тут же замирал неподвижно, а потом падал к самой земле и, чуть не коснувшись ее, принимался стремительно вращаться вокруг своей оси, и эта развеселая карусель, бездарное машинное воплощение женского горя, уносилась ввысь, теряясь в синеве.

Наконец Сатат заплакала, но слезы скоро кончились, сменились тяжелой неудержимой икотой. Гравилет, перестав кувыркаться, медленно потянул вперед, время от времени вздрагивая в такт своей хозяйке.

Через час гравилет опустился на небольшую площадку, усыпанную острыми битыми камнями. Справа и слева довольно круто поднимались склоны, с которых когда-то сорвались эти камни. Было холодно, снег, лежащий на вершинах, казался совсем близким.

Сатат, внешне уже совершенно спокойная, вышла из кабины, присела на камень. Камень неприятно леденил ноги, дыхание вырывалось изо рта облачком пара.

«Пусть, — подумала Сатат, — мне можно».

Она порылась в карманах, нашла маленький маникюрный наборчик и пилочкой осторожно поддела крышку браслета индивидуального индикатора. Прищурив глаз, вгляделась в переплетение деталей и той же пилочкой принялась осторожно соскребать в одном месте изоляцию. Закончив, она сняла браслет. Индикатор не отреагировал. Сатат невесело усмехнулась. Когда-то на одном из технических совещаний она выступала против именно этой конструкции индикатора, говоря, что его слишком легко испортить. Но комиссия сочла фактор злой воли несущественным. Что же, тем лучше. Теперь индикатор будет вечно посылать сигнал о хорошем самочувствии. А главное, не выдаст ее убежища.

Сатат спрятала индикатор под сиденье и задала гравилету программу возвращения. Она долго глядела ему вслед. Сейчас он еще раз спляшет меж облаков нескладную историю ее последней любви и забудет этот необычный маршрут. Теперь ее могут хватиться, только если кто-то вызовет ее, а она не ответит на вызов. Но захочет ли кто-нибудь из бесчисленных миллиардов людей говорить с ней?

* * *

Июль в Пиренеях — самое опасное для альпинистов время. Снег в горах подтаивает, рыхлые массы его срываются вниз в облаках непроницаемо-белого тумана. Место, по которому проходил десять минут назад, может стать ненадежным, а ярчайшее испанское солнце непрерывно угрожает снежной слепотой. Может быть, поэтому особенно интересно совершать восхождения именно в июле. Романтические опасности приятно щекочут нервы, и единственное, что новоявленные альпинистки знали совершенно точно — в горах нельзя громко говорить. Вот только как удержаться?

— Лайма! Если ты будешь так копаться, то горы успеют рассыпаться, прежде чем ты залезешь на них!

— Погоди, не всем же быть такой обезьянкой, как ты, — отвечала снизу Лайма Орестовна. Отдуваясь, она добралась к своей подруге и огляделась.

— Вот что я скажу, голубушка Сяо-се, — промолвила она, — я все больше убеждаюсь, что если мы и дальше будем ползти по этому уступу, то никогда не выйдем ни к одной приличной вершине. По-моему, мы просто ходим кругами. Час назад снежники были близко, сейчас они тоже близко. Спрашивается, чем мы занимались этот час?

— Гравилет вызвать? — с усмешкой предложила Сяо-се.

— Ни за что! Взялись идти, так пошли.

Лайма Орестовна вскинула на спину рюкзачок, Сяо-се надела через плечо моток веревки, которую захватили, чтобы идти в связке, потом очи подобрали брошенные палки и пошли. Но пройти успели от силы сотню метров. Сяо-се остановилась и шепотом сказала:

— Кто-то плачет.

Лайма Орестовна не слышала никакого плача, но, доверяя острому слуху подруги, двинулась за ней. Они вскарабкались на небольшой обрывчик, пройдя по карнизу, обогнули какую-то скалу, и тут Сяо-се остановилась. Теперь уже и Лайма Орестовна отчетливо слышала всхлипывания.

Впереди была заваленная осколками скал площадка, а на одном из камней сидела и плакала девушка. Через мгновение Лайма Орестовна, решительно отстранив растерявшуюся Сяо-се, подбежала к ней.

— Глупышка! Ну чего нюни распустила? Не надо плакать, слышишь? Хоть и не знаю, отчего ревешь, а все равно не надо! Ну-ка накинь штормовку. Надо же, на такую высотищу влезла в легком платьице.

— Не надо, — девушка отодвинулась.

— Не блажи! — приказала Лайма Орестовна. — Тоже мне, героиня, расселась на ледяном камне, а у самой даже чулочки не надеты. Давай быстренько поднимайся, а то простудишься. Вот у меня внучка — во что только пузо не кутает, лишь бы ребенка не застудить.

В ответ девушка упала ничком на камень и отчаянно, неудержимо расплакалась.

— …я… у меня… — выговаривала она между рыданиями, — у меня их никогда не будет… детей… никогда-никогда!..

Она резко поднялась и, глядя покрасневшими глазами сквозь Лайму Орестовну, сказала неестественно спокойным голосом:

— Знаете, что он мне заявил, когда понял, что детей действительно не будет? Что он не может оставаться со мной просто так. И ведь он не хотел детей, а все равно ушел. И другие потом тоже. А теперь я сама ушла, а он отпустил. И все из-за этого.

— Мерзавцы, — пробормотала Лайма Орестовна.

— Почему же? Вовсе нет. Просто, когда заранее известно, что ничего не будет, то получается как-то не всерьез. А им это обидно, они же мужчины. Вот и выходит, что для всех любовь, а для меня так… мелкий разврат.

— Не понимаю! — громко воскликнула Лайма Орестовна, и эхо несколько раз повторило ее возглас. — Ну скажи, могу я сейчас себе друга найти? Да сколько угодно! Так неужели он стал бы от меня детей требовать? Ни в жизнь!

— Вы просто пожилая женщина, а я урод. Вот и вся разница.

— Урод?! С такой-то мордашкой? Значит, так. Зовут тебя как?

— Сатат.

— Собирайся, Сатат, поедешь с нами. Мы с Сяо-се решили бросить внуков, правнуков и праправнуков и зажить отдельно. Тебя мы берем в компанию. С этой минуты тебе будет, скажем, шестьдесят лет. Образуем колонию и отобьем у молодых всех ухажеров. В порядке борьбы с рождаемостью. Согласия не спрашиваю, все равно заставлю. А вот, кстати, гравилет. Пока мы с тобой беседовали, Сяо-се позаботилась.

— Спасибо вам большое, — сказала Сатат.

— Сяо-се, вот ты и дождалась большой благодарности, — сказала Лайма Орестовна, и подруги рассмеялись чему-то еще непонятному для Сатат.

* * *

Три женщины шли по гулкой металлической дороге. Справа тянулась стена, изрезанная проемами многочисленных дверей. Высоко над головой переплетались какие-то трубы и массивные балки перекрытий. Чмокающий присосками механизм, наваривающий на потолок листы голубого пластика, казался уродливой гипертрофированной мухой.

— Очень мило, — говорила Лайма Орестовна. — Тут квартиры, а напротив деревья посадят. Выходишь и прямо оказываешься в саду. Всю жизнь мечтала.

— А высоты хватит для деревьев? — спросила Сатат.

— Конечно, до потолка двенадцать метров. Я узнавала.

— Лаймочка, ты какую квартиру хочешь? Давай эту возьмем? — предложила Сяо-се.

— Нет уж. Я выбрала самый верхний этаж. Не желаю, чтобы у меня над головой топали.

— Я не знала, что у тебя такой тонкий слух, — заметила Сяо-се.

— Все равно, — повторила Лайма Орестовна, — верхний этаж лучше всех. И стоянка гравилетов недалеко.

— Гравилет можно к балкону вызывать.

— Что ты ко мне привязалась? Просто хочется жить на верхнем этаже. К звездам ближе.

— А зачем нам вообще жить в мегаполисе? — сказала Сатат. — По-моему, коттедж где-нибудь на берегу озера был бы гораздо лучше.

— Нет. Теперь на берегу озера не поселишься. Все застроено. Расплодилось народу сверх меры. Уголка живого нету.

— А заповедники…

— Вот то-то и оно, что одни заповедники остались. Только ими природу не спасешь. Я уж вам расскажу, все равно все знают. Мировой Совет хочет объявить заповедными все места, где осталось хоть что-то. А люди будут жить в мегаполисах. По семь миллионов человек в доме. И никаких коттеджей до тех пор, пока не освоят других планет. Так что начинаем, девоньки, на новом месте обживаться. А многодетным чадам нашим пусть будет стыдно.

Глава 3

Атавизм

Владимир последний раз оглянулся на дворик и дом под соломенной крышей, невольно вздохнул, вспомнив, каких трудов стоила эта стилизация под старину, и решительно направился к гравилету. Сам он не покинул бы коттедж, в котором прошли лучшие годы, но местность отходила под заповедник, и населению предложили выехать в зону полисов. Жителям было дано четыре месяца, но Владимир собирался с духом ровно два дня. Может быть, из-за того, что слишком отчетливо понимал: никакого времени не хватит ему на сборы. Все равно придется оставить здесь деревья и утреннюю паутину, усыпанную бриллиантиками росы. Придется оставить работу, ведь он не сможет писать картины с экрана телевизора, ему нужно чувствовать ветер, иначе картина получится плоской и мертвой. Просить же особого разрешения на посещение заповедников он не станет, обычная порядочность не позволит, да и кто даст ему подобное разрешение? Не такой уж крупный художник Владимир Маркус. А еще он оставляет в старом доме свое второе дело, может быть, более любимое, чем первое…

Владимир неожиданно для самого себя заметил, что сжимает побелевшими от напряжения пальцами коробочку с резцами. Как она очутилась в руках, ведь он решил не брать ее с собой, оставить на обычном месте у окна? Но не смог бросить старых друзей. Сколько радости и огорчений доставляли ему не нужные больше инструменты, сияющие сквозь прозрачную крышку жалами отточенных лезвий! Сколько километров исхаживал он по чахлому березняку, отыскивая заболевшее дерево, изуродованное шишкой наплыва. И как мучился сутки, а то и двое, ожидая, пока неповоротливая бюрократическая машина переварит его заявление и принесет разрешение на порубку березы. Он никогда не забудет, как тонко скрипят скрученные древесные волокна, когда резец снимает с куска дерева прозрачной толщины стружку, освобождая спрятанное чудо.

А теперь он должен привыкнуть, что всего этого больше не будет.

Гравилет опустился на крышу мегаполиса. Владимир, выйдя, задержался на площадке, не решаясь спуститься вниз. У него было ощущение, что сейчас его похоронят в недрах этого сверхкомфортабельного, пока лишь наполовину заселенного муравейника и он уже никогда не выберется наружу. С десятикилометровой высоты земля не казалась близкой и родной. То было нечто условное, разделенное на жилые зоны, покрытые тысячеэтажными бородавками мегаполисов и заповедниками, где не только нельзя жить, но и бывать не разрешено.

Лифт представлялся входом в шахту, ведущую в самые мрачные глубины земли, так что он даже удивился, увидев вместо давящей тесноты широкое светлое пространство внутренних ярусов, ажурные потолки на высоте десятка метров, вскопанные газоны, засаженные молоденькими липками, и пластмассовый тротуар, совершенно такой же, как в-обычном городе. Только с одной стороны он ограничивался не домами, а бесконечной стеной, и в ней двери, двери, двери…

Перед переездом Владимир не высказал пожеланий о будущем доме, но кто-то позаботился о нем и выбрал квартиру, планировка которой напоминала расположение комнат в старом коттедже. Вещи, прибывшие несколько часов назад, были уже расставлены, так что могло показаться, будто он вернулся домой. Владимир подошел к окну, машинально положил коробку туда, где она лежала прежде. Потом взглянул поверх занавески. Раньше там был лес, бедный, вытоптанный, умирающий, но все же настоящий. Теперь за окном тянулся газон с торчащими на нем худенькими липками.

«Не приживутся», — подумал Владимир и плотно задернул занавеску.

Квартира Владимира располагалась в крайнем радиусе этажа, с другой стороны в окно глядел необозримый простор, раскинувшийся за стенами мегаполиса. Минуты три Владимир разглядывал пылящуюся внизу степь, потом у него закружилась голова, и он отошел, тоже поплотнее задернув занавески.

Час тянулся за часом, Владимир кругами бродил по своим двум комнатам, таким же, как до переезда, только чужим. Почему-то он не мог заняться никаким делом, в книгах вместо знакомых слов теснились невразумительные письмена, а резьба по дереву, запас которого еще оставался у него, вспоминалась как нечто, канувшее в седую древность. В настоящем обитала лишь неотвязная мысль, что над головой больше нет неба, наверху тяжелыми пластами лежат металл и полимеры, искусно задрапированные живым пластиком и умирающей зеленью.

Владимир побледнел, глаза его испуганно бегали по стенам. Ведь он не сможет жить здесь. Что делать? Он оторван от жизни, он никогда больше не сможет кормить из рук белку, приходящую по утрам к окну.

Владимир вскочил, некоторое время беспомощно топтался на месте, не зная, как собираться, и, ничего не взяв, выбежал из комнаты.

Скорее назад! Пока не кончились отпущенные судьбой четыре месяца, он должен быть там. Как страшно потерять хотя бы минуту жизни!

А потом он будет драться.

* * *

Внутреннее патрулирование всегда было для Бехбеева чем-то вроде дополнительного дня отдыха. Что делать охране в глубине заповедника? Летать над степью, лесом или болотом и дышать вкусным воздухом. Здесь работают биологи, а охрана нужна лишь для порядка. Вот на границах тяжело. Там нарушителей хватает.

«Тут всегда спокойно», — продолжал по инерции думать Бехбеев, в то время как его руки совершенно автоматически развернули гравилет и бросили его туда, куда указывал внезапно вспыхнувший пожарный индикатор. Гравилет, снижаясь, пронесся над квадратными проплешинами бывших полей и прыгнул через рощицу, где над дрожащими верхушками осинок поднималась струйка прозрачного голубого дыма.

На берегу ручейка стояла зеленая палатка и горел костер. Вокруг огня сидели трое молодых людей. Один помешивал ложкой в котелке, висящем над углями. Гравилет серой молнией выметнулся из-за деревьев, завис и с ходу плюнул пеной. Угли зашипели, котелок упал, кто-то из сидящих испуганно вскрикнул.

«Так их!» — злорадно подумал Бехбеев, глядя на заляпанные пеной лица.

— Кажется, попались, — сказал один из молодых людей.

— А вы что думали? — подтвердил Бехбеев, опуская трап. — Садитесь, полетим разбираться на заставу.

— Сейчас, только вещи соберем, — мрачно сказал второй.

— Не надо. Сам соберу. Вы и без того достаточно напортили.

Понурая троица поднялась по трапу. Бехбеев, орудуя манипуляторами, выдернул из дерна колышки и поднял палатку, подобрал рюкзаки и грязный котелок.

— В конце концов, нас и нарушителями-то назвать нельзя, извиняющимся тоном говорил за его спиной первый, — ни одного листка не сорвали, для костра только бурелом брали, то, что уже само упало. Я ведь здесь родился, вот в этой самой речушке рыбу ловил, уклеек. А теперь с собой в пакетике консервированную уху принесли. Думаю, от нас не так много вреда. Только что люди. Так ведь и вы люди.

— Вы видите, я травинки не коснулся, — сердито ответил Бехбеев. — А сколько лет след от нашего костра зарастать будет? И сколько листиков вы истоптали, пока сюда добрались? Ведь на сорок километров вглубь ушли! Поймите, это кажется, что вокруг девственная природа, на самом деле все на волоске висит. До сих пор в заповеднике ни одного сколько-нибудь большого муравейника нет. А вы топчете!

— Лоси тоже топчут, — вставил второй, — и к тому же едят.

— Лосей мало, и они костров не разводят. А людей девяносто миллиардов.

Некоторое время они летели молча, потом Бехбеев спросил:

— Как вы через границу-то прорвались?

— Пешком, — ответил первый. — Прошли ночью в термоизоляционных костюмах.

— Ясно, — проворчал Бехбеев. — Придется индукционные индикаторы ставить.

Гравилет пересек границу заповедника. Внизу потянулись заросшие жидкими кустиками пустыри зоны отдыха. Было раннее утро, но кое-где уже виднелись группы людей, играющих в мяч или просто гуляющих. Бехбеев опустил машину подальше от народа, открыл дверцу и сказал:

— Идите и больше так не делайте. Договорились?

— Договорились, — ответил третий, до того не сказавший ни слова, и Бехбеев понял, что это девушка.

Трое выпрыгнули из кабины и пошли к темнеющей на фоне светлого неба пирамиде Мегаполиса.

— Рюкзаки возьмите! — крикнул вдогонку Бехбеев.

— Не нужно.

Бехбеев смотрел, как они уходят. Конечно, им было бы сейчас смертельно стыдно идти с рюкзаками мимо людей, в тысячный раз топчущих одни и те же песчаные дорожки.

* * *

Йоруба, ответственный дежурный, сидел спиной к пультам, глядел в лицо Бехбееву и явно не слушал его доклад.

— …провел беседу и отпустил всех троих, — закончил Бехбеев.

— Хорошо, Иван, молодец, — сказал Йоруба, повернувшись к двери и насторожившись.

— Что случилось? — спросил Бехбеев.

— Погоди, сейчас…

Дверь открылась, и на пороге появился одетый в спортивный костюм человек. Первое, что бросилось в глаза Бехбееву, были странно поджатые губы и бегающий испуганный взгляд, не вяжущийся со спокойным выражением лица. Взгляд метнулся по комнате и остановился на медленно поднимающейся из кресла черной фигуре Йорубы. Вся сцена продолжалась долю секунды, потом человек вошел в комнату, неловко шагнув, словно его толкнули в спину, а может, его действительно толкнули, потому что следом в помещение ввалился Иржи Пракс.

— Вот! — выдохнул Пракс и тяжело шлепнул на стол какую-то бесформенную мягкую груду.

Сначала Бехбеев не сообразил, что принес Иржи, лишь шагнув ближе, понял, что на столе, бессильно распластавшись, лежит труп зайца. Одного из тех зайцев, которых недавно завезли в их молодой заповедник. Заяц лежал, поджав ноги и разбросав по полированной поверхности стола длинные уши в редких белесых волосках. На боку, на серой шерстке запеклась кровь.

— Это он его, — хрипло сказал Пракс, указав на мужчину. — Дробью. А ружье в озеро бросил, чтобы не отдавать. И идти не хотел, удрать пытался. Пришлось его гравилет блокировать и силком на заставу тащить.

— Чудовищно! — проговорил Йоруба. — Послушайте, как вы вообще до такого додумались? В живого из ружья!

— Оставьте, — поморщился человек. — Вы же охрана, и вдруг такие нежности.

— Ладно, оставим нежности, — сказал Йоруба. — Ваше имя?

— Зачем вам оно? Не ставьте себя в глупое положение, дорогой. Все равно вы мне ничего не сделаете. Это была грубейшая ошибка Мирового Совета — загнать людей в мегаполисы и не предусмотреть наказания за нарушение режима. Так что продолжайте наводить страх на благонравных детишек, а настоящие мужчины, вроде меня, будут жить по-своему.

— Имя! — повторил Йоруба.

— Не скажу.

Йоруба протянул руку, и, прежде чем нарушитель успел отреагировать, его индивидуальный индикатор был у Йорубы.

— Я буду жаловаться! — заявил нарушитель.

— Жалуйтесь, — разрешил Йоруба, подключая браслет к дешифратору, для нас наказания тоже не предусмотрены.

— Энеа Сильвио Катальдо, — зазвучал голос из дешифратора. — Тридцать семь лет. Биолог. В настоящее время без определенных занятий…

— Не биолог он, а умертвитель, — тихо сказал Иржи Пракс.

— И чего вы добились? — спросил Катальдо. — Ничего. Поняли, на чьей стороне преимущество? Ваше счастье, что я добрый, мучить вас не буду. Хотите знать, зачем я стрелял в этого зайчика? Для самопроверки. Вдруг я такая же мокрица, как и все остальные? Я, видите ли, считаю, что человечеству следует воскресить некоторые черты древности, этакую первобытную хватку жизни. А мы вместо этого трясемся над остатками природы. Не трястись надо, а жить! Погибает природа — туда ей и дорога, значит, не выдержала естественного отбора. Не бойтесь, мы без нее не пропадем. Небось, когда мамонты вымирали, тоже находились мудрецы, вещавшие об опасности. Только что-то незаметно, чтобы род людской без мамонтов хуже жить стал. Скорее наоборот. Понятно? Надо, чтобы люди вжились в психологию древних, узнали вкус крови…

Дальше Бехбеев слушать не мог.

«Сейчас ты у меня узнаешь вкус крови!» — мстительно подумал он и изо всех сил ударил Катальдо по ухмыляющимся губам. Катальдо отлетел в угол и остался лежать на полу. Кровь с подбородка капала на голубую спортивную рубашку, расплываясь черными пятнами. Бехбеев шагнул вперед.

— Иван! — предостерегающе подал голос Йоруба.

— Не беспокойся, Йор, — Бехбеев наклонился над лежащим. — Подобный аргумент был в большом ходу у древних. Вы все еще хотите вживаться в их психологию?

Катальдо завозился на полу, сел, дотронулся до разбитых губ, увидав на ладони кровь, сморщился, словно собираясь заплакать, потом встал и быстро вышел из помещения заставы. Его никто не остановил. Забытый браслет остался в дешифраторе, который, включившись от толчка, негромко повторял:

— В настоящее время без определенных занятий…

* * *

Нескончаемо долгие, почти двухчасовые мытарства по входным кессонам Темного города до предела измучили Катальдо, так что он не ощущал ничего, кроме усталости, попав во внутренние ярусы. Здесь не было переборок через каждые двенадцать или двадцать четыре метра, не было ничтожной растительности и бесконечной толкотни. Внутренность этого единственного за пределами Земли мегаполиса поражала непривычный взгляд. С любого яруса открывался вид на один и тот же центральный зал: помещение площадью в несколько десятков квадратных километров. Потолок центрального зала был так высок, что напоминал небо. Катальдо слышал от кого-то, что в центральном зале можно искусственно создавать вполне настоящие облака, из которых идет дождь. Стены Темного города были разных, довольно веселых тонов, но во всем, особенно в окраске потолков, светло-серых, чуть серебристых, чувствовался сознательный отказ от имитации под природу. Темный город понравился Катальдо.

В основном тут жил персонал автоматических заводов, которые все же не могли работать совсем без людей. Отработав месяц на Плутоне, человек улетал на Землю, а на его месте появлялся другой. Но были и постоянные жители, считавшие, что не стоит тащиться через всю систему, чтобы попасть из одного мегаполиса в другой. К такому старожилу и направлялся Энеа Катальдо.

Владимир Маркус не был инженером, хотя и жил в Темном городе. Он был художником, одним из последних анималистов Земли и одним из первых пейзажистов Плутона.

Катальдо толкнул дверь студии, которая оказалась незапертой. Там никого не было, и Катальдо остановился у порога, оглядываясь и поглаживая щеку кончиками пальцев. Эта привычка появилась у него после того, как в заповеднике ему сломали челюсть. Кость срослась через четыре дня, но привычка касаться пальцами лица, словно проверяя его целость, по-видимому, осталась навсегда.

С эскизов и набросков смотрели неприветливые, мрачные и просто злые пейзажи. Предположения Катальдо подтверждались.

«Недооценили меня, — подумал он, вспомнив заповедник, — а теперь поздно меры принимать. Я не один».

Дверь за спиной отворилась, в студию быстро вошел низенький сухой человечек.

— Извините, — сказал он. — Опоздал. С этими кессонами не знаешь, когда домой попадешь. Вы Энеа Катальдо?

— Да, я писал…

— Знаю, знаю. Ну, а Владимир Маркус — это я. Чем могу служить?

— Я читал ваши статьи. Вы говорите, что природа, купленная такой ценой, не нужна человеку. Я согласен с вами.

— Вы не совсем верно поняли. Я писал, что природа будет не нужна людям, просидевшим сто или двести лет в четырех стенах.

— Это неважно, выводы получаются те же. Меня интересует другое. Вы писали, что вашу точку зрения разделяет много людей, причем готовых действовать. Это правда?

— Мы действуем.

— Есть ли среди вас ученые, техники? Только такие, которым вы доверяете, как самим себе?

Вместо ответа Маркус набрал на браслете индекс, а когда на вызов ответили, произнес всего одну фразу:

— Джоти, если ты свободен, зайди ко мне. — Потом, повернувшись к Катальдо, сказал: — Странный у нас разговор, да еще стоя. Давайте пройдем в комнату и сядем.

Они направились было к двери, и тут в студию вошел еще один человек. Он тоже был невысок, но монументально толст. Человек с такой нездоровой полнотой впервые встретился Катальдо, и это сразу расположило его в пользу незнакомца.

— Позвольте представить, — сказал Маркус. — Джотишонкор Шиллонг, мой ближайший сосед и ближайший друг. Между прочим, крупный изобретатель. Джоти, это Энеа Катальдо, человек, приехавший с Земли, чтобы сообщить нам нечто важное.

Очутившись в комнате и усевшись за стол, Катальдо почувствовал себя уверенней. Несколько секунд он собирался с мыслями, потом заговорил:

— Вам не хуже меня известно, в какое нестерпимое положение попала Земля. Силы человечества тратятся на поддержание остатков природы. Людям жить невозможно. Самым правильным и логичным было бы прекратить гальванизацию этого полутрупа. Мы должны действовать. Надо заставить человечество отказаться от бессмысленной траты сил. Сделать это можно, лишь поставив его перед фактом гибели живой природы. — Катальдо перевел дыхание и оглядел слушателей.

— Я биолог, — продолжил Катальдо. — У меня есть ряд веществ, уничтожающих растительность. Разработаны способы их получения. Требуется наладить производство и найти способ равномерного распыления их над поверхностью Земли. Вещества очень активны, достаточно пятидесяти тысяч тонн, чтобы уничтожить растения на всем земном шаре, что равносильно гибели живой природы вообще. Так человечество будет поставлено перед необходимостью выработки новых моральных ценностей.

— Вещества действуют на человека? — быстро спросил Шиллонг, очнувшийся от летаргической задумчивости.

— Абсолютно безвредны. Впрочем, вы можете проверить.

— Это уже хорошо.

— Вы сделали нам не совсем обычное и весьма серьезное предложение, сказал Маркус. — Надеюсь, вы понимаете, что нам бы хотелось подумать и обсудить его…

— Да, конечно. Я завтра зайду.

— Не надо, лучше мы к вам зайдем.

Маркус и Шиллонг пришли к Катальдо вечером того же дня. С ними пришел еще один человек, незнакомый Катальдо.

— Сахава-сан, — представил его Маркус, — председатель Совета Темного города. Он подтвердит то, что мы скажем. Мы долго думали, что делать с вами, и решили так: мы просим вас покинуть город. Население обижено, что именно сюда вы явились искать единомышленников. Вы можете отправляться куда угодно и делать что хотите, но предупреждаю: все люди, все до последнего человека знают, что вы собирались сделать, и знают вас в лицо. А теперь идите.

Маркус распахнул дверь, и Катальдо испуганно попятился от нее, прикрывая руками челюсть.

Глава 4

Терра

Паоло насыпал на мокрую ладонь немного борной кислоты и растер ее по рукам. Иначе не отмыться, руки все время будут казаться мылкими. И еще глаза болят. А с остальным вроде пообтерпелись. Вот свежему человеку на станции тяжело. Что-то в последнее время стало неладно с герметичностью, снаружи подсасывает аммиак. Остается радоваться, что не синильную кислоту. Хотя герметичность уже не имеет значения, станция доживает последние дни «Факел» включен.

Дежурный по участку, Хольт Нильсен, увидев Паоло, устало потер ладонями физиономию и произнес:

— Мне это не нравится. Напряжение растет слишком быстро и скачками. Я задействовал два процента лимитной энергии.

— Могло быть хуже.

— Но должно быть лучше, — Нильсен поднялся, уступая место Паоло. Тот придавил пальцем клавишу микрофона и сказал:

— Паоло Бенини принял дежурство по участку Червлено Плато.

— Понял, — донесся из селектора голос Бахтера.

— Видишь, сам в Центре, — сказал Нильсен. — По-моему, он там и спит. Ох, не нравится мне это.

— Ничего… — рассеянно протянул Паоло, проверяя показания приборов.

— Обрати внимание на восточный сектор, — подсказал Нильсен, — там скоро порода плавиться начнет.

— В восточном секторе — не страшно. Пробьем вулкан и снимем напряжение.

— Не увлекайся.

— Знаю.

— Тогда я пошел. Спокойной вахты.

Спокойной вахты не получилось. «Факел», действовавший на противоположной стороне планеты, был слишком мощной штукой, чтобы позволить спокойную вахту кому бы то ни было. Паоло пытался представить, что происходит возле «Факела», и не мог. На экранах он видел только чудовищную кашу, а на снимках с орбиты — бесформенное пятно, постепенно расплывающееся, словно клякса на фильтровальной бумаге.

Там из десятков кратеров небывало огромного искусственного вулкана бьет ураганный поток кислорода, который тут же холодным каталитическим способом соединяется с аммиаком атмосферы. Образуются азот и вода. Мутное пятно, видимое с орбиты, — первые тучи на Терре. Скоро из них пойдет дождь, соседняя равнина станет дном моря, и когда-нибудь на Червлено Плато, где находится его станция, будут построены морские курорты. А пока надо сохранить в спокойном состоянии недра планеты. Каждый лишний градус, на который нагреется океан, на несколько лет отдалит заселение Терры. Поэтому в Центре были недовольны, когда Паоло сообщил, что ему пришлось пробивать вулкан. Червлено Плато — один из спокойных участков, вулканы здесь не запланированы вовсе. Зато, сдавая через шесть часов дежурство, Паоло с гордостью доложил, что задействовано всего два с четвертью процента лимитной мощности.

Сдав дежурство, Паоло облачился в скафандр и вышел со станции в густо-лиловые вечные сумерки Терры. Дул довольно сильный ветер, но это был еще местный ветер. За двое суток воздух от «Факела» сюда не доберется. И все-таки словно чуть-прозрачнее стал лиловый аммиачный воздух.

* * *

За стенами станции бушевал ураган. Истерзанные полосы бурых туч, словно сошедших с японской гравюры, проносились по небу, в них чудилась сила и необычность.

Кончилась третья неделя работы «Факела». Индикаторы показывали семь десятых процента азота и следы кислорода. В основном атмосфера еще была аммиачной, но повсюду кипела и бурлила, растревоженная вторжением людей.

Паоло собирался в гости. Червлено Плато только что вызвали со станции Глубокий Хребет и пригласили к себе всех свободных. Свободным оказался один Паоло. Нильсен спал, и будить его было делом безнадежным, а братья Гварамадзе лететь не могли: один дежурил, другой заступал на дежурство через час.

Паоло жил на будущем побережье среди не построенных пока санаториев, а станция Глубокий Хребет располагалась на дне будущего моря у подножия будущего архипелага. Сейчас архипелаг представлял собой горную цепь. У Терры все было в будущем. Оказавшись на станции, Паоло потянул носом воздух и сказал встречавшему его Семену Данько:

— Странно у вас пахнет. Как в скафандре… — потом, догадавшись, хлопнул себя по лбу и воскликнул: — Голова! У вас же ничем не пахнет, а я привык к аммиаку!

— Смотри, доиграетесь, — предупредил Данько. — Начнутся катаклизмы, а у вас герметичности нет.

— Не начнутся, — уверенно пообещал Паоло, — а в случае чего мы в Диск перейдем.

— Как знаете. Я бы рисковать не стал. А теперь — о деле. Натягивай, друже, скафандр — и пошли. Патрик ждет.

Глубокий Хребет поднимался в небо почти отвесной стеной, и у его подножия, где прилепилась станция, было относительно тихо. Одни косматые обрывки облаков, разбивавшиеся о вершины, давали представление о том, что делается наверху.

— Заметь, Паолино, — сказал Данько, — здесь будет одна из самых глубоких впадин океана, а названия ей до сих пор не придумали.

— Сначала сделайте океан, — отозвался Паоло.

— За нами дело не станет, — ответил Данько и изо всех сил крикнул: — Патрик, куда ты запропастился?!

У Паоло зазвенело в ушах от вопля, услужливо переданного мембранами прямо в уши, поэтому голос Патрика Хемстона показался очень тихим:

— Не надо шуметь, Семен, мы не в степи.

— В степи нельзя шуметь, — смягчившись, проговорил Данько. — В степи слушать надо.

Прежде Данько работал на восстановлении заповедников. Степные зоны пострадали особенно сильно, приходилось тратить массу труда, чтобы хоть частично восстановить разрушенную эрозией почву. А когда открылся проект «Терра», Данько улетел сюда, чтобы не восстанавливать, а заново создавать почву. Но пока до этого было далеко, и почвовед Данько работал геохимиком и скучал по степям.

Они спустились еще ниже и увидели Хемстона, расхаживающего по дну небольшой котловины.

— Ну как? — торжественным шепотом спросил Данько.

Сначала Паоло не мог сообразить, что хочет показать Семен, но потом разглядел тонкую пленку над камнями. Дно котловины покрывала вода. Хемстон бродил по луже, мелкая рябь расходилась от его ног.

— Вода! — выдохнул Паоло.

— Океан, — негромко произнес Данько. — Начало нашего океана. Вчера выпал дождь, и, видишь, не высохло, держится уже сутки. Вот он какой, океан Терры!

— Максимальная глубина — сорок восемь миллиметров, — сказал Хемстон.

* * *

— Не могу дать ничего, обходитесь своими силами… — Бахтер на секунду замолк и словно нехотя выдавил: — Вероятно, скоро заберем у вас всю энергию. На всякий случай рассчитайте режим снятия полей.

Последний месяц все шло совершенно не так, как предполагали. Процессы в недрах планеты принимали угрожающие размеры. Это чувствовалось даже на Червлено Плато. Землетрясения происходили почти ежедневно, на плато было пробито уже не один, а четыре вулкана. Со всеми бедами можно было бы справиться, но у Паоло трижды урезали энергию, а теперь грозились лишить ее вовсе.

Управление участком давно было перенесено в Диск, четверо сгрудились в тесной кабине и слышали все. Объяснять было не надо.

Расчет эвакуации занял два часа. Получалось, что Червлено Плато можно сохранить, пожертвовав частью береговой линии. Там, где полгода назад располагалась станция, бушевал океан. Водопады непрерывного дождя ухудшали видимость, но все же можно было рассмотреть, как десятиметровые волны бьют в изъеденные ажурные скалы. Горные породы, образовавшиеся в аммиачной атмосфере, непривычные к действию воды, разрушались необычайно быстро. То и дело какая-нибудь из скал наклонялась и, взметнув фонтан воды и пены, исчезала среди волн.

Паоло вызвал Глубокий Хребет. Станция давно была под пятикилометровым слоем воды, так что положение у соседей складывалось еще хуже, чем на плато: давление воды прессовало породу, выдавливало соседние материки вверх, и, если бы не люди, события давно приняли бы характер катастрофы. Но теперь она все-таки надвигалась, и надо было, чтобы ее последствий оказалось как можно меньше.

— Ребята, — сказал Паоло в микрофон, — у нас отнимают все. Часть берега спустим вам в котловину. Будьте осторожны.

— Понял, — донесся голос Лайзе Иттурна.

— И еще. Платформа должна уцелеть, но надо подстраховать западный склон. Энергии у вас хватит? Нужно совсем немного, две сотых лимитной.

Слышно было, как Иттурн спрашивал по внутренней связи. Донесся голос Хемстона, резко и зло ответившего что-то.

— Хватит, — отчетливо произнес Иттурн.

— Спасибо, ребятки! — крикнул Паоло.

Защитные поля снимались неравномерно, вся высвобождающаяся мощь глубин ринулась в одном направлении. Полоса берега шириной в двадцать и длиной почти в пятьдесят километров откололась от материка и сползла в океан. Навстречу взметнувшимся двухсотметровым волнам полыхнул огнем страшный вулкан, почти не уступающий по размерам «Факелу». Взрыв смел окрестные вершины. Единственным предметом, оставшимся в покое, был медленно поднимающийся Диск. Экипаж станции Червлено Плато смотрел, как гибнет проект «Терра». Материк, правда, уцелеет, во всяком случае, их плато. Но атмосфера перенасытится углекислым газом, океан нагреется почти до кипения, плюс вулканы, землетрясения, цунами. Жить здесь будет нельзя.

Море бурлило от подводных извержений, береговой шельф сползал.

— Засыплем мы соседей, — сказал Дан Гварамадзе.

— Ничего, — ответил Нильсен и, помолчав, добавил: — Пробьются на Диске.

* * *

С самого начала работ Центр перенесли в орбитальный городок. Координатор был в курсе, но все же Паоло пошел докладывать Вахтеру.

В кабинете Бахтера не было ничего, кроме вывода информатора и нескольких переговорных устройств. С помощью индивидуального браслета можно говорить только с одним человеком, поэтому на Терре ими почти не пользовались. Паоло, протиснувшись вдоль спин толпящихся в кабинете людей, подошел к Бахтеру и доложил, как прошло снятие силовых полей.

— Спасибо, — треснувшим голосом сказал Бахтер. Он сидел согнувшись, глядя себе в колени, и сжимал в руках небольшой, слегка похожий на допотопный пистолет сварочный аппарат. Паоло удивленно взглянул на инструмент, потом на информатор и передатчики. Сваривать в кабинете было решительно нечего. Но потом заметил, что прямо на стальной стене столбцом выжжены больше десятка имен и фамилий. Некоторые были знакомы Паоло.

— Диск глубинщикам передали? — спросил Бахтер.

— Да, — Паоло отвечал механически, он разглядывал список и не мог понять, зачем Бахтеру понадобилось выжигать имена своих сотрудников.

— Раскачали ядро… — виновато произнес Бахтер. — Теперь бы планету сохранить. Все отдали глубинщикам.

— Кого еще нет? — спросил он вдруг.

— Команды Глубокого Хребта, — ответили из-за спины Паоло.

— Они скоро будут, — сказал Паоло. — Только немного задержатся. Иттурн обещал подстраховать западный склон шельфа.

— Чем? — Бахтер поднял голову. — У них забрали все до последнего эрга.

— Там же совсем немного надо, — пробормотал Паоло. — Они говорили, что у них есть.

— Защитное поле Диска, — сказал тот же голос. — Его хватит. А сами тем временем отсидятся на станции. Пять километров воды, стены выдержат.

Паоло вздрогнул, вспомнив прибрежную равнину, проваливающуюся прямо в котловину у подножия Глубокого Хребта.

Бахтер положил сварочный аппарат, потянулся было к передатчику, потом поднял к лицу руку с браслетом и набрал номер. За ним второй, третий, четвертый. Никто не отвечал. Вахтер взял сварщик, включил на самую малую мощность и начал писать на стальном листе:

Лайзе Иттурн

Семен Данько…

Глава 5

Грустная сказка

— Первая стадия полета прошла без отклонений, но в начале второго цикла начались биения в плазмопреобразователе, разгон пришлось прервать и переходить клонением в полтора парсека.

Вольт замолчал и поднял глаза от блестящей поверхности стола на лица людей. Все сидели, он стоял.

«Точно суд, — подумал Вольт. — Сейчас начнут перекрестный допрос».

Он кашлянул, чтобы оправдать ненужную паузу, и продолжал:

— Остановка сделана в системе типа «Солнце» — желтая звезда и пять планет. Две малых на дальних орбитах, два газовых гиганта, одна очень близко к звезде — полностью выжжена. В зоне жизни — пояс астероидов.

— Так! — выдохнул председатель комиссии.

— Посадку произвел на внутренней планете. На ремонт плазмопреобразователя ушло двое суток. Общие потери времени — пятьдесят три часа.

— Пояс астероидов обследовали? — спросил Юхнов, самый старый из членов комиссии.

— Две серии зондов.

— И что?

— Ничего, — ответил Вольт, зная, что именно такого краткого ответа ждет от него Юхнов.

— Что же, — сказал председатель, — действовали вы правильно, а вот контрольной бригаде надо дать нагоняй. Можете идти.

Вольт вышел. Его тут же догнал Юхнов и, просительно глядя в глаза, проговорил:

— Как же так? Совсем ничего?

— Это была очень молодая планета, — ответил Вольт. — Там еще ничего не могло появиться.

— Ах, как жаль! — пробормотал Юхнов.

— Я пришлю вам копию отчета, — сказал Вольт.

Юхнов был одним из немногих энтузиастов, которые еще не отчаялись найти в космосе жизнь. Шестьдесят лет он боролся за идею сплошного поиска автоматическими беспилотными кораблями, стал одним из виднейших специалистов и заслуженных деятелей, но идею свою в жизнь так и не воплотил и лишь изредка мог занести в картотеку данные о звезде, лежащей вне перспективной исследуемой зоны.

— А на первой планете? — спросил он.

— Жарко, — сказал Вольт. — Все сгорело, даже камни. Много сульфидов, кристаллы блестят сильно…

— Ах, как жаль! — повторил Юхнов.

Он отошел, и Вольт направился к Лунапорту. Больше всего его удивляло, что он сумел так легко и правдиво солгать.

Гравитационный челнок тащился от Луны до Земли больше трех часов, но это был единственный механизм, которому разрешалось пересекать озоновый пояс. Вольт устроился в кресле, протянул руку к информатору и набрал свой индекс. Информатор, пожужжав, выкинул белый кубик письма. Письмо было с Геи от Пашки. Оно уже трое суток ждало Вольта на Земле.

«Привет, извозчик! — говорил Пашка. — Значит, все-таки ушел от нас на дальние трассы? Слышал, ты теперь экспедиции обслуживаешь. Валяй, авось что-нибудь найдут. Это нам сейчас нужнее, чем всегда»…

Исследование второй планеты Вольт начал далеко за орбитами газовых гигантов. Даже теперь, неделю спустя, он, вспоминая тот миг, чувствовал в груди тревожный и торжественный холодок. А тогда он просто стоял и держал ленту спектрографа так, будто она могла разбиться и вместе с ней погибло бы чудо. Он растерянно думал, что должен кричать «Ура!» и прыгать от радости, а он никак не может вдохнуть воздух.

Потом планета, которую он уже назвал Ласточкой, раскинулась перед ним, огромная, живая, голубая и зеленая, а он летел, рассекая целебный воздух, и выбирал место для посадки где-нибудь на песчаном берегу, чтобы не помять травы…

— Нет, Анюта, ты просто не хочешь понять, — громко говорила своей соседке пожилая женщина, сидевшая впереди Вольта. Вольт пощелкал выключателем звуковой защиты, но она, очевидно, испортилась, Вольт продолжал все слышать.

— Я не против охраны природы, — говорила женщина, — но пойми, дети должны бегать по траве, рвать цветы, ловить бабочек!

— Но ведь если все начнут их ловить… — робко возражала женщина помоложе.

— Пусть! — перебила первая. — Так же нельзя! Об этой охране твердят на каждому углу. Ребенок еще не умеет ходить, но знает, что травку топтать нельзя. Мало того, ему уже известно, что на Земле девяносто миллиардов людей и только девять снежных барсов. Дети моей группы до десяти считать не умеют, но эти цифры назовут, даже если их разбудить среди ночи. Анюточка, это ненормально! Мы заботимся о барсах, зебрах, кенгуру и забываем о своих детях! Дети должны ограничивать взрослых, я сама уже пятьдесят лет как не сорвала ни одной травинки, но дети! Отнимать у них детство — преступление! Смотри, тебе двадцать лет. Знаешь ли ты, что такое роса на босых ногах, букет полевых ромашек, венок из одуванчиков? Приходилось тебе нюхать лесной ландыш, чувствовать, как ползет вверх по пальцу божья коровка?

— Божьих коровок я видела, — тихонько сказала девушка, — они иногда залетали к нам…

— Иногда! — с горечью повторила пожилая. — Вот они, твои зоны для прогулок детей. Там все вытоптано. Нет, пусть они делают что угодно, пусть меня отстраняют от работы не на месяц, а навсегда, но я снова повезу своих детей в заповедник! Давно пора решить, что для чего существует: тигры для людей или люди для тигров?!

— Ада Робертовна! — плачущим голосом воскликнула девушка. — Успокойтесь вы, ясно же, что все для людей, но ведь надо потерпеть немножко! Два проекта, «Гея» и «Терра», что-то да получится, уже полегче будет, а потом их станет много. Все будут рвать цветы, надо только подождать.

— Подождать? Сколько? Один проект уже не оправдался, неделю назад передавали, новости слушать надо, второй тоже скоро в тартарары полетит. А если и нет, то сколько ждать? Сотню лет! Дети за это время состарятся.

Вольт старался не слушать этот слишком близко касающийся его разговор. Он снова активизировал письмо и натянул наушники.

«Ты, верно, уже знаешь, — звучал в наушниках Пашкин голос, — о провале проекта „Терра“. Очень гнусное ощущение, мы ведь заранее говорили, что так получится, и теперь всем нам (сторонникам „Геи“) кажется, будто окружающие думают, что мы злорадствуем. Обидно. И самое страшное, что нас, возможно, ждет то же самое. Ты прикинь: не было на планете атмосферы, и вдруг — нате — лишний килограмм на каждый сантиметр поверхности. А если умножить на площадь планеты? Цифра получается космическая. А на Терре пытались тяжелую аммиачную атмосферу заменить на земную. Это еще похлеще. Что там теперь творится — представить страшно. Одни материки тонут, другие выныривают, моря закипают, не планета, а сплошной вулкан. Соваться туда с техникой — только сильнее пожар раскочегаривать. А ждать, пока само остынет, — сотни тысяч лет. Даже при мягком вмешательстве — все равно тысячи лет. Бахтер рвет и мечет, тоже не человек, а сплошной вулкан. Он считает, что, несмотря на свистопляску, Терра уже пригодна для примитивных форм жизни. Между нами говоря, он прав. Бахтер затребовал споры лишайников и сине-зеленые водоросли, а ему не дают. То есть дают, но мало. Вот он и бушует.

У нас же свои трудности. В основном, с океаном. Давление мы создали одну десятую атмосферы. Пока за счет азота. Теперь роем котлованы под будущие моря и загружаем в них куски льда по пять-шесть миллионов тонн каждый. Лед возим с внешних планет, там его много. Туда же отправляем вынутую породу. Очень скучно и нудно. Гелиос греет здорово, но давление маленькое, так что лед не тает, а возгоняется. С этим тоже морока, чуть зазеваешься — получится атмосфера из водяного пара, и дела будут еще хуже, чем на Терре. Но слегка парить все-таки не мешает, вода ионизируется, и мы обогащаемся кислородом. А водород улетает, так что шлейф у нашей Геи дивно красивый, ежели смотреть в ультрафиолете.

Но все-таки дела прискорбны. Терра погибла, а ведь Бахтер собирался открыть ее через двадцать лет. А над Геей уже пятьдесят лет работают и еще провозятся годов около семидесяти. Понимаешь теперь, почему все мои надежды на тебя? Давай, дерзай на фронте снабжения поисковых групп, а я тебя больше отвлекать не буду.

— Да, чуть не забыл, у нас по рукам ходит карикатура. Торжественное открытие Геи. Толпа седобородых строителей, а на переднем плане истлевшие от старости Бахтер и Панокас без скафандров. Очень смешная…»

Сейчас Вольт дорого дал бы, чтобы навсегда забыть Ласточку или даже чтобы его доклад оказался правдой. А тогда он бежал, радостно захлебываясь воздухом, высокая по грудь трава расступалась перед ним, со звонким шелестом смыкаясь сзади. Стрекот, скрежет, писк, щебетанье каких-то живых существ вихрились вокруг, усиливаясь при его приближении. Жизнь была всюду, могучая, радостная, невероятно красивая. Вольт, рассмеялся и упал в траву. Его слегка подташнивало, не от воздуха, просто он перед выходом прошел через дезинфекционную камеру, чтобы не занести ненароком на Ласточку ни единого земного микроорганизма. Вольт не знал, долго ли он лежал. Казалось, прошла вечность, но и вечности было мало. Наконец он сказал себе: «Пора!» — встал и пошел, раздвигая мягкие живые стебли.

Следующее утро было страшным. Первое, что увидел Вольт, был черный шрам, протянувшийся через поле. Вольт вышел наружу в скафандре. Там, где он проходил вчера, теперь пролегала широкая тропа, покрытая засохшими, сгнившими растениями, усыпанная трупами насекомых. Через час стал известен ответ: Ласточка ничем не угрожала Вольту, но Вольт был ядовит для Ласточки. Его пот, дыхание — убивали.

Больше Вольт не бегал по траве.

Несколько часов он просидел, запершись в корабле. Изучал спектр солнца, посылал зонды к газовым гигантам на окраине системы и к выжженной внутренней планете. Потом не выдержал, надел скафандр и вышел наружу.

Так же светило солнце, так же шелестела трава, насекомые с размаху налетали на холодное плечо скафандра, трещали дрожащими веерами крыльев, изумрудно таращили драгоценные камни глаз и улетали невредимыми. Все было почти как прежде, только ветер был не для него, и трава была не для него, и вся Ласточка тоже была не для него.

Река, на берегу которой он поставил звездолет, когда-то натаскала с ближних гор камней, и луг, перемежаемый полосами кустарника, у реки обрывался, только редкие травинки торчали среди россыпи. Зато именно там Вольт встретил птицу. Она поднялась из-за валуна и, изогнув шею, зашипела на Вольта, потом, неловко сгибая тонкие ноги, отбежала в сторону. На плотных белых перьях играли перламутровые блики. Вольт шагнул вперед и увидел за камнями гнездо. На песке в беспорядке набросаны ветки и труха, а на этой подстилке покоятся четыре совершенно круглых, серых, под цвет булыжника, яйца. Певица издали следила за Вольтом. Вольт, пятясь, отошел.

— Извини, — бормотал он, словно птица могла услышать и понять его. — Я не хотел мешать, я же не знал. Извини…

Птица в три шага вернулась к гнезду, склонив голову набок совершенно по-куриному, взглянула на кладку и резко без размаха ударила клювом. Брызги белка запятнали камень. Птица распахнула длинные трехсуставчатые крылья, подпрыгнула в воздух и полетела прочь от оскверненного гнездовья.

И так было повсюду. Маленькие пушистые зверьки, рывшие норы в обрыве противоположного берега, плескавшиеся в воде и таскавшие из придонного ила жирных червей, бросили норы и уплыли вверх по реке, пичужки собирались в стаи и откочевывали прочь, даже насекомых словно бы стало меньше.

Именно тогда Вольт принял решение скрыть Ласточку от людей, которых она не могла принять. Ремонтные механизмы закончили проверку починенного плазмопреобразователя, разведчики вернулись с соседних планет, можно было улетать.

Никто не пытался уличить его в неточностях, и солгать удалось легко и убедительно. А каждое услышанное на Земле слово укрепляло его в принятом решении и почему-то одновременно расшатывало убеждение, что он поступил правильно.

Челнок сел на крышу города. Вольт спустился на свой этаж и вышел во внутренний сквер. Пешеходные дорожки, движущиеся и обычные, а рядом, за плотной стенкой неприхотливого барбариса, тоненькие чахлые деревца. Несмотря ни на что, деревья не желали расти на внутренних этажах гигантских домов.

Вольт остановился, не дойдя до своей квартиры. В живой изгороди зиял просвет. Раньше тут рос куст шиповника. Неделю назад, когда Вольт улетал, среди листьев появился плотный, зеленый с красным кончиком бутон. Теперь куста не было.

К Вольту подошел сосед, Иван Стоянович Бехбеев.

— Смотришь? — спросил он. — Смотри. Вот как бывает: занюхали цветок. Не стоило и сажать. Я, как это началось, решил полюбопытствовать и поставил счетчик. Так, знаешь, в первый день цветок две тысячи человек понюхали. В очередь стояли, как на выставку. Каждый наклонится, вдохнет поглубже и отходит. Так весь день. Пальцем до него никто не дотронулся, а он все равно на третьи сутки завял. И ведь понимаю, что все зря, а все-таки новый цветок посажу, как только черенок достану. А его опять занюхают, это уж как пить дать. Растения не любят, если чего слишком много. Я по своей работе вижу. Машины мы на границе задерживаем, а если кто с малышами пешком идет заповедник посмотреть, то порой закрываем глаза. Так вот, там то же самое, вдоль границы ничего не цветет, редко когда чертополох распустится. Понимаешь, не рвут их, а сами не цветут!

Вольт не раз слышал печальные рассказы Бехбеева о службе в заповедниках, как раньше они медленно умирали и как двадцать лет назад, когда Вольт был еще мальчишкой, их спасли, засадив человечество в огромную тюрьму. Смешно и обидно: тюрьмой была вся Вселенная, кроме того единственного места, где люди могут и хотят жить. Все это Вольт знал, но сейчас он обратил внимание совсем на другое.

— Иван Стоянович, — спросил он, — я не совсем понял; выходит, туда пытаются пробраться на гравилетах и без детей?

— А ты как думал? — Бехбеев выпрямился. — Мерзавцев на свете еще сколько угодно. Да и нормальным людям тяжело. Особенно когда объявили проекты быстрого освоения: у всех было ощущение, что скоро конец бедам и можно не скопидомничать. Тогда гравилеты косяками в зоны шли, а мы их силовыми полями невежливо останавливали. Страшно вспомнить. Я теперь этих новинок в освоении просто боюсь. Взбунтоваться сапиенсы могут, а четвероногим расплачиваться. Вы уж осторожней открывайте, чтобы зря не обнадеживать и не разочаровывать.

— Обязательно, — ответил Вольт и, извинившись, пошел, все ускоряя шаг, потому что дверь его квартиры открылась, и на порог вышла Рита.

* * *

— Вольтик, расскажи мне сказку. Все равно какую, только грустную. Ты рассказывай, а я буду слушать тихонько, как мышка. Только если совсем печально станет, я тебе в подмышку ткнусь и немножко поплачу. Ты ведь не рассердишься?

— Что ты? — сказал Вольт. — Слушай. Далеко-далеко, в укромном уголке мироздания, вокруг желтого солнышка бегает маленькая планетка. Я, конечно, неправ, она не маленькая, для себя она очень даже ничего. У нее есть голубое небо и трава, зеленее которой не найти, есть море, ветер, птицы, чтобы летать, и звери, чтобы бегать. Большие белые, очень гордые птицы и смешные пушистые звери. Там можно бегать босиком и пить воздух, не боясь, что он кончится…

— Вольтик, какой ты у меня смешной! Разве эта сказка грустная?

— Да, Рита, это очень грустная сказка.

* * *

Об этом так много говорили и писали, этого так долго ждали, что в конце концов перестали ждать. Но время шло, корабли строились, и вот их стало больше, чем требовалось для проектов освоения и дальнего поиска. Вышло решение об открытии космического туризма.

Мало кто знал, какие битвы отгремели, прежде чем Мировой Совет утвердил это решение. Сергей Юхнов отчаянно сражался за идею сплошного поиска. Однако космический туризм победил, надо было дать хоть какую-то отдушину миллиардам замкнутых в мегаполисах людей. Конечно, полторы тысячи старых, переоборудованных для автоматического полета кораблей не могли удовлетворить всех, но все-таки это было кое-что. Любой взрослый человек, прошедший трехмесячные курсы, имел право получить звездолет, выбрать систему в радиусе одного перехода и отправиться туда одному или взяв трех-четырех друзей. Программа полета рассчитывалась на Земле, корабль сам отвозил экипаж к выбранной звезде и через пять дней привозил обратно.

Вольт не колебался. У него появилась возможность еще раз побывать на Ласточке и даже показать ее Рите. Ласточка была почти на пределе досягаемости, но все же туда можно долететь за один переход. И пока первые счастливцы занимались на курсах, пилот Вольт без всякой очереди получил одну из туристских машин и вместе с Ритой отправился в путешествие.

Все выводы ручного управления на звездолете были наглухо блокированы, рубка узнавалась с большим трудом, столько в ней появилось приспособлений, защищающих корабль от неумелого капитана, а неопытный экипаж от слишком мощных механизмов. Появились даже вспыхивающие табло, требующие пристегнуться и зажмурить глаза в момент перехода: правило, давно отмененное для профессиональных пилотов.

Вольт сказал Рите, что они летят к месту его вынужденной посадки, и Рита заранее представляла, какую коллекцию кристаллов они повезут на Землю.

Переход сильно напугал Риту. Она побледнела и стала жаловаться, что ее тошнит. Пока Вольт водил Риту в медотсек, пока диагност прослушивал ее, поил чем-то из мензурки и печатал длинный перечень рекомендаций, прошло около получаса. За это время корабль подошел настолько близко к системе, что обсерватория могла начать исследования. Вольт с Ритой выходили из медицинского отсека, когда по кораблю раздались требовательные звонки, потом где-то включился невидимый динамик:

— Уважаемый экипаж! Корабль подходит к выбранной вами звезде, у которой только что обнаружена планета с кислородной атмосферой. Вы, конечно, извините нас, что ваша экскурсия прервана и корабль возвращается на Землю. Ваш удачный выбор помог всему человечеству. Спасибо!

Вольт бросился в рубку.

Несколько часов, пока звездолет гасил скорость и снова набирал ее для обратного скачка, Вольт отчаянно пытался перехватить управление у автоматики. Сделать ничего не удалось. Побледневшая Рита, которой Вольт успел объяснить положение дел, молча наблюдала за ним. Наконец Вольт бросил микродатчик на стол.

— Не получается! — простонал он.

— Вольтик, ну попробуй еще раз, — ободряла Рита. — Ведь наверняка можно что-то сделать.

— Сделать можно одно — взять железяку побольше и разнести все в щепы. Правда, на Землю вернуться не придется.

— Это надо, Вольтик? — жалобно спросила Рита.

— Нет, — ответил Вольт. — Если бы я был один, я бы это сделал, а с тобой — нет.

— Если бы я была одна, я бы тоже это сделала, — сказала Рита, — но сейчас я не могу.

Она протянула Вольту ленту с рекомендациями диагноста. Вольт прочитал и все понял.

* * *

«Мировой Совет рассмотрел вопрос о кислородной планете Ласточка и, приняв во внимание мнения всех сторон, постановляет:

1. Начать освоение планеты Ласточка и приспособление ее к жизни людей.

2. На базе комплексной экспедиции, исследовавшей Ласточку, создать постоянно действующий центр, в задачи которого войдут сбор и хранение растительного мира планеты, кладок насекомых, изучение возможности адаптации живого и растительного мира к новым условиям, попытки длительного сохранения животных в состоянии анабиоза.

3. В долгосрочные планы освоения включить создание в трехсотлетний срок планеты типа Ласточки, на которой воссоздать условия, существующие в настоящий момент на Ласточке.

Мировому Совету известно, что ущерб, нанесенный Ласточке, может быть непоправим, однако положение, сложившееся на Земле, требует радикальных мер. Благо человечества превыше всего».

Вольт отложил бюллетень Совета. Это был приговор Ласточке, окончательный и не подлежащий обжалованию. А ведь Вольт был не один. Сотни тысяч людей требовали сохранить Ласточку. Старый идеалист Юхнов, чья мысль нашла-таки воплощение в блокировании приборов, был в отчаянии. Его не утешало даже то, что космический туризм был отменен и часть кораблей передавалась ему для сплошного поиска. Ведь остальные корабли уходили на освоение Ласточки.

Неожиданно человек, о котором думали как о самом опасном враге, оказался самым горячим защитником Ласточки. Владимир Маркус прервал многолетнее затворничество на Плутоне и прилетел на Землю. Но все было бесполезно.

В первый отряд, отправлявшийся на Ласточку, брали людей не старше сорока лет и не имеющих детей. Тут же у пунктов записи выросли длиннейшие очереди. Мегаполисы резко снизили рождаемость. А ведь обе стороны в полемике больше всего апеллировали к детям. Но кто знает, что будет благом для будущих поколений? У них с Ритой через полгода родится Марунька. Уже известно — будет девочка. Что-то даст ей разграбленная Ласточка? Что получит и потеряет Марунька?

Со стен, перекрытий, с открыток и плакатов на прохожих смотрела последняя картина Маркуса. Над серой, засыпанной прахом равниной летит птица. Навсегда улетает от погибшего гнезда.

Люди, спешившие к пункту записи, смущенно отводили взгляд и ускоряли шаги.

Если судить по старым, снимкам, небо у Ласточки было густо-синим, без малейшей примеси какого-нибудь другого цвета. Оно и теперь оставалось таким же, разве что самая малость зелени капнула в синеву. Но заметить это мог бы только очень опытный глаз.

Трава на лугу поднималась сплошной стеной, узкая тропинка словно прорезала ее. Упругие головки тимофеевки, метелки овсяницы и мятлика, солнечные глаза ромашек, купы колокольчиков поднимались, почти на метр, и только огненные фонтаны иван-чая царили над ними, привлекая к себе яркой окраской.

Луг представлялся лесом, тем более, что у подножия сильной травы кудрявилась какая-то травяная мелочь. Но ее видно, только если присесть на корточки, а тогда трава и тебя спрячет с головой, и можно воображать что угодно.

Марунька сидела на корточках, тимофеевка и ромашки склонялись над ней. А прямо впереди торчал нескладный разлапистый кустик звездки, одного из немногих растений Ласточки, сумевших выжить в новых условиях. На одной из боковых веточек плавно покачивался цветок. Заходящие друг за друга лепестки, с тыльной стороны зеленые, изнутри были бледно-розовыми, а на розовом фоне в беспорядке располагались мелкие ярко-красные пятна.

Марунька водила перед цветком пальчиком, а он медленно поворачивался, пытаясь уклониться от прикосновения.

— Оп! — воскликнула Марунька и ловко дотронулась до пушистого пестика. Цветок моментально захлопнулся, плотно сжал лепестки, обратился в зеленый шарик, сидящий на конце ветки.

Марунька подождала, потом наклонилась вперед и, прикрыв рот ладошкой, быстро зашептала:

Аленький цветочек,

Открывай глазочек,

Полюбуйся на меня:

Я не трогаю тебя!

Зеленый комок дрогнул, и перед девочкой раскрылась чашечка цветка, словно спрыснутая изнутри алыми каплями.

Наталья Астахова

Хлеб для случайного путника

— Извини, что отвлекаю тебя от святых материнских дел, но мы решили, что только ты можешь внести хоть какую-то ясность… — Вика, первая редакционная красавица, так прочно усвоила ироническую манеру говорить, что теперь, даже если бы и захотела, не смогла бы от нее избавиться.

Однако я ее хорошо знаю, поэтому чувствую, как сквозь иронию и легкую издевку прорывается тревога.

— Что случилось? — спрашиваю и уже почти знаю, о чем пойдет речь. Неужели все-таки…

— Ионыч исчез. На работе нет, дома нет. Сережкину машину он вчера брал. Стоит в гараже. Когда вы ее поставил, Сережка не знает. А Ионыча нет. Мы решили, может быть, ты знаешь.

— Напрасно решили. Я не знаю.

Вика, наверное, хотела еще что-то сказать, но с меня достаточно. Кладу трубку. Значит, все-таки исчез…

Наша с ним дружба началась с того, что я разревелась в его кабинете. Принесла материал в секретариат, новый секретарь начал ворчать, сроки перепечатки его, видите ли, не устраивают. Я, конечно, не преминула ему напомнить, что раньше никто на такие мелочи внимания не обращал, и вообще, некрасиво придираться по пустякам к несчастной замотанной женщине.

— Причем здесь это? — искренне удивился Ионыч.

— Что «причем?» — не поняла я.

— То, что вы женщина. Ни меня, ни читателей это не волнует.

— Боюсь, что это вообще никого не волнует…

И вот тут я разревелась. Потом неожиданно для себя самой все ему рассказала.

Но сначала, наверное, нужно объяснить происхождение его имени. Полностью это звучит так — Родион Иванович Кольцов. Учитывая не очень солидный возраст и простоту редакционных нравов, коллеги отчество отбросили сразу. Осталось — Родион. Длинно. Стали звать короче — Род. Возмутился: «Что за страсть к сокращениям. Тогда уж зовите второй половиной — Ион. Как-то актуальней». Из Иона легко и быстро образовался Ионыч.

И вот теперь я сидела в кабинете нашего нового ответственного секретаря Ионыча, плакала и рассказывала о своих отношениях с восьмилетним сыном.

Мой сын дипломатично молчал, когда в нашем доме появился симпатичный молодой человек Сережа. Сын благосклонно принял от Сережи цветные карандаши и надувную сову. Только сказал тихонько: «Сова типа свинья». Я поняла сразу. Сова была жизнерадостного розового цвета и, когда ее надували, очень напоминала розового поросенка. Сережа сравнения не услышал, а может быть, не захотел услышать. Он усиленно пытался наладить отношения с моим сыном Антоном.

Наверное, симпатичный молодой человек Сережа не чувствовал, что просто и незамысловато разрушает быт и нравы нашего с Антоном дома. Он грел для себя молоко по утрам, а мы с Антоном пили кофе или тоже молоко, но непременно холодное. Он занимался йогой прямо в комнате, нимало не смущаясь нашим присутствием, а мы с Антоном привыкли делать зарядку на балконе; ему не нравился кораблик на стене, а мы его любили. И еще множество разных мелочей не совпадали.

Меня раздражали его мелкие колкости, придирки, желание иметь максимум удобств, прилагая для этого минимум усилий. Но я подавляла раздражение, потому что твердо решила — Антону нужен отец. Что с того, что я умею играть в хоккей, прилично плаваю, а недавно окончила курсы шоферов. Что с того, что умею многое из того, что должен уметь папа: менять перегоревшие пробки, прибивать полки, чинить ботинки, клеить обои? Сколько бы ни пыжилась, я все-таки женщина, а сыну нужен отец.

И я гасила в себе раздражение. Но ведь не могла же я не замечать, как снисходительно смотрит сын на бритье Сережи, которое тот возвел в ритуал. Видела, как сын улыбался, когда Сережа втирал в гладкие щеки французский крем, любовно себя похлопывал и поглаживал. От внимательного и презрительного взгляда Антона не укрылись ни полировка ногтей, ни пренебрежительное отношение Сергея к авоськам и сумкам. Он все замечал и ничего не прощал.

Однажды, когда Сергея не было дома, мой сын, с двух лет отученный от слез как типично немужского проявления чувств, серьезно и скорбно спросил:

— Он что, тебе очень нужен? Если ты из-за меня, так я обойдусь. Это только очень невоспитанным детям нужны отцы. А я ведь ничего, да? Может, он нам не очень нужен?

— Антон, ну что ты о живом человеке, как о шкафе каком-то говоришь: обойдусь, не обойдусь, нужен, не нужен. Ведь он нас любит. И тебя, и меня.

Антон подумал, помолчал.

— Себя он любит, — буркнул и ушел в свой угол. Это значило: я все сказал — делай выводы.

Я сделала выводы. Сергей из нашего дома исчез.

Мой сын воспринял это известие с огромным воодушевлением. Когда я вернулась с работы, меня ждал сервированный на двоих стол. В идеальном порядке разложены были ножи, вилки, салфетки. Возвышалась в центре бутылка холоднейшего молока, а завершил все это великолепие букет. Цветы были подозрительно похожи на те, что растут на клумбе в нашем дворе, но я предпочла это сходство не заметить. Рядом с моей тарелкой блестело колечко. Маленькое, желтое, обручальное. Откуда? Заглянула внутрь колечка. Там значилось «ц. 55 коп.». Ясно, из газетного киоска. Видела я там такие. Антон пожал плечами: «Раз уж тебе так хочется быть женатой».

И еще целую неделю он обращался со мной, как с выздоравливающей. Мыл посуду, без напоминай чистил зубы и делал много других вещей, совсем не свойственных здоровому восьмилетнему мальчику.

Я была почти напугана. И вот нервы сдали, разревелась в кабинете у Ионыча.

Он выслушал молча, потом сказал:

— Я найду тебе ручную кофемолку.

Кажется, я даже вздрогнула испуганно, так это было неожиданно. Ведь про кофемолку я ему ничего не говорила. Но меня это давно мучает.

Все дело в том, что у меня в доме две вещи, которыми я пользуюсь особенно часто: кофемолка и пишущая машинка. Кофемолка электрическая, а машинка — нет. Когда мелю кофе, отдыхаю от машинки. Но порция кофе мелется всего за тридцать секунд. Не очень-то успеешь отдохнуть. Поэтому мне хочется иметь ручную кофемолку, такую старинную, чтобы молоть кофе долго, с чувством, с толком. А вот машинку лучше бы электрическую, чтобы быстрее работалось и меньше уставали руки. Где взять ручную кофемолку, я не знаю. Добыть электрическую машинку проще, но тут я не знаю, где взять денег.

Но откуда Ионыч узнал про кофемолку? Он не ответил. Заговорил об Антоне:

— Сын у тебя вполне адаптировался.

— В смысле?

— Ну, ему уже не так трудно существовать в этом мире. Ты хорошо помогла ему. Период адаптации у него не затянулся.

— Ты имеешь в виду детство?

— Можно назвать и так.

Тогда я не очень задумалась над его словами. Своих проблем хватало.

Через полгода после того, как из нашего дома исчез Сережа, нас стало трое. Родилась девочка Света. Антон ее так назвал.

Наверное, это слишком — двое детей у женщины, которая никогда не была замужем и даже не может рассчитывать на алименты или другую помощь. Только зарплата машинистки, а еще то, что удастся выстучать вечерами на портативной «Москве».

И сама до сих пор не знаю, как решилась оставить ребенка. Теперь почему-то кажется, что это было как-то связано с Ионычем. Как раз в то время я в первый раз увидела сон про планету с голубым солнцем.

Когда же это было? Да, после стихов. Очередной графоман из самых настойчивых долго осаждал кабинет ответственного секретаря, и бедный Ионыч никак не мог доказать ему непригодность для печати принесенных творений. Наконец выпроводил настойчивого искателя лавров и, весь взъерошенный, зашел к нам а машбюро.

— Ну вот почему я свои стихи по всяким редакциям не таскаю и даже в нашей газете не печатаю? — почти простонал он.

— А ты что, стихи пишешь? — удивились мы с Викой.

— В принципе не пишу, но такие, как этот автор, думаю, что сумею. Вот, пожалуйста, слушайте:

Я не с того света —

Вообще ниоткуда.

Я похож на ракету,

На кусок пистолета,

На сто тысяч розеток

И чуть-чуть на верблюда.

Мы с Викой, конечно, хохотали и уговаривали Ионыча немедленно опубликовать шедевр в ближайшем номере.

Эти глупые строчки почему-то врезались в память, и я весь день твердила их про себя. А вечером мне привиделась планета с голубым солнцем и желтым небом. Нет, это был не сон, я хорошо помню, что не спала. Но ведь и не явь, не настолько я сумасшедшая, чтобы наяву видеть другие миры.

Вот так, небо было желтым, солнце голубым. Дома высокие, ажурные вдали фоном. А на переднем плане — два человека. Только не понять, кто они — мужчины или женщины. Они стоят на берегу реки, какого цвета вода в реке, мне не разглядеть, берег крутой, отвесный, и воды не видно, слышно только, как она шумит внизу. И еще слышны голоса людей. Говорят они на языке, совершенно мне незнакомом. Я-то и в земных языках не очень разбираюсь, но этот совсем особенный, так очень много гласных, и произносятся они чуть нараспев. Как ни странно, я понимаю все, о чем они говорят.

— Подумай хорошо, — говорит один, — стоит ли рисковать. Ты не хуже меня знаешь, что они еще не готовы к контактам. И поэтому пока не нужно никаких встреч.

— До чего же ты правильный, — отмахивается другой. — Но чего стоят все наши теории, если их нельзя проверить на практике? Сколько лет потрачено на расчеты? И вот теперь я знаю почти все. Знаю год, когда он должен появиться. Знаю место, где это произойдет. Знаю человека, от которого он отпочкуется. А ты отговариваешь меня, лишаешь самой большой радости ученого — проверить правильность расчетов и догадок. От тебя ведь требуется совсем немного. Отправить меня, послать луч, а через год принять обратно. Скажешь всем, что я на годик уехал в горы, чтобы в тишине и покое завершить работу. Какая, в сущности, разница, где я ее завершу?

— Я сделаю все, о чем ты меня просишь, но ты должен знать, что сам я отношусь к этому крайне недоброжелательно.

— Знаю, все знаю. Давай быстрей, их планета слишком быстро вертится. Если не успеем сейчас, придется ждать еще целую вечность или ты забросишь меня куда-нибудь мимо.

Они еще немного поспорили, потом пошли к какой-то ажурной решетке. Все происходящее я видела с одной точки, будто подсматривала в неплотно прикрытую дверь, но вскоре перестала их видеть. Яркий тонкий голубой луч вырвался из-за ажурной решетки, ушел в желтое небо.

И все. Я снова в своей комнате, в своей постели. За окном темное ночное небо, и я прекрасно знаю, что утром оно будет голубым, ну в крайнем случае серым, только уж никак не желтым.

Теперь мне кажется, что после того сна или видения незнакомой планеты я окончательно решила, что нас будет трое.

Никому не рассказала, только Ионычу. Да нет, не про ребенка, про сон этот дурацкий. Правда, он ничего странного в этом не увидел. Задумчиво посмотрел на меня, отодвинул макет очередной полосы.

— Представляешь, — так тихо и серьезно говорит он, — к нам на Землю с другой планеты собирается этот, как бы его назвать, пришелец. А ты, в силу своей какой-то сверхчувствительности, перехватываешь разговор инопланетян. А может быть, он уже здесь, и ты просто подслушала его воспоминания, ну, мысль его. Ведь вполне так может быть, как ты думаешь?

— Ой, Ионыч, много ты читаешь, все твои беды от этого. Подумай сам, зачем я им, этим пришельцам, чтобы они мне себя снили? И потом, все это еще не доказано, а я непроверенным слухам не верю, в серьезном месте работаю. Здесь реальные факты на веру принимаются, а всякие там НЛО — это для изданий не нашего профиля.

— Зря смеешься, — Ионыч был на редкость серьезным. — Когда-нибудь это должно случиться. Почему же и не с тобой, чем ты хуже любого другого жителя нашей планеты?

Тогда мне, честно говоря, было не до пришельцев. И куда больше волновало событие, которое на Земле случается гораздо чаще, чем контакты с инопланетянами.

Мне еще предстоял разговор с Антоном. И не о моих снах, отнюдь. Вопреки ожиданиям, он спокойно воспринял известие о том, что у него в скором времени появится брат или сестра. Поинтересовался только, не очень ли ребенок будет кричать.

…Светка оказалась на редкость спокойной девочкой. Я уставала с ней куда меньше, чем с Антоном, когда он был маленьким. И взгляды соседок меня теперь почти не ранили.

Когда мы только пришли из роддома и устроились для первого домашнего кормления, Антон внимательно посмотрел и сказал: «Нужна скамеечка тебе, чтобы ноги ставить. У нас такой нет».

Побродив по квартире, принес двухтомник Грина, подложил мне под ноги.

— Ну что ты, Антон, как же можно на Грина?

— Знаешь, ма, мне кажется, он бы ни за что не обиделся. Может, даже гордился бы. А скамеечку я сделаю.

И сделал. С помощью Ионыча. Он бывал у нас гораздо чаще, чем остальные мои сотрудники. Соседки считали, что гораздо чаще, чем того требовали приличия.

Однажды он притащил-таки ручную кофемолку. Огромную, квадратную, наверное, на ней при желании можно было смолоть мешок зерна, а не только немного кофе для завтрака.

— Та кофемолка у нас дикая, а эта домашняя, ручная, — заметил Антон.

— Ну, а электрическую машинку можно купить, это проще, — порадовал меня Ионыч.

Я промолчала, да и что тут скажешь, сейчас я не могла себе позволить даже покупку новой зубной щетки. Все мои отпускные деньги и материальная помощь, которую оказали на работе, давно разлетелись, и теперь выручала только машинка. Хорошо еще, старые заказчики не забывали. Наша Светка легко засыпает под грохот машинки, Антон и подавно привык.

И снова я плачу, лью слезы. Что-то часто в последнее время. Только что вернулась из школы. Оказывается, у Антона полно двоек. А он не счел нужным сообщить мне об этом. Бережет от жизненных невзгод.

— Раньше бы ты мне сам об этом сказал, — упрекаю я сына.

— Раньше бы я их не получал, — парирует он.

— Что же тебя теперь заставило? Что тебе мешает? Может быть, сестра?

Антон молчит, а я все ворчу, просто никак не могу остановиться. Дело здесь, конечно, не в двойках Антона. Накатило все сразу.

— Ну что ты ревешь? — не выдерживает сын. — Просто какая-то женщина.

Он произносит последнее слово как ругательство.

— А кто же я, по-твоему? Я и есть женщина. Самая обыкновенная. И очень жаль, если ты не хочешь этого видеть.

Ну что за дурной тон — устраивать семейные сцены собственному ребенку. Я даже не замечаю, как в комнате появляется Ионыч.

— У вас, кажется, каша сгорела. Запах до самого первого этажа.

Каша! Ну конечно же, Светкин ужин горит синим пламенем. Кастрюлька испорчена окончательно и восстановлению не подлежит. А Светка уже орет. Ионыч с Антоном пытаются, как могут, успокоить ее.

Как всегда, не в самое подходящее для визитов время является соседка Людмила. Она чем-то расстроена, но, увидев, что творится в нашем доме, не торопится выкладывать свои новости. Моет посуду, помогает мне отмерить смесь для новой каши и в суете кухонных дел все-таки выпаливает:

— Уйду я от него, от изверга такого.

Знаю я эту старую песенку, опять не поладила со своим Валеркой. И здесь, пока варится каша, я разражаюсь монологом:

— Ты готова перейти в другой клан? Наверное, думаешь, что женщины бывают умные и глупые, красивые и не очень, счастливые и не совсем? Все это чушь. Женщины бывают одинокие и замужние. Два лагеря, два враждующих клана. Если замужние еще как-то дружат, объединенные общей целью удержать, то одинокие вдвойне одиноки. У них тоже одна цель — приобрести, заиметь, но она не объединяет, а наоборот. Ведь они не союзницы, а соперницы в этой борьбе. Они ни в ком не находят понимания. Замужние их боятся. Боятся, что они могут прямо из стойла увести их сокровища. И мужчины боятся: не хотят быть прирученными. Сможешь ты существовать так? Хватит сил?

Людмила удивленно хлопает глазами:

— Но ты ведь живешь?

— Я? Кто тебе сказал? Не живу — воюю.

Наверное, очень смешно выгляжу: растрепанная, в халате с оторванной верхней пуговицей, в руке бутылочка с остывающей кашей. Воительница!

Людмила не выдерживает, хохочет. Уходит, пообещав завтра сходить за молоком для нас.

Лечу кормить Светку, натыкаюсь в коридоре на Ионыча. Похоже, он все слышал. Ну и пусть, что он нового узнал?

Наконец все в порядке. Светка, накормленная и выкупанная, спит. Пеленки и ползунки висят на балконе. Мы с Антоном и Ионычем пьем чай на кухне. Узнаю редакционные новости. Ионыч ругает новую машинистку: и печатает медленно, и ошибок много.

Хорошо понимаю, что в словах Ионыча больше желания похвалить меня, чем правды, но мне все равно приятно, что им без меня плохо.

Наверное, наши дамы уже успокоились, обсудив во всех деталях мою беспутную жизнь. Когда у меня был один ребенок, они надеялись выдать меня замуж. Это, по их мнению, было вполне реально. Теперь же можно рассчитывать только на чудо. А в чудеса они не верят. Я, впрочем, тоже.

Ионыч смотрит сочувственно:

— Ты что-то похудела с тех пор, как появилась Светка, но тебе идет.

Антон таращит сонные глаза. Мой взрослый восьмилетний сын. Он и раньше был самостоятельным, а с тех пор, как появилась дочь, я и вовсе отношусь к нему, как к большому. Но ведь неправильно это, он тоже ребенок. Двойки, наверное, для того, чтобы я вспомнила о своих обязанностях. А я хороша, еще сцены ему устраиваю.

Погас свет. Мы выглянули в окно. Темные окна во всем квартале.

Над совсем темными домами со слепыми окнами особенно яркими казались звезды.

— Ну вот, а у нас даже свечи нет. В доме моей бабушки такого бы не случилось. Когда я была маленькой, жила у нее. Каждый вечер она проверяла, все ли есть необходимое. Очень не любила, если вечером в доме не было хлеба. Я удивлялась: зачем ночью хлеб, ведь можно утром купить. Бабушка объясняла: а вдруг ночью кто-нибудь придет, и нечем будет накормить случайного путника. У нее всегда с вечера готовы были хлеб, вода, свечи. Для случайного путника.

— Мам, а расскажи еще, как ты была маленькой, — просит Антон.

— Пусть лучше Ионыч расскажет, мы про него совсем мало знаем, я как-то не могу его представить маленьким. Кажется, он и родился таким большим и умным.

Ионыч стоит далеко от меня, в темноте его почти не видно, но мне почему-то кажется, что он вздрогнул.

В комнате заворочалась, закряхтела Светка. Наощупь я пошла к ней, поменяла пеленки, укрыла потеплей, постояла рядом. Спит.

Они вдвоем сидели на подоконнике. Ионыч что-то показывал Антону, водил пальцем по оконному стеклу.

— Вот та звезда, голубая, видишь? За ней еще есть одна. Ее отсюда не разглядеть, она почти такая же маленькая, как Земля. На той планете тоже живут люди. Они очень похожи на землян. Многим почему-то кажется, что инопланетяне должны сильно отличаться. Их представляют по-разному. То с синими волосами, то с фиолетовыми, то со щупальцами вместо рук. Может быть, где-то есть и такие, но эти похожи на землян. Одно, пожалуй, отличие. У них нет мужчин и женщин. Они все одинаковые, все высокие, красивые, сильные. Процесс адаптации нового человека проходит очень быстро. Каждый новый человек легко догоняет в развитии своих предшественников.

— Каждый новый человек — это ребенок — спрашиваю я, поудобнее устраиваясь рядом с ними.

— Да нет же, там нет женщин, нет мужчин, нет детей, нет никакого деления на группы. Все равны.

— Откуда же тогда берутся новые люди? — спрашивает Антон, давая понять, что тайны деторождения на Земле для него давно не тайны.

— Они, ну как бы тебе объяснить поточнее, они отпочковываются. Есть такое слово?

— Есть такое понятие — размножение почкованием. Но я думала, что так бывает только у простейших. — Меня увлекла сказка Ионыча, кажется даже, что я уже что-то знаю об этой планете.

— Там в жизни каждого человека наступает время, когда на теле у него появляется небольшое утолщение, чем-то похожее на почку, как на ветке дерева. Когда утолщение достигает определенных размеров, его безболезненно для человека отторгают и помещают в специальные камеры, к ним присоединены источники питания и информации. Время, пока человек проходит адаптацию, совсем незначительное, чуть меньше месяца. Из камеры он выходит взрослый и знает все, что произошло на планете до его появления.

— Значит, детство там меньше месяца? — восхищается Антон. — И в школу никто не ходит, и в детский сад? Вот здорово! Только родился — и сразу взрослый. А тут — целых восемь лет, и все еще ребенок, все маленький. И еще сколько расти.

— Как скучно, — не соглашаюсь я. — Людей выращивают в инкубаторах, будто они цыплята. Нет у человека родителей, нет бабушки и дедушки. Никто не поет ему колыбельные, не рассказывает сказки, не учит ходить, говорить, понимать. Взрослые не слышат смешных детских словечек, им не нужно отвечать на тысячи вопросов, а значит, нет необходимости задумываться над вещами, ставшими привычными. Потом, если все люди одинаковые, значит, нет любви. О чем же тогда пишут стихи их поэты, кому посвящают песни их композиторы? Не верю я, что люди могут быть высокоразвитыми, если нет у них детей, нет любимых. Страшную сказку придумал ты, Ионыч, на ночь глядя.

Ионыч погладил по голове примолкшего Антона.

— Кажется, у фантастов это называется земным шовинизмом. Когда люди утверждают, что их планета самая хорошая, самая правильная. Почему ты называешь эту сказку страшной? Подумай, сколько времени, сколько сил отнимают у людей проблемы, связанные с воспитанием детей. Каждый раз все снова… А любовь, которой ты так сожалеешь… Сколько энергии, эмоций сжигается зря! Все могло бы пойти на дело, на развитие науки, техники. У нас… то есть у них… за счет этого, как ты называешь, инкубатора, экономится уйма времени и сил.

— А ты давно прилетел оттуда? — неожиданно спрашивает Антон.

— Что ты выдумал, Антон, — я обнимаю сына, чувствую, как горят его щеки. — Это же сказка. Пора спать.

Ионыч идет к двери.

Свет так и не включают. Дети спят. А я долго не могу уснуть.

И опять, как в тот раз, то ли наяву, то ли во сне видится мне далекая планета, где небо желтое, а солнце голубое.

Наверное, на этой планете притяжение меньше, чем на Земле, потому что люди не ходят, а почти плывут или парят в воздухе, едва касаясь ногами почвы. А может быть, у них такая походка потому, что, они сбросили груз повседневных забот, их не давит быт. Сколько ни пыталась, так и не увидела ни одной кухни, ни печки, ни кастрюли, ничего из того, чем до отказа заполнены все мои дни. Ничего земного, заземленного. Только изящество линий прозрачных домов, одухотворенность взглядов жителей.

На этот раз я увидела незнакомую планету не с одной точки, а сверху, панорамно, будто медленно летела на небольшой высоте над воздушными городами. На минуту показалось, что за стеклянной стеной одного из домов мелькнуло знакомое лицо. Кажется, это был один из тех двоих, что стояли тогда, в моем прошлом сне, над рекой.

Заплакала Светка, и отряхнула этот сон или бред и снова целиком ушла в свои более чем земные дела…

Но все равно целый дань вспоминала планету, которая второй раз привиделась мне. Чем-то она была похожа на ту, о которой рассказывал вчера Ионыч.

Довольно часто в последнее время и думаю о нем. А что знаю? Ионыч появился у мае около года назад. Сказал, что переехал из Карелии, там ему не подходит климат, замучили частые ангины. Наши дамы не очень поверили в ангинную версию, ее опровергал цветущий вид Ионыча. Они склонны были предполагать какую-нибудь любопытную историю, заставившую его пересечь страну. Но Ионыч не был расположен вести доверительные беседы, и всем пришлось смириться с ангинами.

Он был совершенно равнодушен к женщинам. Даже красавица Вика не производила на него никакого впечатления. А на нее сам шеф не мог смотреть спокойно. На нее вообще нельзя смотреть, ею можно только любоваться. Один Ионыч смотрел. Просто и открыто, как на всех остальных.

Когда разговор заходил о детях, Ионыч как-то настораживался, задавал странные вопросы. Очень удивился, когда узнал, что полугодовалый сын одного нашего сотрудника хорошо ползает.

— А почему ом не ходит? — удивился Ионыч. Его неосведомленность в детских вопросах приводила наших дам в изумление. Поэтому он перестал спрашивать, зато весьма внимательно наблюдал. Я просто не знала, куда деваться от его взглядов, когда стало достаточно заметным, что у нас намечается прибавление семейства.

Потом, когда принесли Светку домой, он долго смотрел на нее, трогал ее маленькие пальцы.

— Как ты думаешь, откуда она? — спросил у меня.

Учитывая отсутствие у ребенка отца, я могла бы и обидеться. Но Ионыч не издевался. Его лицо было сосредоточенным и серьезным.

— Господи, да ты что? Даже мой Антон давно знает, откуда берутся дети.

— И ты знаешь? — вот уж правда, наивность Ионыча не имела границ.

— Представь себе, догадываюсь. У меня их теперь двое. И сейчас меня больше волнует, что делать с ними дальше, а не то, откуда они взялись.

Ионыч гулял во дворе со Светкой, заслуживая сочувственные взгляды соседок: «Надо же, дурак какой, на двоих детей идет. Жалко парня, молодой такой, красивый».

Я не разделяла сочувствия соседок. Прекрасно видела, что ни на каких детей он не идет. Не знаю, чем было вызвано его частое присутствие в нашем доме. Может быть, состраданием ко мне, запутавшейся в своей жизни.

Во всяком случае, того, о чем говорили соседи, не было. Иногда меня даже обижало его спокойствие.

Ионыч почти каждый день бывал у нас. Но после сказки о странной планете его не было целую неделю.

В воскресенье утром в дверь позвонили. Антон по случаю выходного дня еще спал, и открывать дверь пришлось мне. На пороге стоял Ионыч.

— Быстренько собирайтесь, — заполнил всю квартиру его громкий голос. — Пойдем кататься.

— Куда, когда, на чем? — Антона будто сдуло с постели, он подпрыгивал, заглядывал Ионычу в лицо.

— Предлагаю взглянуть в окно, — продолжал грохотать Ионыч. — Особо нервных просим не смотреть.

Особо нервных не нашлось, мы с Антоном бросились к окну. У подъезда стоял синенький «Москвич», не очень новый, но вполне приличный.

— Где взял? — это мы с Антоном выдохнули одновременно.

— Не задавайте глупых вопросов, лучше быстрей собирайтесь.

С сожалением смотрю на машину. Сегодня собиралась закончить рукопись старого заказчика. Просил побыстрей, и, как всегда, совсем не лишними были деньги.

Ионыч перехватил мой взгляд.

— Ничего, подождет. Тебе отдохнуть нужно. Посмотри, на кого ты похожа. Тонкая и зеленая, как морская капуста.

Ничего себе комплименты. Но мне не до обид. Быстро собираю Светку, бросаю в сумку бутерброды. Еще минута, и мы внизу. Проходим сквозь строй соседок. В который раз поражаюсь их способности находиться во дворе в любое время суток.

Мы уже едем. Ионыч за рулем, я с детьми сзади. Антон ерзает, никак не может устроиться поудобней, наверняка что-то задумал. Ну конечно, вот он приподнимается на сиденье.

— Родион Иванович, — он всегда его называет так, презирая всякие клички, — а моя мама тоже умеет водить машину. Дайте ей порулить, а?

Чувствую, как краснею, и ничего не могу с собой поделать.

— Что ты выдумываешь, Антон, я уже сто лет за руль не садилась. Да и прав у меня с собой нет, остановит инспектор, неприятностей не оберешься.

Приводя всякие доводы, я очень хочу, чтобы меня уговорили и дали хоть немножко повести машину. Но Ионыч молчит. Зато не сдается Антон.

— Как это прав нет? Я захватил, — Антон вытаскивает из кармана тоненькую книжечку. — Смотрите, Родион Иванович, ни одной просечки. Ну дайте, ладно?

Ионыч не выдерживает, смеется.

— Предусмотрительный ты человек, однако. Ну что с вами сделаешь? Давай, садись.

Отдаю Антону Светку и перебираюсь на водительское место. Нет, ни за что не почувствовать ни движения, ни скорости, будучи пассажиром. Это все равно, что утолить голод, глядя на обедающего. Только когда сам ведешь машину, слушая ее, подчиняясь ей, управляя ею, ощущаешь полную радость движения.

Правда, особенно быстро я не гоню. И не ездила давно, и машина незнакомая. Но все равно здорово. Ловлю в зеркальце лицо Антона. Щеки горят, улыбка от уха до уха, каждая веснушка на носу сияет от удовольствия.

— А куда это я вас везу? — спрашивает Ионыч, когда я сворачиваю с трассы в тополиную аллею. — Помнится, у меня были другие планы.

— Но ты же не местный, не можешь знать всех наших уголков, а мы тебе покажем, — уговариваю я Ионыча, не сбавляя скорости на перекрестке.

— Во-первых, кончай лихачить. Во-вторых, мне казалось, что это я вас пригласил. Ну да ладно, не все ли равно, кто кого везет. Только скажите, куда?

— Мам, мы на озеро, да? — хвастается осведомленностью Антон.

Мы приезжаем сюда очень редко. Потому что ездить не на чем, а пешком далеко, и времени мало. Но это не объяснение для Антона. Про себя я знаю, что мне бы и вовсе не стоило сюда ездить. Когда-то давно это озеро, и лес вокруг, и горы подарил мне отец Антона. Они — отец и сын — ни разу не виделись и, наверное, не увидятся. Видимо, такая же участь постигнет и второго моего ребенка. Наверное, в чем-то правы мои соседки, рассуждающие о моей нравственности.

— Ты что это помрачнела? — спрашивает Ионыч. Иногда он бывает чрезвычайно чутким, порой кажется, что видит людей насквозь. Я хорошо помню случай с кофемолкой, потому стараюсь думать только о машине.

— А что о ней думать? — врывается в мои мысли Ионыч. — Нормальная тачка. Так ведь машины теперь называют, да, Антон?

Мы приехали. Вокруг озера осень. Наверное, она и в городе, но там мне не до нее. Там об изменениях погоды я узнаю только по пеленкам. Быстро высохли — значит, солнышко, мокрые — значит, на улице дождь. Боже, как сужается мир, когда ты даришь ему новое существо.

Мы с комфортом устраиваемся на берегу. Извлекаем из машины сидения. На одно укладываем Светку, на другое Ионыч усаживает меня. Антон моментально срывается с места, исчезает в лесу. Сейчас он Маугли, и мы ему не нужны. Ионыч возвращается к машине, чем-то гремит в багажнике.

Пользуясь тем, что меня никто не видит, достаю конверт. Я умудрилась вытащить письмо из ящика, когда мы спускались к машине, кажется, даже Антон ничего не заметил.

Признаться, никак не ожидала вестей от этого человека.

Прошел почти год после того, как он исчез из нашего дома, казалось, что навсегда. Зачем теперь возвращаться, пусть даже так, письменно.

«Здравствуй, лапа!

Все это время подсознательно пишу тебе письма. Разные. Письма обличающие, холодно-расчетливые, с мстительным желанием кольнуть больно в уязвимое место, спокойные и рассудительные, хвастливые и глупые.

Немного о себе (не думаю, что ты так быстро утратила интерес к моей персоне). Собран и спортивен. Просыпаюсь в шесть утра, иду в парк заниматься йогой и бегом трусцой. Отличная штука: заряжает на весь день.

Ты была права, жизнь быстро вошла в свои берега. Теперь я бреюсь каждый день, хожу по воскресеньям в сауну, вожу знакомых барышень в кафе и рестораны, нахожусь в отличной форме и хорошо выгляжу (на миллион долларов). Выкраиваю время для ухода за собой, паровые ванночки с ромашкой, зверобоем, мятой — отличная вещь. Сейчас я по-настоящему рад, что мы не унизились до обмана и не переступили черту. Я имею в виду наш брак.

Ни ты, ни я никогда бы не поступились своими привычками. За то время, что я пробыл в твоем доме, я оброс десятком комплексов неполноценности. Меня раздражало отсутствие денег и твоя назойливая проповедь независимости от родителей, смущала сомнительная роль мальчика-мужа, лезущего на ручки. Последнее — плод твоей фантазии и женского тщеславия. Никак не мог свыкнуться с твоими нарядами (хотя иногда ты чудно выглядела), ведь я привык, что мои ухоженные благовоспитанные барышни выглядят на миллион долларов.

Блудный сын радостно принят в родительское лоно, и в честь этого зарезан был тучный телец. Я получил кучу денег, японский зонтик, итальянские сапоги, кроссовки фирмы „Адидас“. На деньги накупил книг и пластинок.

Чувствую, что твои родные тоже вздохнули с облегчением, как это сделала ты сама в последний день перед моим отъездом. Я рад, ужасно рад, что все именно так кончилось, впрочем, так оно и должно было кончиться.

Большое спасибо за урок. Теперь я куда меньше болтаю и бахвалюсь. Сегодня мой новый стиль — сдержанность в речах (но не в мыслях), приветливость ко всем без исключения и мягкая (внешняя) доброжелательность.

Твои уроки не проходят даром. Неплохой я ученик, а? Сергей».

Вот такое письмо на хорошей почтовой бумаге держала я в руках. Кажется, оно даже источало легкий запах духов.

Наверное, это тот случай, когда несчастной одинокой женщине, имеющей двоих детей от разных отцов, полагалось бы поплакать. Хотя бы над тем, какая она дура: до сих пор, в свои почти тридцать, не умеет разбираться в людях.

Может быть, стоит поплакать. Но и смеюсь. Сначала тихо, потом громче, падаю на траву, на желтые листья и хохочу.

Прибегает встревоженный Ионыч:

— Что случилось? Кто тебя развеселил?

Протягиваю ему письмо.

— Ты даешь мне прочитать? Кажется, это неприлично — читать чужие письма.

— О господи, какое же оно чужое? Оно — достояние всего человечества. Его нужно поместить во всех хрестоматиях, чтобы мальчики учились, какими не нужно быть, а девочки чтобы знали, что их ждет, если они не будут думать, прежде чем выйти замуж.

Ионыч берет письмо. Пока он читает, поудобнее устраиваю дочь. Она и не собирается просыпаться. Дома бы так спала, я бы и горя не знала. Ложусь рядом с ней и смотрю в синее-синее, уже холодное небо. Ни облачка, ни тучки. Вспоминаю: «На душе, как в чистом небе…» Если бы. На душе как раз не очень.

Дочитал. Кладет письмо рядом со мной, быстро прячу его.

— Ну что я могу сказать, — голосом секретаря на летучке вещает Ионыч, — многовато скобок, автор не вполне владеет материалом, порой перескакивает с одного на другое. Но стилистически выдержано верно. А что это еще за блудный сын и какой такой тучный телец?

— Ну как ты не понимаешь? Блудный сии — это он. Его родители, конечно, были не в восторге, когда он собирался связать свою жизнь с женщиной, у которой ребенок. Ну, а когда он одумался, на радостях отвалили ему жирного тельца, золотого и тучного, — закидали подарками.

— А он не знает, что ты теперь женщина с двумя детьми?

— Откуда ему знать?

— Послушай, я никогда не спрашивал, почему ты решила Светку оставить? Кажется, это так называется? Насколько я понимаю, ты могла этого и не делать.

— Правильно понимаешь. Мужа нет, зарплата маленькая, на руках Антон. Какие уж тут новые дети. Всем и все понятно, все объяснимо, и никаких проблем. Оказывается, оправдать нерождение ребенка легче, чем его появление на свет. Хотя по логике должно быть наоборот. Не могу я тебе ответить. Родилась, значит, так надо.

— Кому надо? Ты фаталистка?

— Конечно, как всякая женщина. Все свои глупости на судьбу сваливаю.

Я снова откидываюсь на спинку и смотрю в небо. Но теперь вижу его сквозь желтые листья. Поворачиваю голову, и вот уже только желтое перед глазами, ветки густо сплелись, и неба почти не видно, один маленький голубой кружок. Получается на желтом небе голубое солнце.

— Как на той планете.

— Что? — не понимает Ионыч.

— Если смотреть отсюда, из-под веток, то кажется, что это небо на той планете, о которой ты рассказывал. Небо — желтое, солнце — голубое. И Сережа тоже с той планеты. Он ни женщина, ни мужчина, существо без пола, без обязанностей — или без обязательств. Как правильно?

— И то, и другое неправильно. У человека должны быть обязанности и обязательства, на какой бы планете он ни жил. Скажи, а почему…

Я перебиваю:

— Нет, это ты скажи, зачем меня из дому вытащил? Чтобы вопросы задавать? Пресс-конференцию устроил. Ничего не хочу говорить. Буду лежать на спине и смотреть в небо.

Нет, не получается. Приподнимаюсь на локте, ищу Антона. На берегу озера он строит что-то из круглых камней. Дети рядом, им хорошо. А мне все-таки не очень. Беспокоит Ионыч. Он как-то стих, задумался. Если уж не врать хотя бы себе самой, то мне совсем небезразлично его состояние. Потому что… да не все ли равно почему?

Ионыч жует травинку, смотрит куда-то в сторону и вдруг снова возвращается к той планете.

— Видишь, ты уже тоже поверила в существование других миров. А когда-то возмущенно отвергала мое предположение о том, что инопланетяне выбрали тебя для контактов.

— Я и сейчас не очень-то верю, что гожусь для этого.

— Разве кто-то может о себе точно знать, для чего он годится? Вот ты можешь, например, представить, что это я тот самый инопланетянин с той самой планеты, которая тебе снилась? Потому, наверное, и снилась, что тебя хотели приучить к мысли о ее существовании. Можешь?

Сейчас Ионыч похож на моего Антона, когда он представляет себя вождем краснокожих, или Маугли, или кем-нибудь еще. И я вхожу в его игру, мне интересно продолжение этой сказки.

— Могу, конечно, представить тебя кем угодно. Что же тебе как представителю другой цивилизации нужно от меня, простой машинистки? Мог бы выбрать для контакта кого-нибудь поумней.

Ионыч смеется. У него открытое лицо, а когда смеется, оно становится просто красивым. Мне нравится смотреть на него. И почему-то немного грустно. Будто-я прощаюсь с ним. Будто он и вправду прилетел откуда-то издалека и может исчезнуть в любую минуту…

Подходит Антон. Руки у него мокрые и красные. Так и есть, возился в воде, теперь жди ангины. Я вытираю ему руки, ворчу. Наконец-то просыпается Светка. Она уже проспала одно кормление и теперь не дождется очередного, придется ломать график.

Раскладываю на салфетке бутерброды, наливаю из термоса чай в пластмассовые чашки, которые тоже захватил мой хозяйственный сын. Пока мужчины завтракают, мы со Светкой перебираемся в тень кизилового куста и тоже кормимся.

Задумалась и не слышу, как сзади подходит Ионыч, вздрагиваю от его голоса.

— А Светке кашу мы не захватили? — спрашивает он и застывает с полуоткрытым ртом, увидев, чем питается Светка.

Я запахиваю блузку.

— Нехорошо, Ионыч, отвернись. А каша нам нужна только вечером, на одно кормление, днем нам своего молока хватает. Ну что стоишь, разинув рот? Ты что, не знаешь, почему ребенок называется грудным? Конечно, это тебе не инкубатор.

Ионыч молча отходит к Антону. Все-таки странный он, хоть и очень мне нравится, но все же… Или это уже у меня крест такой — влюбляться в мужиков с какими-то отклонениями? Стоп, говорю я себе. Почему это слово возникло? Никто ни в кого влюбляться не собирается.

Мы до самого вечера остаемся в лесу на берегу озера. Бродим вдоль берега, забираемся в чащу, собираем кизил и шиповник, сушим на орешнике Светкины пеленки. Антон перепачкался, порвал куртку, но доволен ужасно. Светка почти все время спит, молчит даже в мокрых пеленках, случай небывалый. Интересно, что эта спящая красавица устроит мне ночью?

Ионыч время от времени начинает увлеченно рассказывать о далекой планете. Он настолько вошел в роль пришельца, что уже в земных делах начинает меня расспрашивать так, будто в самом деле с луны свалился.

Из его фантазии следует, что люди на той планете достигли такого высокого уровня развития, что могут посещать другие планеты, не обременяя себя космическими кораблями и прочим тяжеловесным и не всегда надежным оборудованием. Они пересылают себя, как луч, материализуясь в нужном месте, предстают перед обитателями других планет в приемлемой для тех форме.

На других планетах они ищут продолжение или начало своей жизни. Их ученые считают, что жизнь каждого существа в Галактике, оборвавшись на одной планете, продолжается на другой. И даже приняв другие, присущие этой планете формы, все равно сохранит в себе остатки старей.

Путем долгих расчетов они пришли к выводу, что люди, умершие на их планете, продолжают жизнь на нашей. Я пыталась возразить Ионычу, но у меня не хватило знаний. Тогда пошли в ход эмоции.

— Легко тебе фантазировать, у тебя нет детей. А как мне быть? Послушаешь тебя, и выходит, что мои дети, рожденные и вскормленные мною, были когда-то неведомыми существами, бесполыми, не имеющими детства, проживавшими жизнь без любви на планете с желтым небом. А куда же ты тогда денешь поколения наших предков? Ведь мы не первые люди на Земле. Вообще, Ионыч, все это попахивает мистикой, какое-то переселение душ. И потом, даже если согласиться с тобой и предположить, что ты прилетел откуда-то издалека, снова выходит неувязка. Что тебе здесь делать, в нашем городе, в маленькой редакции? Место пришельца в крупном научном центре, где его мысли могут выслушать умные люди, а не бестолковые машинистки вроде меня. Нет, Ионыч, не вяжется все…

Кажется, довольно ладно привожу я доводы против сказок нашего странного секретаря, но что-то меня смущает. Может, он задумал какой-нибудь фантастический роман, сейчас все фантастику пишут, мода такая пошла, и на мне проверяет свои мысли, предположения? А может быть, у него и вправду не все дома?

Ионыч не сдается, отстаивает свои бредни.

— А может, этот пришелец здесь нелегально. Никто там не знает, что он сюда прилетел, и здесь знать не должен. Он долго считал и узнал, что в определенный год, в определенном месте, у определенного человека появится ребенок, который там много веков назад был известным ученым.

Он почти убедил меня в вероятности того, что определенное место — это наш город, определенный человек — я, а ребенок — моя Светка. Моя маленькая дочь, которая пока только и умеет, что пачкать пеленки, могла, оказывается, быть когда-то великим ученым, основателем той самой теории о переходе разумных существ с планеты на планету.

Я видела, что Ионычу очень хотелось, чтобы я поверила ему, поддержала, как вначале, его игру, но в меня прочно вселился дух противоречия. Продолжала настойчиво возражать. Опять не ладится у этих умных с желтонебой планеты. Мы — не они. У вас мужчины и женщины, дети и старики. Наверное, их великие не очень великие попадают куда-то еще, не к нам. Ведь мы так не похожи на них.

Ионыч усмехнулся и дотронулся рукой до моего кармана, где лежало письмо от Сережи.

— Ты что же, хочешь сказать, что там такие все неприспособленные, ничего не умеющие, ни за что не отвечающие люди? — спросила я.

— Нет, я думаю, что там скорее такие, как ты.

— Ну, здравствуйте, приехали. Я-то как раз самая обыкновенная женщина.

— И давно это считается нормальным для женщины самой растить и воспитывать детей? Самой добывать себе пропитание, не рассчитывая ни на чью помощь? Ты разве не видишь, что ты самодостаточна и в принципе никто тебе не нужен?

— Ну и дурак же ты, Ионыч. Совсем нормальный, обыкновенный, ничего не желающий понять.

Мы чуть не поссорились. Но потом снова стали говорить о той планете. Вернее, говорил Ионыч, а я слушала и уже почти не спорила с ним.

Он доказывал, что скоро и мы придем к бесконфликтному существованию между полами, потому что грани между нами стираются, и примеров тому множество. Он приводил наизусть целые страницы из нашумевших газетных дискуссий о том, кого нужно беречь — мужчин или женщин, и получалось, что наши отчаянные попытки разобраться в том, кто есть кто, просто не нужны. Мы сопротивляемся нормальному ходу вещей и пока не знаем, что со временем эти понятия отпадут, как ненужные, и все станет на свои места. Та есть будет, как на планете с голубым солнцем.

Честно говоря, устала я от всего и больше не хотела чужих планет, тем более, что здесь, на родной, было так хорошо.

Стояла осень, и мы бродили по берегу озера. Думала, что расскажу Ионычу о том, что связывает меня с этими местами, но потом не стала. Он весь в этой своей планете. Что прибавит к его научным фантазиям еще одна земная любовная история? Ведь там, под желтым небом, люди свободны от этого чувства и счастливы тем, от чего мы чувствуем себя особенно несчастными.

И все-таки мне было тревожно, все время не покидала мысль, что скоро Ионыч должен исчезнуть. Так же внезапно, как однажды появился. И я решила снова вернуть его к сказке.

— Послушай, а если бы этот инопланетянин в самом деле прилетел сюда, ну, как ты говоришь, нелегально, он долго смог бы пробыть у нас?

— Не думаю, что долго. Наверное, около года. А что? Ты уже поверила в мою инопланетную сущность и теперь интересуешься сроками пребывания?

Он улыбнулся, как всегда, открыто посмотрев мне в глаза, но улыбка была грустной, а глаза невеселыми.

Вернулись в город поздним вечером. Долго сидели на кухне, как в тот раз, когда мы с Антоном впервые узнали о далекой планете. Потом сын ушел спать.

— Проводи меня, — попросил Ионыч. Что-то новое, обычно он всегда уходил сам, не считая даже нужным ставить меня в известность.

— Куда же я тебя провожу? За околицу?

— В городе ее, кажется, не бывает. Проводи до порога. Так ведь принято провожать человека, отбывающего в дальнее странствие.

— А ты уезжаешь? В командировку?

Ионыч молча кивнул.

— Скоро вернешься?

Он отрицательно покачал головой.

— Ты что, говорить разучился?

— У тебя есть хлеб? Есть, я видел. И вода, и свеча. Для случайного путника. Если его все время ждать, он когда-нибудь непременно придет.

Я поднялась на цыпочки и поцеловала его в прохладную щеку. Мягко хлопнула дверь. Затихли шаги на лестнице. Заурчал внизу мотор «Москвича» и вскоре стих вдали. Подошла к окну, чтобы посмотреть на звезду, о которой говорил Ионыч. Но ветер пригнал облака, и они закрыли небо.

Комната наполнена дыханием спящих детей. Они проснутся и будут задавать вопросы, им в короткое время нужно много узнать о планете, на которой предстоит жить. У нас нет никаких инкубаторов, и на многие вопросы придется отвечать мне.

Спят дети. Мои дети. Что я о них знаю?

Ирина Сергиевская

Флейтист

Прощай, Флейтист.

Я закрыл его покрывалом и рассмеялся, что было нехорошо и неуместно при покойнике. Мелкий этот смешок горохом рассыпался по комнате, закатился под буфет, застрял в щели паркета и начал подпрыгивать там. Бред… Или болезнь. Ладно, покойник извинит меня. Ведь этот покойник — я сам.

Соседи за стеной, не зная о несчастье, праздновали что-то и пели пещерными голосами: «Поедем, красотка, ката-аться-а…» И это поминки по Флейтисту!

Только я кончил смеяться, над Моховой улицей пролился дождь. О, что это были за звуки! Будто часто и яростно колотили железом по железу. Я бросился на кухню (там у меня нет окна и всегда тихо), но в этот момент заревел, затрясся водопроводный кран. Я зажал уши ладонями — не помогло. Надел меховую ушанку — стало легче. Поверх ушанки намотал шарф. Это Флейтист не мог позволить себе выглядеть нелепо. Я, Похвиснев Сергей Васильевич, — могу.

Ходил я по кухне туда-сюда, туда-сюда, и под шапкой копошились, пожирая друг друга, не давая оформиться во что-то путное, бесхвостые и безголовые мои мыслишки. Чтобы приструнить эту распоясавшуюся дрянь, я начал сочинять письмо Котьке Вербицкому на станцию Хоботово, что, кажется, в Якутии. «Здравствуй, Котька!» Не то, не так — тянет на ностальгические воспоминания о детстве. Лучше вот как: «Здравствуй, Константин! Пишет тебе отныне безработный Сережа Похвиснев». Этот вариант я тоже забраковал бьет на жалость. Надо так: «Константин, нужны ли тебе подсобные рабочие на станцию Хоботово? Я знаю одного человека, его недавно выгнали с работы. Ему тридцать лет. Не пьет. Даже не курит. Разведен. Он готов носить кирпичи, валить лес, мешать бетон. Можно сказать, у него золотые руки…»

Я остановился. Хоботово ли? В Якутии ли? Может, и не Хоботово вовсе, а Мамонтово или Волобуево? Последний раз Котька писал мне шесть лет назад, и за это время могло произойти что угодно. Нет, Котька не поможет. А я жаждал помощи! Чувство это было животное, дикое. Внешне оно проявлялось в безостановочных суетливых нелепых действиях: я садился, вскакивал, вновь садился, открывал и закрывал шкаф, царапал вилкой клеенку, проделывал странные манипуляции с веником.

Чуда я не ждал. Отчаяние мое было совершенным, законченным, как геометрический черный круг. Я ходил и ходил по краю этого воображаемого круг, вдруг решившись, ступил в него и тотчас полетел в бездонную яму…

…Я падал, не имея власти ни над своим телом, ни над душой. Память моя взрывалась, и каждый новый взрыв рождал образы и звуки давно, казалось, позабытые.

Звуки вылуплялись из хаоса, множились, соединялись невероятным образом и сливались в хор.

— …По синим волнам океа-а-на…

— …Без выражения читаешь…

— …Фингал под глазом. Бо-о-льно-о…

— …Прокисшие щи!!!..

— …А в соседней спальне дохлая кошка!..

— …Ну, ты, сын алкаша и вокзальной шлюхи…

— …К высокому берегу тихо воздушный корабль пристает…

— …Мать все-таки…

— …Социально запущенный контингент…

— …Не имеешь права!

— …Светку удочери-и-ли-и!..

— …Пирожные ел когда-нибудь?…

— …Несется он к Франции милой…

— …Я бы царем хотел быть…

— …Ну и дурак!..

— …Все дружно, с огоньком: «Эх, хорошо в стране советской жить!»…

— …Накурился опять в уборной…

— …Тюрьма плачет…

— …Ему обещает полмира, а Францию только себе…

— …Не имеешь права!..

Наконец, голос солиста выделился из этого хора и тягуче, властно пропел речитативом:

— Ме-та-мор-фо-о-о-за-а…

Звук чудного слова, как малиново-золотой тяжелый занавес, медленно закрыл от меня хаос видений, оставив лишь одно.

…Белое лицо. Глаза — павлиньи перья на снегу — сине-зеленые, обведенные тусклым золотом. Это был солист.

— Мета-мор-фо-за! — торжественно повторил он, коснувшись моего плеча легкой, длинной, по-птичьи цепкой рукой. — Метаморфоза, сиречь волшебство. Я сделаю из тебя артиста, мальчик.

Это было мое детство. Человек этот был Дзанни. А сам я — воспитанник детского дома, восьмилетний щербатый измазанный зеленкой хулиган.

Как в наш убогий быт одинаково подстриженных голов, пронумерованных комнат, тусклых лампочек залетела райская птица со странным именем Дзанни, до сих пор загадка. Он меня поразил! И неизвестно, чем больше — тем, что был артистом, что у него была квартира, или же тем, что носил восхитительные лаковые ботинки на маленьких каблучках. Я покорился ему сразу и сохранял маску независимого лаццарони лишь из гордости, чтобы он не думал, будто я жалкий сиротка, которого в родильном доме бросила мать.

До встречи с Дзанни флейты я не видел, как, впрочем, и других инструментов. Исключение составляло ободранное, расстроенное пианино в актовом зале детдома. Мои музыкальные способности проявлялись в том, что я мог по слуху играть «До чего же хорошо кругом…» и «Эх, хорошо и стране советской жить!..» Уже тогда я смутно подозревал, что существует другая музыка, и непонятные речи Дзанни укрепили это подозрение.

Во флейте, с точки зрения дикаря, ничего интересного не было, и в ответ на требование Дзанни взять ее в руки я хмыкнул:

— Ишь, чего захотели!

Дзанни рассердился, но терпеливо объяснил, что сей инструмент весьма древнего, благородного происхождения и сам великий Пан не брезговал игрою на нем. Если же маленький хулиган (то есть я) сей минут не повинуется, то он (Дзанни) заставит его проглотить флейту. При этих словах Дзанни неузнаваемо изменился: скривил рот, зажмурился и надул щеки — я с изумлением увидел себя, в муках глотающего холодную железку.

Уже через два дня наша спальня оглашалась нежнейшими трелями подаренного инструмента. По мнению Котьки Вербицкого, судьба моя была решена — артист Дзанни усыновит вундеркинда и устроит работать в Большой театр, где платят не меньше ста рублей и есть буфет из голубого хрусталя.

Нас с Котькой всегда отвергали как кандидатов на усыновление: его открыто подозревали в наследственном слабоумии, меня — столь же открыто во врожденном идиотизме. Кто регулярно бьет лампочки в уборной? Кто поворовывает в учительской раздевалке? Кто таскает казенные одеяла и продает их за двадцать копеек, чтобы купить мороженое? Придурок Вербицкий и идиот Похвиснев.

Внешность тоже не прибавляла нам привлекательности. Более запущенных, уродливых детей в детдоме не было: Котька хром и вечно соплив, я тщедушен, как синий трупик цыпленка.

Поверить в то, что Дзанни способен взять меня, такого, к себе в дом, было наглостью, граничащей с безумием. Но я все же поверил.

Каждую ночь под одеялом я возносил дикие, страстные молитвы всесильному Богу, чтобы он помог мне стать сыном Дзанни. Мой Бог не имел лица и был добр так, как я понимал эту доброту: он не мог обозвать меня ни идиотом, ни придурком; не мог дать по роже, как делала это раздражительная воспитательница; не мог насильно побрить мне голову, если на ней колтун…

В своих мольбах я заходил так далеко, что просил Бога внушить Дзанни мысль усыновить не только меня, но и Котьку. Я жалел его. Над ним особенно часто и зло издевались детдомовские — откуда-то им стало известно, что мать Котьки вывешивала его, младенца, за окно в авоське, когда к ней приходили гости. Правда, сам Котька с ожесточением врал, будто мама у него — народная артистка, а папа — капитан пятого ранга. В нашей спальне все врали одинаково.

Однако, несмотря на мои ночные молитвы, Дзанни и не помышлял об усыновлении. Он даже не приглашал меня к себе домой и не приводил свою жену смотреть на возможного сына. Котька сделал из этого следующий вывод:

— Он тебя испытывает — не дефективный ли. Ты притворись, что ли, нормальным. И бросай курить!

Он отобрал у меня драгоценную папиросу, найденную на пустыре, и медленно выкурил ее, приговаривая:

— Для тебя же стараюсь, ублюдок!

Я входил в образ недефективного ребенка с трудом: часто мыл руки, но они почему-то все равно оказывались грязными; выменял на две конфеты носовой платок, девчоночий, правда, но без дырок; решил исправить хроническую пару по литературе, но тоже неудачно — щербатость подвела. Из-за нее я шепелявил, и учительница ставила «два» после первого же слова.

Через три месяца мучений Котька вызвал меня ночью в уборную и печально резюмировал:

— Я бы на его месте не усыновил.

Обессиленный самосовершенствованием, я скривился и пустил слезу.

— Ну ничего! — утешил Котька. — В дом таких не берут. Зато уж в Большой театр обязательно устроит! Там главное — талант, а не красота. Подбери сопли-то, горе мое.

Я расплакался окончательно. Мне хотелось жить в доме, а не в Большом театре с его хрустальным буфетом. Котька тоже заревел, и сквозь слезы вырывалось:

— Ну уж если не в Большой, то, может, в ма-а-ленький… Есть же, наверно, и маленькие театры…

Сошлись на том, что Дзанни должен наконец четко сформулировать свою программу в отношении меня. На следующий день, когда мы встретились в пустом актовом зале и он прослушал очередную импровизацию на тему «Эх, до чего же хорошо кругом!», я спросил прямо: Большой театр или Маленький?

— Никаких театров, — отрезал Дзанни. — Ты будешь артистом цирка.

— Ишь, чего захотели!

Я сплюнул с особенным шиком, двойным плевком, попав прямо на лаковый ботинок учителя.

— Ну что ж, придется выбить из тебя эту дурь, — заметил он и с поразительной меткостью плюнул на мой ботинок.

Этот неординарный ответ Дзанни убедил меня больше всяких слов.

Новостью я немедленно поделился со всей спальней. Не объяснить, что сделалось с мальчишками, стоило им услышать про цирк! Если бы я сказал, что меня берут в рай работать ангелом, это бы не произвело большего впечатления. Все хохотали, уткнувшись из осторожности в подушки, махали руками, изображая акробатов, тихо лаяли, пытались стоять на голове. Только Петька Мушкетик плакал — он единственный из нас был в цирке и поступил в детдом недавно. Меня поздравляли. Цирк — это не какой-то там Большой театр, это всем понятно и так весело!

…Сон той поры, навязчивый и тревожный:

«Цирк! Цирк! Цирк!» — цвиркает на толом сухом дереве черная птица. Подойдешь ближе, и оказывается, что не птица это, а Дзанни. Глаза-то его: сине-зеленые в золотом ободке. Меня не обманешь!..

Под Новый год он повел наш класс на утренник.

Огромное чудовище с трескучим, развеселым оркестром на спине, полыхающее чешуей, украшенное лентами, флажками, гирляндами, — чудовище разверзло пасть и проглотило меня.

Цирк!!!

…Лошади с развевающимися плюмажами мчались по желтому кругу. Человек играл, как целый оркестр. Красавица в золотом парила под куполом на тоненькой проволоке. Дрались петухи. Медведи нянчили собачек. Умный слон считал до десяти. Отважный лилипут укрощал дикого титра. Фокусник творил из воздуха воду. Кто-то голый танцевал «смертельное танго» в объятиях удава. Кто-то угадывал мысли на расстоянии. Пели, глотали шпаги, жонглировали факелами, проваливались в никуда и появлялись из ниоткуда…

Я хохотал, стучал ногами от восторга, хватался за живот со стоном: «Во дает! Во мужик!» Я уже верил в цирк, как в идола, и готов был ради него на любые жертвы. Лишь бы только длилось вечно это веселье, не смолкал плеск аплодисментов и гром оркестра, иначе… Что иначе? Не знаю, что именно, но мерещилась какая-то катастрофа во вселенских масштабах.

В конце представления, когда казалось, что ничем рассмешить уже невозможно, на арену под барабанный бой вышел клоун в широченных штанах, громадных ботинках и колпаке с бубенцами. С самого начала этот парень потешно встревал во все номера — дергал акробаток за ноги, строил рожи дядьке, который объявляет, дразнил тигра и убегал с визгом — в общем, старался вовсю. Напоследок он, видимо, решил отмочить какую-то особую шутку. Так и случилось. Клоун заиграл на маленькой гармошке «До чего же хорошо кругом!» Вслед за этим на арену важно вышла большая пятнистая свинья с портфелем на шее. Мы скатились на пол от смеха. Ясно: клоун был учитель, а свинья вроде как плохой ученик. Последнее Гаргара (так ее звали) доказывала с блеском — валялась в опилках, рылом опрокидывала громадную чернильницу и не хотела мыть копыта. Наконец клоун плюхнулся перед ней на колени и спросил.

— Ну-ка, Гаргара, ответь: ты хочешь стать отличницей?

— Ишь, чего захотели! — прохрюкала вдруг свинья.

— Дзанни!!! — с восторгом завопили мальчишки, и зал тоже закричал и захлопал, а мой Дзанни сделал круг кочета, ведя за собой Гаргару и подмигивая в нашу сторону.

Вот, оказывается, кто был Клоун! И я буду клоуном, но только с флейтой. Может быть, мы будем выступать с ним вместе, и свинья с нами? Может быть, он, чувствуя старость, решил подготовить себе замену? Я надену его широкие штаны, колпак и ботинки, буду свиристеть на флейте, а зрители будут хохотать…

Мысль эта пришла в голову не мне одному. Все ребята думали так и просили только об одном — не забывать о них на вершине славы. Так, еще ничего не умея, я уже почувствовал себя артистом.

Но недолго продолжалось счастье. Пришлось вкусить зависть и недоброжелательство. Виною была моя проклятая щербатость. Однажды я вышел к доске и произнес:

— Корабль одинокий нешется, нешется на вшех парушах…

— Не сметь коверкать великий русский язык! — заорала учительница. — Тебе в лесной школе надо учиться, коробки клеить!

— Но я же жнаю штихотворение! — выкрикнул я, чувствуя горячие удары в висках.

Бледно-розовые губки учительницы вытянулись, чтобы произнести привычное «урод» или же «ублюдок», но я опередил ее, объявив с торжествующим злорадством:

— А меня ждешь шкоро шовшем не будет! Меня ушыновят!

— Усы-но-вя-а-а-т?! — тоненько воскликнула учительница и, как укушенная, сорвалась со стула. — Ах, усы-но-вя-а-а-т?

Робость, присущая совсем молодому и неопытному воспитателю, все-таки остановила ее, не дала избить меня по-настоящему, как это делали, например, физкультурник Горохов и завуч Гнущенко. Учительница вцепилась мне в плечи острыми, как у ведьмы, коготками, к стала трясти, гнусаво выпевая: «Усы-но-вя-ат? Усы-но-вя-ат?!» Класс с восторгом наблюдал экзекуцию. Наконец я не вытерпел и крикнул:

— Дура!

— Ах ты паршивый, мерзкий урод! Да ты не то что на семью, ты на жизнь не имеешь права!

Меня как будто хлестнули ремнем по сердцу: «Не имеешь права!» Как же это? Почему?! Не помня себя от бешенства, я зажмурился, оскалился и издал дикий вопль, особенно рассмешивший всех. Класс взорвался криками ликования, а учительский прихвостень Бережков взвыл:

— Ну вылитая свинья Гаргара!

Все подхватили:

— Похвиснев — свинья!

— Гаргара ты наша, хрюкни!

Сжав кулаки, я бросился на Бережкова:

— Убью, пашкуда!

Вспыхнула зверская детдомовская драка. Учительница вскочила на стул и заголосила:

— Де-фек-тивные-е! Мазурики чертовы! Урки потенциальные-е!

Били меня крепко и даже, кажется, ногами, но я не сдавался. Спасибо Котьке — он догадался опрокинуть на дерущихся парту. К тому времени я уже потерял сознание.

…Провал. Мрак, словно под крылом птицы. Она несет меня, слепого и беспомощного, неизвестно куда. Я сплю, зарывшись в птичий пух, и слышу во сне флейту…

…И только что землю родную завидит во мраке ночном, опять его сердце трепещет… и очи пылают огнем…

Из больницы я уже не вернулся в детдом — Дзанни усыновил меня.

Ах, проспект Чернышевского! Любимое место мое в этом городе да и во всем мире, пожалуй. Дзанни до сих пор живет в нашей старой квартире, в том самом доме на теневой стороне, где полуподвальный магазинчик «Канцелярские товары». Прогуливаясь по бульвару, можно легко отыскать наши два окна узкое прямоугольное и полукруглое, над аркой.

По вечерам здесь, в подворотне, можно встретить пугливого пьяного или девицу с наивно-бессмысленным личиком начинающей проститутки. Во дворе стоят всегда переполненные мусорные баки, навечно притулился у стены ржавый «Запорожец» без колес, и тянет из подъезда сыростью и кошками…

Ларчик с драгоценностями — вот что напоминала квартира Дзанни. Она была двухэтажная, оклеенная шелковистыми обоями и наполненная удивительными предметами. Чучело орла служило хозяину вешалкой: на голову он нахлобучивал шляпу, на лапы вешал пальто, а в клюв всовывал зонтик. Возле огромного зеркала стоял футляр от виолончели — в нем хранились старые журналы и жила мышь. Под потолком висели колокольцы, издававшие сами по себе чудесный звон — тоненький такой, веселый… Тут все было волшебное, ласковое, уютное — и диван, покрытый мягкой белой шкурой, и полосатые, как зебра, драпировки, и афиши, и веера, приятно пахнущие чем-то заморским, и портреты, и книги, и рояль, по сравнению с которым наш, детдомовский казался замухрышкой и босяком.

…Я вижу себя мальчиком с забинтованной головой в новом, подаренном Дзанни костюме. Мальчик, оробев среди невиданной роскоши и все еще не веря в чудо, вдруг и навсегда осознает, что этот мир — его мир. Ему кажется, что когда-то, до рождения, он уже жил среди красивых вещей, умных книг и прекрасной музыки. Это открытие наполняет его счастливой гордостью, и он чувствует себя принцем, вернувшимся домой после долгих лет скитаний…

Дзанни жил один. Я не смел спросить, почему у него никого нет, и неведение это питало мои фантазии. Он играл в них то роль несчастного отца, чей сын убит на дуэли, то еще более несчастного мужа, чья молодая красавица-жена скоропостижно скончалась от насморка.

Первые недели нашей новой жизни Дзанни словно бы забыл о флейте, предоставив мне полную свободу. Я не преминул бы воспользоваться ею, не случись со мной странной перемены. Сердце мое, озлобленное, черствое маленькое сердчишко, не могло простодушно радоваться ничему. Ядовитое подозрение, что на самом деле я ни на что «не имею права», мешало этому. С другой стороны, я был уверен, что я «имею право». Как быть? И я решил, что даром есть хлеб Дзанни не стану, и придумал, как отплатить за его доброту, — взялся вести домашнее хозяйство, довольно, признаться, запущенное.

Юродская, злая, мелочная мыслишка! За ней ведь ничего не стояло, кроме намного желания, чтобы Дзанни не просто по-доброму относился ко мне, а еще и прощения попросил… за все — за то, что мать меня бросила; за колотушки детдомовские; за голодуху; за тараканов в столовском борще; за то, что я был «урод», «идиот», «дефективный», «олигофрен».

…Злая, поганая моя душонка, и заглядывать в нее то же, что в помойную яму, — а ничего не поделаешь. Уж каков есть. Принц-страдалец…

К приходу Дзанни его высочество стирало белье, мыло полы и даже готовило обеды по рецептам детдомовской кухни: тушеная капуста, а к ней котлеты или сосиски.

Деньги, что Дзанни давал на кино и на мороженое, я откладывал. Была у меня давно, еще с детдома мечта — поесть сала. Унылыми зимними вечерами мы с Котькой представляли, как едим розовые, нежные ломтики с черным хлебом. Я нарочно не говорил ничего Дзанни — хотелось самому, тайно купить огромный кус и съесть его на пару с Котькой. Ан не вышло! Когда я его наконец купил и нес домой, ко мне привязались двое пацанов, отняли авоську и сдачу двадцать копеек. Горевал я, помню, долго, а потом понял, что не судьба, и про сало забыл…

Понемногу Дзанни начал заниматься со мной музыкой: показывал ноты, учил играть на рояле. Вот как началась настоящая-то музыка, и я стал себя совсем не узнавать. Прошлое вспоминалось не то чтобы реже, но без боли, а сам я теперь плохо отличая сон от яви. Это все музыка виновата и Дзанни. Он ведь как замечательно играл — не мне чета! Был он «слухач», импровизатор, любил играть без нот, и инструмент отзывался на малейшее движение его души то пением, то плачем, то веселым разговором. А я рояля первое время боялся. Флейта была мне подруга, рояль — строгий пожилой учитель. И что-то в нем было жуткое, особенно когда под рукою Дзанни вовсю гудели басовые аккорды, словно тяжкий голос Вия: «Оттяните мне ве-е-ки-и-и!»…

…Как я любил залезать с ногами на диван и, слушая игру Дзанни, рассматривать какую-нибудь старинную, толстую книгу. Какое это было счастье: медленно переворачивать под музыку закрытые папиросной бумагой картинки, на которых улыбались красавицы в мудреных париках и кавалеры в кафтанах салютовали друг другу шпагами…

А как я бывал счастлив, когда Дзанни хвалил меня! И ничего-то мне больше не надо было, только бы услышать: «Сегодня ты играл сносно». Я казался сам себе прекрасен и жаждал играть еще и еще, и думать не думая о том, что «не имею права». Еще как имею!

Вообще же перепады настроений Дзанни были непредсказуемы: то молчалив и грустен, то говорлив и беззаботно-весел, то вдруг высокомерен и язвителен. Не угадаешь, каков он будет через минуту, через час, завтра. Одной из привлекательнейших его особенностей была загадочность.

Моим любимым занятием было незаметно наблюдать за ним. Я глаз не мог оторвать от этого лица — бледного, узкого, будто вырезанного из бумаги. Все черты его были как-то особенно, артистически преувеличены, заострены, и волосы вились ненатурально-красивыми кольцами.

Одно время я даже считал, что Дзанни, покорив пространство и время, прибыл к нам из древних эпох. На эту мысль навели странные предметы, которые я нашел во время уборки у него в комнате: маленький серебряный жук-скарабей, книга с золотыми письменами и крохотное черное распятие. Предметы эти были ничем иным, как атрибутами его тайной власти над силами природы и, может быть, даже над самой Смертью!

Мучивший меня вопрос — будет Дзанни когда-нибудь бить меня или нет исчез, когда я осознал, что существо, близкое Богу, не может ударить какого-то хилого мальчишку.

Так постепенно моя детдомовская озлобленность отступила, новые впечатления загоняли ее в глубь души. Я занимался музыкой и беспрестанно разгадывал загадки, связанные с Дзанни. Сколько ему было лет? Тридцать, сорок, шестьдесят? Я не знал. Люди, приходившие к нам в гости, все, независимо от возраста и положения, побаивались его.

С гостями была связана еще одна странность Дзанни — он любил ночные посиделки. Мне казалось, что он нервничает, когда нет желающих пить с ним чай ночью. Кто эти гости, ему было безразлично. Сиживал у нас и заезжий укротитель блох из города Пфаффеля, и пенсионер-алкоголик, и сантехник, и бывший тенор — знаменитый Радамес, и дворник из соседнего дома, и лауреат Государственной премии в области физической химии, и личность без определенных занятий, которая терлась спиной о стену и разглагольствовала о культуре… Со всеми ними Дзанни обращался вольно, и казалось, что в его власти распоряжаться этими людьми, как своими вещами.

Я всегда играл гостям на флейте, для чего Дзанни будил меня в любое время ночи. Я играл, гости внимали, а Дзанни после говорил им не без гордости: «Мой сын далеко пойдет. Его выбрал Бог!»

Сын… Господи, да после этого я бы умер ради него не задумываясь! И если бы родная мать вдруг объявилась и захотела взять меня к себе, я бы ни за что не пошел! Я любил Дзанни.

Правда, отцом его называть я все-таки не мог, а он и не настаивал. Я звал его просто — Дзанни, в редких случаях — Николай Козимович. Отчество мне не нравилось — казалось комическим, несолидным. Позже выяснилось, что он — итальянец, и все его предки тоже итальянцы, цирковые артисты. Их портреты висели в комнате Дзанни на стене от потолка до пола. Иконостас этот служил воспитательным целям: когда впоследствии я проявлял строптивость и лень в учении, например, не мог сделать шпагат с первого раза и сорок флик-фляков на месте, Дзанни брезгливо брал меня за ухо, подводил к одному из предков и, стуча в него пальцем, кричал:

— Джузеппе Америгович никогда себе подобного не позволял!

Или:

— Вильгельмина Орациевна сгорела бы со стыда на твоем месте!

Но кошмаром моего детства был родоначальник славной династии, чревовещатель Дионисий Наталиевич, судя по портретам, пренеприятный тип: маленький, почти карлик, с длиннющими тараканьими усами, в полосатом костюме со звездой. Часто, часто в моих снах я видел Дионисия Наталиевича, заносящего надо мной хлыст, и просыпался в слезах…

Прошел год нашей жизни, и однажды Дзанни объявил, что у него есть родная дочка, Машетта. Я почувствовал страх и обиду: какая-то девчонка могла «отбить» у меня Дзанни. Она была родная, а родных детей любят больше. Верно, Дзанни стосковался по ней и… Как бы мне снова не попасть в детдом! Туча мелких, злых, мстительных мыслишек заморочила мне голову: то я хотел бежать, то мечтал умереть понарошку, и чтобы Дзанни рыдал над гробом, а я бы вдруг восстал, произнес что-нибудь величественное и… все кончилось бы хорошо.

Машетта жила в круглосуточном детском саду и у какой-то старушки, кажется, дальней родственницы Дзанни. Однажды мы ее навестили.

Старуха, не впустив Дзанни в квартиру, вынесла на площадку очень маленькую его копию: те же глаза, те же вьющиеся волосы и надменный вид, что страшно рассмешило меня.

Девочке жилось, видимо, несладко: пальтецо на ней было засаленное, грубо заплатанное, капор бывший бабкин, судя по фасону, времен «Пиковой дамы».

Двумя прорезавшимися зубами Машетта грызла какую-то подозрительную баранку. Когда Дзанни взял ее на руки, она заверещала, будто ее собирались бить, и стукнула его по носу. Пока мы спускались по лестнице в садик, бабка визжала нам вслед:

— Иди, иди, папаша! Вот помру назло, назло тебе помру! Посмотрим, что ты тогда закукуешь!

Девочку последнее слово очень развеселило. Она подпрыгнула на руках у Дзанни и сказала:

— Ку-ку! Ку-ку!

Я почувствовал, что он расстроился, и жалко стало девчонку. Такая старушенция вполне могла уморить ее голодом.

Когда в садике стало темно, и Машетка вся вывалялась в песке, а мы промокли от дождя, я сказал Дзанни:

— Давайте возьмем ее насовсем.

Он ничего не ответил, только погладил меня по голове. Домой мы вернулись втроем.

Хлопот мне прибавилось, но я управлялся со всем: и за молоком бегал, и стирал, и играл с Машеткой. Я ее сразу полюбил и даже стал меньше скучать по Котьке Вербицкому — времени не хватало. В три года Машетта уже умела танцевать польку и играть на губной гармошке «О соле мио…» Втайне я гордился девочкой и немного — собой, считая, что успешно заменил ей и отца, и мать. Я уже совсем было вошел во вкус родителя, но однажды, когда Машетта спала, Дзанни вызвал меня в свою комнату и, поставив у портрета ненавистного Дионисия Наталиевича, вкрадчиво сказал:

— Ай-люли, малина. Вы посмотрите на него! Какой хороший мальчик! Ты упрек всем остальным мальчикам, а также девочкам. Вероятно, ты хочешь стать домработницей? Почтенная карьера. Редкая профессия.

— Так ведь Машетта же… ребенок же… Она умная, вы не смотрите, что она еле говорит. Вас дома никогда нету… Супруги у вас тоже нету… Можно няньку, конечно, нанять, но дорого. А у вас оклад сами знаете какой… — начал канючить я.

Дзанни вдруг припер меня к портрету Дионисия Наталиевича, тряхнул за плечи и взвизгнул:

— Супруга — пошлое, мещанское слово!

— Ну уж и мещанское, — не сдавался я. — Так все кругом говорят: «Моя супруга…»

— Так говорят лжеинтеллигенты! — закричал Дзанни. — Я запрещаю тебе употреблять это и подобные ему словечки! Видно, слишком часто ты стоишь в очередях за капустой — там еще не такое услышишь! Я запрещаю тебе заниматься хозяйством, запрещаю сновать между кухней и детской! Машетта не умрет без твоих обедов. Скорее даже наоборот — здоровее будет. Отныне ты займешься своим прямым делом. До сих пор я тебя щадил.

Показалось, что в спину мне грозно задышал Дионисий. Я стал рыдать, а Дзанни мгновенно повеселел, сел за рояль и начал с аффектацией играть «Ты забыл свой дом родной…» Я знал, что это означает. Я помнил свой долг всегда. Никакие рыдания не могли помешать мне. Всхлипывая, я взял с полки флейту и начал вторить ему.

…Вновь провал. Вновь несет меня в неизвестность огромная птичка и качает, и баюкает, и говорит сказки, и песни поет, но я не сплю. Верно, это кончается мое детство…

Мелькание дней. Унылое однообразие учебы. Школа акробатики, ужасная, мучительная школа. Кульбиты, курбеты, шпагаты, стойки на руках, на голове. Прыжки, прыжки, прыжки… И боль в суставах, а ночью — ощущение тела, избитого железными палками. Слезы бессилия…

Теперь я вставал в шесть часов утра, независимо от того, играл или не играл на флейте ночным гостям. До завтрака делал двести приседаний, двести прыжков и балетный экзерсис перед большим зеркалом. Дионисий Наталиевич вкупе со всеми родственниками взирал на жалкие мои потуги с отвращением. Я очень понимал его, будучи совершенно уверен в нелепости всех этих занятий. Но разве мог я спорить с Дзанни, разве мог ослушаться его? Он же с непонятным, пугающим упорством заставлял меня делать из своего тела черт знает что.

Я боялся спросить, зачем вся эта мука будущему клоуну-флейтисту. Зачем мне идеально вытянутый подъем ноги, зачем осанка тореадора и умение высоко прыгать? Я ничего не понимал, но при этом был уверен, что Дзанни имеет на меня право — на жизнь мою и на мою смерть. Если бы он, подобно легендарному Феджину, учил меня воровать, я стал бы прекрасным вором.

…Цирк-цвирк!.. Цирк-цвирк…

…А странно все-таки представить, что пройдет время и ничего не будет: ни дома нашего, ни нас самих, ни памяти о нас. Еще горше, если кто-то все же вспомнит и подумает с недоумением: «Для чего жили эти люди?» Вот один из тех вопросов, которые не имеют ответа, вследствие чего называются банальными и пошлыми! Но все же, все же — для чего живет человек? И есть ли логика в том, что называется судьбою? Кабы она была, эта логика, разве таким был бы мир? И разве правила бы им разнузданная глупость?

— …Ка-ру-зо-о-о!!!

Это Дзанни кричит на весь цирк, призывая зрителей восхищаться пением свиньи Гаргары. Она реагирует на комплимент самым подлым образом — дает петуха. Всеобщий смех.

— Какая мерзость! Вон с арены!

Ах, не надо было ничего этого — ни упоминания великого имени, ни вообще пения, потому что случился скандал. Присутствовал в тот вечер на представлении один важный работник какого-то аппарата, «слуга народа» со стажем. Всем хороший работник, но глуховатый. Вместо «Карузо» он услышал «кукуруза». Таким образом, реплика Дзанни приобрела вредный политический смысл: «Кукуруза! Какая мерзость! Вон с арены!»

Арену действительно вскорости пришлось покинуть — Дзанни из цирка выгнали. Требовали наказать и свинью, но она отделалась только выговором и была отдана «на перековку» дрессировщику Ваньке Метелкину. У него Гаргара через месяц совершенно потеряла дар речи — Ванька считал, что языком трепать даже для человека лишнее, не то что для свиньи. Умерла Гаргара в городе Париже после представления, в котором зажигательно отплясывала трепак а ля русс с кордебалетом лошадок Пржевальского.

Милая Гаргара… Она была нашей кормилицей, делая успех Дзанни. Без нее он стал просто коверным клоуном, уже немолодым и порядком надоевшим своими старомодными репризами на темы всеобщего разоружения и отдельных нетипичных беспорядков в нашей легкой промышленности.

Как легко мне сейчас вспоминать об этом! А тогда я всерьез думал, что жить мне незачем, потому как Дзанни, великий Дзанни стал игрушкой чьей-то тупой воли и сделался безработным. Да, безработным в нашей стране! Мне было мучительно стыдно за него, за то, что он не вписывается в общую радостную картину нашей жизни. И хотя я знал, что Дзанни не виноват, мне все равно хотелось обвинить во всем именно его. В школе мы учили, что в споре с отдельной личностью коллектив всегда прав. Дзанни был личностью, а «слуга народа» олицетворял некий абстрактный могучий коллектив.

Самое неприятное в положении безработного не отсутствие денег всегда можно достать пятьдесят копеек в день на еду. Самое неприятное чувство унижения, которое доставляет общение с людьми. Сколько же их перебывало в нашем доме! Чаще всего приходили покупатели — Дзанни продавал вещи, чтобы прокормить нас с Машеттой. Приходили, рыскали глазами по комнатам и забирали все, что понравится: янтарные шахматы, вазу, жука-скарабея, люстру, черное распятие, книгу с золотыми письменами и даже вешалку-орла.

Приходил милиционер, обеспокоенный анонимным сигналом, что, мол, живут неработающие элементы, — суровый такой милиционер, в новеньких сапогах. Он долго кричал на Дзанни, а ушел, унеся с собой брелок для ключей в виде черепа с костями, пригрозив, «если что не того», товарищеским судом и выселением из города.

Приходили дамы из детской комиссии, требовали, чтобы Дзанни отдал нас с Машеттой в детдом, а сам шел «трудоустраиваться на завод». Покинули они нас, весьма довольные, унеся сахарницу кузнецовского фарфора и старинный медный тазик для бритья.

Картина этой жизни была бы совсем беспросветной, если бы не забрела к нам однажды бывшая опереточная актриса, комическая старуха, одинокая и нищая до крайности. Забрела случайно и осталась навсегда нянькой у Машетты. Золото-старуха: от денег отказалась наотрез. Одна беда — втихую пила горькую, но что уж поделаешь…

Зима в тот год стояла злющая, и отопление во всем доме отключили. Каждый вечер мы с Дзанни притаскивали с помойки ящики — топить печку. Уроки я делал, закутавшись в два одеяла; Машетта спала в ванной — там было чуточку теплее; а Дзанни, смахивающий в своей облезлой шубе на суриковского Меньшикова, вырезал из цветной бумаги игрушки на елку — их охотно раскупали к Новому году.

Это ежевечернее вырезание игрушек было не просто иллюзией деятельности и способом хоть сколько-нибудь заработать — о нет! Дзанни устроил из своего несчастья спектакль и играл в нем все роли: когда стриг из бумаги зайцев — играл нищего непонятого гения; когда продавал их в подворотнях близ метро — играл блаженного деревенского умельца, для которого рубль — невиданные деньги; когда приносил домой хлеб и молоко разыгрывал нечто совсем уже диккенсовское, веселую неунывающую бедность…

И чем лучше он играл, тем больше я жалел его. Так жалеют увечное изваяние бога, который, несмотря на отсутствие у него носа, тщится выглядеть величественным. Я открыл, что Дзанни не бог, и полюбил его еще больше.

Прежние гости не ходили к нам — их нечем было угощать. Тогда Дзанни привел с улицы старика Тартарова, мерзавца и алкоголика. Был он в прошлом завкадрами, хоть и попович, о чем сообщил сразу же, как вошел к нам в дом. Бутылку Тартаров приносил с собой уже початую, жадно высасывал водку до последней капли, облизывал горлышко и начинал откровенничать о том, как во всем шел наперекор родителю, фамилию Аллилуев сменил на Тартаров и в конце концов упек батяньку куда надо, а рясу порезал на тряпки и отдал в клуб мыть пол.

Кроме попа, он ненавидел еще… Шаляпина. Иногда даже непонятно было, кого больше. Шаляпина Тартаров призывал повесить на фонаре, поскольку он был повинен в падении общественного патриотизма, в мещанстве и в отсутствии приличной колбасы.

…Это были безобразные, срамные ночи. Я задыхался от ненависти к Тартарову — он был живым воплощением гнуси и позорной тенью нашей жизни.

Дзанни нарочно привел его, чтобы юродствовать перед самым ничтожным из ничтожных. Он слушал Тартарова прямо-таки со сладострастием, прищурив глаза, улыбаясь, как будда. Он заставлял меня играть этому подонку на флейте, и я играл. Он заставлял повторять удавшиеся пассажи — я повторял. Он требовал, чтобы я кланялся «зрителям» — и я шаркал ножкой.

«Гляди, Тартаров, вот артист тебе служит! — вопил, нет, визжал Дзанни. — Это ведь пра-а-вильно, Тартаров, что он — ТЕБЕ служит! Ты ведь хозяин, Тартаров?»

Тартаров рыгал и кивал утвердительно: да, мол, я — хозяин и никто более — ни бог, ни царь и ни герой!

Оскорбленным я себя не чувствовал, зная подоплеку происходящего: это был спектакль, и я вместе с Дзанни играл в нем роль. Всякий артист поймет меня.

…Интересно, больно мрамору, когда по нему бьют резцом? Что чувствует камень? Верно, воет, страдалец:

— О-о-о-о-о-о-а-а-а-а!

Потом молчит. Во всяком деле нужно терпение…

Я притерпелся к странной своей маске, я начал понимать прелесть юродства, затуманивавшего мозг, как наркотик. И первый восторг артиста, опьянение своею, пусть мимолетной, властью над флейтой я испытал именно тогда, перед храпевшим Тартаровым. Почему — не знаю. Этого никому знать не дано.

Все кончилось, когда Дзанни начал придумывать, для себя новый номер. Тартаров исчез навсегда. Теперь Дзанни, запершись в своей, комнате, играл на гитаре.

…Тарантелла. Ритмичное цоканье копыт нарядного ослика. Виноград, корзины с виноградом. И толпа черноглазых девушек. И звон тамбуринов, украшенных пестрыми ленточками.

Наша нищая жизнь текла и текла дальше. Играла гитара, пела флейта, звенел маленький Машеттин тамбурин, и хриплое сопрано няньки часто и невпопад пело: «Я вас не зна-ал, но я стра-а-дал по ва-шей ви-не…»

Ночами бодрствующий Дзанни сидел за швейной машинкой: строчил, обрезал, снова строчил — шил для нас с Машеттой одежду из зеленой плюшевой портьеры. Помню, мы долго щеголяли в диких туалетах: Машетта в пелерине, я в рединготе.

…Машетта в пелерине с игрушечным тамбурином в руке пляшет перед домом тарантеллу. Подвыпившая нянька, вспомнив традиции бродячего цирка, взимает плату со старушек-зрительниц. Скандал, милиция, покаянная речь няньки, снова милиция, раболепность Дзанни перед представителем власти, дома — наказание Машетты ремнем, рев и общее примирение — жидкий чай с сухарями около печки….

Птичья жизнь… Чирик-чик-чик… цвирк-цвирк-цвирк… Цирк!

Номер был готов, не никому не нужен. Зловещее реноме врага кукурузы, казалось, навсегда закрыло перед Дзанни двери всех цирков и всех управлений культуры. Уже «слуга народа» умер, а реноме осталось. И если бы не резиновый король…

Однажды Дзанни взял нас с собой днем, ничего не объясняя. Мы пришли к дому, возле которого дежурил милиционер. Дзанни велел нам ждать на противоположной стороне улицы, а сам остался у подъезда.

Мы с Машеттой успели замерзнуть, и она стала хныкать, когда из подъезда вышел, нет, выкатился человек, похожий на перетянутую веревочкой толстую колбасу. Машетта засмеялась и дернула меня за руку: «Сережка, смотри, дядька из резины! Резиновый король!..»

Вдруг Дзанни выскочил из-за фонаря и… побежал рядом с незнакомцем, суетливо побежал, согнувшись, приподнимая на ходу свою осеннюю шапчонку. Резиновый король шел, не останавливаясь, чуть ли не наступая на Дзанни. Но тот все же преградил ему дорогу и быстро-быстро стал жестикулировать, кивая в нашу сторону. Резиновый король нехотя взглянул, куда его просили, и сразу же отвернулся. Дзанни моментально просунул свою цепкую руку под руку короля и уже уверенно пошел рядом с ним, не оглядываясь.

Я за время безработицы Дзанни ко всему привык, но эта сцена поразила меня так, что на миг остановилось сердце. Позор был безмерен. Как жить теперь, я не знал. Силы мои кончились. Придя домой, я лег на кровать лицом к стене и лежал, как мертвый, долго-долго…

Я не услышал, как пришел домой веселый Дзанни, не почувствовал чудного запаха яблочного пирога, который пекла нянька, не заметил, как Машетта вытащила из-под меня одеяло. Я словно ослеп я оглох.

Лечение от этой болезни было неожиданное и жесткое. Дзанни ночью поднял меня с кровати, пришел в свой кабинет и заставил делать флик-фляки, пока я не упал. Я лежал, уткнувшись новом в лысый коврик, и стонал от оскорблении. За что мучает меня этот человек? Чего он хочет? Разве я не слушаюсь его во всем, как пес?!

Я стонал, а он ходил вокруг меня, приговаривая:

— Разлюли-малина! Мио каро бамбино, запомни, ты — артист, ты циркач. Жизнь тебя ждет не сахарная, ой не сахарная… Только ровное веселие души поможет снести ее удары. Ты понял меня? А веселие души исключает всяческие сантименты!

Он откусил яблочного пирога, глотнул чаю и продолжил:

— Веселие души наступит, когда ты сможешь укрощать все ее необузданные порывы, иногда разуму твоему покорятся и стыд, и бешенство, и любовь, и даже великое горе.

— Мне… вас… жалко… — прорыдал я.

— Это плохо, Сережа! — огорченно воскликнул Дзанни. — Очень, очень плохо! Мне не нравится твоя оголтелая серьезность в житейских вопросах. И чувствительность твоя меня крайне настораживает — истериков и психопатов я терпеть не могу.

— Машетту жа-алко! — не сдавался я. — Она маленькая, а нянька пьет, а вы ноль внимания…

— Что Машетта? Она — Дзанни, следовательно, не пропадет. Разве об этом ты должен сейчас думать?

— О чем хочу, о том и думаю! — огрызнулся я.

— Отлично! — повеселел Дзанни. — Ах ты, мерзкий мальчишка, я же с тебя семь шкур спущу! Я из тебя веревки вить буду!

— А ну-ка, попробуйте!

— Прекрасно! — рассмеялся Дзанни. — Это прекрасно! У тебя есть чувство партнера! Ты сейчас должен ненавидеть меня и твердить…

— Я вам всем еще покажу!

— Именно, именно. Если бы ты знал, сколько раз в своей жизни я произносил эту фразу — не сосчитать. Я вам всем еще покажу!!!

Он гневался на весь мир, он задирал Вселенную, этот маленький немолодой клоун. Лицо его вдруг содрогнулось и медленно поползло всей кожей вниз, словно отдирая себя от черепа.

Я закричал, не в силах видеть эту отвратительную пантомиму. Но Дзанни оглох. Он стоял недвижим, и лицо его все шевелилось, а глаза были слепые от ненависти.

Боже мой, все слова об укрощении чувств были не более, чем пустышкой, бутафорией! И никакого веселия в его душе не было, а был больной стыд и усталость, усталость, усталость.

Когда я понял это, мне захотелось уйти, убежать, потому что взрослый мир ужаснул меня: он обернулся вонючей, визжащей, ухмыляющейся гадиной, и самое-то страшное — небезразличной ко мне, мальчишке…

…Да, мироздание закручивалось вихрем, и я был в центре его. Я летел, воя по-щенячьи, и знал, куда лечу: сквозь цветовой разброд и визг проступала знакомая панорама цирка с желтым безнадежным кругом арены, с повисшим над ней разухабистым оркестриком. Зрители — поодиночке, группами, толпами — выскакивают на арену…

…И выкрикивали непонятные слова; и громко пели; и хохотали; и плакали; и рвали на себе волосы; и плясали; и кто-то за кем-то гнался; и кто-то ударял кого-то бутафорским кинжалом между лопаток, отчего происходила настоящая смерть; и несли гробы через эту сумасшедшую толпу; и милиционеры взимали с покойников штрафы за нарушение движения; и покойники недовольно платили, приподнимаясь с жестких подушек и роняя восковые цветы на головы живых; и кто-то здесь же пожирал макароны из бездонной облупленной кастрюли; и кто-то под шумок воровал из сумочек и карманов…

Тут были и Котька Вербицкий, и старик Тартаров, и Резиновый король, и Машетта, и воспитательница из детдома, и Ванька Метелкин в обнимку с Гаргарой, и все наши ночные гости, и даже моя мать — женщина с лицом тусклым, как немытое стекло.

И мне было уготовано жить среди этих людей, но я, не хотел, я боялся. Я задыхался от грядки, от духоты, от случайных прикосновений тысяч рук, от дыхания ртов…

…Не слышно на нем капитана, не видно матросов на нем…

Я начал медленно, тяжело падать, когда цепкие птичьи лапы подхватили меня. Мы взмыли ввысь — я и Дзанни. Толпа скоро пропала совсем, стало тихо, и вдруг слабо забормотала флейта: «Вуаля! Вуаля! Вуаля-ля-ля!»

— Вуаля, — повторил я, изо всех сил обнимая Дзанни. — Не бросайте меня! Я вас во всем всегда слушаться буду! Только не бросайте, а то я без вас помру!

Улыбка промелькнула на лице Дзанни мгновенно, как тень летучей мыши. Он кивнул мне: не бойся, мальчик, не бойся, я с тобой. Вуаля!..

Судьба. Фатум. Рок.

Нет, не рок, а р-р-рок. Грохот литавр, лязганье кровельного железа, сотрясение небесных сфер: р-р-р-рок!

Суждено мне было к пятнадцати годам перемениться до неузнаваемости. Возраст Керубино: пропала щербатость, и вся внешность приобрела смазливую, хотя и полудетскую еще, определенность. В обхождении с людьми я стал нахален, чему причиной был необыкновенный успех, сопутствовавший началу моей артистической карьеры…

Мотофозо, или Человек-кукла

Плакат — яркий такой, изображающий куклу Пьеро в угловатой позе рядом с чудесной маленькой девочкой. Этой куклой был я, а девочкой — семилетняя Машетта.

Сюжет номера был наивен и прост. Добрый волшебник (Дзанни) дарил девочке куклу Пьеро. Девочка роняла куклу на пол, заставляла принимать нелепые позы, катала, учила разговаривать, а в конце танцевала с ней старинный менуэт.

Себя со стороны я видеть не мог, поэтому особенно хорошо запомнил Машетту. Она была в газовом платье нежно-розового оттенка, в кружевном капоре и перчатках-митенках.

О, она уже тогда была чудесной актрисой! Никакой робости, никакого жеманства. Каждый жест поражал естественностью и врожденным изяществом. Гипнотический взгляд Дзанни совершенно на нее не действовал, она как бы игнорировала его, свободно ведя свою роль. И все это в семь лет!

Ей дарили цветы, и она, милостиво улыбаясь, принимала подношения, а затем, подав мне маленькую гантированную ручку, царственно покидала арену.

Я всерьез завидовал ее профессиональной выдержке, ее легкому, как щекотка, волнению перед каждым представлением — волнению, от которого лишь розовели щеки и ярче блестели сине-зеленые глаза. Она была Дзанни, и веселия души ей было не занимать!

А я был я. Всякий раз, когда лицо мое превращалось в белую бесстрастную маску Пьеро, я чувствовал страх.

…Да, страх гибели и восторг выталкивали меня на арену. Сердце мое то не билось вовсе, то билось с бешеной силой. Там, в центре желтого круга, я был уже не я, а существо, неподвластное законам земного мира, загадочное и величественное…

«Юный С.Похвиснев достойно и талантливо изобразил одного из популярных персонажей», «Похвиснев: мальчик-каучук», «Необыкновенная творческая зрелость», «За ним — будущее цирка»…

Цирк наш, между прочим, был маленький, бедный, даже нищий. Работали в здании бывшей церкви, где до этого много лет хранились овощи. Теперь вокруг крохотной арены громоздилось несколько рядов облезлых скрипучих кресел, и запах зверья смешивался с неистребимым запахом гнилой картошки. Сюда привела Дзанни судьба в лице Резинового короля. Здесь начали выступать и мы с Машеттой, начали зарабатывать деньги, в которых по-прежнему была нужда.

Я убеждал себя, что помогаю Дзанни кормить семью, но на самом деле имел своей целью одну лишь славу со всеми присущими ей трескучими дешевыми атрибутами: с газетными рецензиями, с шепотком поклонниц и телешумихой.

Этого взбесившегося тщеславия я не смог скрыть от Дзанни, как ни старался. Он без труда угадывал мои желания. Чувство полной своей беззащитности перед ним, раздетости душевной несказанно меня раздражало. Отношения наши сделались однообразны: Дзанни неизменно был иронически-добродушен, я — обидчив и дерзок.

— О-о, — говорил Дзанни, — ты действительно очень популярен среди определенной части населения, о-о-очень. Сегодня утром в трамвае о тебе калякали две нимфетки лет двенадцати: «Похвиснев — это душка! Ему так идет пышный воротник-жабо!» — «Очарова-а-шка! И шапочка какая миленькая, из атласа!» Ты знаешь, мио каро, я заметил, что у одной из нимфеток на чулке дырка.

По точным расчетам Дзанни, эта дырка (которой, может, и не было на самом деле) должна была взбесить меня больше всего. Я рычал в ответ что-то неразборчивое, но до крайности наглое. Дзанни же, словно не слыша моих «реплик», продолжал с ажитацией:

— Сегодня ты был неподражаем. Ты вышел кланяться с ужимками провинциального шулера, которого еще ни разу не били.

Дзанни постоянно давал мне понять, что я смешон и что есть некое тайное знание, недоступное никому, кроме него, и позволяющее обесценивать все в этом мире и славу в том числе.

А я и сам знал, что страсть моя недолговечна и что, стоит сменить белую маску Пьеро на другую, настанет иная жизнь. Однако терпеть насмешки Дзанни мне было тяжело.

Он мог в присутствии всех артистов вдруг шутливо ударить меня хлопушкой по косу. Мог незаметно прицепить к воротнику какой-нибудь дурацкий бантик или же ловко связать сзади длинные рукава моего костюма, чтобы он напоминал смирительную рубашку. Все эти клоунские глупости, творимые Дзанни после каждого выступления, сбрасывали меня с пьедестала успеха наземь. Артисты хохотали, хихикали, прыскали и ржали, радуясь тому, что этого «везучего паршивца», этого «выскочку» ставят на место. Я на артистов не обижался: их всех доедала моль бездарности. Цирк им опротивел, но они продолжали считать себя непризнанными гениями и показывали, кто как умел, что пребывают здесь временно, дожидаясь, но всей видимости, ангажемента в Нью-Йорке, Брюсселе или Риме.

Когда артисты не смеялись, то развлекались иначе — науськивали меня на Дзанни. Ох, как не любили его здесь! Верно, опасались и потому радовались любому поводу позлословить. Особенно усердствовал эквилибрист на катушках Семен Шишляев, почти не знакомый с Дзанни. Именно Шишляев поведал мне, что Дзанни: «вонючий итальяшка», «поганенький авантюрист», «маразматик», «муха навозная». Этот Шишляев находил, видимо, утонченное удовольствие в том, чтобы провоцировать меня на драку с учителем. «Дай ему в морду, чтоб знал!».

Шишляев был сволочь, но кем я-то был? А я был еще хуже, потому что выслушивал всю эту мерзость. Я продался Шишляеву за букет дешевых комплиментов и готов был терпеть все его излияния, только бы он не уставал хвалить меня. Кроме удовлетворения позорного тщеславия, я еще испытывал чувство странного злорадства, слушая гадости о Дзанни.

И ведь я любил его, и он меня, но между нами была война. Я пытался доказать свою независимость, он посмеивался — и только. Обидно!

Одна Машетта жила беззаботно. Я вообще лишь однажды видел ее плачущей, когда умерла наша нянька. Тогда же кончилось и детство Машетты: в десять лет она сделалась хозяйкой нашего дома, по-взрослому рассудительной и умелой. Она шила, готовила обеды, бегала в магазин и вообще рвалась руководить нами. Я эту игру принял сразу и покорно сносил все придирки, насмешки, замечания. Хуже было с Дзанни. Машетта не уставала выговаривать ему — за неумение тратить деньги, а он в ответ неизменно хватался за полотенце и устраивал маленькие экзекуции. Так и жили…

…Из-вест-ный всем я пти-це-лов…

Вчера ночью, до того, как случилась моя смерть, я играл вариации на тему арии Папагено из Моцарта. И ведь до чего странно, удивительно: с этой музыки все началось и ею же все кончилось.

…«Волшебную флейту» я полюбил во времена «Мотофозо». Ночные гости не переставали ходить к Дзанни, и, несмотря на затяжную войну с ним, я, как всегда, устраивал маленькие концерты.

Играл я отвратительно: мне мешал Дзанни. Вернее, я внушал себе, что он мешает, и нарочно уродовал мелодию. Тень Моцарта содрогалась, внимая тоскливому визгу моей флейты. Дзанни же только закатывал глаза от восторга, вздыхал и умолял всегда исполнять Моцарта именно так, «ибо манера сия весьма созвучна нашему бурному времени». Мне даже интересно было, когда он, наконец, не выдержит и выдерет меня — хотя бы полотенцем, как Машетту.

С холодной, садистской злобой решился я последовать одному из бредовых советов Семена Шишляева и спровоцировать Дзанни на то, чтобы он выгнал меня из дома. Для этой цели я позвал в гости… Котьку Вербицкого (впервые после нашей разлуки).

Честно сказать, я о нем давно и думать забыл — куда уж мне было вспоминать какого-то неопрятного, некрасивого детдомовца… А выбрал я его для осуществления своего плана, имея в виду именно детдомовскую оголтелость, необузданность, грубость. Почему-то я полагал, что Котька ничуть за это время не изменился и обязательно сотворит какое-нибудь безобразие в присутствии Дзанни. Ах, если б только мысль о мщении мной владела, я бы не вспоминал сейчас с таким стыдом ту историю. Но ведь, кроме мщения Дзанни, я хотел еще поразить Котьку своей шикарной жизнью, для чего нацепил дурацкий бант на шею, причесался, как приказчик, на пробор, развесил по комнатам афиши и купил к чаю торт и кусок сала.

Котька держался спокойно. Про афиши сказал: «Ничего себе», на сало не взглянул, а на светские мои вопросы относительно его будущего отвечал: «Там поглядим». Он вырос, огрубел еще больше и смотрел на всех нас снисходительно. Это разозлило меня, и я начал кривляться, актерствовать: прыгал, делал сальто, играл на флейте, заставлял (правда, тщетно) Машетту танцевать и под конец в полном отчаянии стал изображать свинью Гаргару хрюкал, ползал вокруг стола на четвереньках. Я делал это, ненавидя Котьку и еще больше Дзанни, который отлично видел и слышал все происходящее.

В момент апофеоза гнусного представления Котька собрался уходить и внезапно встал. Я же не успел подняться и остался стоять перед ним на четвереньках. Машетта захохотала. Я вскочил и бросился на нее с кулаками. Она увернулась и прыгнула в шкаф, запершись изнутри. А Котька ушел, вежливо попрощавшись. Тогда я начал колотить по шкафу и кричать, как дед Каширин: «Эх, вы-и-и-и!» Машетта страшно хохотала, а Дзанни преспокойно играл на рояле элегический вальс, и за это его хотелось убить…

А ночью пришли гости, вернее, гость, Шишляев — мой ужасный наперсник. Я дул во флейту, и она выла совсем страшно, дико. «Восхитительно!» — восклицал Дзанни. «О, йес, очень!» — мямлил Шишляев, с подобострастием глядя на него. Я дунул так, что закололо в ушах. «Нет, вы узнаете? спросил Дзанни. — Это Моцарт, ария Папагено». — «Точно», — кивнул Шишляев. Я снова дунул. «Впрочем, нет, это скорее Глюк», — сказал Дзанни. «Натуральный он», — выкатив глаза, поддакнул Шишляев. «А может, это „Наш паровоз, вперед лети“?» — предположил Дзанни. «О! Я то же самое хотел сказать!» — обрадовался Шишляев.

И я не выдержал и, крикнув: «Паскуда!», хватил Шишляева флейтой по ненавистной башке. Ночной концерт кончился позорно — Шишляев бежал, а я еще долго истерически плакал и требовал к себе жалости, и кричал, что все кругом подлецы и притворщики, и обвинял Дзанни в лицемерной дружбе с подонками… Я даже плюнул в него, правда, символически, и тут же со сладостным ужасом зажмурился, ожидая, наконец, побоев… Дрянь, распоясавшаяся дрянь. А Котьку жалко и стыдно за все.

…Из-вест-ный всем я пти-це-лов…

Было это в три часа ночи. Дзанни после скандала с Шишляевым велел мне одеться и взять с собой флейту. Мы пришли в цирк. Я ждал, что сейчас, здесь, на пустой арене он и расправится со мною за все, но вышло по-другому.

Дзанни посадил меня рядом с собой на барьер. Я осмелился взглянуть в лицо учителя, и оно меня несказанно удивило — ни гнева, ни усмешки, этой ласковой, пугающей усмешки. Лицо Дзанни было торжественно и печально.

— Что с вами? — вырвалось у меня.

— Друг мой, — промолвил он, — я вызвал тебя для того, чтобы открыть мой план в отношении твоей судьбы.

Я понурился. Он неожиданно погладил меня по голове и спросил:

— Как ты думаешь, к чему я готовлю тебя столько лет?

Я неловко пожал плечами.

— Наверно, я буду клоуном?

Он хитро покачал головой.

— «Человек без костей»?

Снова отрицательный кивок.

— «Человек-лягушка»?

Дзанни засмеялся. Я не знал, что думать, и робко предположил:

— «Человек без нервов»?

Он рассмеялся.

— Неужели антипод? — совсем угас я.

Антиподисты мне не нравились. Казалось унизительным ногами подбрасывать различные предметы. Это умел делать даже медведь.

— Мне кажется, я не ошибся, выбрав тебя, — задумчиво сказал Дзанни и встал. — Сейчас мы с тобой поднимемся наверх, под купол, и будем обозревать пустую церковь с высоты. Тебе нравится высота?

Высоты я боялся. Цирк сверху, с крошечной площадки, на которую мы взобрались, казался враждебным, как разверстая хищная пасть. Дзанни подвел меня к самому краю площадки. Я закричал и вцепился в него. Господи, неужели он хочет сбросить меня вниз?!

— Нет, друг мой, — успокоил учитель. — Я просто желаю, чтобы ты почувствовал, в какой стихии тебе придется жить.

— Ни за что! Лучше убейте! — заорал я, вырываясь. — Лучше антипод, лучше что угодно, хоть униформистом!

— Ага! Значит, ты согласен стать обыкновенной лицемерной знаменитостью, согласен жить среди презираемых тобою людей и пресмыкаться перед ними за их дрянные аплодисменты. Ты согласен жить, требуя какой-то свободы, а на самом деле бояться ее, как проказы. Ну что ж, желания твои сбудутся: ты станешь добропорядочным народным артистом, о котором после смерти никто не вспомнит. Ты пошляк, мио каро, и ты трус, мелкий и ничтожный.

— Но что же делать?!!

— Довериться мне.

Он тихонько потянул меня за руку, я вывернулся, сел на корточки и обхватил голову руками.

— У меня в глазах муть… все кружится…

— Это не аргументы, а смехи какие-то! — разгневался Дзанни и, схватив меня за плечи, подтолкнул к краю площадки.

Я дернулся, но Дзанни вдруг отпустил меня. В ужасе, как за спасательный круг, я ухватился за протянутую флейту.

— Играй! — крикнул Дзанни. — Играй гамму!

Дрожащие звуки легко и слабо, как пушинки, полетели в воздухе. Я играл и играл, пока Дзанни не шепнул мне:

— Вот он, смотри…

Я увидел тонкий серебристый луч, протянувшийся от моих ног надо всей ареной к далекому узенькому оконцу. Я опустил флейту. Луч не исчез, но задрожал. Я заиграл вновь — он замер.

Дзанни толкнул меня в спину:

— Иди вперед, мальчик! Не оглядывайся!

Я завороженно шагнул в пустоту. В тот миг черная птица из детских снов покинула меня — я выпал из-под ее крыла, родившись во второй раз под хриплые страшные заклинания Дзанни и веселую скороговорку флейты!

— …И-и-звест-ный все-ем я пти-це-ло-о-в…

* * *

Баста, баста! Это я остановил воспоминания, прогнал их. Развращенный лицедейством, я ловлю себя на том, что даже тайные мои мысли поверяю не себе самому, а каким-то неведомым зрителям. Что ж, да будет так. Переделать себя я не могу. Мой Пигмалион хорошо постарался. Итак-с, почтеннейшая публика, малиново-золотой занавес временно опускается. В антракте оркестр сыграет вам что-нибудь лирическое. Или нет, пусть выйдут слуги просцениума: две одинаковые маски, два Пьеро. Они появятся, щелкая семечки и продолжая начатый за сценой диалог.

1-й ПЬЕРО. …мемуары покойника?

2-й ПЬЕРО. Нет, это просто поток мыслей. Воспоминания, мысли, нюансы, понимаешь?

1-й ПЬЕРО. А почему он все время говорит, что уже умер?

2-й ПЬЕРО (раздраженно). Откуда я знаю! Может, он хочет быть естественным? В таком случае, он хочет невозможного.

1-й ПЬЕРО. Чем сидеть на кухне в зимней шапке, как идиот, взял бы да и записал мысли на бумагу, отнес бы в популярный журнал…

2-й ПЬЕРО. А я бы на месте главного редактора нипочем не напечатал! Во-первых, это дремучий лжеромантический бред, во-вторых, гнусный поклеп. У нас нету безработных! А насчет «слуги народа» — вообще свинство.

1-й ПЬЕРО. Действительно, чего на старика обижаться? Я лично никогда не обижаюсь.

2-й ПЬЕРО. Как, и у тебя были случаи?

1-й ПЬЕРО. Еще бы. Я как-то решил в Париж смотаться. И деньги были. Ну, пошел на комиссию. Там такая комиссия есть — отбирает, кого пустить за границу не стыдно.

2-й ПЬЕРО. Но ты чист перед любой комиссией! Что с тебя взять: у тебя даже начальное образование незаконченное!

1-й ПЬЕРО…В комиссии тоже старик председателем был. Ну, это, я тебе доложу, среди всех «слуг народа» — самый что ни на есть слуга! Прицепился он ко мне: зачем тебе в Париж да зачем, разве в любезном нашем отечестве уже смотреть нечего? Я бы ни за что не раскололся, да этот дед манерами меня взял, я с детства уважаю интеллигентное общество, а он мне руку подал и курить разрешил. Я и не сдержался. «Как, — говорю, — разве вы не знаете, зачем в Париж ездиют? А по всяким таким домам походить!» И подмигиваю дедуле.

2-й ПЬЕРО. Не пустили дурака. Так и надо — чтобы не позорил отечество.

1-й ПЬЕРО. Ты сам дурак! Меня из-за валюты не пустили. Старик по секрету признался: не хватает валюты. Один наш дорвался до одного парижского домика, а расплатиться — не хватило. Ну и скандал. Так что я на «слуг народа» не обижаюсь. У них работа адская.

2-й ПЬЕРО. Да-а, это вам не на флейте всякие сюсюрандо высвистывать…

(Удаляются, щелкая семечки и сплевывая шелуху).

* * *

«ОВУХ» — Организация по Ведению, Учету и Хранению «Дел», сиречь Книга Жизни. Химера, рожденная моим воображением.

Уже тогда, в возрасте Керубино, я подозревал, что все, происходящее со мной, кем-то предрешено, записано на бумаге и вложено в папку с надписью «Дело». Мысль эта лишала иллюзии свободы выбора. Но по юношескому легкомыслию я все же верил в расположение ко мне Судьбы.

С тех пор как Дзанни открыл мне тайну своего знаменитого предка Чезаре, я сделался Флейтистом под куполом цирка, восьмым чудом света, о котором никто так и не узнал.

Тайна номера покорилась мне сразу, и Дзанни неправ, считая, что ходить в воздухе — удел избранных. Он Черный Моцарт, этот Дзанни, он гений-эгоист! А весь секрет заключается в том, чтобы уметь сделать первый шаг над бездной. Всего лишь один шаг!

Но не радуйтесь, сеньоры, не ликуйте, мадам и мсье. Здесь есть маленькая деталь, которая разрушит иллюзию ваших беспредельных человеческих возможностей. Учтите — первый шаг в пустоте может стать последним. И я уверен, это охладит желание следовать за мной.

Если мужество вам все же не изменит, то задайтесь вопросом: способны ли вы явить собою зрелище божественной красоты, как это с блеском удается птицам, бабочкам и фантастическим существам — эльфам? Не слышу ответа, сеньоры! Смелее! Я уступаю вам свое место. Вот мой кафтан, шитый серебром. Вот седой парик с черной лентой. Вот, наконец, флейта. Вперед! Честь безумцу, который навеет человечеству сон золотой!

…Вы замираете у края площадки. Вы подносите к губам флейту. Тонкий, нежный звук пронзает воздух и возвращается к вам невидимой лунной дорожкой. Вы ступаете на нее и идете вперед над тьмой зала, над землей. Вот он, воздушный корабль, — это вы сами. А звук флейты — парус. Дальше Вселенная…

Ага-а, слабо, сеньоры! Вот я каков, Флейтист под куполом цирка! И конечно, я слукавил, говоря о доступности моего ремесла. Я все время спорю с Дзанни. Я — строптивый ученик. И даже когда он прав, мне хочется опровергнуть его.

Дзанни, Дзанни… Я до сих пор не знаю, кто ты на самом деле — дух, гений, безумец? Ты, не боявшийся смерти, так жалок, униженно хитер, почтителен с людьми, волею непонятной судьбы поставленный вершить суд над нами. Страстная лапа «ОВУХа» чудится мне в этой расстановке сил. Аппарат Судьбы меньше всего учитывает, кто гений, а кто ничтожество. У него иные критерии. Сидит там, в недрах канцелярии, какой-нибудь заспанный тупой клерк в нарукавниках и царапает тупим пером но бумаге, пишет наши жизни, а за спиной его уходят в бесконечность полки с «Делами».

«Дела» тасуются, сортируются по неведомым признакам и соседствуют друг с другом, к примеру, две папки — генерала Аракчеева и камер-юнкера Пушкина А.С. Доложу вам, сеньоры, дело господина Аракчеева куда весомее! Сразу виден серьезный организатор, принесший очевидную пользу Отечеству. А Пушкин? Две даты — рождения и смерти. Что между ними? Прочерк. Что делал, неизвестно. Порхал мотыльком… Мой дядя самых честных правил… Ну и что? А у дяди этого, между прочим, бумажек в «Деле» побольше, чем у племянничка.

Между моими двумя датами — длиннейший скучнейший прочерк, в котором уместились и хождения по различным инстанциям с просьбами, заявлениями, мольбами разрешить показать уникальный номер, и подхалимские заискивания, и тонкие интриги с тою же целью, ложь во спасение и, наконец, пятьдесят два худсовета, окончившихся одинаково бесславно. Я все подсчитал: каждый худсовет состоял не менее, чем из десяти человек, то есть пятьсот двадцать лиц, нет, морд лицезрели Флейтиста. В ночных кошмарах они сливались в одну исполинскую харю. Она обрушивалась мне на грудь, и я просыпался задыхаясь.

— Терпи, терпи, Флейтист, — бодро твердил Дзанни. — Грез борьбы не может быть свершений. Мы еще увидим небо в алмазах!

Между тем ссоры наши участились. Я бросал в лицо учителю обвинения:

— Вы исковеркали мою жизнь! Вы обрекли меня на муку!

— Иди, я не удерживаю тебя, — смеялся Дзанни. — Ты можешь стать монтером.

— Я мог стать профессиональным музыкантом, поступить в консерваторию!

— У люб-ви, как у пташки, крылья, — насвистывал Пигмалион. — Иди, мальчик. Еще не поздно. Станешь народным артистом.

— Я не хочу быть вашей куклой! Это жизнь, а не номер «Мотофозо»!

— Все мы в какой-то степени «мотофозо», друг мой.

Бестрепетная веселость Дзанни каждый раз вселяла надежду на то, что все еще переменится к лучшему. Я чувствовал, что он сильнее меня во сто крат. Он держал в руке невидимый поводок и тащил меня за собой туда, куда считал нужным и куда я сам идти не мог. Я не мог смотреть на свое искусство через черный алмаз лицедейства, которое навязывал мне Дзанни.

Правда, я стал лицедеем в жизни, этого он добился. Я улыбался, когда хотелось разбить голову о стену, я шаркал ножкой, когда надо было дать пощечину, но все, это было на Земле, в этом вашем странном, фантастическом мире!

Мой мир — настоящий — был там, наверху, в Космосе. Там не было ни фальши, ни кривляний. Там я смотрел в лицо смерти, а она не жалует притворщиков.

Дзанни смеялся, не желая меня понимать. Я же не мог найти слова, чтобы объяснить ему: раздвоенность убьет меня рано или поздно. Флейта сфальшивит, и я разобьюсь.

— Жизнь? Смерть? — изумлялся Дзанни. — О чем ты говоришь? Эти понятия оставь философам. Ты — циркач. Ты обязан уметь отрешиться от мелочей быта и явить публике красоту искусства, несмотря ни на что. Ежели ты этого сделать не можешь, то ты плохой артист. Ты попросту бездарен, мио каро.

Я обморочно бледнел, когда он говорил так. Он, прищурившись, оценивал эффект своих слов и вновь натягивал поводок:

— Впрочем, все это поправимо. Мы будем заниматься еще и еще, и я рано или поздно выбью из тебя эту дурь. Клянусь мадонной, выбью!

Вы спросите, почтеннейшая публика, почему же при всех наших стараниях Флейтист под куполом цирка так и не увидел света? Я вытвердил наизусть аргументы противника и готов повторить их вам на потеху:

«В номере нету оптимизма. Если артист нам объяснит, где у него тут оптимизм, тогда можно будет подумать. Вот и товарищ Трепыхалов это говорил».

«Не наше это, товарищи. Ох, не наше! Вот чую нутром, что не наше, а сказать не могу.»

«Почему у артиста в руках флейта, инструмент экзотический, широкому зрителю непонятный? Не лучше ли что-нибудь попроще? Например, барабан. Или концертино. Концертино здесь было бы более уместно. И на этом концертине я бы посоветовал артисту сыграть что-нибудь повеселее. Вот и товарищ Трепыхалов сомневается.»

«Почему артист работает в серебряном пиджаке? Почему у него на голове парик? Парики, товарищи, носили до революции, а сейчас их не носят. Да будет известно артисту, даже Бетховен уже не носил парик! Ветер революции сорвал с него парик! А это, товарищи, Бетховен, не кто-нибудь! Вот и товарищ Трепыхалов так думает.»

«Товарищи! Дорогие товарищи! На наших глазах совершается преступление! Наш, советский артист, комсомолец — и вдруг работает без страховки! Это что — буржуазный авантюризм? Игра на темных инстинктах нашего советского зрителя? Вот и товарищ Трепыхалов давеча высказал сомнение. Это что такое — просто недомыслие или сознательное протаскивание чуждой нам идеологии?! Товарищ Похвиснев, одумайтесь, пока не поздно! Вы еще молодой человек и, верю, не совсем испорченный.»

«А я вообще ничего не понял. И товарищ Трепыхалось говорит — не смешно».

…Словом, это была не жизнь, а долгая судорога. Я хотел вырваться из бредового плена и начал совершать нелепые поступки, не принесшие ни радости, ни облегчения. Назло Дзанни женился. Жена — блондинка (имени не помню), дрессировщица болонок. Переехал жить к ней в однокомнатную квартиру. Вместе с нами там жили шесть любимых болонок. Ели они за одним столом со мной, гадили где попало. Жена без конца тискала их и сюсюкала так, что тошнота подступала к горлу. Но я терпел все, зная, что Дзанни неприятен этот брак и ненавистна моя строптивость.

Семейная жизнь прервалась внезапно. И это тоже сделал Дзанни, но не сам, а с помощью Машетты. Он знал, что девочка имеет на меня влияние. Машетта предприняла кавалерийскую атаку. Она явилась ко мне домой и с порога оскорбила болонок. Жена взъярилась. Когда скандал достиг апогея, Машетта цепко взяла меня за руку и повелительно сказала: «Пойдем отсюда, Флейтист. Это не женщина — зверь». Я с тайной радостью покинул ненавистный дом.

Наше примирение с Дзанни длилось, увы, долго. Я капитулировал по всем фронтам и честно соблюдал условия сдачи. Мы еженощно репетировали мой номер и мирно жили в одной квартире. Теплая семейная атмосфера могла обмануть лишь человека, плохо знающего Дзанни. А я, как неизбежности, ждал расплаты за своенравие.

…Бывают моменты в жизни человека, быть может, и не самые страшные, но болезненные, мучительные настолько, что память старается их обойти. Есть такое постыдное воспоминание и у меня. Почтеннейшая публика знает, верно, что такое чичисбей. Я мог бы выразиться проще: любовник, сожитель, но это звучит слишком обыденно. Чичисбей — слово более ридикюльное, пакостное, поэтому я выбираю его. Оно идеально отражает мою роль в маленькой пьеске, которую срежиссировал Дзанни. Сверхзадача маэстро была проста — сделать своему любимому ученику «паблисити» с помощью видного театрального критика, фамилии которого сейчас не помню. Он был весьма похож на скунса — не только внешним обликом, но и своим духовным миром.

У скунса имелась жена, скунсиха лет пятидесяти. Для характеристики этой женщины могу сказать одно — она носила нижнее белье «Триумф» оранжевого цвета. В определенных кругах было известно, что путь к сердцу критика лежит через спальню его супруги. Дзанни в простых, общедоступных выражениях обрисовал мне ситуацию и примерный план действий. Здесь я слышу ханжеские восклицания дам из публики: «Как вы могли пойти на это! Какой позор!» Что ж, есть у нас еще такие высоконравственные женщины, и это радует. Представьте, мадам, Дзанни меня уговорил. И, кроме гадливости, скажу вам честно, я чувствовал интерес, низменный, поганенький, острый. Приятно удивленный согласием, Дзанни придумал мне достаточно привлекательную внешность: белоснежный костюм из рытого бархата, что было модно в те годы, шейный платок, завязанный а ля Гейне, и, как последний гениальный мазок, завершающий общую гармонию, бакенбарды в форме аккуратных полумесяцев.

Прожил я с женой скунса полгода, но никакого поворота к лучшему не произошло. У скунса был затяжной творческий кризис, и он безвыездно жил в Ялте, в Доме творчества. Дзанни на чем свет стоит ругал меня за то, что я не умею обделывать делишки подобного рода, что не могу потребовать на правах чичисбея: «А ну-ка, милая, изволь выполнять обещанное. Иначе только ты меня и видела!» Скунсиха была психологически гораздо сильнее меня и умело этим пользовалась. Единственное, чего я от нее добился, это однокомнатной квартиры на Моховой улице, переделанной из бывшей графской кухни, маленькой, но со всеми удобствами.

Связь наша оборвалась внезапно — скунс скончался в Ялте, полагаю, от творческой импотенции. Пришлось провожать вдову на похороны, что обошлось мне в копеечку, если учесть стоимость билетов туда и обратно и покупку одинаковых черных костюмов — для себя и для покойника. После этой истории Дзанни перестал разговаривать со мной, только прислал телеграмму: «Тряпка. Слюнтяй. Ничтожество».

Сделался я униформистам, за неимением иной работы в цирке. Напрасно считают, что работа униформиста скучна и не дает пищи для ума. Я получал эту пищу в изобилии каждый вечер. Без зависти, без ехидства я смотрел представление и старался найти хоть малейшее оправдание тому, что эти артисты выступают на арене, для меня недоступной.

Цирк наш назывался «Малая арена». Это объясняет многое и в репертуаре, и в подборе исполнителей. В Большом цирке выступают именитые, у нас — люди попроще, за исключением Дзанни. В представлении он выглядит инородным телом и даже нарушает гармонию дурной богемности, царящей здесь.

Эта пошлая богемность заявляет о себе сразу, с выхода на арену шпрехшталмейстера Эрика Шаранского. Он объявляет номера в стихах, всем своим видом как бы заявляя миру: «Жизнь — сволочь, а я не гордый». Седые локоны, великоватые для его ротика челюсти, румянец — все у него искусственное, все, кроме стихов. Он их пишет сам и от души.

Эксцентриков на свете много,

И, чтоб не усомнились в том,

Я объявляю с наслажденьем:

Семья Сантуцци. Це-ли-ком!

Номер семьи Сантуцци (Петровы) называется «Мамина радость». Мама (Милица Аркадьевна, 55 лет) оставляет дома детей без присмотра. Они устраивают дебош (легкая клоунада, прыжки, антипод). Инициатор мерзости — малютка с лицом закоренелого уголовника (Виктор Сергеевич, 60 лет). Мама возвращается, журит детей (прыжки с подкидной доски), и они все вместе занимаются домашним хозяйством, то есть играют каждый на своем инструменте: Виктор Сергеевич на тарелках и жбанах, Эмилия Викторовна с мужем Степаном — на стиральных досках, Милица Аркадьевна — соло на молочных бутылках.

Номер хорош, но это лишь начало. Шаранский поправляет за кулисой челюсть и вновь выпрыгивает на арену:

Античный торс, веселый взгляд

Был Гинтаревича наряд.

Любимец хижин, враг дворцов

Вот Гинтаревич был каков!

Век минул, зрители сменились,

Теперь и вы в него влюбились.

Античный торс, веселый взгляд

Он передал сынам, а им сам черт не брат!

«Сыны» шествуют упругой походкой молодых барсов. Их пятнадцать человек. Возраст примерно одинаков, сходства — никакого, и это приводит публику в игривое замешательство. От их прыжков и гиканья церковь содрогается. Старый Гинтаревич не делает ровно ничего — он лишь наблюдает. Но им невольно любуешься. Он в полосатом трико, нарумянен и зловещ.

Публика ослабевает от рукоплесканий, но неугомонный Шаранский вновь тут как тут. Приплясывая на полусогнутых ножках, он кричит:

Верблюд и кот, объединившись дружно,

Являют истину, что непреложна:

Чтоб зверь работал образцово,

Необходим ему наш Сидоров Паоло!

Пашка Сидоров вооружен так, как будто укрощает саблезубых тигров, бич, пистолет в кобуре, вилы. Под его суровым взглядом пожилой, видавший виды кот Евлампий в чалме и парчовых шальварах с дыркой для хвоста объезжает несколько раз арену, пришпоривая верблюда Сулеймана. Малолетние зрители кричат: «Кис-кис!» и «Брысь!», но Евлампий на них — ноль внимания.

После Евлампия на арене расставляют разноцветные кабинки, весьма похожие на душевые для лилипутов. Шаранский придает своему лицу выражение крайней неги и объявляет с приторным восточным акцентом:

Кудэсник, маг, шютник, колдун

Вот он каков, Сурэн Гарун!

Открою вам: чудэс в нем прорва,

Гдэ прячет женщину, оттуда выползает кобра.

Все это только слова, слова, слова, потому что иллюзион «Женщина-кобра» — сплошное надувательство. Женщины нету вообще, а вместо ядовитой кобры — деревянная, грубо раскрашенная змея, которой манипулирует спрятанный в кабинке лилипут Женя Савельев.

…Сколько раз я воображал, как появляюсь на этой неказистой арене под троекратный выклик Шаранского: «Флейтист! Флейтист! Флейтист!» Но, видно, Аппарат Судьбы не предусмотрел такого — не было в моем «Деле» листа с одобрительной резолюцией…

Я бы еще долго служил униформистом, но случилась новая история. Машетта, начинающая гротеск-наездница, уличила нашего директора в том, что он, оставшись в цирке ночью вместе с «друзьями юности», напоил ради смеха кобылу Цирцею шампанским. Дзанни, опасаясь, как бы разъяренная Машетта не наделала глупостей, заставил ее подать заявление об уходе. Вскоре она уехала работать в Саратовский цирк.

Я очень переживал разлуку с Машеттой, но Дзанни уверял, что ее уход временный и что он еще всем покажет, а кое-кому — особенно. Глядя на его лицо, я в этом не сомневался. Но я не мог простить легкости, с которой он отправил девчонку неизвестно куда! И хотя Дзанни по-своему любил дочь, и я знал это, душа моя противилась его трезвой жестокости. Цирк опустел без гротеск-наездницы с сине-зелеными глазами. Я ушел из него с отвращением.

…Долгие странствия его высочества: ресторанные оркестры, школьные кружки, студенческая самодеятельность… Леди Судьба грубо толкала меня в спину, и я с сомнамбулическим покорством шел зарабатывать деньги куда глаза глядят. Даже в похоронных оркестрах играл. Однажды на кладбище случай свел меня с деловым, влиятельным человеком. Благодаря ему я попал в элиту элит сферы обслуживания. Есть такие счастливцы, которые обслуживают иностранцев, посещающих наших соотечественников дома. Но, как правило, соотечественники живут не в тех условиях, которые не стыдно показывать иностранцам. И вот чья-то умная голова придумала держать для всяческих фриштиков и куртагов казенные, специально обставленные квартиры в центре города: мебель «барокко», хрусталь, полный Брокгауз и Ефрон. «Хозяев дома» привозили за два часа до начала действа, чтобы они успели привыкнуть к богатству и запомнить, где у них что лежит.

Обыкновенно я исполнял скромную роль «друга дома» по имени Федор, который музицирует в свободное от работы время и сегодня совершенно случайно зашел «на огонек». Репертуар мой был утвержден высшим начальством: «Камаринская», «Очи черные», «Подмосковные вечера».

Я тогда придумал для себя спасительную игру: как будто Федор — не я, а существо с истуканьей выдержкой, «мотофозо».

…Все было: и по плечу хлопали панибратски, и сувенирчики в руку совали, и за стол хозяйский сажали, и подкрадывался сзади официант, мурлыча еле слышно: «Что желаете? Есть осетринка, икорка зернистая. Кулебяки-с…»

Однажды был куртаг в «доме» престарелой поэтессы. Начальство мое, упустив из виду то обстоятельство, что и хозяйка, и гости (включая иностранцев) — глухонемые, вменило мне в обязанность весь вечер играть на флейте.

Отсвистав «Камаринскую», я незаметно вышел в малую гостиную. Там сидел респектабельный пожилой господин с интересными ушами — они у него были, как вялые капустные листья. Он рассматривал богатую, на всю стену, коллекцию распятий. Внимание его отвлекали часто выбегавшие в гостиную глухонемые (из соотечественников): остановившись на пороге, они быстро и оживленно жестикулировали, будто жаловались или ябедничали. Это было таинственно, и я с интересом присматривался к господину.

Когда мы остались одни, он указал мне пальцем на низко висевшее крошечное черное распятие. Я вгляделся и тотчас узнал вещь Дзанни — он продал ее во время безработицы.

— Давайте познакомимся, — вдруг заговорил глухонемой. — Дормидошин.

Он был человек загадочной профессии и представился мне как «старшой». От него я узнал, что половина присутствующих гостей — нормальные люди. Открытие развеселило меня и сделало общительным.

— Эта, штучка, Федор, напоминает мне юность, — доверительно сказал Дормидошин, вновь указывая на распятие.

— Мне тоже, — сострил я.

— Она принадлежала циркачу Дзанни, Никколо Дзанни. Был такой номер «Воздушный флейтист».

— Я сам Флейтист! — вырвалось у меня.

— Возможно, но вы не Дзанни, а Федор.

— Я не… — начал я, но прикусил язык.

Дормидошин вышел на минуту за дверь и тотчас вернулся с довольным видом — глухонемые, очевидно, вели себя хорошо.

— Вы… работали вместе с этим, как его, Дзанни? — осторожно поинтересовался я.

— Имел честь, — кивнул «старшой». — Это давно было, до войны. Жил я в заштатном городишке, и однажды к нам на гастроли приехал цирк. Я устроился туда на сезон униформистом и собственными глазами видел каждый вечер, как Дзанни ходил по воздуху, аки по земле, ходил и играл на флейте…

— Говорите, говорите! — воскликнул я с волнением. — Что дальше? Вы его сейчас видели? Он в цирке коверным работает!

Дормидошин горестно ухмыльнулся и сказал.

— Дзанни нельзя увидеть по той простой причине, что он умер.

— К-как?!!

— Увы, расстрелян тогда же.

Я дребезжаще рассмеялся: «старшой»-то сумасшедший!

— Именно расстрелян, — обиделся он. — Вне всяких сомнений.

За дверью раздалось тихое сигнальное мычание. Дормидошин исчез, как дух, но появился снова, посуровевший и высокомерный.

— Нуте-с, о чем мы? Да, о Дзанни. Поверьте, это чистая правда. А ваш коверный, наверное, однофамилец или родственник.

— Другого Дзанни быть не может!

— Отчего же, Федя? Что значит имя? Ничего. Вот вы ведь на самом деле не Федя, а почему бы артисту не назваться именем Дзанни, если хочется?

— Чем вы докажете, что его расстреляли? — с отчаянием спросил я.

— У меня в городе сосед был по дому, Юрий Милых, адвокат, что ли, не помню. Словом, он со мной иногда откровенничал. История банальная, Феденька: доносная бумага (мол, болтал чего-то там недозволенное), арест, расстрел. В ходе следствия выяснилось, что Дзанни — агент Муссолини. Эта история определила мою судьбу. Я опасно заболел страхом — боялся говорить. Слова, человеческая речь казались мне страшнее чумных микробов. Ну и решил изучать язык глухонемых, чтобы вслух болтать поменьше. Потом — тысяча пертурбаций, и вот я сижу здесь в качестве «старшого», и еще, представьте, не желаю думать, что жизнь прошла.

— Донос, донос… — горестно пробормотал я. — Как же это, а? Как?

— Донос как донос, — пожал плечами Дормидошин, и уши его задрожали. — Стойте, Федяша, я ведь даже имя помнил, которым донос был подписан. Бе… Безбородов! Точно Безбородов…

…Как покойно, тепло было под птичьим крылом… А сейчас — словно еду в трамвае через бесконечный мост. С обеих сторон вода. Зябко. Входят и выходят люди. Один я никуда не выхожу. Я живу в трамвае и назойливо пристаю к пассажирам с вопросами: «Скажите, в „ОВУХ“ — это на какой остановке?», «А Безбородов не там, случайно, работает?», «А хотите, я вам на флейте сыграю? Клянусь тусклым светом Невы, мне от вас ничего не надо, граждане пассажиры, — ни денег, ни славы. Мне бы только играть…», «Скажите, а скажите…» Вот и Дормидошин сошел. Кто войдет в вагон следующим?

— Щуров Осип Петрович, новый директор цирка, — объявляет водитель трамвая.

Щуров входит, за ним прыгают в вагон артисты. По-е-е-ха-ли-и!..

Назначение Щурова совпало с новыми веяниями в общей системе руководства искусством. Панические слухи о том, что правофланговыми теперь будут затюканные ранее таланты, как буря, проносились тут и там. Загнанными талантами были готовы признать себя все и спорили только о том, кто больше перенес гонений, чей челн сильнее потрепали житейские бури. Ждали также репрессий, сокращения штатов, крайне суровой переаттестации и катастрофического уменьшения окладов.

Щуров был солидным, почтенного возраста начальником. Неброский костюм, папка для бумаг, валидол в кармашке, большой носовой платок, ручка с золотым пером — джентльменский набор всякого руководителя со стажем. Говорил он тихо, но властно. Казался любезным, но без панибратства. Тревожные опасения артистов были напрасны — никого он не увольнял и не переаттестовывал, о возвышении загнанных талантов тоже не заикался. Видимо, веяния времени обошли его стороной или он сумел их обойти неважно. Свое назначение к нам Щуров, видимо, расценивал как опалу. Вне всякого сомнения, ему хотелось возглавить нечто большее — главк или министерство. Эта тайная мысль ясно читалась на его лице, раз и навсегда принявшем обиженное выражение.

Административная хватка у О. Щурова была железная. Первым делом он провел ремонт здания, затем купил новые барабаны для оркестра и распорядился ввинтить стосвечовые лампочки в гримуборных. После этих свершений Щуров начал осыпать благодеяниями непосредственно коллектив — доставал путевки в санатории, устраивал детей артистов в ясли, для слабого желудком Жени Савельева выхлопотал талоны на спецпитание и, как венец всего, пробил три отдельные квартиры для особо ценных сотрудников.

Миф о Щурове как о закоренелом альтруисте потерял свою силу, когда он начал добиваться для цирка заграничных гастролей, и не куда-нибудь, а в Италию, даже больше — в Рим! Стало очевидно, что, возвышая коллектив, директор не прочь возвыситься сам. Но это было не суть важно. Слово «Рим», как гром, прогремело над церковью, ввергнув коллектив в состояние восторженной паники. Интеллектуальный центр группы, лилипут Женя распространял слух о том, что на представление в Риме придет сам папа римский, обожающий цирк. Новость повергла в трепет артистов. Убежденный безбожник Сурен Гарун вызвался сделать антиклерикальный иллюзион «Монах и послушница», но был с гневом осужден товарищами. Особенно неистовствовал лилипут, у которого были свои планы насчет папы римского. Хотелось побеседовать со стариком о возможности существования души отдельно от тела.

Единственную преграду на пути к Вечному городу представлял худсовет по приему программы. Я со злорадством узнал об этом. Мне, слава богу, худсовет не грозил. В цирке я уже два года не работал и вообще начал постепенно привыкать к своему второму имени «Федор».

…Дзанни пришел вчера, впервые за годы нашей размолвки. Не сняв пальто, он остановился на пороге комнаты и властно объявил:

— Я принес твой костюм: кафтан и парик. Завтра ты будешь показывать наш номер. Худсовет предупрежден.

Он умолк, в упор глядя на меня, и добавил с морозной вежливостью:

— Перфаворе, мио каро, не упрямься.

— Перфаворе, перфаворе! — взорвался я. — Не нужно мне ничего! Я устал от всего, устал! «ОВУХ», понимаете? Аппарат Судьбы. Я же сто раз вам говорил о нем. Все уже предрешено, и это не мои фантазии.

— Какой дремучий фатализм! — пожал плечами Дзанни и сел на стул, демонстрируя своею позой, что уйдет нескоро и вряд ли побежденным.

Я визгливо, по-старушечьи засмеялся и тоже сел. Дуэль!

— Вот скажите мне, Николай Козимович, зачем вы со мной мучаетесь? Неужели вы с вашим опытом житейским не поняли, что я не тот, на кого можно ставить? Я не «мотофозо». И вообще, — я развязно подмигнул Дзанни, — у меня теперь все другое: жизнь, интересы, знакомые, даже имя…

— Я ручаюсь за успех, — сказал он.

— А-а, вы решили предпринять обходные маневры! Понимаю: вы купили членов худсовета! Вы купили их! — вскричал я, любуясь собой.

— Я просто хорошо знаком со Щуровым.

— С этой старой чиновничьей крысой? Хо-ро-шие у вас знакомые!

— Он хуже, чем просто крыса, — Дзанни моргнул по-птичьи и вдруг улыбнулся: — Он — убийца.

— Здравствуйте! — я развеселился по-настоящему. — И руки по локоть в крови?

— Как это ни банально звучит, но ты прав.

— И, значит, перед убийцей я завтра должен кривляться?

Он молчал, ожидая услышать вслед за этим нечто заветное, взлелеянное. И я спросил:

— Вы не знаете такого… Безбородова? Если бы от него зависело что-то, вы бы меня и перед ним заставили Моцарта играть?

Ничего не случилось — Дзанни не изменился в лице, не побледнел, и я сразу почувствовал робость.

— Кто рассказал тебе о Безбородове?

— Никто, — глупо соврал я. — Считайте, что я был в «ОВУХе» и мне ваше «Дело» показывали. Там все написано: и про город N, и про Безбородова, и про черненькое распятие, которое у вас было…

— Распятие? Ах да, распятие… Я тогда очень верил в Бога, я считал себя божьим любимцем. Но Бог никак не сумел помочь мне, когда надо было. Когда молчит Бог, появляется Безбородов.

Дзанни качнулся на стуле и вдруг закричал тонко и хрипло:

— Ты — предатель! Все, чему я тебя учил, ты умудрился опошлить. А причина сажая простая: внутри тебя гниет честолюбие, но из уродливой гордыни ты не даешь ему выхода. И все унижения, о которых ты говорил, брехня трусливого, малокровного неудачника. Прего, открой мне дверь. Я больше не приду сюда. Никогда!

Не глядя на меня, Дзанни встал. Я почувствовал, как невидимый поводок сдавил мою шею. Но не хотел я покоряться Дзанни, не хотел!

— Слушайте, слушайте! — забормотал я, заступая ему дорогу. — За что вы мучаете меня? За что унижаете? Что я вам сделал плохого?! Поймите, поймите, я не могу продавать себя, не могу кривляться!

Он обрадовался — в глазах появился ртутный блеск, на щеках — румянец. Он ждал этих моих слов, чтобы бросить в ответ:

— А разве ты не продаешь себя, когда кривляешься в угоду иностранцам?

— Но ведь это вы учили меня лицедействовать, вы приучили меня играть перед любой публикой! Правда, вы меня в драму прочили, а на деле вышел грубый фарс и роль Федора.

— Какая же у тебя цель, Федя? Объедки с вельможных столов собирать? Ты сошел с ума.

Дзанни попытался отстранить меня брезгливым жестом. Я схватил его руку в кожаной перчатке и начал трясти ее, крича:

— Оставь-те ме-ня в по-кое! От-пус-ти-те ме-ня!!!

Он вырвал руку. Я загородил ему путь.

— Простите меня, поймите: я ведь… эмигрант. Вот, вы удивились, наконец! Представьте, что вы лишены родины, что больны ностальгией до кровавой рвоты, до желания застрелиться в нужнике… Наконец вам позволяют поехать домой на короткое время. Эмигрант счастлив, но счастье это отравлено мыслью о том, что придется возвращаться и, быть может, навсегда… И только что землю родную завидит во мраке ночном…

— …Опять его сердце трепещет, и очи пылают огнем. И что все сие означает?

— А то, что я — эмигрант. Мне страшно не по воздуху ходить — там моя родина, и я не боюсь смерти. Мне страшно вернуться на землю.

— Несчастный дурак… Ты боишься спуститься, хотя у тебя есть возможность взлететь снова… Щенок! Что бы ты сказал, если б не мог взлететь уже никогда? И я был Флейтистом и ходил над землей… И моя флейта пела голосок веселым и свежим, как у античной богини. Все это я потерял и один день — когда мне переломали ребра…

Дзанни вдруг замычал не по-человечески и, глотнув воздух, продолжал уверенно:

— Завтра мы выиграем, Флейтист. Щуров мне мно-о-го должен. И пусть попробует сделать не так, как надо. Я все ему вспомню: как по роже бил, и как сутками без сна держал, и лагерь для уголовников тоже вспомню.

— Щуров?!

— Их двое было, следователей моих: Щуров — добряк, рубаха-парень, чаевник и помощник его, Ванечка Киселев. Этот — зверь был. Он мне одним ударом челюсть раскрошил — хряк, и нету зубов. А на следующий день отвели меня к Щурову, и он сочувственно тик спрашивает: «Что, бил тебя Киселев?» — «Бил», — говорю, и в слезы. Сами текут. «Сильно бил?» — «Сильно», отвечаю. «А как? — спрашивает. — Так, что ли?» — и локтем очень ловко выбивает оставшиеся зубы… Он меня расстрелять хотел, а я сбежал. Не мог смерть от них принять.

— А как же слух был, что вас…

— Ну, так и расстреляли, ко другого вместо меня, одного цыгана-уголовника. Щуров обманул свое начальство: нельзя же было вывести в расход меньше преступников, чем полагалось! Я про это много позже узнал.

— Но как он не узнал вас сейчас? — вскричал я.

— У него таких, как я, много было, всех не упомнить.

Дзанни вдруг поднял воротник и посмотрел на меня, как птица из гнезда, с мольбой — не делай мне больно, не делай, не делай!

— Хорошо, я буду выступать завтра, — сказал я. — Буду.

Наутро, в назначенный час, загримированный и одетый, я поднялся под купол цирка. Это неожиданное появление было впечатляющим — все давно забили о Флейтисте — и я почувствовал себя Гришкой Отрепьевым, претендующим на царский трон.

Я вынул флейту, стараясь думать только о Машетте, но, на свое горе, взглянул вниз…

…Дзанни, не сняв фрака, не смыв грима, стоял за спиной Щурова. На выбеленном его лице шевелились красные губы. Что он говорил своему убийце — должно быть, обо мне что-то? Щуров внимал с сановной важностью.

Постыло блестели лысины комиссии, белели аккуратные бумажки, незыблемо сверкал графин. Вид походной этой канцелярии впервые не ужаснул, а рассмешил меня. Должно быть, так заседают в «ОВУХе» демоны-канцеляристы: со скукой выносят решения и накладывают резолюции. Полноте, подумал я, что это со мной? Почему вдруг мне стали одинаково смешны и Дзанни, и Щуров, и скатерть на столе, и даже моя флейта? А-а-а, должно быть, я сумел-таки все на свете обесценить, и этот гаденький смех есть — веселие души? В «ОВУХе» мое «Дело» давно стоит на полке…

— «ОВУХ»! — вырвалось у меня. — «ОВУХ»!

Лысины недоуменно зашевелились.

Я поспешно поднес флейту к губам:

— …И-и-звест-ный все-ем я…

Смех начал рвать мне горло. Флейта закашлялась и взвизгнула:

— Фир-лю-лю-у-у-у!

В этот миг Флейтист умер.

* * *

Занавес опускается. На просцениум выходят маски.

1-й ПЬЕРО. Как тебе это понравится, дружище? Этот тип решил пролезть за границу, не имея на то никаких оснований!

2-й ПЬЕРО. Не волнуйся, мой друг, ничего у него не вышло. Комиссия не прощает оскорблений!

1-й ПЬЕРО. Он крикнул ей: «Олух! Олух!», и это надо понимать как «осел».

2-й ПЬЕРО. Но комиссия была отомщена, дружище. Великолепный Щуров разделал негодяя Флейтиста под орех. Я сам слышал, как он кричал на него, как грозил ему пальцем!

1-й ПЬЕРО. «Чтобы духу твоего в цирке не было! — кричал ему он. — А то я сделаю тебе такое, что ты и на том свете вспомнишь!»

ОБЕ МАСКИ. (ХОРОМ, ШУТОВСКИ). И-хи-хи-хи-хи!

Удаляются, комически загребая ногами и напевая в ритме канкана:

По синим волнам океана,

Лишь звезды блеснут в небесах,

Корабль одинокий несется,

Несется на всех парусах!

* * *

Я упал на дно той ямы, куда летел так долго, вспоминая свою жизнь. Я упал плашмя и застонал от боли…

Была ночь. Месяц на небе вышивал какую-то кружевную дрянь. Что-то надо было делать. Я решил утопить вещи Флейтиста в Неве-реке и увязал в один узел кафтан, парик, флейту. Пошел открывать дверь, но тут зазвонил телефон. Я испугался, но трубку взял.

— Сергей Васильевич… — простонал знакомый голос. — Тру-у-дно мне…

Пауза. Я молчал.

— О-о-о… Утренний инцидент надо… о-о-о… признать ошибочным… о господи… в разрезе общей… борьбы… за выявление талантов…

Я узнал Щурова, но притворно дунул в трубку и крикнул:

— Алле, кто это? Кто? Плохо слышно!

Щуров застонал снова, с мукой, тонко, как ребенок.

— Сергей Васильевич… вы пое-де-те в, Рим… А заявление на имя Безбородова я написал… как велено было… М-м-м…

Я бросил трубку. На улицу идти не смог — решил дожидаться утра. Всю ночь просидел в коридоре на узле, прислушиваясь к малейшим шорохам. Эта шуршащая темнота и холод не давали уснуть. Я стал думать о Машетте, вспоминать какие-то смешные ее словечки, сильные и упругие движения молодой красавицы, глаза — как павлиньи перья на снегу.

Ма белль Машетт… Так звал ее Дзанни. Я подумал: почему его нет со мной сейчас? Где он? И тотчас я вскочил с узла — словно тень летучей мыши промелькнула в темноте.

— Машетта! — громко, не своим голосом позвал я. — Машетта!

…Утром вновь позвонили. Неизвестный выпалил два слова:

— Щуров умер!

…Я решил бежать. Куда угодно, хоть в другой город. Вытащил чемодан с антресолей, начал кидать туда одежду, но вдруг услышал, как в замке входной двери тяжело поворачивается ключ. Я ждал, прижав к себе чемодан, не знаю чего.

Но на пороге возник всего лишь Вадик Тырков, жизнерадостный, румяный, громогласный.

— Привет, боярин!

Я уронил чемодан.

— Чего ты смурной такой? — захохотал Тырков. — Тебе гоголем ходить надо! Лебедью белой! Ну-ка, иди сюда, брат, почеломкаемся, что ли!

Он надвинулся на меня и, несмотря на сопротивление, троекратно расцеловал. Вслед за этим потащил меня в комнату, бросил на диван и объявил:

— Значит, ситуация тебе вкратце ясна. Щуров умер. Главное — не допустить кремации.

После этого сообщения Вадик выудил из бездонного кармана большое яблоко и сжевал его.

— Яблоки для здоровья — первое дело! Пять килограммов в сутки. К этому — стакан нарзану. До ста лет доживешь.

Я не понимал ни слова, а только с ужасом смотрел, как челюсти акробата с хрустом перемалывают пищу.

Тырков по-хозяйски рылся в буфете и зачем-то считал стаканы и вилки. Я ждал, чем все кончится. Он долго гремел кастрюлями на кухне, включал и выключал воду, наконец занялся телефоном.

— Вадим, что ты делаешь? — слабо спросил я, когда Тырков начал рвать провод могучими руками.

— Не боись, боярин. Ремонт за мой счет. Дела у нас, сам понимаешь, секретные. Государственные, можно сказать, дела. Дай-ка ножницы, руками несподручно.

Разделавшись с телефоном, Валик застегнул на мне пальто, сунул в руку трешку и велел:

— Дуй в булочную. Купишь чаю и сахару. И диетический хлебец для лилипута.

— К-какого лилипута?

— Для нашего лилипута, для Женьки. У него желудок слабый, сам знаешь.

Он вытолкнул меня на площадку и закрыл дверь. Конечно, я никуда не потел, остался стоять в подъезде под лестницей. Почему, не знаю. Стоял так минут сорок, а мимо один за другим проходили знакомые люди: Гинтаревич, супруги Петровы, Сурен Гарун с Люськой, Шаранский, Пашка Сидоров, закутанный в енотовую шубку лилипут Женя Савельев. Наконец, кашляя, шаркая и пыхтя, по лестнице взобрался сам Николай Иванович, комендант цирка, «серый кардинал», как его называли. Последнее видение несказанно удивило меня — Николай Иванович появлялся на посиделках артистов в экстраординарных случаях. «Да и посиделки ли это? — засомневался я. — Нет, здесь что-то другое. Похоже на собрание». Одолжив у соседей чай и сахар, я тихо вошел в квартиру.

Из комнаты доносилось звонкое верещание лилипута. По-видимому, это была уже середина речи.

— …Не согласен. Решение мы вынесли правильное. Мудрое решение. Есть в нем некая аура. И, несмотря на весь сюрреалистический нонсенс сложившейся ситуации, я предлагаю как наиболее оптимальную кандидатуру именно Похвиснева и никого другого.

С кульками в руках я вошел в комнату. Собрание замерло, странно, оценивающе меряя меня взглядами.

— Вот и чаек пришел! — потер руки Тырков. — Чайничек я уже поставил. Иди заваривай.

— Могу узнать, что здесь происходит? — поинтересовался я. — Заседание месткома, что ли? Или заговор?

— Серьезность вопроса исключает краткость ответа, — объяснил Женя.

— А-а, — кивнул я. — Умно.

— Всякое шутовство, — погрозил пальчиком лилипут, — совершенно неуместно в сложившейся беспрецедентной ситуации. Уж вам, Сергей Васильевич, как никому другому, следовало бы знать, что покойник сейчас лежит в морге, но в любую минуту положение это может измениться.

Собрание зашевелилось, как многоголовая гидра, издало взволнованные звуки, из которых выделялся страстный дискант Вадика Тыркова:

— Только бы не кремировали, господи! Тогда все пропало! И Рим, и новая квартира, и путевка в санаторию высшей категории!

Я очутился в самом центре кворума. В руки мне дали бумагу следующего содержания:

В «ОВУХ» (Организация по

учету, хранению и ведению

«Дел». Аппарат Судьбы.)

тов. Безбородову

от покойного О. П. Щурова

ЗОЯВЛЕНИЕ.

Ввиду того, что я, ныне уже покойный Щуров О. П., проявил в своей жизни многие заслуги: в административной, личной и интиликтуальной ипостасях, покорнейше прошу рассмотреть наличие возможности передачи моей душе нового подходящего тела для продления моего существования в материальном мире, который первичен с точки зрения официальной идеологии. Моей нижайшей просьбе прошу не отказать.

О. П. Щуров.

— «Заявление» пишется через «а», — заметил я. — А «интеллектуальный» через «е» и с двумя «л».

Очевидно было, что Щуров перед смертью спятил. Но причем тут Безбородов и мой «ОВУХ»? И зачем он звонил мне ночью?

Из бессвязных реплик собрания удалось составить приблизительную картину происшедшего. После моего вчерашнего провала Щуров задержался в цирке до поздней ночи — дел было невпроворот. Уборщица мыла пол в коридоре, когда из дальней гримуборной вдруг вышел Осип Петрович в пальто, шляпе, с портфелем. Уборщица поклонилась ему, он милостиво ответствовал: «Доброй вам ночи, старушка». После этого Щуров проследовал в свой кабинет и закрыл дверь. Уборщица старательно драила коридор и вдруг заметила в гримуборной свет. Зайдя туда, она увидела труп все того же Осипа Петровича! Душа, видимо, отделилась от тела, надела его пальто, шляпу, взяла портфель и в таком виде покинула здание, растворившись в эфире. Тело же, по заключению медиков, скончалось от инфаркта. Весь этот рассказ можно было бы принять за бред подвыпившей старушки-уборщицы, но наутро на столе в кабинете директора вместе с приказом о включении моего номера в гастрольную программу лежало заявление на имя Безбородова.

— Научные законы отрицают существование души отдельно от тела, сказал я, зная, что очень разозлю этим коллектив.

Так и случилось. Заговорили все разом, гневно, пылко, вывалили целый ушат сведений: о филиппинских хилерах, о зомби, о летающих тарелках, о вещих снах, о цыганских гаданиях, о беспроигрышных картах, которыми можно сорвать любой банк. Старый Гинтаревич поведал невнятную историю о некой графине Буристон, которая в 1909 году умерла, а буквально на днях воплотилась в образ чемпионки по теннису, победительницы Уимблдонского турнира. Заключил весь этот сумбур крик Жени Савельева:

— А я лично всегда верил в бессмертие души! И я не боюсь сказать это даже при нашем дорогом Николае Ивановиче! Слышите, Николай Иванович! Это говорю вам я, Е. Савельев, — душа бессмертна!!!

Все посмотрели на Николая Ивановича. Комендант сановито напыжился и резюмировал:

— Тук. Тук. Тук.

И, подумав, добавил:

— Тук.

Эта речь означала: «Идея, конечно, смелая, даже в чем-то фрондерская. Но известная доля свободомыслия в кулуарных беседах допустима».

Я пошел заваривать чай, не имея больше сил смотреть на все происходящее. Но и на кухне меня не оставили в покое. Явился Гарун, закурил длинную черную сигарету и задумчиво-небрежно спросил:

— Слушай, труп в морге сколько лежать можна? Я тут справку наводил, понимаешь. Слушай, безобразий какой — никто точный ответ не дает! Такой, слушай, безответственность везде!

— Сроки пребывания трупа в морге зависят от исправности холодильника.

— Вай! Наши холодильники — дрянь! — закачался Гарун, после чего быстро ушел, и я услышал, как он передал полученную информацию всей компании.

Раздались горестные стоны, затем все стихло, и в этой тишине мне почудилось что-то заговорщицкое, подлое.

Собрание встретило меня стоя. Один Николай Иванович сидел. Ему было можно. Тырков принял из моих рук чайник, обнял за плечи и усадил на почетное место во главе стола. Вперед выступил Женя Савельев.

— Флейтист! Дорогой наш Флейтист! Не побоюсь сказать, гениальный Флейтист! Прости нас.

— Ну? — выжидательно спросил я. — Что надо?

— Мы все полны благородных воспоминаний о нашем Осипе Петровиче Щурове! — запел лилипут. — У него было сердце исполина и такой же могучий ум! Что были мы без него? Маленькая труппка с неблагополучной судьбой. Жалкие, загнанные, никем не оцененные, влачили мы свое существование без надежды на хотя бы ма-аленький просвет. И вот пришел он, Щуров, и наша труппа, по выражению поэта, поднялась и расцвела! Сколько надежд, сколько чистых побуждений, сколько возвышенных мечтаний пробудил в нас покойник! И вот величественный силуэт Вечного города, я разумею Рим с его Ватиканом, Колизеем и Фонтаном Треви, смутно маячит на нашем творческом горизонте. Мы едем в Рим!!!

Классический ораторский прием — обращение непосредственно к хору, к толпе — произвел потрясающий эффект.

— Ри-и-м-м! — застонала Люся-Магдалина, и все подхватили ее вопль.

Но Женя властно махнул рукой — воцарилось молчание. Вспрыгнув на стол, чтобы быть выше всех, он скорбно обратился ко мне:

— И что же мы видим перед собою теперь? Руины мечтаний и воздушных замков! Рим в руинах! Весь мир в руинах!!!

— Это какой-то кошмар, — сказал я.

— Да, ты прав. Это кошмар. Но поправимый.

Из-за спины его мне весело подмигнул Тырков, что означало: «Слушай, боярин, сейчас про тебя начнется».

И я услышал:

— Смена власти — тяжелый момент в нашей жизни. Кого назначат новым нашим кормчим, неизвестно. Этого даже Николай Иванович не знает. А вдруг это будет человек недостойный, не исполин? Вдруг он окажется профаном в нашем древнем благородном искусстве? Раньше так бывало, мы знаем печальные примеры. Но теперь, когда нам позволено наконец бросить годами выстраданный клич: «Прочь варягов!», я призываю выбрать достойное тело для страждущей бессмертной души Осипа Петровича из наших рядов. Требования к предлагаемому телу высоки: оно должно быть молодым, здоровым, талантливым. И я с гордостью говорю — такое тело у нас есть!

Чувствуя важность момента, я встал. Под гром оваций лилипут прыгнул мне на шею и запечатлел благоговейный поцелуй на челе.

— Поздравляю, милый! Ты — наш!

Из хора восторгов послышалось победное:

— Теперь до кремации успеем!

Пытаясь отцепить от себя подлого лилипута, я кричал:

— Николай Иванович, скажите им, что материя первична!

Комендант бодро отстучал, что, мол, да, первична, но это с какой стороны посмотреть. И я понял, что он одобряет все творимое здесь.

— Люсек! Бумагу и ручку! — закричал Покровский. — Сейчас мы скоренько все зафиксируем.

— А танцы когда же? — игриво спросил Гинтаревич, подмигивая Милице Аркадьевне.

— Танцы, дед, потом, — заверил его Тырков. — Сначала дельце обделаем.

Передо мной на стол положили лист бумаги и ручку. За спиной встал Степан Петрович, с обеих сторон подступили безмолвные, как истуканы, сыны Гинтаревича. На столе по-турецки сидел лилипут и как бы в шутку грозил мне кулачком.

— Что вы хотите от меня? — спросил я. — Ведь вы уже все решили.

— Вай, какой капризный молодой человек, — снисходительно бросил Гарун. — Бумага есть, ручка есть. Заявление давай нада!

— Какое заявление?!

— Пиши, боярин, я диктую: В «ОВУХ», товарищу Безбородову от такого-то.

— Да вы что-о?! — взревел я и попытался вырваться, но мне не дали.

Отвратительная сцена насилия продолжалась долго. Я решил не сдаваться. Но в конце концов Тыркову удалось всунуть мне в руку перо и нацарапать вожделенный документ:

В «ОВУХ». Тов. Безбородову

от Похвиснева С.В.

ЗАЯВЛЕНИЕ.

Учитывая исключительный демократизм данного исторического момента, позволяющий любому стать директором, и учитывая единодушное мнение коллектива работников цирка «Малая арена», прошу вселить душу тов. О. П. Щурова в мою материальную оболочку, дабы не допустить улетучивания ценных административных кадров.

Число.

Подпись.

— Вай, молодец! — хлопнул меня по спине Гарун. — Теперь и чаю пить можна!

Многочисленные руки разжались, отпустили меня. Бумага исчезла мгновенно. Взревел магнитофон. Стол, как по мановению волшебной палочки, уставился яствами: килька в томате, сыр «Янтарь», сушки, бутылки «Нарзана». Ели жадно, перемигивались, крякали с довольным видом. Я, как чужой, стоял в углу, сознавая, что принимаю участие в сумасшедшем фарсе и никак мне не вырваться из него. Да, не вырваться, потому что я плохой актер. Нечто похожее на зависть шевельнулось в душе — никогда мне не быть таким превосходным лицедеем, какими являлись все эти люди. Приступ самоедства был, конечно, смешон, не нужен и очевиден для всех.

— Ну что, Гамлет вшивый? — окликнул меня вдруг Пашка Сидоров. — Что стоишь, в затылке чешешь? Быть иль не быть, решаешь?

— Паша, — потрясенно сказал я. — Вот уж кто меня поражает, так это ты. Ты же с животными работаешь, с чистыми детьми природы! Ведь у тебя в груди должно биться доброе сердце!

Пашка вытащил изо рта хрупкий скелетик кильки и добродушно ответил:

— Так оно и доброе. Чего мы тебе здесь плохого сделали?

— Да, — подхватил Шаранский, — небоевитое у вас какое-то настроение, Сергей Васильевич. Мы вас на ответственную должность выдвинули, а вы тут демонстративно хандрите.

— Неблагодарная пошла молодежь, — констатировал Гинтаревич. — С гнильцой юношество наше. Правда, и раньше случались казусы. Вот, помнится, представлял я на мальчишнике у одного великого князя «Человека-лягушку». Он тоже все хандрил, хандрил… А потом взял да застрелился.

— Дед! — крикнул Тырков. — Заткни свой маразм! Такое дельце провернули, стольких зайцев убили одним снайперским выстрелом!

Тут хвастливо встрял лилипут:

— Так кто стрелял!

— Ну ты, ты, Цицерон наш Демокритович!

— Малюпашечка, дай я тебя расцелую! — пробасила Милица Аркадьевна.

Из магнитофона полилось гнусавое французское пение. Стол сдвинули, предались танцам. Шарманисто зашаркал Гинтаревич, зацокал острыми каблучками лилипут, начала извиваться Люська, Милица Аркадьевна приседала на месте, виляя тазом, Шаранский ходил павлином, тряся плечами по-цыгански… Эх! Эх! Жарь! Жги! Шибче ходи! Давай!.. Трясся пол, дрожала люстра. Соседи за стеной, чета Голубицких, решив, видимо, что тут праздник, тоже врубили магнитофон и запели дурными голосами «Мою маленькую мансарду». Не знаю, как я очутился в центре шабаша и ноги мои, независимо от воли, стали вытворять бог знает что, безобразнейшие коленца. Вокруг сновал неугомонный лилипут, по-бабьи взмахивая платочком и взвизгивая «У-ух! У-ух!» Один Николай Иванович каменно сидел на стуле, но и его ноги одобрительно припечатывали в такт «Моей маленькой мансарде»:

— Тук-тук. Тук-тук-тук-тук.

Даже его сердце не выдержало. Вот какое это было веселье! Чудился в этом оргическом действе какой-то военный азарт. Казалось, вот-вот из магнитофона грянет удалое: «Готовсь, ребята! Не сегодня-завтра Измаил возьмем!»…

Лилипут живо вскарабкался на буфет и, встав рядом с сахарницей, запел соло:

— Эх, други мои-и, взглянем на себя объективно! Мы ведь до сих пор не имели никакого размаха как артисты!

— Ох-хо-хо…

— Топтались, понимаете ли, без всяких перспектив на одном месте. Теперь нам светит Рим.

— М-м-м-м!

— А чем, спрашивается, их гастролеры лучше? Да ничем. Разве что туалетами иногда.

— Нам бы такие перышки!

— Да вы меня только пошлите в этот Рим, я еще не в таких туалетах возвернусь!

— О-о-о-о-о!

— Надо, дорогие товарищи, срочно учить язык, а то переводчик — это ненадежно.

— Тс-с-с-с… Николай Иванович тут.

— А собственно, что я сказал такого, Николай Иванович?

— Тук.

— Вот! И Николай Иванович одобряет. Может, мне при незнакомом человеке из какого-то «Интуриста» в Риме неловко будет. А так я сам себе хозяин. Приходим мы, к примеру, в Ватикан…

— Не верится даже…

— …Который тут папа римский? Интересуюсь я у вас, папа, узнать насчет прогресса общества. Или, к примеру, идем по улице и вдруг какие-то красивые развалины.

— Колизей?

— Я — к хорошенькой итальяночке и выясняю без всякого переводчика, что не Колизей это, а строительство нового стадиона. Или приходим в магазин готового платья. Продавщицы, смазливые римляночки, повыскакивали, кланяются…

Дружный сладострастный клекот заглушил на мгновение солиста. Можно было различить слова, произносимые как заклинания:

— Жилеточка пупырчатая!

— Кюлоты-эластик!

— Пулены-балянсе!

— Кокошник-сицилиани!

Лилипут замахал ручками. Шум стих.

— Дело решенное. Едем. Думаю, не меньше, чем на месяц. В свободные дни смотаемся в Венецию. Она, говорят, тонет. Успеть бы посмотреть!

Женя замолк, покровительственно погладил сахарницу и вдруг запел нежным, игривым дискантом:

— Ка-кой о-бед нам по-да-ва-ли…

— Спагетти! Пицца! — заволновались коллеги.

Савва Покровский ухарски растянул невесть откуда взявшуюся крохотную гармошку, и лилипут продолжал уже под аккомпанемент:

— Ка-ким ви-ном нас у-го-ща-али…

— Кьянти! Кьянти!

— Уж я его пи-ла, пи-ла и до то-го те-перь до-шла…

— С ветерком бы! Да по Аппиевой дороге!

— Что, пра-во, го-то-ва, го-то-ва, го-то-ва… Ах-ха-ха-ха-ха-ха!

— А на будущий год в Париж бы, господи! В Париж!

— Но… т-с-с… об э-том ни сло-ва, молчу-у, молчу!

Дурманящие видения, казалось, выползли изо всех углов комнаты, и прельстительный запах цветов соблазна достиг такой концентрации, что даже каменная душа Николая Ивановича не выдержала. Он тоже хотел в Рим! Он дрогнул, и впервые из его горла вырвалась членораздельная речь:

— Сэ-эрдце ка-ра-са-ви-цы склы-о-нно к из-м-э-э-э-не…

Потрясенное сборище мечтателей отозвалось дружным троекратным:

— Тук-тук-тук!

Бес умиротворенного веселья манил всех вон из квартиры, на уличный простор, чтобы отдаться невинным вечерним забавам — огласить какую-нибудь пустынную площадь веселой песней, покалякать о том о сем с первым попавшимся милиционером, попугать кошек разбойничьим молодецким посвистом.

— Люди! — крикнул я вслед уходящим. — Добрые, хорошие люди! А со мной как же будет? Вы подумали о том, куда денется моя душа? Вы меня убили!

Мой крик не услышали. Только выходящий последним Пашка Сидоров обернулся и добродушно утешил:

— Не волнуйся, Флейтист, перебьешься. Дзанни сказал, что у тебя в «ОВУХе» лапа. Попроси Безбородова, он для твоей души новое тело подыщет. Кураж, мон фис Флейтист! Парад-алле!

Я погасил свет, чтобы не видеть своей разоренной комнаты, и сел на диван. Около ног валялся сломанный в общей пляске чемодан. Ну, все равно. Я мог уехать и без чемодана. Ведь у Котьки Вербицкого должна найтись пара запасных брюк и какой-нибудь пиджачишко. Уехать! Немедленно! Я бросился к телефону, чтобы узнать расписание уходящих в Якутию поездов. Но телефон не работал — шнур оборвал Тырков. Я с ненавистью ударил трубкой по стене.

Ах ты, поганый лицемер! Ведь знаешь, что ни в какую Якутию ты не поедешь! Что тебе там делать, в этой Якутии? Ты уже давно не способен жить среди нормальных людей.

Что же мне оставалось еще? Машетта? Она любила меня, но она была дочерью своего отца. На все, что я скажу ей, она ответит: «Делай так, как велел Дзанни».

Дзанни… Дзанни знает, что надо делать! Где он? Почему не пришел вместе со всеми? Неужели он бросил меня? Неужели он участник всей этой адской жестокой шутки? Отчего он позволил распоряжаться моей душой какому-то Безбородову? И тот ли это Безбородов, о котором говорил «старшой» Дормидошин?

— Эх-хе! — раздался из комнаты дребезжащий кашель. — Тот, тот самый и есть!

Я заглянул в комнату и увидел неясный силуэт за столом. Незнакомец поедал кильки прямо из банки.

Мелькнула спасительная мысль: может, кто-то из своих вернулся, проголодавшись?

Облизав пальцы, незнакомец спросил:

— Что, не ожидал моего визита? Чаю, в твою головенку трезвомыслящую такая идейка не залетала, что Безбородов-то во плоти живет и здравствует? Да ты садись, покушай вот чего-нибудь. Нарзану выпей. А то на голодный желудок совсем спятить можно.

— Спасибо, — покорно сказал я и сел.

Безбородов был реален. Лицо как лицо, никакое. Фигура как фигура. Костюм был непонятно из чего сшит — похрустывал при движениях и шуршал.

— Вы — оборотень? — тоскливо спросил я.

— Вопрос праздный, но затруднительный, — Безбородов поскреб за ухом. — Ты думай, как тебе угодно.

— А если я вас сейчас в окно выброшу? — засмеялся я.

— Меня в окно, а я — в дверь. Меня в дверь, а я — в окно. Я тако-ой! Обчество люблю.

Он покачался на стуле и сказал с важностью:

— Знай, раззява, тебе выпал редчайший шанс пролезть в Кабинет Бессмертных Душ!

— Ну, значит, я сошел с ума, — облегченно вздохнул я.

— Безумству храбрых поем мы песню, — цинично процитировал Безбородов. — Не сошел ты с ума, а только сейчас ум обретаешь. Страсть как помочь тебе охота. А то ведь с перепугу ты всю обедню испортишь.

— Какую обедню? В каком это смысле?

— Обедню в смысле дело делать. Или тебе не хочется стать бессмертным?

— Бессмертия нету, — заученно выдавил я. — Человек обязательно дряхлеет и умирает. Это закон.

— Мне странно, ей-богу, слышать это от тебя. Ты же — гений! Ты сам, своим умом дошел до того, что «ОВУХ» существует. И эта твоя догадка произвела определенный эффект в определенных кругах.

Безбородов почесал коленку.

— Человек дряхлеет, да, но не бумага, не «Дело»! Именно на этом мудром принципе основан кабинет Бессмертных. Вот взгляни на меня. Кто я, по-твоему?

— Не знаю…

— А я скажу тебе. Меня зовут ваше сиятельство граф Безбородов. Правда, паспорт в данный исторический момент у меня на другое имя, но это неважно.

— А как же научные законы? Ведь они, кажется, против?

— Жалкий ортодокс! — надменно сказал граф. — Любой закон можно обойти, ежели ты ловок, расторопен и не горд. Я прожил семь жизней и одну из них даже в образе попугая. Плевал я на этот закон, он всегда был мне не писан! Я царей лицезрел! Федька Басманов собственной рукой меня за бороду таскал! Царская фаворитка мне плешь горчицей мазала! Какие времена! Какие люди!

Безбородов всплеснул руками и закатил глазки. Видно было, что его распирает желание стать чьим-либо ментором, хотя бы моим. Он избоченился и начал свой рассказ:

— Отроком скоморошествовал я у Ивана Васильевича. Блатной был царь: чуть что не по нем, сразу посохом по башке трахал или от престола отрекался, смотря по настроению. Грозная персона! Я сначала у него в хороводе состоял. Бывало, обряжусь в сарафан и ну по-бабьи выплясывать: этак плечиком дерг-дерг, ножкой топ-топ — умора… При дворе у нас что творилось — ахнешь! То Курбский, собака, сбежит, то Рюриковичи морды друг другу побьют, то очередная, царица помрет, то фаворита прикончат. День проживешь и Бога благодаришь: «Спасибо, господи, что сегодня не тронули!» А уж когда опричники разгулялись, я сообразил божьим человеком прикинуться. Что меня не спросят, я в ответ гнусавлю: «Блаже-енны чистые сердцем, ибо они Бога зрят!» Так только в живых и остался — любят на Москве юродивых-то. И очень было выгодное занятие: всякий человек на мою убогость монетку подавал. При Федоре Иоанновиче у меня уже порядочный капиталец был. Жил я в царских хоромах, с царского стола кормился, горя не знал, с царем Федором калякал. Что, спрашивает, Николка, часто ли Бога зришь? Часто, говорю, почитай, каждый день. А про меня, спрашивает, не рек ли чего Господь? А как же, говорю, рек — молиться советовал. Так веришь ли, царь плачет, лобызает меня, замурзанного, и богатую вещицу дарит: сапоги, золотом шитые, жемчуг или алмазик какой-нибудь крупный. При царе Борисе хуже стало — бояре распоясались, особенно один, Шуйский по фамилии. Подумал я было тогда политикой заняться: переметнуться к ляхам и порассказать им кое-что про нравы двора — был слух, что за это хорошо платят. Но тут случай вышел — царь Борис просит меня при Шуйском: «Помолись, Николка, за меня Богу!» Нервный был очень — совесть замучила. Я уж и руку для крестного знамения поднял, да вдруг вижу: Шуйский на меня зыркает. Ох, лю-у-тый взгляд, аки вепрь! Как бы, думаю, не озлить его того и гляди, в государи скакнет. Опустил я руку и говорю с кротостью голубиной: «Никак невозможно, Борис Федорович, молиться за царя Ирода». А сам трепещу — что-то будет… Так ведь ничего мне, окромя богатых даров, не было — оба наградили, и Борис, и Шуйский! Ох, Русь, Русь… Загадочная Русь… И кто тебя выдумал?! Очень во мне тогда патриотические наклонности обострились — не продал я ляхам родину. А при Шуйском-царе сижу как-то в рубище у Новодевичьего монастыря, и вот подходит ко мне смиренный инок. Разговорились — оказалось, не инок он вовсе, а сотрудник «ОВУХа», демон по кличке Кур. Мы, говорит, в «ОВУХе» давно следим за твоей судьбой и находим тебя человеком очень нужным обществу, потому как ты свое дело знаешь, умеешь быть гибким и совершенно лишен мерзостной гордыни. У нас же, говорит, в «ОВУХе» сейчас внедряется новаторское предложение по продлению жизни образцовым «Делам». Как это, спрашиваю, господин Кур? А очень просто, отвечает: надоело перед начальством краснеть за то, что образцовые «Дела» часто в архив сдаем. Начальство ревизоров полчища шлет, а те нас мурыжат: «Что это у вас, братцы-демоны, деловые люди мрут как мухи? Ведь так и прогресс остановиться может! Нехорошо». Вот демоны посовещались и решили: хотя бы выборочно лучшим «Делам» жизнь продлевать. Мудрено понять, говорю, господин Кур. А ничего мудреного, отвечает. К примеру, тут в одном монастыре настоятель помирает — уже соборовали. «Дело» его — пальчики оближешь: из простого смерда в настоятели выбился, как это у него вышло, даже наш брат-демон не разумеет; монастырь его от золота ломится; самого государя деньгами ссужает! Такое «Дело» в архив сдавать совестно, тем более, что ревизоры сильно лютуют. Тут я смекнул, куда демон клонит, и говорю: «Со всем удовольствием готов вам помочь, господин Кур. К тому же мне это рубище обрыдло, а от вериг в костях ломота. Но только что я, извините, буду с этой помощи иметь?» Ах, отвечает, не беспокойся — богат будешь, ибо в монастыре несметные сокровища скопились, поживешь в свое удовольствие в обличии настоятеля, пока ревизия у нас не кончится, а уж я тебе потом за оборотистость и деловую сметку другое «Дело» присмотрю. Авось бессмертным станешь. Тут же мы с ним договорчик составили. Помер юродивый Николка, но дух его возродился среди монастырской братии под песнопения и славословия святых отцов. Умора! Сначала боязно было: ведь монастырем руководить надо, а что я знаю? Но недаром я всегда изворотлив был, пока, думаю, Кур у себя перед ревизорами отчитывается, я тут следствие организую, воров стану искать. Вот и будет видимость бурной деятельности! Украл я из ризницы икону «Богоматерь Умиление» в окладе из жемчугов, парочку священных сосудов византийской работы и золотое кадило подарок патриарха. Припрятал вещицы, а монахам строго наказал искать вора-антихриста. Уж как они, бедолаги, рясами затрясли, как забегали! А я знай себе ем, пью, катаюсь как сыр в масле. Но на людях сердит! Что, грохочу, не нашли еще богохульника? Никак нет, пищат, ищем. Патриарх мне за служебное рвение и исключительную святость помыслов несколько благодарностей прислал. Господин Кур тоже очень довольны были — за рекордно малое число сданных в архив образцовых «Дел» начальство их к ордену представило — Серебряной скрепке. Когда ревизоры сгинули, «Дело» настоятеля пошло в архив, а мой дух господин Кур переселил в «Дело» Епишкина, беглого человека боярина Красношеева. Это при Петре Алексеевиче случилось, в Санкт-Питербурхе. Еще только строился державный город: тут тебе мужики бревна таскают, тут корабли на воду спускают, тут бороду кому-то силой бреют. Кипит работка! Я, понятно, издали любуюсь горением творческой энергии народа. Вдруг меня Красношеев за ухо — цоп! Выследил… Ну, думаю, финита, пропадай, моя телега, все четыре колеса… И тут подоспело чудесное избавление от казни — всадник к нам скачет. Красношеев перед ним ниц бухнулся, ну и я прилег рядом во избежание недоразумений. «Ты как же это посмел моего царского слова ослушаться?! — гремит всадник. — Отчего не брит?!» Красношеев мордой об землю трется — плачет. Тут меня осенило! Дозвольте, говорю, потешить ваше царское величество и бороду этому супостату откромсать. Захохотал царь: валяй, мол, режь. Через эту поганую рыжую бороденку получил я графский титул и сменил фамилию Епишкин на Безбородов. Феерическая карьера! Оружием своим избрал я скромное шутовство. Одному опальному князю за шиворот Кубок Большого Орла опрокинул и, пожалте, — табакерка, царский подарок, вся в брильянтах! Был у меня в ту пору особняк работы Расстрелия и загородный дом с прудиком: при Бироне — дача с дивными оранжереями; при Елисавет Петровне я жил во дворце, правда, под лестницей, но зато на сувенирах и подачках сиятельных особ сделался ска-а-зочно богат. Что я всегда презирал, так это ложную гордость. Па-адумаешь, в голом виде петухом прокричать! Да я за это кукареканье при Павле Петровиче генеральский чин получил! В политику я ни-ни. Боже сохрани. Я — всегда близ государей и всегда патриот. Иностранным послам как-то кукиш показывал с царского соизволения: мол, выкусили? Неча на наши земли зариться! Шесть «Дел» я вынес на своих плечах с поразительным достоинством и за это был зачислен вечным сотрудником в Кабинет Бессмертных. Тут-то и грянул гром: господин Кур не потрафил какому-то ревизору, и тот потребовал меня вычистить. Как это можно, кричал, чтобы в Кабинете Бессмертных рядом с душой крепкого организатора Аракчеева шлялась душа юродивого и шута! Прижали Кура, Серебряную скрепку отобрали, а мой дух за его неистребимую скоморошью сущность вселили в попугайское тело. Это лет так сто пятьдесят назад было. Проживал я в трактире купца Шебулдыкина. Ах, прелестное житие было! Клетку мне соорудили из двух отделений. Оттуда я: комфортно мог изучать нравы и делать философские умозаключения. И одну историйку не премину поведать тебе. Служил у Шебулдыкина половым некий Епишка Ась. Кликнут его, бывало: «Полово-ой!» Епишка будто из-под земли выскакивает: «Ась? Чего изволите-с? Водочки-с?» Бегал, бегал, брал чаевые, а потом выяснилось, что он в полиции тайным агентом числится. Заметь, Флейтист, добровольным! Все раскрылось, когда он донес на врага отечества. Заприметил его, мерзавца, в нашем трактире. Правда, потом оказалось, что это не совсем враг отечества, а один француз из Парижа, сочинитель, по-русски — ни бум-бум. А к нам в Россию приехал кушанья а ля рюсс все, какие ни на есть, испробовать и рецепты в книжечку занести. Так вот, раскрывают книжечку в полицейском отделении, а там, пардон, расстегаи всякие, кулебяки и блины в сметане. Ба-альшой конфуз вышел, тем более, что француза, не разобравшись, сгоряча выпороли. Раньше это просто было. Ну, укатил французишка в свой Париж и там роман сочинил. Говорят, нечто возвышенное, у нас так не умеют. Слух прошел, что он письмо генерал-губернатору написал. Мол, спасибо за науку. В том смысле, что не зря выпороли, на пользу пошло. А Епишку отличили как героя. Жандармский офицер так и сказал: «Если бы все половые были столь усердны, государь-император мог бы „барыню“ плясать спокойно!» Эх, Ась, Ась! Чуток до Кабинета Бессмертных не дотянул. Не выдержал славы, спился. Истинно русская душа!

— Да пропади ж ты пропадом!!! — я метнул в Безбородова стулом.

Безбородов ловко пригнулся, на четвереньках прополз под столом, издавая странное, ломкое шуршание, и очутился около меня. Лилово-чернильные глазки смотрели с добродушной веселостью. Я понял наконец, что одежда графа вся склеена из бумаги — пергаментные брюки, пиджак из грязной промокашки, манжеты из тетрадного листа в клеточку, испещренные цифрами.

— На других доносить — это еще что! Это дело обычное и издревле поощряемое. А вот не изволишь ли послушать про ловкача, который сам на себя донес? Это недавно случилось, лет пятьдесят назад. Занесло меня тогда в глубочайшую провинцию, это, я тебе скажу, было место, настолько далекое от веяний культуры и прогресса, что бабы тамошние без нижнего белья, в одних юбках фигуряли. Спросишь, бывало, такую бабешечку смазливенькую: «Отчего вы, Феклуша Филипьевна, столь моветонны?» А она говорит, что так ей, без исподнего, вольготней да и материи меньше уходит. Мудрость народная, цены ей нет! Ну-с, так вот, к историйке моей. Приметил я в одном домишке нового постояльца, циркача из шапито, что на лето приезжал. Прибился я к богемной компании ихней, потому как Феклушки и Матрешки очень осточертели. Ну, разговоры по вечерам, сплетни цирковые, всякое такое невинное… А однажды за самоварчиком некий гимнаст или борец, уже сейчас не припомню, сдуру рассказывает сон. Приснилось ему, идиоту, что стоит человек во френче, рыжеволосый, усатый, на общей коммунальной кухне и среди дыма, запахов, подштанников развешанных борщ себе варит на керосинке. Компанию как ветром сдуло после этаких откровений. Симпатичный мне циркач тоже там был, слушал. Вот-с, я думаю, ты понял, в чем соль. За неприличный сон о Вожде гимнаста, натурально, посадили, а потом потихоньку, полегоньку стали и собеседников выявлять. Мой знакомец Флейтист (а он Флейтист был, совсем как ты) покой потерял. Ночами не спит, ходит все, ходит, аппетиту лишился… Дело его, конечно, дрянь было. Не сегодня-завтра — в кутузку. И правильно — не слушай, чего не положено! Смотрел я, смотрел на эти его терзания и прямо сердцем размяк. А он все мечется по комнатенке своей и вслух от отчаяния приговаривает: «Что делать? Что делать?!» Ну и не выдержал я. «Что делать? — говорю. Известное дело, что. Кошельки воровать. За уголовное меньше полагается». Флейтист весьма смекалист оказался. Эту мою мысль насчет кошельков он с блеском развил. Сам на себя донос настрочил, что, мол, ворует такой-то и воровать будет, ежели рука закона не вмешается. А донос моей фамилией подписал. Это у него стихийно вышло. Другой-то фамилии с перепугу и в спешке не придумал. Вот какие дела на свете творятся!

— Все врешь! Это ты, ты — доносчик, а он — не мог!

— Фу-ты, ну-ты, какие мы переменчивые-е! Ты вот меня химерой считал, а чуть я тебя за сердце куснул — ты готов во мне реальнейшего негодяя видеть. Козла отпущения из меня сделать хотите? Ишь, умненькие-разумненькие! Ты с себя за все спроси! А Безбородов — он что? Он там, где его хотят.

— Время было ужасное, — бормотал я. — Ужасное! Дети родителей продавали… Я слышал от… Тартарова.

— Да, преужаснейшее было времечко. Но жить можно было. А сейчас и подавно. Сейчас демократия расшалилась, и даже с демоном в «ОВУХе» можно говорить на равных. Ты меня слушай, я плохо не посоветую: демону скажи, что в порядке эксперимента согласен жить с двумя душами в одном теле. Уверяю, тебе спасибо скажут — тел-то на все души не хватает. Ну и станете вы со щуровской душой по-братски, как в коммуналке, жить… А там уж по обстоятельствам: выживет он тебя — его тело, ты его — твое. Глядишь, за рвение тебя отметят, и станешь ты бессмертным.

— Да как ты, падаль, смеешь предлагать мне, Флейтисту, такое?!

— А Флейтист-то умер, Похвиснев остался. Флейта по тебе еще намедни проплакала: «Фир-лю-лю-ю! Фир-люлю-ю!» Вот и зеркало завешено. Покойничек, значит, в доме, — прыснул со смеху Безбородов.

— Живой я! Живой!!!

Ужасный мой крик прогнал видение. Безбородов шныркнул за дверь, хихикая и грозя мне пальцем.

Я кинулся за ним и схватил за бумажный воротник, но он рванулся, и в руках остался кусок промокашки.

Малиновый с золотом занавес падает. Медленно загорается рампа. У левого портала в треугольном луче появляется всадница. Это кукла и точная копия Машетты верхом на бутафорской лошади. Кукла одета в синюю амазонку, на голове шапочка с павлиньим пером. Обе знакомые маски молча и важно идут позади лошади. Наконец вся группа скрывается в правой кулисе. Рампа тихо меркнет.

* * *

— Ма белль Машетт! — зову я. — Что с тобой сделали? — И вслед за этим валюсь боком в темноту…

Кто-то выводит меня за руку на свет. Комната со следами разгрома. Я лежу на диване, под головой узел, на ногах — пальто. Рядом со мной сидит Дзанни, держит в своих птичьих лапах мою руку.

— Дзанни, Дзанни, что это со мной было?

— А ты забудь все, что было с тобой до этой минуты, — просит он ласково. — Началась новая жизнь.

О, как я хочу, чтобы это было так! Я верю ему сейчас, как в детстве: он все объяснит, научит меня, спасет… Чтобы скрыть слезы, я длинно, истерически смеюсь и бормочу:

— А я-то, тупица, думал, вы меня бросили-и! Думал, что не нужен вам больше!..

— Что ты, Сережа, что ты! — укоряет Дзанни. — Я же тебя люблю. И послушай-ка лучше, что за сюрприз тебя ждет. Я Машетту из Саратова вызвал! Ты так скучал без нее. Она уже в пути.

Я хочу сесть, но он удерживает меня, поправляет узел, подвигается ближе и вдруг начинает говорить быстро, жарко, вдохновенно:

— Вот представь, Сережа: мы с тобой будем сидеть на каменных ступенях древнего театра и вспоминать, как жили несчастливо, ссорились беспрестанно, винили друг друга в чем-то. А на самом деле никто не был ни в чем виноват, мальчик мой, никто и ни в чем! Все это была несчастная судьба. А теперь я добился… я сломал ей хребет! Там, в Риме, ты станешь знаменит, и слава твоя взойдет над миром, как немеркнущая звезда…

Я вздрагиваю и сажусь.

— Какой Рим?!

Дзанни, не в силах сдерживать более свое ликование, всхлипывает и кричит тонким петрушечьим голосом:

— Да! Ты едешь! Я обещал тебе успех — вот он!

— Нет! — протестую я. — Вы сейчас же скажете, что все это не так, иначе мне придется поверить в то, что я свое тело отдал Щурову, в то, что Безбородов существует на самом деле! Ну скажите: дурак, тебе все привиделось!

— То, что ты дурак, я устал повторять. И бред твой, братец, дурацкий.

— А-а, видно, только в бреду можно представить, как вы сами на себя донос пишете: ворует, мол, такой-то…

Дзанни отодвигается и смотрит на меня тускло, без интереса.

— Вот оно что… Но успокойся, мио каро. Знай, я кошельков на самом деле не крал, а также табакерок и серебряных ложек. И наперед запомни: я своей жизни не стыжусь, и совесть моя не болит.

— А цыган-то, уголовник, которого вместо вас расстреляли, — и по нему не болит?

— Его бы все равно расстреляли! — кричит Дзанни. — Все равно! Считай, что со Щуровым я за всех рассчитался: и за себя, и за того цыгана, и за тебя!

— Вы, вы… убили его! — прозреваю я. — Убили!

— Да, убил. И сто раз убил бы, если б надо было. Потому что ненавижу, — Дзанни со свистом втягивает в себя воздух. — Он меня до-олго не узнавал, а когда узнал, не то чтобы испугался, нет, а удивился, поразился. От удивления и сердце схватило: попискивать начал, ручонками замахал… И знаешь, пищит он, а сам себя в душе распоследними словами кроет за тогдашнюю глупость, что не отправил меня благополучно в осиновый лесок под Вязьмой.

— Как же он заявление написал, что тело просит новое, как поверил?

— А что ему делать было, когда сердце вот-вот остановится, а я рядом стою и таблетки в руке держу? Умирать очень уж не хотелось — вот он и написал под диктовку мою и даже на колени встал, молил о прощении. Тут и в Безбородова поверишь. А я ему лекарство не дал. Да-с, не дал! Я, друг Сережа, большое блаженство испытал. Оно мне было как награда за жизнь после побега, в которой я инвалидом пребываю и спать по ночам боюсь — все те ночи вспоминаю… Главное, за страх свой отомстил, за то, что родил этот страх Безбородова. А-ах, Сережа, ты моего страха не знаешь! Вот если б узнал, то понял бы навсегда: все хорошо, что не смертельно.

— И вас не удивляет, что все поверили в «ОВУХ»?

— А чему тут изумляться? Я давно принял за основу, что жизнь вокруг меня фантастическая. Да, именно в этом ее однообразии, унылости даже, таится черт-те что. Достаточно соломинки — бредового заявления, забытого мною на столе в спешке, — чтобы унылая мутная речка жизни вдруг забурлила и понеслась вперед опрометью.

— Так выходит ведь, что Щурова вы не убили…

— Его невозможно убить до конца — он бессмертен. И сказать — почему? — Дзанни оглядывается и переходит на шепот. — Щуров — неизбежное звено общей цепи, деталь мировой гармонии. Он и до коммунизма доживет, до самого Золотого века.

— Отчего же не вырвать это звено совсем?!

— Цепь нельзя рвать, и не наше это дело.

— А наше дело — какое?

— Старый я, Сережа, чтобы рассуждать об этом. Пойми ты, старый! Я хочу успеть увидеть тебя под куполом неба с флейтой в руках, и чтобы она пела, а люди плакали о несовершенстве своем, слушая ее.

— А как я называться буду: Щуров или Похвиснев?

— Что такое имя? Ничего. Если наши идиоты вынесут решение называться тебе Щуровым, будешь Щуровым. Ничего страшного, может, и руководить начнешь. Этого не бойся: дурное дело не хитрое. Я помогу тебе, я все улажу. И разве впервой тебе носить чужое имя? Разве сейчас ты не Федор? Ну так станешь Щуровым. Главная твоя роль — Флейтист.

— И я не имею права быть просто Флейтистом — всегда и везде?

— Когда речь идет о праве стать легендой для людей, причем тут какое-то жалкое имя? Оно все равно забудется, а твоя флейта — нет.

— А честь? Честь как же?

— Не до жиру — быть бы живу.

— Но маршалы зова не слышат, иные погибли в бою, другие ему изменили и продали шпагу свою…

— Э, не надо драматизировать, — морщится Дзанни. — Шпагу можно сломать: оно и красиво, и благородно.

Он уходит как победитель и прощается со мной царственно, ласково. Я провожаю его до порога и говорю на прощание:

— Я вас всегда любил и люблю. Мне… вас жалко.

Дзанни кивает, не расслышав последних слов, и стремительно, бесшумно летит прочь — вниз по лестнице.

Только я запер дверь и ступил в темный Коридор, как на голову с потолка упал какой-то конверт. Моховая… Похвисневу С. В.… Обратный адрес — «ОВУХ».

Я неловко разрываю конверт.

«Настоящим удостоверяется, что вопрос о передаче тела Похвиснева С. В. душе Щурова О. П. решен положительно. Телу Похвиснева С. В. предписано явиться в приемное отделение „ОВУХа“ сего числа года 19…, имея с собой: паспорт, чистое белье (одну смену) и (на выбор):

а) веревку (шелковый шнур),

б) кирпич (стандартный),

в) чашу с ядом (эмалированную кружку).

Примечание № 1. „ОВУХ“ гарантирует возврат пустой посуды.

Примечание № 2. Изгнание душ производится с 9 до 24 часов без выходных».

Я бросаю письмо на диван и оглядываю комнату — не нравится. Долго занимаюсь уборкой: выношу объедки, пустые бутылки.

…Ишь ты, чаша с ядом. Прямо как Сократ…

Пол маю старательно: сначала мыльной водой, потом чистой.

…На что же я имел право? На родную мать — не имел, на нормальную семью — не имел, на умных учителей — тоже нет, на работу, которую люблю, — нет. Отчего честный мой труд не мог найти дорогу к людям? И отчего те же люди со спокойной скукой приняли меня как Федора? Федор разве лучше Флейтиста?! И разве лжец, лицемер, лакей достойнее того, кто ежедневно рискует своею жизнью ради мига красоты?

— Цвирк! Цвирк! Цвирк! — оживает звонок.

Я на цыпочках подхожу к двери и замираю не дыша, как вор.

— Это я, Машетта! — звенит родной веселый голос. — Открой! Ты же дома!

Я хочу открыть, но из странной, необъяснимой осторожности не делаю этого.

— Флейтист, ты почему отца огорчаешь? — продолжает звенеть Машетта. — Он тебя любит, а ты — свинья! О, он так постарел…

Я закрываю глаза, и блаженное воспоминание детства является душе. Тарантелла! Машетта пляшет с тамбурином в руке…

— Флейтист, я приказываю тебе делать так, как говорит Дзанни! Он всем хочет только хорошего!

Я тихо ухожу в комнату. Звонок все гремит, но я перестаю слышать его: я не могу расстаться с видением маленькой плясуньи.

…Есть у плясуньи руки, которые могут виться, будто струи расплавленного серебра, и вдруг затвердевать, как клинок. Под кожей ее клубки стальных нитей. У нее блестящие, как вода, волосы. У нее есть глаза, губы, брови, и это все, из чего она делает себе сто лиц. Ее красота — движение, лицо — переменчиво, как жизнь. А более всего она напоминает кошку, сидящую в цветке…

Я проверяю костюм Флейтиста: одна пуговица болтается на нитке — пришиваю ее. Потом одеваюсь и, бережно спрятав на груди флейту, распахиваю окно. Высоко над крышами домов горит белый месяц.

…И-и-звестный всем я птицелов…

Вот оно, мое право — сделать один шаг вперед! Я сделаю его обдуманно, трезво. Я воспарю над вами, и это будет веселый полет. Вы почувствуете руку бога, легкий бег его коней и сияние золотой колесницы. Я буду щедр с вами, люди. Я подарю вам Млечный путь и огненного дракона с золотыми крыльями…

Я вспрыгиваю на подоконник и шагаю в пропасть. Один короткий миг надо мною, как великий знак свободы и бессмертия, светит вольтеровская улыбка месяца. Прощай, Флейтист!..

…Здравствуй… здравствуй… здравствуй…

Валерий Раевский

Колдо

Кто оторвал мышление с самого начала от аффекта, тот навсегда закрыл себе дорогу к объяснению причин самого мышления.

Выготский

Принцип мира

глава, в которой Колдо без всякой ложной скромности

заявляет о себе и, наделенный тенденциями, потенциями

и дивергенциями, устремляется в будущее (прошлое) — (настоящее)

Рассказывают, что в древности были в моде абстрактные анекдоты, вроде того: летит стая напильников, и стоят два слона; вожак напильников спрашивает: «Скажите, пожалуйста, где тут у вас Север?»; один слон отвечает: «Туда» — «Спасибо», — говорят напильники и улетают; тогда второй слон возмущается: «Ты почему им соврал? Север-то там, в другой стороне!» «Ну и что? — отвечает первый слон. — Все равно они без рукояток». Анекдот имел поразительный успех. Неопровержимость последнего довода первого слона кажется абсолютной, а неверно указанное направление оправдывается логикой выбора по определяющему признаку. Стало быть, Homo Standartis осенясь и ощетинясь научным подходом к выбору, взнуздал демонов природы и, погрозив им вдобавок изнутри своим «животноводческим»: «Разделяю и властвую!», положил эти милые уму-разуму ценности на космический алтарь, и… пошло-поехало. Так доехало до пятого тысячелетия, тысячелетие переехало, и вот уже где-то спустя три сотни лот после «переезда» появился человек, который предложил… Собственно, сказать, что Колдо что-то предложил человечеству, будет ошибкой. Колдо предложил себя. Но и это не совсем так. А как? Попробуйте понять сами.

Колдо был зачат, родился и вырос со всеми наследственными рудиментами рода человеческого, каковые известны на настоящий день, и даже с теми, каковые еще не известны. Физиологическое значение рудиментов, как мы знаем, уходит своими корнями в глубь Древа, а наука биология попросту утверждает, что рудиментами являются остатки тех органов, от которых эволюция постепенно отказалась в животном мире. Человек непреходящего внутреннего Ренессанса, раннего и не всегда доходчивого юмора, любитель петушиных философских боев, головоломных идей и так называемых «бараньих игр в терминологии», Колдо не мог оставить такой вопрос, как Рудимент, без внимания. Когда он заканчивал школу, то задал учителю следующий вопрос: «Если третье веко, аппендикс и копчик у человека — рудименты от животного, то какими должны быть рудименты от самого человека в эволюционном будущем?» Учитель обмер, а Колдо все подливал масла в огонь: «Может ли так получиться, что рассудочная деятельность постепенно деградирует?» Класс зашумел, и тогда язвительный кумир Ленька Павлов выбросил в атмосферу всем запавшие в душу слова: «Колдо — в мозгу щеколда! А скажи-ка нам, умница, твой выдающийся рудимент ничего не думает об атавизме?» «Выдающийся рудимент» думал, он закончил школу с уверенными неопределенными коэффициентами способностей, о чем был соответственно предупрежден, и соответственно сообразив, что ему не грозит никакая цензовая характеристика интеллекта, Колдо продолжал открывать в себе ту самую мозговую щеколду, к существованию которой мы с вами благостно привыкаем. Увы, наука не представляла, в какой степени опасности находится это «открывание» и потому успешно занималась разработкой псевдо-бионейронных щеколд, по желанию заказчика исключавших для него всякую нежелательную рефлексию… Колдо тоже любил науку, но странною любовью… Он подбирал ее, как шлак, ассенизировал ее парадоксы, обогащался ее тупиковыми тенденциями, в конце концов, можете представить, каким нескучным человеком он подошел к главному произведению своей жизни, а именно: к открытию Принципа мира в духе Колдо. Попробуем проследить за его рассуждениями…

В любой системе взглядов всегда найдутся такие представления, которые не захотят подчиняться логике этой системы, значит, — считал Колдо, — нужно, чтобы все представления данной системы выходили за ее логику — становились исключениями, тогда отомрет и сама система… Ну как вам? Вот и ему тоже было так первое время, но потом… Мир по Колдо выглядит удивительно естественно и исключительно- в нем нет противоречий, потому что противеречия оборачиваются сами на себя. Все объясняется всем и одновременно ничем… О да, так получилось, что Великое равновесие детерминистски настроенных материальных и нематериальных основ Колдо проинтегрировал (проигнорировал) без единой формулы, без единой жертвы и без единого выстрела, но Колдо был человеком, а человек, согласно такому взгляду, представлялся ему существом, любящим узоры и инкрустацию жизни, в какой бы системе — или в отсутствии оной — она не находилась, поэтому…

Фикс и Фигрек

глава, в которой Колдо раскрывает полноту

своих взглядов, объявляет особую делогизированную войну

терминам, совершает частные открытия в теории познания

и ведет переписку со старшим товарищем

Из дневника (ранний Колдо).

«…куда ни глянь, я везде расту вглубь, вширь и вверх. Мне сочувствуют, не подавая вида. Наивные люди. Они думают, что я выворачиваюсь наизнанку. Как-то не успел завести такой пагубности, тем более, что изнанка в вывернутом состоянии та же поверхность! Увы, все забыли, что есть объем, а я при нем. Родители с ужасом приняли мой выбор, хватаются за головы — как же они меня проглядели? — напрасно, я убежден, что меня доглядели как раз до нужной кондиции. Все решено, я остаюсь в Шэ Шэ. Тут хорошо, и условия вполне специфические. Убранство монастырское, зато технократия полнейшая, и все до абсурда: коммуникации по стенам, по потолкам, трубы, кабеля, провода… С редким перерывом в десять минут все это трещит, искрит и прорывается. В учебных кельях приборы всех эпох и народов и все дефективное. Другая особенность: ничего такого программного нам не преподают, можно целый день протаскаться по коридорам — не тронут. Включай, что хочешь, читай, что на душу… Преподаватели называют себя исключительно соискателями. Раз в две недели нас собирают в конференц-келье и соискатели раздают индивидуальную работу: автобиографию в трех томах, частные опровержения теории Эйнштейна-Ван-Рипля-Чухонцева и т. д. Мне предложили многолетний практикум: переписку с бывшим соискателем Мураданом Жемчужниковым, уроженцем Азии, проживающим там же, чем я и намерен заняться…» Текст первого письма:

«Дорогой Мурадан, разрешите представиться: меня зовут Колдо. Как вы, наверное, догадались, я слушатель Шэ Шэ. Простите, что не могу нарисовать достаточно ясно Ваш образ. По сочетанию Вашего имени и фамилии могу предположить, что он весьма хрестоматийно вписывается в копилку лучших недоумений нашей собирательной неформально-космической эпохи. Свой первый, во многом симптоматичный недовопрос разрешите адресовать нашему общему незнанию (всезнанию): что есть человек теперь? Как Вам проглядывается идея о диверсификации сознания человека за последние три тысячи лет и приобретении им так называемого психоиммунодефицита? Информационная штамповка сладострастных синтетических индивидов дает сбои. Появление такого заведения в нашем Заведении, как Шэ Шэ, доказывает необходимость охладительных, замедлительных и разбавительных процедур для всего Предела. Дорогой Мурадан, не сомневаюсь, что вы прищуривались над этим так же, как я, с таким же освобождением души и комплексованием языка своего. Письмо отправляю вам по бандерольному телепортатору, думаю, это самая безопасная форма отправки и не вызовет ни у кого лишних вопросов. Заранее спасибо за ответ.

Колдо».

Текст ответа (с сокращениями):

«Вообще говоря, молодой человек, окажись бы я в такой силе, я бы давненько оборвал загривки этим самым соискателям… Тысячу раз я запрещал им подвязывать ко мне вашего хлопотного брата. Поразительная привычка лезть в закрома закатив рукава! Судя по всему, вы изделие неуемное, а раз так, то слава богу, — значит, не перевелись! Начну с того, что имманентность затронутой вами перманентности представляется мне пока еще слабым началом к достаточно „заистинному“ взгляду на сущность цивилизации в ее теперешнем безобразии. Как известно, свергнув власть божественного откровения и утвердив власть законов природы, люди все же, как выяснилось, никогда не уходили от самой Власти. Они всегда провозглашали развитие при Власти. С какой самонадеянной чреватостью общество купается в желудках своего наплевательского могущества! Управленческие и познавательные функции, а также распределение их — вот и вся модель. Так и было, дорогой Колдо, пока, согласно естественной потребности „закусить своим хвостом“, мы не обнаружили, что наши законы и законы мира в наших туманных мозгах испытывают стремления к суевериям высшего порядка. Незаметно пришло к нам то самое мрачное и славное, время — средневековье космократии. Я застал финал этой мистерии первыми десятками лет своей жизни… Вспоминаю, как я по глупости чуть было не попал в секту звездных архаиков. Все началось с того, что эти добрые мужи стали напичкивать свои галактоны антиквариатом и подделками под него, любовь к прошлому прогрессировала, и вскоре появились подпольные заводы по производству каменных и деревянных звездолетов (благо, технология позволяла), сработанных под монастыри, тевтонские замки, русские храмы и избы, морские фрегаты, зиккураты, под троянских коней и т. д. Никто бы их не трогал, не стань оные мужи объявлять себя фараонами, князьями, храмовниками и т. д. Истощенные и ущемленные фанатизмом сектанты заселяли девственные планеты, устраивали пышные аутодафе своим транспортным средствам, считая, что смогут положить начало новым типам цивилизации. Они не понимали, что никаким „типам“ не надо прокладывать это самое начало, ибо суета все равно точила их головы, и не было ничего радостного, ни единая улыбка не освещала лиц участников. Тогда-то и появились мы (вы и я)… первые зерна. Это были подлинные держатели акций превеликой изнаночной мудрости, подлинные генетики оплеух и пощечин общественному вкусу…

М. Жемчужников».

Из дневника (средний Колдо):

«…занимались реставрацией сцен вакханалии. Заключили, что фантазии людей на этот счет исторически менялись от „ритуального празднества“ до „ритуального невежества“. Во всех случаях пиковая нагрузка приходилась на экстатический разгул, и только поздние веянья привнесли сюда насилие, драки и всяческий погром. Первая наша версия должна была отражать классический эталонный маршрут, характерный для любой стихийной группы: начать за здравие и кончить за упокой. Вторая версия отвечала обратной последовательности, а именно, как из поминок сделать именины. Мнения разделились. Семьдесят процентов были за то, чтобы начать с поминок, и тридцать — за Именины. Вопреки обыкновению, подчинились большинству. Начали. Сразу стал неясным вопрос с покойником, где достать? Гениальное решение пришло мне в голову: покойник должен быть мнимым, он должен быть, минуточку, — ритуальным чучелом!.. Лишний раз приятно убедиться, что древние не были темненькими и глупыми идолопоклонниками, когда топили, сжигали или резали на куски ритуальное чучело… они просто избегали этим настоящего кровопролития. Представляю, сколько крови сберегло бы человечество, если бы всегда помнило о ритуальном чучеле! Но прав Мурадан: во всем этом мало улыбки. И действительно…»

Текст восемьсот шестнадцатого письма (поздний Колдо):

«Бон-резервуар, Мурадан Сергеевич! Премного осчастливлен новой возможностью навести с Вами коммуникацию. Надеюсь, что ее санитарный, то есть вполне сливной характер будет способствовать взаимному обогащению наших с Вами грунтов. Вы в мое поле, а я в Ваше море! Пустим энергию в круговорот полезных отходов! Представьте, не так давно, штудируя пособие по утилизационному делу, я пришел к выводу, что не нашествия, не катастрофы уничтожили древние культуры прошлого, а обыкновенное отсутствие санитарных норм, особенно в деятельности рассудка. Знаете ли вы, что последнее время в ноосфере открыты новые дыры? Жесткое излучение нашего невежества проживает ее, как раскаленный прут дерево. Слаба наша популяция, Мурадан Сергеевич, не любят ее, выговориться дают, а слушают вполуха, смеются, когда смешно, но не любят. Потому-то и дали нам раскладочку на: десять-пятнадцать лет подготовки. Клянусь-божусь — нигде в Пределах нет таких учебных планов и нигде нет такого, чтобы выпускникам от всех милостей разрешали только год работы. Даже поисковые бригады работают три, а мы… Вы представляете, какое узилище смысла является нашему всеохватному взору, по какой ангстремовской ниточке шагает наше бесстрашие и наш успех, мой успех, Мурадан Сергеевич! Спешу, однако, поделиться открытием нового направления в цикле остросюжетной эвристической науки гносеологии — направление назвал колдобинарным. Тезисов я настриг, правда, как с паршивой овцы, но не сомневаюсь, что вы добавите нечто от себя. Главная посылка: для любой идеи найдется своя колдобина. Так, внешне, казалось бы, ничего необычного, и никакой синтез здесь це светит, но посмотрите, какой взгляд: не классификация идей и беспомощное размежевание на объекты и методы исследования, а классификация колдобин или, попросту, тех самых спотыкательных, ерзающих, отбойных и вязнущих моментов, что на веки вечные взялись сопровождать наши познавательные „ездовые“ способности (этакий вибростенд!)… берите шире — весь многострадальный аппарат логики, эксперимента и опыта вкупе с милой интуицией! Надо бы с помощью колдобинарности разглядеть, что за трясун такой беспардонный сидит. Где сидит? Вовне или, простите, почил на фибрах? О взорвавшиеся черепные коробки! О цепи! О подковы!.. Помните народную аксиому: „Конь о двух ногах — и тот спотыкается!“ Посему, челом бью, Мурадан Сергеевич, получить от Вас в некотором роде „резюме“.

Колдо».

Текст ответа:

«Милый Колдо, Вы теперь уже привыкли, что я часто окуняюсь и севрюжусь в прошлое. Мне сто восемнадцать неполных лет, и семьдесят три из них я добросовестно выплываю из мутного водоема. Заметьте, я старая эгоистичная рыба, и мое рыбье ЭГО предпочитает быть пойманным и съеденным лучше одним ЗНАЮЩИМ СНАСТЬ, чем тысячей тех, кто придет забивать меня камнями. Уж этот один где-нибудь да подавится заветным хрящиком, а эти тысячи разметут и вкуса не почувствуют, да и не могу я их научить культуре ЛОВЛИ и ТРАПЕЗЫ! Я вспоминаю свое прошлое, потому что оно еще солонело вкусом эзотерии. Мы нанимались на службу великих ничтожесумнящихся мира сего, мы внештатно работали в научных лабораториях, нам не предлагали телевизионных шоу-докладов, как Вам. Мы были фамильными реликвиями, передававшимися по наследству, музейными экспонатами, мы не могли вот так свободно выбирать свое направление и развивать его, делогизируя, эпатируя и препарируя и без того отпрепарированный социум… Вас ждут годы столь объемного труда, что не пугайтесь, если девяносто процентов его успеют умереть в вас, а десять выживут, а дадут Вам говорить только об одном проценте! Мой совет Вам: попробуйте обмануть всех и сами себя — вложите эти девяносто девять процентов в один и держите Вашу ставку до последнего. Вот и все „резювам“. Будьте радостны!

М. Ж.»

Вертисальто

глава, в которой Колдо был вручен контрольный пакет

справочного материала по так называемой планете

XX век (система ЕС-6, созвездие Волопас),

куда он направлялся для проведения

импровизированных монологов

и коротких сцен со своим участием

Три недели назад был включен его личный счетчик, его официальное время, которое продлится ровно год. Ровно год он может беспрепятственно устраиваться на любую работу, он может пользоваться любыми подмостками, любой трибуной, любыми средствами связи. Его свобода абсолютизирована ровно на год. Ровно год он может мозолить мозги человечеству, а потом… потом считается, что он надоест, устареет, утратит свежесть и гибкость, и нужен будет новый Колдо, еще более изощренный, язвительный, иррациональный. Нет, он не один — их в этом году четверо, четверо, четверо из восьмидесяти трех, бывших вначале, бывших и выпадавших, не выдержавших ни самих себя, ни условий, ни нагрузок… Так вот, его направили куда-то на окраину Волопаса, что, конечно, не за версту. Волопас уже сто лет как был объявлен спецсектором: лютовал социальный карантин. Для Колдо, впрочем, все вопросы решались просто — жетон с грифом Шэ Шэ служил ему и пропуском на все случаи. Его и еще нескольких пассажиров грузовой галактон доставил в изолированный космопорт «Рассвет жизни»…

Едва было объявлено о разгерметизации внешней оболочки, как местная система оповещения весьма остроумно принялась приветствовать немногочисленных залетных на девяноста семи основных языках Предела и пятнадцати местных диалектах. Колдо успел только подняться в лифте на верхнюю палубу, успел только выйти из кабины лифта — двое стоявших на выходе из галереи детинушек из местной охранки кинулись к нему навстречу… «Этикет», — улыбнулся Колдо… Звонко щелкнули браслеты наручников. Его взяли под локти и вытянули по стойке смирно. Группа пассажиров, с которыми летел Колдо, как ни в чем не бывало прошествовала мимо. Когда галерея опустела, пропустив людей в обширный зал контроля, он и детинушки еще минуты две стояли вытянувшись. Неожиданно на противоположной стенке галереи нарисовался контур двери, защитное покрытие и сама стенка растаяли, образовав черный прямоугольник. Из прямоугольника ударил луч голубоватого света и выскочил улыбающийся пришибленный человечек в подстреленном золотистом смокинге, хромовых сапогах и белой форменной фуражке с кокардой в виде профиля Нефертити, в руках он держал пышный веник красных гвоздик. Резвой, слегка подшаркивающей походкой человечек подошел к смирной троице, дугообразно поклонившись, протянул цветы на вытянутой руке. Колдо робко повел плечами, оглядел своих телохранителей и, насколько позволяли наручники, принял дар. Маленький человечек распрямился.

— Прошу к нашему шалашу! — он указал на дверь. — Хлеб-соль, хлеб-соль… Тут у нас, простите, все по старинке-с, запасной выход-с. Потом-с все, как положено… гимн, речь… закуска после. Разрешите представиться: дипдипкавалер Михора Бандажис.

Телохранители грубо затолкнули Колдо в черный проем двери и повели по длинному пыльному тоннелю. Дипдипкавалер пришаркивал впереди, иногда он делал на ходу несколько оборотов и всякий раз кланялся, лукавя глазами и кустистыми бровями. В нескольких местах тоннель прерывался лестницами и становился вдвое ниже и уже. Здесь проходили по одному цепочкой. Наконец добрались до люка внешней оболочки, он уже был открыт, и Колдо увидел здешний белый свет: на горизонте гигантского блюда космопорта горела не менее гигантская надпись:: «У нас XX век!» Телескопический трап-язык выдвинулся из приемного блока здания космопорта и поплыл вверх. Через несколько секунд он прилип к оболочке. Колдо завели в транспортную кабину.

Внизу его препроводили в куполообразный плац-зал. Здесь уже выстроился почетный караул, стояла крохотная трибуна, электродуховой оркестр в виде ощетинившегося трубами робота. В отдалении от центральной площадки, за огороженным красной ленточкой кругом находилось представительство: с десяток неизвестных Колдо персон сидели в креслах, мрачно и сосредоточенно ожидая. Грянула музыка. Ощетинившийся трубами робот запульсировал. Караул взял равнение и… сел на пол. Колдо также усадили, сели и телохранители, и дипдипкавалер Михора Бандажис. Отзвучала жалобно-возвышенная мелодия. Караул поднялся, выждал минуту и гаркнул: «Все здор-р-рово!», после чего одновременно поднял салютующие ракетницы и выстрелил залпом. На минуту Колдо показалось, что зал заполнили горючим газом и разом подожгли, хлопок всех снова швырнул на пол. Всех, кроме представительства, — оно нехотя зааплодировало. Колдо подняли с пола (уже без цветов) и подвели к трибуне. Один из телохранителей указал ему на заготовленный заранее текст, ткнул в бок: «Читай». Насколько позволяли наручники, Колдо взял текст и приблизил его к глазам. Стал читать:

— Граждане Земли! Я искренне и обобществленно рад приветствовать в Вашем лице новую, лишенную кризисов критической массы, заряда, потенции… накоплений и плотности… гм!.. часть человечества. Свой единственный выбор вы определили в наличии гибкой, активно регулируемой социальной платформы, способной к барометрическим погружениям во все сферы жизнедеятельности и сохранению при том неизменно строя и соответствия уровням жизнеспособности. Звено социальной эволюции только тогда не заведет в тупик, когда мы придем к неизбежности подвергать ее самое внутренним и внешним испытаниям! Сеятели доселе неведомых прогрессов, закаленные борцы, вы вправе гордиться своим выбором!

Скудные хлопки донеслись от мрачного представительства, а Колдо очень быстренько отдернули от трибуны и потащили на выход. Минут пять его еще водили по каким-то безлюдным коридорам и наконец остановились у глухой железной двери. Дипдипкавалер разомкнул наручники своим ключом, а серокожаные детинушки; кряхтя и перешептываясь ругательствами, открыли дверь и взашей вытолкнули Колдо…

Да. Да, это была улица. Пестро-развлекательная, фасадно-рекламная, подворотнисто-оборванистая, выхлопнисто-смогово-разнолюдная, тротуарно-витражная, точь-в-точь как на старинных гравюрах. Колдо вспомнил о пакете справочного материала и полез за пазуху. На двадцать седьмой странице после вводной части значился список возможных маршрутов:

1. Добровольное общество социальных возбудителей.

2. Дворец руководителя планеты.

3. Палата молчальной оппозиции.

4. Штаб-квартира повстанческой армии безработных.

5. Постоянно действующий избирательный участок № 1001 ночи.

6. Ресторан «У Минотавра».

Так, — подумал Колдо, — как это у них делается?.. Он подошел к обочине и стал «голосовать» машину. Все такси на планете XX век, очевидно, для какой-то массовой оказии комплектовались целым набором средств, характерных для передвижного тюремного сервиса, Одну из таких радужно раскрашенных бронированных машин с «шашечками» он и остановил.

— К «Минотавру», — коротко бросил Колдо водителю в сиреневой сутане.

— Пэрсона грата? — спросил 'водитель по-латински, что означало, конечно, «приятная персона».

— Нон, — ответил Колдо на той же любимой латыни, — пэр прокура, — что означало, конечно, «по договоренности».

Рассказ о посещении «Минотавра» не сводится только к тому, что на вопрос: «Есть ли у вас артишоки?» Колдо ответили, что могут предложить только артефакт… Посещение «питательного» заведения обратило Колдо к своеобразному восприятию мифа о Минотавре. Допустимо считать, что постройка лабиринта царя Миноса напоминала по идее математическую задачу: как архитектурными средствами добиться сложности, равной уравнению с многими неизвестными, то бишь этакими сюрпризами в виде проваливающихся лестниц, раздвижных стен и прочей радости… Так вот, употребление блюд, закусок и напитков в «Минотавре» чем-то приравнивалось к этим неизвестным. Дело осложнялось лишь тем, что путеводной нитью в ресторане не обеспечивали, ни меню, ни все знания о вкусной и здоровой синтетической пище не могли здесь помочь. «Минотавр» гарантировал потрясающую экзотику вкусовых ощущений, но… не ручался за психику клиентов… Несравненная изюминка была в том, что любое блюдо могло оказаться этим самым… Минотавром, а жертвой — любой из проголодавшихся. Об этом, собственно, и рассказывала, тем и отпугивала шикарная вывеска у входа.

— А ничего живут, весело, — сам себе сказал Колдо и решительно вошел в пустынный каменный зал, в голове его уже созрел план, как вывести на чистую воду злосчастного содержателя ресторана…

Во-первых, рассуждал Колдо, в характере Миноса не должно быть ни единого плюса, и время теперь такое, что от Миноса потребовалось несколько смягчить вывеску. Для этой цели он и решил — проще и выгодней кормить пациентов мясом этого… ну да, Минотавра. Таким нехитрым образом тот, кто съедает это мясо, сам и становится Минотавром… ну, пусть не в буквальном смысле… Значит, уловка проста: необходимо заказать контрольное блюдо, хуже другое — сколько уже тепленьких и кровожадных Минотавров гуляет на свободе во всех мирах. Получите, однако: нам, пожалуйста, запеченую говядину в соусе из вашей собственной крови, дорогой Минос! Едва только Колдо успел сделать свой заказ, седовласый пожилой хозяин ресторана упал на колени, стал целовать пыльные ботинки посетителя, умоляя не рассекречивать его миф, ссылался на свое доброе имя, на авторитет и уважение, которые нынче так трудно даются, говорил о том, что входит в Центральный совет планеты, что кое-кто из влиятельных кругов заинтересован в тайной поставке минотаврятины на социальный рынок Галактики… что на планете XXI и XV век работает подпольная фабрика экспериментальной генинженерии… и так далее, и что он вообще выполняет долгосрочную программу…

— О боги, это крах… крах! — восклицал, умолял и трясся в душном ознобе седовласый хозяин. — Не погуби, не погуби!

— Несчастный, — сказал Колдо презрительно, — только из любви к мифологии я прощаю твою кухню и душу. Живи, но дай слово, что ты в течение ближайшего года будешь обслуживать интуристов, желательно негуманоидных…

Колдо ушел, накормленный отменной «всякой всячиной», а Минос после его ухода воздел руки к небу и пустился в «плюсовую».

Что мог сделать сытый Колдо за оставшиеся полдня? Он отправился в Добровольное общество социальных возбудителей. Как следовало из справочного материала, общество это пестовало своих членов с особой любовью, которая, конечно, сама требовала определенного возбуждения, а наследуемый демок-эротизм царивших здесь взглядов не отрицал ни одного из способов… вплоть до подкорковых, не считая уже так называемых политических игр в эрогенных зонах Великих целей. Теоретики этого движения утверждали, что возбуждение как таковое венчает всякую здоровую и стихийную социальность, а потом борьба любых общественных интересов должна носить как бы любовный характер, как бы добровольный. Социальные идеи должны отдаваться друг другу без насилия и, таким образом, создавать полисимбиоз. Единственным камнем преткновения остается давний вопрос: какое начало считать активным, а какое пассивным. Увы, выяснение этого вопроса привело к естественному расколу общества на мужское и женское начало в социальной борьбе… Колдо был мужчиной, он это чувствовал… Поэтому, когда пресс-секретарь общества проводил его в зал, где происходили ежедневные заседания активников, Колдо был уверен в себе на все сто процентов, но когда он оказался там за дверью — уверенность покинула его… зал был до отказа набит лучшей половиной.

Колдо ничего не знал об установленном регламенте, поэтому начал свою речь прямо в проходе между рядами кресел:

— Милые дамы!., простите, я хотел сказать уважаемые… м-да!.. добровольного общества! Очень прошу вас не смущаться моим внезапным появлением. Я как представитель спаренного набора хромосом, как носитель определенных рудиментарных аксессуаров вашего пола… в конце концов как социальный продукт намерен внести ясность в образовавшийся раскол вашего модного… м-да!.. течения. Интеллектуальный аутосекс, которым мы с вами беспорядочно занимаемся на протяжении всей жизни, к счастью, в отличие от обыкновенного, не обладает столь явной полярностью природных начал, как секс обыкновенный. Возможно, я не скрою, возможно, что кто-то там в нашем мозгу и совершает, простите, акт… но, милые дамы, — разглядеть-то мы его по-настоящему не в состоянии! Согласитесь, это делает честь мозгу. Он стыдлив, наш мозг, а стало быть, его сексуально-мыслительная работа от нас скрыта. Не обращает ли это вас к мысли, что социальная природа человека крайне безобразна и остается таковой на протяжении всей последней истории нашего… м-да!.. развития?.. Ставлю вопрос: в чем дело? Отвечаю: наш секс и наш соц утратили духовное начало, заметьте, не мужское и не женское, а это третье состояние мира…

С позволения читателя, реакцию зала мы опускаем, так как нет ничего более трудного, чем передать реакцию женской аудитории, ограничимся поэтому протокольным стилем.

Вопрос из зала:

— Это какое же третье состояние — импотентное, что ли?

Ответ:

— Ну что вы, я говорю о радости, о социальной любви, вы же этим занимаетесь?

Возражение из зала:

— Нет, вы говорите об импотенции.

Ответ:

— Нет, я говорю применительно к социальным вопросам…

Возражение из зала:

— Нет, вы подразумеваете как раз это!

Ответ:

— Вы неправильно меня поняли.

Возражение из зала:

— Мы вас правильно поняли. Вам нечего делать на нашем заседании.

Вопрос:

— Это правда?..

Он не верил своим глазам, неужели вот так уйти?! Ни одной улыбки, ни единой! Нет, одна все-таки была. Она сидела в чудесном бело-голубом платье, совершенно далекая от всякой активности, и улыбалась ему. Он долго и спокойно удерживал ее глаза. Она долго и спокойно отвечала ему тем же. Тогда он подумал, что их знакомство продлится недолго. Она все узнает о нем, кем он был и кем он будет, она подумает и о том, что может быть с ней, если она будет с ним, и отшатнется, ведь он сделает ее такой же сумасшедшей… он лишен будущего во всех привычных представлениях. Он не из ее века, но он любит ее как самого себя! Нет, боже мой, скажет она, нет!

Колдо продолжал свой экскурс. Уже поздно вечером он устроился в гостиницу «Иммигрант-турист» и посвятил себя усиленному проникновению в дебри справочного материала по планете XX век системы ЕС-6, созвездие Волопаса.

Молчальное сословие было единственным в своем роде глухонемым сословием, из представителей которого была создана политическая оппозиция. Вообще, правильнее было бы им называться «скозловием», потому что… ну да что говорить! История этого сословия уходит корнями вглубь, в «золотой век», когда, как считали, молчание было золото, но в один прекрасный день золота стало так много, что из него начали делать водопроводные трубы, тогда-то и вспомнили о молчании. И здесь, на планете XX век, первыми это вспомнили политики. Они так устали от ежедневных скандалов с оппозицией, что выход, кажется, подсказала сама жизнь: оппозиция должна быть единой и безгласной. И вот сначала создали сословие привилегии, а потом уже возникла партия глухонемых, единственной задачей которой было побольше и получше молчать. Дело осложнилось (а любое достойное дело всегда осложняется) тем, что, как и всегда, вначале спекуляции были невозможным явлением, но потом выяснилась нежелательная картина: глухонемых рождается все больше и больше, а ряды партии досадно редеют. Тут кое-кто решил, что глухонемую оппозицию выгоднее фабриковать из вполне гласных членов общества, расплачиваясь за их «молчание» опять же золотом, точнее, тем новым и все еще благородным металлом, что был открыт в галактике. Правящие круги еще крепче принялись обвинять глухонемых во всех своих промашках, дело дошло до того, что оппозиции вменялась в вину ее «золотая привилегия». Оппозиция беспомощно и бессвязно заметалась.

Колдо собрался в Палату «молчальников» на следующий день после того, как навел несколько справок о положении дел. Пестрое бронированное такси прикатило по вызову прямо к гостинице. Рядом с водителем сидел: еще один человек. Он назвался депутатмергером и предоставлял собой крупногабаритного молодца в бронзовой кирасе поверх белой батистовой рубахи, пурпурных шальварах, к поясу его был пристегнут бумеранг, здешний символ аристократа. Колдо позволил себе скривиться при пожатии руки, чем, конечно, расположил к себе депутатмергера, последний хмыкнул нечто самодовольно-презрительное и стряхнул с языка реплику:

— Мне кажется, мое присутствие будет вам желательно.

— Я точно на свет народился, — сказал Колдо. Машина рванулась в стеклянно-бетонные каньоны города.

Их встретили не особенно дружелюбно, вероятно, раздражал депутатмергер с его властьпредержащим видом. Депутатмергер языка немых не знал, кроме нескольких фраз.

«Вы кто? — прожестикулировал Колдо дежурный. — И что вам здесь нужно?»

«Я — один из вас… Я лидер новой фракции!»

«Какой новой, ничего не знаю…»

«Узнаете.»

«А почему этот центурион с вами? Что ему нужно?»

Колдо присел на корточки, поднял руки к груди, как цирковая собачка, и стал подпрыгивать на месте, потом схватил себя за синий галстук, скрутил его, как веревку, и очень впечатляюще изобразил повешенье. Депутатмергер заволновался, и справедливо, потому что едва смысл оценки дошел до дежурного немого, он вытащил из стола внушительных размеров электроразрядник и ткнул его в бронзовую кирасу депутатмергеру.

«Вы можете проходить, — показал дежурный Колдо, — направо лифт. Идите без записи, у нас внеочередное совещание, вам повезло. Поднимайтесь на пятнадцатый этаж».

Тут надо сказать, что речь Колдо, прожестикулированная им на экстренном «замолчании» оппозиции, вызвала бурю восторгов и сомнений одновременно. Приведем ее всю:

«Дорогая оппозиция! Ваши озабоченности представляются мне в той степени их созревания, когда надо бы уже говорить о спелых и даже слегка подточенных яблоках, которые все еще держатся на своих окаменевших плодоножках вместо того, чтобы посыпаться на головы глупцов, как истребляющий град! Глупо ждать, что политическое провидение склонится в вашу сторону. Уверяю вас, ему больше некуда склоняться. Истинное зрение обязано только истинной слепоте, буквальной глухоте! Подумайте, мой друг Эдип понял это так поздно, но ведь понял… Только подпольная глухонемая, только глухая подпольная борьба, граничащая с подпольной слепотой, выявит у вас истинные провиденческие способности, даст вам реальное оружие. Усильте свои ряды проверенными врожденными элементами, объявите самих себя на нелегальном положении, и вы убедитесь в правоте моих слов! Этого шага от вас не ждет никто, даже я от вас его не жду, но я дарю вам эту идею легко, как легкий завиток легкого узора. Дышите глубже…»

Увы, мы не можем рассказать о последствиях революционных преобразований, потому что никаких вестей о глухонемой оппозиции с планеты XX век не поступало, но сам факт отсутствия таковых вестей говорит о многом. Должно быть, Колдо сделал невозможное — он повернул историю политической борьбы на планете XX век в русло колдобинарной теории… Многих ей лет. Нам же остается дописать эту третью главу по возможности в словесной форме.

Колдо продолжил свои посещения достопримечательных мест, и практически везде, где только ступала его нога человека — оставался неизгладимый свет, яркость впечатлений при том была так внушительна, что из самого «следа» можно было бы сделать достопримечательность. На планете умели делать достопримечательности изо всего, да вот беда — след витал в воздухе и был совершенно неосязаем. Практичные и уверенные в себе люди таких феноменов не любят, любая бестелесность для них живой укор, если не ругательство.

Так получилось, что в Дом руководителя планеты Колдо пошел не один, а с Ней. Она, как все женщины, была чувствительна к удовольствиям, а к удовольствиям высшего разряда тем более… что в сравнении с этим жалкий Минос! Нет, застолье здесь, впрочем, было, и обслуживал его, конечно же, он — подрядчик особых служб, магистр коварной экзотики… и речи здесь говорились, и вина пились, и музыка фонила, но вот развлекались как-то странно… Время от времени какая-нибудь особа, или парочка, или целая группка изъявляла желание войти в одну из четырнадцати дверей зала… Двери эти охранялись специальными системами замков и специальными людьми, каждый из которых знал код только своей двери. Удалившись, гости скоро возвращались, но это были уже другие гости, не те гости, точнее, не те люди… Менялись лица, гримасы, глаза, менялись характеры и речь… жизнь, и все это поменявшееся сочилось каким-то больным, исступленным удовольствием, запечатленным в лицах, гримасах, глазах… Им хотелось продолжать. Они больше не интересовались друг другом, они стали друг другу чем-то вроде мертвечины. Что происходило за каждой из четырнадцати дверей? Какие степени раздражения, какие полеты или погружения, какие симбиозы? Впервые Колдо испытал колебание. Не готов! Это продолжалось минут пять, те самые пять минут. Она теребила его за рукав и уговаривала зайти в красную дверь, а в нем все сжалось… Нет, все стало ясно! Он отпустил Ее руку, взял бокал и спокойно сел на мраморную оградку бассейна{2} с голубой ароматической водой… Она вернулась возбужденная, легкая и, сев рядом с ним, задрожала. Ее били озноб и смех одновременно… Она хотела еще туда, еще и еще… Он не глядя поднес ладонь к ее волосам… Волосы зашевелились и зашипели… «Змеи», — подумал Колдо и, поставив бокал на мраморную оградку, пошел к выходу. Ему не дали уйти. Его скрутили трое из свиты руководителя, в их числе был и знакомый нам депутатмергер. Колдо не сразу увидел, что его рот и нос срослись в мощный клюв, а на лысой голове реденько торчали короткие сиреневые перышки, как на недощипанной курице… Колдо подвели к одной из четырнадцати дверей, куда, кажется, мало кто заходил, и… так от души прокатиться на спине по кафельному полу, затормозив затылком как раз под белоснежным бутоном писсуара…

«Они как в воду глядели, — подумал он с улыбкой, — именно сюда меня и тянуло, только я никак не мог определить, какая из четырнадцати дверей окажется уборной… О, да тут и свой персонал есть!»

Двое серокожаных детинушек вышли из соседней комнаты… Звякнули наручники… Колдо вытянули по стойке смирно. Дипдипкавалер Михора Бандажис не заставил себя долго ждать. На этот раз вместо букета гвоздик он нес раскладывающийся стульчик для себя. Стульчик сей он приготовил себе тотчас, сел, скрестив ножки в сапожках.

— У вас неудобный стул, — сказал Колдо, — здесь есть поудобнее…

— Все шутишь! Ну пошути, пошути… я послушаю. Где колпак забыл, придурок?

— Да вот же он.

— Где?

— Да у вас на затылке…

Дипдипкавалер схватился за фуражку, словно боялся, что она вдруг слетит с его головы.

— Болван! — заорал он. — Ты, может быть, думаешь, что у нас тут ваша Шэ Шэ, Школа Шутов! Ты, может быть, думаешь, что мы дадим здесь разгуляться всем этим мозглякам из разных там обществ… ты думаешь, мы дадим им рукоплескать тебе?! Ты, керосин занюханный… ты ничего не стоишь, понял! Да тебя через пять минут вышвырнут на твою родную помойку!

— Простите, — Колдо мучительно завел глаза, — мне бы хотелось помочиться перед стартом…

Дипдипкавалер подскочил со стульчика, выхватил из левого кармана смокинга весомый кастет, зарядил в него правую пятерню…

— Ты у меня сейчас сделаешь…

Он размахнулся снизу. Метил в живот… Колдо как-то неловко поднял сцепленные руки. Кастет врезался в шарнирное сцепление… Дипдипкавалер дико завыл и рухнул… Серокожаные детинушки оробели и выпустили Колдо… Пока они относили тело поверженного дипдипкавалера в соседнюю комнату, Колдо спокойно воспользовался кафельным настенным «бутоном» (насколько позволяли наручники) и вышел из уборной. Зал торжеств обезлюдел. Ее не было, не было даже хранителей дверей, только одинокий Минос сидел за торцом длинного стола и, оперевшись щетинистым подбородком на ладошку, медленно доедал последнюю порцию минотаврятины… «Прощай, XX век», — подумал Колдо.

Бедный Колдо

глава, в которой мы снова возвращаемся

к излюбленному эпистоляру

и приводим одно из последних

прижизненных писем

Мурадана Сергеевича 'Жемчужникова.

Справедливо считать эту главу,

несмотря на глубокое соболезнование,

самой короткой и счастливой

«Дорогой друг, Вы совершенно не бережете себя! Зачем Вы полезли под пули этих мерзавцев на Глории? Зачем Вы вообще лезете в эти массовые мероприятия? Нет, я, может быть, по-стариковски чего-то недопонимаю… но знаете, чем Ирра- отличается от Раци-?.. Я знаю, Раци- не может работать, как выпускной клапан. Так что поздравьте себя — Вы творец энтропии со знаком минус. Что хорошо, то хорошо! Честно говоря, мне бы очень хотелось, чтобы некий философствующий потомок, взяв ваш пыльный череп в руку, сказал по-шекспировски просто: „Бедный Колдо! Так мало любви окружало тебя и так утонченна и непредсказуема была твоя любовь к нам!“ Вся причуда в том, что я говорю Вам сейчас те слова, которые, вероятно, очень скоро будут адресованы мне. Престранную жизнь я прожил, мой друг! Сто сорок лет и еще маленькую недельку, на острие которой мое теперешнее письмо к Вам. Меня утешает, что вы еще живы, меня утешает, что мое будущее бегает на двух беспокойных ножках, что она дочка моего младшего внука, и я рассказываю ей сказки о самом себе, о своих предках, о том убитом израненном человеке, которому мы с Вами, Колдо, прописываем Мертвую воду, потому что только Мертвая вода способна залечивать внутренние раны… а Живая… ну что же, может быть, Живую воду пропишет она! Мы так долго верили в эту воду-водичку. Вы тоже верите. И слава богу, значит, есть кому. Прощайте. Этот рисунок моя Лика посвящает вам».

На рисунке дочери младшего внука Мурадана Сергеевича Жемчужникова нарисовано огромное желтоспелое солнце, синее небо, и на зеленой поляне стоит человечек с большой косматой головой. Лучи от солнца отходят в разные стороны, они толстые, как канаты, шесть из них падают вертикально вниз, а человечек держит их на вытянутой руке, как звонарь держит веревки на колокольне. Человечек улыбается до ушей, и внизу надпись: «Я люблю тебя, Колдо!»

Даниил Клугер

Непредвиденные обстоятельства

Изо всех обитаемых планет штурман поискового звездолета «Искатель» Кошкин с подозрением относился только к двум: Тургосу и Локо. Собственно, Тургос вполне мог считаться условно обитаемым, поскольку тургосцы принадлежали к виду Condensatum sapiens spontanis, что обозначало «сгустки разумные самопроизвольные». В принципе, сгустки эти не существовали, а появлялись лишь тогда, когда хотели помыслить. Для земной науки оставалось пока загадкой, каким образом у несуществующих существ могли возникать какие-либо желания, тем более желание помыслить. Именно эта неопределенность и настораживала Кошкина.

Что же касается Локо, то посещения этой планеты были безусловно запрещены для всех видов гуманоидов, включая представителей Земли. При всем том локойцы отнюдь не являлись кровожадными чудовищами, напротив, сами были гуманоидами, очень похожими на землян или жителей Аргуса. Просто семнадцать миллионов шестьсот пятьдесят тысяч четыреста восемнадцать локойцев относились к семнадцати миллионам шестистам пятидесяти тысячам четыремстам восемнадцати расам. Посещения Локо запрещались из опасения нарушить расовый баланс планеты и тем самым создать почву для возникновения расизма.

Таким образом, из планет сектора М-42/13 садиться можно было только на Когоа.

— Может, обойдемся без посадки? — с сомнением в голосе спросил Альварец. — Чует мое сердце… — что именно учуяло его сердце, он не сказал.

— Капитан, — укоризненно сказал Кошкин, — что за мистика? Сердце у него чует… И потом: без посадки никак нельзя. Работы — часа на полтора, не больше, но здесь это невозможно. Нужно естественное поле тяготения. Верх — вверху, а низ — внизу. Понимаете?

Капитан тяжело вздохнул и запросил у Бортового Компьютера данные по Когоа. БК-216 выплюнул на панель управления пластиковую карточку, и Альварец углубился в чтение.

— Так… Масса — девять десятых земной…

— Вот, — вставил Кошкин. — То, что нужно.

— Семьдесят процентов — азот… Кислород — двадцать… Гуманоиды… Гомо сапиенс когоанис…

— Вот именно, — снова влез Кошкин. — Нормальные люди.

— Не перебивай. Имей терпение… Суточное вращение… Полезные ископаемые… Впрочем, это нас не касается, — Альварец отбросил карточку и рассеянно забарабанил пальцами по панели.

— Ну? — нетерпеливо спросил Кошкин. — Что? Садимся?

— Не нукай, — буркнул Альварец. — Для начала запросим Базу.

— В случае возникновения аварийной ситуации экипаж действует самостоятельно, сообразуясь с обстоятельствами, — отчеканил штурман. Параграф двенадцатый. Кроме того, связь с Базой возможна только через четыре часа семнадцать минут бортового времени. А через четыре часа семнадцать минут у нас будет полный порядок. Я же говорю — работы часа на полтора, на два — максимум.

— У нас не аварийная ситуация…

— Грозящая стать аварийной, — немедленно заявил штурман. — Ну что, садимся?

— Да что ты заладил — садимся, садимся… — разозлился Альварец. Дай хоть запросить когоанские власти. Согласно инструкции по суверенным планетам. А то свалимся как снег на голову.

Когоанские власти ответили немедленно, ко маловразумительно.

— Что-то я не пойму… — озадаченно сказал Альварец, прочитав ответ. — Вроде бы разрешают, но вот это дополнение… Как ты думаешь, Кошкин, что бы это значило? — он перебросил карточку штурману.

Кошкин прочел: «…только в случае безусловного признания когоанских правоохранительных органов полностью компетентными в оценке последующих событий».

Штурман пожал плечами.

— Н-ну… — неуверенно протянул он. — Мало ли… Может, просто такая формула.

— Формула? — недоверчиво прищурился капитан.

— Ага, — Кошкин перечитал ответ, полученный с Когоа. — Мы ведь тоже, бывает, передаем… «СОС», к примеру. Спасите наши души. А при чем тут души, когда никаких душ нет? Попробуй растолковать это чужим. Вот и они тоже… Не ломай голову, капитан. Главное — посадку разрешили, значит, порядок. Вперед.

Альварец все еще сомневался, но пальцы штурмана уже забегали по клавишам, внося изменения в курс «Искателя», и капитан, тяжело вздохнув, согласился.

Как ни странно, Кошкин в сроках не ошибся. Более того, регулировка блока стабилизации заняла лишь два часа тринадцать минут.

— Порядок, капитан, — весело сказал штурман. — Я же говорил — в два счета управимся. И ничего страшного не случилось. Можно стартовать. Даю вводную.

— Еще неизвестно — случилось или не случилось, — кисло улыбнулся Альварец.

Как в воду глядел. Стартовать они не успели, потому что в самый последний момент по лесенке загремели чьи-то шаги.

— Ну вот, дождались… — пробормотал капитан.

В рубку вошли двое когоанцев. Они и вправду походили на землян. Отличия были не очень заметны. Несколько иные пропорции, так сказать. Неожиданные визитеры выглядели весьма официально, возможно, из-за черной форменной одежды с блестящими пуговицами. Они остановились у входа, и один из них произнес на вполне приличном линкосе:

— Прошу немедленно покинуть корабль и следовать за нами, — акцент в его речи был почти неуловим.

Испепелив взглядом Кошкина, Альварец сказал:

— Видите ли, мы бы с радостью… кхм… так сказать, воспользовались бы вашим гостеприимством, но нам пора стартовать — совершили посадку только с целью ремонта. Непредвиденные обстоятельства.

Когоанцы, вместо того чтобы освободить рубку, посторонились и пропустили еще троих в форме.

— Старт откладывается, Кошкин, — тихо сказал капитан. — Придется выйти.

— А может… — начал было штурман.

— Не может. Находясь на суверенной планете, экипаж полностью подчиняется местным законам и избегает малейших недоразумений. Инструкция. Пойдем.

Выйдя из корабля, они увидели еще две шеренги когоанцев.

— Как думаешь, — задумчиво спросил Альварец, взглянув на бесстрастные лица, — зачем мы им понадобились?

— Может, местный обычай? — неуверенно предположил Кошкин. — Церемония встречи… Или проводов. Сейчас кто-нибудь подкатит, речь толканет…

Альварец хмыкнул:

— Хорошо бы.

Двое из шеренги приблизились к ним и молча протянули руки. Альварец и Кошкин, на всякий случай ослепительно улыбаясь мрачным аборигенам, протянули свои. В ту же минуту на их запястьях защелкнулись какие-то стальные зажимы.

— Ни-чего себе обычаи!.. — ахнул капитан. — Наручники на гостей…

— Тихо ты… — шепнул Кошкин, продолжая улыбаться еще ослепительнее. — Улыбайся, капитан. Может, это не наручники, — он незаметно подергал руками, пытаясь высвободиться. Попытка не удалась. — Наверное, это такой местный знак отличия. Вроде почетного ордена.

— Хорош орденок… — процедил сквозь зубы Альварец, опуская скованные руки.

Подкатил экипаж весьма унылого вида с зарешеченными окнами.

— Тоже обычай? — язвительно осведомился Альварец, когда их с Кошкиным довольно бесцеремонно втолкнули внутрь. — Мистика, мистика… Вот тебе и мистика. Чуяло мое сердце.

Кошкин потерянно молчал.

Унылый экипаж подкатил к не менее унылому зданию. У входа с землян сняли наручники. Они вошли, и дверь за ними тут же захлопнулась.

Помещение, в котором они оказались, формой, размерами и обстановкой напоминало тюремную камеру, каковой, по всей видимости, и являлось.

— Н-ну? — ядовито спросил Альварец. — И это — обычай?

Вместо ответа штурман молча прошел к стоящим в углу деревянным нарам, сел и обхватил руками голову. Альварец заметался по камере.

— Вот уж влипли, так влипли… Ну, Кошкин!..

— Да что — Кошкин?! — обиделся штурман. — Чуть что, так сразу: «Кошкин, Кошкин!..» Причем тут я?

Альварец резко остановился.

— А кто сказал, что тут живут нормальные люди? — грозно спросил он.

— Ну, я сказал, — покорно согласился штурман. — Так это же во всех справочниках написано.

— При пользовании справочниками нормальный человек всегда делает скидку на некомпетентность составителей, ясно? Нормальные люди… И зачем я всегда тебя слушаю?.. Ну, ничего. Это в последний раз. — Альварец плюнул в угол и снова заходил по камере.

Штурман окинул тусклым взором толстенную решетку на окне и тяжело вздохнул. Альварец снова остановился.

— Что?!! — свирепо спросил он.

— Да нет, ничего, это я так… — Кошкин снова вздохнул. Еще тяжелее. — Просто я думаю, что ты верно сказал. Насчет последнего раза.

Капитан подскочил к окну и начал неистово дергать решетку.

— Я им покажу… Они меня попомнят… Местные обычаи, значит… Очень красивые обычаи… — Альварец оставил в покое решетку и решительно зашагал к выходу.

Показать он ничего никому не успел. Дверь неожиданно отворилась, и в камеру вошел очередной когоанец. В той же униформе, что и прочие, — черный мундир, блестящие пуговицы в два ряда. Щелкнул замок.

— Спокойно, капитан… — напряженным голосом предостерег Кошкин. — Не нарывайся, не суетись. Попробуем прояснить ситуацию.

Альварец набрал полную грудь воздуха и нехотя разжал кулаки. Когоанец смерил капитана долгим пристальным взглядом холодных зеленовато-серых глаз, заглянув ему через плечо, так же пристально осмотрел сидящего на нарах штурмана. После этого сказал почти без акцента на линкосе:

— Здравствуйте. Я — ваш адвокат.

— Наш… кто? — не понял Альварец.

— Адвокат, — повторил когоанец. — Назначен властями для защиты ваших интересов.

— Ах, вот оно что-о-о… — протянул Альварец. — Слыхал, Кошкин? Защитник наших интересов.

— Да, — подтвердил адвокат. — Таков закон. Каждый осужденный имеет право обращаться к адвокату.

Альварецу показалось, что он ослышался, поэтому беспомощно оглянулся на Кошкина.

Кошкин медленно поднялся с нар:

— Как вы сказали? Осужденный?

— Разумеется, — бесстрастно ответил адвокат.

— Значит, мы осужденные? — на всякий случай уточнил Альварец.

— Разумеется, — столь же бесстрастно повторил адвокат.

Альварец посмотрел на Кошкина и увидел на его лице столь же глупое выражение, как и то, которое приняло его лицо.

— Та-ак… — капитан зябко потер руки. — Оч-чень интересно… И в чем же нас, так сказать, обвиняют?

— Вы не поняли, — голос у адвоката был тусклый и монотонный. — Я не говорил, что вас обвиняют. Вы не обвиняемые. Вы — осужденные.

В камеру заползла тяжелая тишина. Альварец тупо уставился на Кошкина, Кошкин на Альвареца. Потом они долго пялились на адвоката. Адвокат откровенно скучал. Несмотря на бесстрастную мину, чувствовалось, что он с трудом удерживается от зевка.

Первым не выдержал Кошкин.

— За что?! — завопил он. — Что мы сделали?!

— Ничего, — в голосе адвоката наконец послышалось едва уловимое оживление.

Кошкин разинул рот.

— Вас осудили не за то, что вы совершили, — сухо пояснил когоанский адвокат. — Вас осудили за то, что вы совершите. Превентивно.

Кошкин бухнулся на нары. Рядом с ним осторожно опустился Альварец. Адвокат стоял.

— Э-э… — выдавил капитан. — А-а… В смысле… Как?!

Адвокат со скукою взглянул на него и прежним своим нуднейшим голосом сообщил следующее.

Двадцать лет назад по когоанскому летоисчислению (то есть около десяти земных лет) когоанским ученым, занимавшимся проблемами темпоральной физики, удалось наконец сконструировать хроноскоп — машину, позволяющую исследовать прошлое и будущее. Поскольку прошлое интересовало только десяток кабинетных затворников, а когоанское общество захлестывала волна невиданной по масштабам преступности, то хроноскоп был передан в ведение правоохранительных органов Когоа. В результате правоохранительные органы получили блестящую возможность изолировать преступника от общества до того, как он совершит преступление. Мало того. Вскоре были разработаны методы обезвреживания преступника до того, как преступный замысел возникнет в его голове. Потенциальный преступник еще и не догадывался, что он в будущем может совершить преступление, а его уже изолируют. В перспективе же рассматривалась совершенно потрясающая возможность вообще не допускать рождения потенциального преступника.

— Безусловно, — сказал адвокат, — пришлось радикально пересмотреть существовавшее до изобретения хроноскопа уголовное законодательство. Но зато теперь на Когоа не существует преступности.

Из всего рассказа штурман Кошкин понял только, что одна половина когоанского общества очень надежно изолировала от себя свою вторую половину.

— Ладно, — сказал штурман утомленным голосом. — Все ясно, все прекрасно. Так что же мы такого совершили… в смысле, совершим? Хотелось бы узнать. Быть, так сказать, в курсе.

Адвокат извлек из внутреннего кармана мундира черный, с блестящей пуговицей в уголке носовой платок и оглушительно высморкался.

— Нельзя.

— Как? — Кошкин опешил. — Почему?

— Видите ли, — спрятал носовой платок адвокат, — статья уголовного кодекса, по которой выносится приговор, равно как и сам вынесенный приговор, хранятся в глубочайшей тайне.

Далее адвокат поведал остолбеневшему экипажу «Искателя», почему именно ни статьи обвинения, ни приговора никто никогда не узнает.

— В этом и состоит основное отличие нынешних процессуальных норм от прежних. Если преступник узнает, какое преступление он мог совершить в будущем, мысль об этом западет ему в голову, и решение суда окажется своеобразным стимулом зарождения преступного замысла. А ведь именно ради пресечения этого замысла и выносится приговор.

У Кошкина голова шла кругом.

— А почему же нам не сообщают, какому наказанию нас решили подвергнуть? — поинтересовался Альварец.

— По той же причине. Зная меру наказания, преступник может, соотнеся ее с прежним уголовным законодательством и сообразуясь со своими наклонностями, установить, какое преступление ему инкриминируется. Следовательно, решение суда окажется… Впрочем, об этом я уже говорил.

— К-капитан, — вдруг начал заикаться Кошкин. — Ты не находишь, что эта к-камера похожа на к-камеру с-смертника?

— Смертная казнь на Когоа отменена. Мне пора, — адвокат подошел к двери. — Если я вам понадоблюсь, нажмите кнопку. Вот здесь, у двери. В любое время, но лучше днем.

Альварец и Кошкин снова остались одни. Кошкин посмотрел на капитана. На капитана было жалко смотреть. Альварец посмотрел на штурмана. На штурмана было жалко смотреть.

— Ты что-нибудь понял? — спросил Альварец.

— Понял, — ответил Кошкин.

— Что ты понял?

— Нам отсюда не выбраться.

— Почему?

— Потому что, если мы выйдем, значит, мы отсидим здесь вполне определенный срок. Так?

— Так, — согласился Альварец. — Ну и что?

— Мы, когда выйдем, этот срок знать будем. Так?

— Так, — снова согласился Альварец.

— Значит, мы, рассуждая теоретически, сможем установить, какое именно преступление нам инкриминировалось… инкрими… Короче говоря, будет инкриминироваться… Так?

И с этим Альварец согласился. Он только спросил:

— А на кой черт нам это устанавливать?

— Ты погоди, — Кошкин мотнул головой. — Дай договорить.

— Валяй.

— Следовательно, освобождение осужденного, опять-таки, может способствовать возникновению в голове преступника… Ну, это он нам уже объяснял. Следовательно, мы будем сидеть здесь… — штурман не договорил и обреченно махнул рукой. — Понял, рецидивист?

— Между прочим, рецидивистов здесь тоже быть не может, — угрюмо поправил Альварец. — Как можно повторно совершить преступление, если и первый раз не успел подумать, как тут же загремел. Пожизненно превентивно…

— Идиотские порядки, идиотская планетка, — заключил Кошкин.

— Порядки… — согласился Альварец. — Порядочки… — он замолчал и уставился остановившимися глазами в угол. Кошкин тоже взглянул в угол, но, поскольку в углу не было ничего, он тревожно спросил:

— Ты чего?

— Не мешай, — отмахнулся Альварец. — Значит, порядки… — он вдруг подошел к двери и решительно нажал кнопку звонка.

— Ты чего? — изумлению Кошкина не было границ.

— Сказано — не мешай. Молчи, главное.

Едва капитан произнес эти слова, как появился адвокат.

— Я же просил — лучше днем… — сказал он.

— Видите ли, — вкрадчиво начал Альварец. — Нам с моим другом, — он повернулся к Кошкину, — кажется, что в отношении нас со стороны когоанских властей допущена прискорбная ошибка.

Кошкин с готовностью кивнул.

— Все так говорят, — вяло ответил адвокат.

— Вы не совсем верно поняли меня, — Альварец светски улыбнулся. — Мы никоим образом не подвергаем сомнению компетентность когоанских властей в… э-э… ну, во всем, — капитан снова повернулся к Кошкину. Тут штурман был абсолютно не согласен с ним и открыл было рот, но Альварец подмигнул ему, и штурман молча кивнул еще раз. — Я говорю об ошибке с точки зрения именно когоанских законов. Впрочем, это, скорее, не ошибка, а легкое недоразумение, которое, однако, может иметь серьезные последствия.

— Для кого? — тускло спросил адвокат.

— Для когоанского уголовного законодательства, — неожиданно рявкнул Альварец. Этим он окончательно сбил с толку штурмана, но вызвал интерес адвоката. В глазах того впервые появился слабый огонек.

— Объясните, — сказал адвокат.

— Извольте… Да не мешай ты! — цыкнул Альварец на Кошкина, который пытался делать ему какие-то знаки. — Итак, мы осуждены превентивно, — он снова повернулся к адвокату.

— Совершенно верно.

— Без разглашения тайны приговора и вообще судопроизводства.

— Совершенно верно.

Приблизив свое лицо к лицу адвоката, Альварец многозначительно и веско прошептал:

— Она уже разглашена.

Адвокат отшатнулся.

— То есть как?!

Альварец продолжал сверлить его взглядом.

— Да объясните же! — адвокат явно занервничал.

Альварец обвел рукой пространство.

— Это тюрьма?

— Разумеется, тюрьма, но…

— Гражданам известно, что это тюрьма?

— Известно, но я не понимаю…

— А известно ли гражданам Когоа, что в этой тюрьме в настоящий момент отбывают срок заключенные? Превентивно, — добавил он и торжествующе посмотрел на адвоката.

Тот задумался.

— Вы хотите сказать…

— Вот именно! Вижу, что вы начинаете понимать. Если, согласно вашим новым законам, во избежание… — он запнулся. — В общем, если нельзя разглашать приговор, то тем более нельзя осужденных содержать в тюрьме. По логике. Теоретически рассуждая, это может привести к тем же последствиям, что и разглашение приговора.

— Теоретически, конечно, да, но…

— Теория в любой момент может получить практическое подтверждение, — капитан придал своему лицу максимально преступное выражение. — Вы же специалист, профессионал, вы должны это учитывать.

Кошкин молча хлопал глазами. Он ничего не мог понять в том загадочном диспуте, который происходил между Альварецом и адвокатом.

— Но не можем же мы содержать осужденных не в тюрьме! — с отчаянием в голосе сказал адвокат.

— Согласен, — снисходительно молвил капитан.

Адвокат замолчал. Судя по легким судорогам, пробегавшим по его не вполне земному, но вполне по-земному озадаченному лицу, он мучительно искал выход.

— Выход есть, — веско сказал Альварец.

В глазах адвоката вновь вспыхнул огонек.

— Говорите, говорите же, — лихорадочно забормотал он. — Назовите, какой выход, что за выход?

— Осужденные условно… назовем это так, согласны?

— Согласен, согласен, — закивал адвокат.

— Осужденные условно должны содержаться в помещении, которое может считаться местом заключения условно.

Огонек погас. Адвокат разочарованно спросил:

— Где же мы найдем такое место?

— Есть такое место.

Кошкин вытаращил глаза:

— Ты чего, капитан?!

— Это место является в настоящий момент территорией Когоа и в то же время как бы не является ею. Следовательно, оно может считаться местом заключения и в то же время как бы не может считаться таковым, — и капитан назвал пораженному адвокату это место.

Вскоре осужденных перевели в помещение, которое одновременно как бы являлось и как бы не являлось территорией Когоа.

Закончив заполнять бортовой журнал, Альварец сладко потянулся.

— Устал… Ну что, — спросил он у Кошкина, — далеко до Базы?

— Минут сорок осталось. Как думаешь, втык будет?

— За что?

— За опоздание.

— Отговоримся, — капитан махнул рукой. — Мало ли что! Непредвиденные обстоятельства.

Кошкин задумался.

— А интересно все-таки, — сказал он. — Что же за преступление мы с тобой должны были совершить?

— Балда, — буркнул Альварец. — Мы его как раз сейчас и совершаем. На языке когоанского судопроизводства это, наверное, назовут так: «Побег из места заключения с помощью места заключения».

Николай Дашкиев-Шульга

Киночеловек

Если вам захочется познакомиться с представителем самой беспокойной, самой сумбурной профессии в мире, советую зайти на ближайшую киностудию и заглянуть в кабинет главного редактора. Но не надейтесь на мгновенный успех! Скорее всего, пробив взглядом табачный смог, вы с удивлением обнаружите картину, похожую не то на толкучку времен гражданской войны, не то на демонстрацию моделей кожаной одежды, ибо процентов семьдесят присутствующих будут красоваться в кожаных куртках и пиджаках. Не исключено, что у самого молодого даже брюки будут кожаные. Впрочем, эти наблюдения лишь усложнят ваши поиски. Вам интересно одно — кто же из них ОН?..

Хорошо, подскажу: вам нужен тот, у кого выражение лица меняется с молниеносной быстротой — шестьдесят изменений в минуту. Кроме того, все разговаривают с НИМ, а ОН — со всеми.

Может статься, что, заглянув в кабинет, вы узрите ЕГО в полном одиночестве. И снова — взгляните в лицо. Если у человека за столом взлохмаченные волосы и застывший взгляд, знайте: он только что пережил описанную ситуацию или, что еще хуже, ожидает посетителя.

Поверьте, любому редактору легче выдержать диалог со всеми съемочными группами одновременно, чем принять неизвестного визитера. Потому что абсолютное большинство этих неизвестных — гениальные сценаристы!..

Главный нервничает. Его раздражает все — чириканье воробьев за окном, плохо заточенный карандаш, малахитовый письменный прибор, захламляющий его стол. А главное — наивность секретарши, по милости которой ему придется сейчас вытерпеть визит очередного бумагомарателя. Главный глядит в календарь, где записана фамилия «пришельца».

«Трохимец… Трохимец?.. Нет, не припоминаю. Наверное, новенький… Парень — новенький, песня — старенькая! — раздраженно думает Главный, — „Я принес вам свои гениальные произведения…“»

Впрочем, никто в этом кабинете так не говорит.

«Интересно, почему считают, что литератором может быть любой грамотный человек? Я же, например, не лезу в литературу. Я — киночеловек!»

Кто-то тихо скребется в дверь…

— Входите!

Дверь приоткрывается, и в кабинет входит высокий худой парень — впалые щеки, мосластые нервные руки и, конечно же, очки с такими мощными стеклами, что глаза за ними кажутся маленькими коричневыми орешками.

— Трохимец… Володя… Владимир Васильевич… Вы согласились меня принять… У меня, знаете, детский фильм, то есть мультяшка… Простите, мультипликация…

— Сценарий мультфильма? Что ж, ознакомимся. Но положительного ответа, сами понимаете, не обещаю. О чем там у вас?

— Ну э-э, понимаете… У меня не сценарий… Пленка. Двенадцать минут примерно… Заяц там, колобок…

— Пленка?! Интересно, интересно! — весело произносит Главный, а мысленно добавляет: «Технический прогресс движется вперед — уже готовые фильмы приносят…» — Какая у вас пленка? Шестнадцатка нам, знаете, не подходит — аппаратуры нет.

— Э-э, у меня, простите, видеомагнитофон.

— К великому сожалению, молодой человек, — злорадно изрекает Главный, — у нас КИНО-, а не ТЕЛЕ-студия. Так что вы извините.

— Я понимаю… Но у меня особый видео… Он там, в гардеробе… Я — сейчас!

И не успевает Главный даже рта раскрыть, как странный посетитель исчезает за дверью.

Главный громко вздыхает. Сколько грустной тоски и безысходности в этом вздохе!

— А вот и я! — Трохимец уже чувствует себя гораздо свободнее.

И, не ожидая ответа, начинает возиться с телевизором, который неизвестно зачем поставили здесь лет шесть назад да так, похоже, и не включали.

Главный массирует себе виски, а кинолюбитель ковыряется в аппаратуре и угощает его разговорами:

— Это хорошо, что у вас цветной… Цветное изображение и смотреть надо в цвете. Он у вас хорошо работает? Сейчас поставлю кассету, и можно начинать…

Главный ловит себя на том, что разглядывает Трохим-ца с любопытством: он полностью выпадает из рядов «гениальных сценаристов». Этот, кажется, гениальный изобретатель.

— У меня — готово, — заявляет Трохимец и нажимает на клавишу видеомагнитофона.

Это был «Колобок». Тот самый, классический, с небольшой примесью современности. Профессиональный глаз Главного замечал и неудачный монтаж, и невероятные ракурсы… Но персонажи! Что это были за персонажи! Главный моментально поверил, что именно так, а не иначе было бы все на самом деле, что именно таким был бы Колобок, если б он действительно существовал во плоти. А когда Колобок был, наконец, съеден, Главный воскликнул:

— Беру! Беру вас художником!

— Я не рисовал…

— То есть? А, понимаю: вы снимали, а рисовал другой? Тогда мое предложение адресуется ему, ведь, если откровенно, оператор из вас никакой.

— Вы меня не поняли… Художника вообще не было. И оператора — тоже. Как бы вам объяснить… Ну, скажем, я записывал на магнитофон свое воображение…

— Как это? Мысли?! — Главный чешет за ухом. — Что-то я такое читал. Вы сделали этот, как его… Сейчас припомню… Церебро… Цереброскоп?

— Ну что вы! Это уже фантастика. Нет, я использовал явления, давно применяемые в разных областях. Просто улучшил четкость. А еще, как видите, все удалось сделать в цвете.

— Я пока ничего не понимаю.

— Момент! Сейчас все объясню! — Трохимец извлекает из «дипломата» пластиковую папочку. — Смотрите, с этого все и началось… Журнал «Наш современник», шестьдесят четвертый год: «Боб Страйз и Нотр Дам». Статья в «ИР» за восемьдесят первый… Фотографии… Упоминания в печати…

— Все это хорошо, но откуда изображение?

— Давайте попросту… Что есть глаз? Приемник света… А у нас, радистов, можно рассматривать любой приемник в качестве передатчика… Я понятно излагаю? Мне кажется, даже сны мы сперва демонстрируем, а уж потом сами же смотрим. Мозг — только анализатор, обрабатывает и сохраняет информацию…

— Нет, хватит, хватит! Это не для меня!

— А я уже кончил. Еще пару слов… Надо заглянуть в зрачок и… Иметь вот такую штукенцию… — Трохимец добывает из «дипломата» нечто смахивающее на бинокль с наушниками. — Смотрите в нее и выдумывайте…

— Любопытно! Ваш аппарат нам нужен! Знаете что, приходите завтра, я соберу всех наших. Они будут в восторге.

— Ладно. Тогда я оставлю все это у вас… Кстати, не хотите попробовать? Я приготовлю… У вас дальнозоркость? Сколько диоптрий и какое расстояние между зрачками?.. Хорошо… Вот вам чистая кассета. Нажмите эту клавишу — и фантазируйте на здоровье. Все что угодно! Перемотка здесь, смотреть надо через телевизор…

— Спасибо. Но вряд ли… Так когда вас ждать?

— Отпрошусь с обеда — значит, у вас буду в половине второго.

— Хорошо, соберу всех на два часа.

Они распрощались, вполне довольные друг другом.

Еще слышатся шаги уходящего Трохимца, а Главный уже косится на аппарат, как кот на клетку с канарейкой. Ведь он получил нечто такое, о чем и не мечтал. А не мечтал не потому, что не решался, — просто не представлял, что можно мечтать о ТАКОМ. Снимать все, что пожелаешь, — не ограничен ни в выборе актеров, ни, в конце концов, бюджетом! Работать, как писатель, оперируя образами, как словами. Пространство, время, натурные условия подвластны тебе: захотел — и перенесся к древним эллинам, прихватив с собою самый лучший актерский ансамбль. Или вообще залетел куда глаза глядят: на вершины Гималаев, на ледники Антарктиды — и не надо никаких виз и самолетов. Все тут — в твоем воображении!

Вообще-то у Главного имелась некая небольшая мечта, которую осмеивали посвященные, — сделать серию фильмов на исторические сюжеты. Гибель Атлантиды, нашествие гуннов, Золотой Орды… Его влекли масштабные темы. Но — до сих пор все это было недосягаемой, едва видимой звездой. Теперь… теперь все будет иначе! Он бросит к черту проклятое редакторство и еще покажет всем, что к чему!

Главный взволнованно потирает руки — его грызет нетерпение. «Для начала, понятно, нужно потренироваться — взять что-то простенькое, даже элементарное: пейзаж, эпизодик…» Он пристраивает на голове аппарат и наощупь включает магнитофон…

В голову лезет всякое безобразие, но это ничего — первый блин… Главный старается сосредоточиться на образе Чингиз-хана — играть будет, скажем, Караченцев, — но перед глазами вдруг появляется ехидная физиономия Мишки Полусмака — старинного приятеля и главнейшего насмешника. Потом возникает утренняя сцена скандала вокруг запоротого материала натурных съемок на Эльбрусе. Потом снова — Мишка… Воображение явно выходит из-под контроля! Он зло срывает с себя аппарат и выключает магнитофон. «Надо сосредоточиться! Надо взять себя в руки!» — успокаивает себя Главный. И все же любопытно, что он там навоображал. Перемотав пленку, Главный включает телевизор.

Сначала на экране буйствовали разноцветные пятна, потом одно из них, самое нахальное, стало разрастаться, заслоняя другие… Нет, это не пятно, а волосатая бородавка, пляшущая на чьем-то подбородке. Да это же Мишка! Вот его жирные губы, рот скалится в презрительно-скептической ухмылке… Смеется! Нахальные маленькие глазки, красная морда, которая внезапно превращается в гигантский кукиш! Потом показался ассистент, ухнувший в горную речку со всеми пленками экспедиции, его сменила секретарша и хмурый директор студии именно в том самом состоянии, которое предваряет откровенный разговор о планах и текучке… И раз за разом, снова и снова, возникает кривая Мишкина улыбочка… Потом экран моргнул и стал темным.

Ну ладно! Попробовать еще раз — от простого к сложному, как это там: «Точка, точка, запятая…»? Чтобы он да не мог представить такой чепухи?! Главный яростно перематывает ленту и снова включает аппарат…

Где-то в полночь дверь вестибюля студии вдруг распахнулась, и на пороге возникла неясная фигура, ничем не напоминающая гордого и всегда уверенного в себе Главного. Тяжело вздохнув, этот человек грустно пошел по плохо освещенной аллее и медленно растаял во мраке…

А в редакторском кабинете все было, как всегда. Только вместо блестящей поверхности экрана телевизор бесстыдно демонстрировал свое электронное нутро, где среди разноцветных проводов почему-то запуталось роскошное малахитовое пресс-папье…

Александр Зарубин

Коллекционеры

Старик уныло уставился в стол и повторял одно и то же. «Человек предполагает, а бог располагает». Меня это уже начало раздражать, и я глубокомысленно вздохнул, потом хмыкнул, потом помычал и наконец выдавил из себя: «Ну так что же…»

Конечно же, он не провел меня дальше кухни. Стол, наверное, никогда не вытирался как следует, его украшали жирные пятна и остатки еды. Это было ужасно!

— Они погубили меня, они испортили мою жизнь…. Да, эти двадцать лет, беспрерывные мучения, кошмары, бессонница, неизвестность, будь она проклята, печень, почки, желчный пузырь, нервы, стрессы, убытки… Они меня уничтожили, они превратили меня в бог знает что, да, двадцать, нет, даже двадцать три года, впрочем, смотрите сами…

Прервав монолог, в котором не было ни проблесков разума, ни естественных эмоций, он встал, открыл какой-то гнусного вида шкафчик и начал там рыться. Пахнуло затхлым, нехорошим, тряпками, старыми письмами, испорченными лекарствами.

— Вот это, — он бросил на стол мятый конверт, — смотрите, двенадцатое ноября на штемпеле, значит, сегодня ровно двадцать три года, день в день, это мой крест. — Он достал из конверта листок бумаги, дал его мне: — Читайте. Я, конечно, ходил на почту, и не раз, но они ничего не знали, все это появилось в моем почтовом ящике, а когда я его снял, стали приносить соседи…

Я не слушал его бормотания. Я читал. Именно то, что я искал!

«Уважаемый гуманоид класса 519 Петров Василий Аристархович! Согласно Вашему заказу („Ва-ашему заказу, — взвыл старик горестно, — форменное издевательство!“) доставляем Вам мебель общегуманоидного типа изысканную модели КРУ 4042. Комплект включает: манно двухстворчатое (1), летангли (2), кранты (3), бранты (3). Сборка синхронная, клеповидная. Мебель располагаем в пространстве Н-27. Чтобы ее получить, достаточно Вашего желания. Хорошего настроения и бруздования! Трансгалактический кредит. Подпись (неразборчиво)».

— Хорошего настроения и этого!.. Звери! Я ее пожелал. Манну двухстворчатую кто не пожелает. Я пожелал, и все эти кранты появились неизвестно откуда. Наверное, из самой преисподней. Да, они появились, а я, я же не обратил внимания… — он ткнул пальцем в слово «кредит». — Я думал, мне повезло, как везет раз в жизни и не всем, хотя есть, есть счастливчики… — он на минуту замолчал, переживая. — А мне, меня… Каждый год, каждый год из двадцати трех я получал эту проклятую бумажку с напоминанием об оплате, которую я не произвел. Но как, чем? Куда? И вообще — это свинство. Это же чушь! — он потряс конвертом. — Галактика М-26, цифры, цифры. Ксебус какой-то, бред!

И старик уставился на меня.

— А проценты… — прошептал он. — Двадцать три года — это же какие проценты!

— Нет процентов, — сказал я. — Нет никаких процентов.

— Вы это точно знаете? Что без процентов? Но так же не бывает.

— Бывает, — сказал я. — А мебель-то осталась у вас?

— Мебель, — он взмахнул руками. — Это же сплошное уродство, это же надругательство надо мной! Двухстворчатая! Манна! Где они, створки? Где стекло, полировка? Где это все? Обман, надувательство. Ни поставить, ни повесить, ни сесть, ни лечь. Спасибо дяде Боре, помер, бедняга, от запоя, продавал я ему эти кранты потихоньку, ругался он, правда, сильно, но покупал. Но это между прочим, понимаете, я вижу, вы порядочный человек. А потом мастерил из них что-то, из крантов этих, шкатулки всякие, ящички, бог его знает. А бумажки эти все приходят, а куда я пойду, в милицию? В горисполком? Засмеют, выгонят, дело пришьют…

Мне стало тошно. Этот меркантильный меланхолик так варварски обошелся с прекрасной мебелью. Неужели напрасны все мои труды? Неужели они разбились об это безграничное тупоумие? А нравственное, а эстетическое потрясение?

— Скажите, — дрожащим голосом произнес я, — и вы все… дяде Боре?

— Нет, не все. Манна осталась.

Я чуть не закричал от радости.

— Она ведь, знаете, громадная такая, растыка. Полкомнаты заняла. Боже мой! Ведь я мог жильцов держать! Походил он вокруг нее, сломал молоток и плюнул, и так нехорошо выразился про нее и про меня…

— Неужели?! — почти кричал я.

— Про меня, что ли? Точно. Вам показать ее?

— Конечно!

— Здесь, здесь она, моя погибель.

Старик засуетился, потер руки, во всем его существе появился такой интерес к моей особе, что я поразился. Надо же, и про кредит забыл, подумал я.

Мы вошли в пресловутую комнату. Я замер. Да, это оно. Одна створка, вторая, разумеется, осталась в пространстве Н-27. Поместиться здесь она никак не могла.

Я подошел ближе. Великий КРУ, Мастер, это его работа! Тончайшие, влитые блимсы, изящные поперечные блямсы, а какая прелесть в этих свисающих узорчатых стасках. Глубина и тонкость, тщательная обрисовка деталей, удивительная, неповторимая соразмерность составных частей — как жаль, что я не вижу сейчас второй створки, но у меня еще будет время ею насладиться, — пусть твердолобые твердят о манерности, какая это манерность, любители грубого натурализма, который вы называете проникновением в реальность, это — сама красота, а красота и есть высшая реальность. И какие насыщенные брузды — в них воплотилась сама Кухламония с ее изумительной изумрудной грязью и белой, нежно-дымчатой кухлой. Да, я вижу, я вижу грозное пророчество, весть о гибели, воплощенную Великим КРУ в своем манно! О непонятый, они не слышали грозных слов, которыми кричали твои творения. И ты, не пожелав покинуть родину, погиб вместе с соотечественниками и своей мастерской, полной мебели. Прекрасная смерть! Но какие утраты!

Кто, кто это здесь причитает? «Не дерево, а черт знает что, полировка, стекло, стенка…» Жалкий профан, я убью тебя! Нет, нет, я не буду этого делать, я…

Мне показалось, что я проснулся. Да, чудесный сон, однако мне пора. Конечно, жаль брантов, уничтоженных грязными руками пропойцы, но у меня есть манно. Потом, они наверняка были сделаны руками учеников — Мастер не разменивался по мелочам.

Уродливая физиономия с трясущимися слюнявыми губами и отвратительным камнеподобным лбом и где — на фоне шедевра! Я едва удержался. И — разве не учит Вральский Мудрец — не мечите бисера перед псевдоголовыми парахвостами.

— Я покупаю у вас манно, — заявил я твердым голосом.

— Манну эту в дверь не протащить… — начал старик, но я уже физически не мог слушать его.

— Я оплачиваю ваш кредит и забираю манно с собой.

— Кредит? Это значит…

— Это значит, что никаких бумаг вы больше не увидите. Понятно? Вам не придется расплачиваться, — я произнес это слово как можно внушительнее, — за разбитую вами с помощью дяди Бори мебель. Это сделаю я… Согласны?

— Но…

— Без но. Больше ничего я вам не дам. И так я плачу слишком много. За всю мебель, а у вас осталось только манно. У меня все с собой. Подпись здесь и подпись здесь.

Он боялся поставить подпись. Пришлось его мысленно подтолкнуть. Он был недоволен, подонок. Скорчил отвратную мину — не продешевил ли? Ну ладно, хватит эмоций. Спасибо консерваторам и бюрократам из Трансгалактического кредита — они сами не знают, чем торгуют. Спасибо этому балбесу. Ничтожное подобие коллекционера, он всю жизнь искал и копил только деньги. Квазигуманоид, эгоист, жадина, у тебя нет ни чувства прекрасного, ни жажды познания, ни даже элементарного любопытства. Я знаю, что нарушаю Закон, но ты слишком уникален в своей омерзительности. Мой друг, биолог с Арктура-3, страстный коллекционер и гуманоид, высокий духом, будет в восторге, когда я притащу тебя к нему. В обмен на Интимное Сидение Эпохи Людовиков.

Борис Штерн

Из цикла «Приключения Бел Амора»

Чья планета?

Земной разведывательный звездолет, возвращаясь домой, забрел в скопление звездной пыли. Место было мрачное, неизученное, и земляне искали здесь и везде кислородные планеты — дышать уже было нечем. Поэтому, когда звездолет подошел к кислородной планетке, робот Стабилизатор заорал нечеловеческим голосом: «Земля!», и инспектор Бел Амор проснулся.

Тут же у них произошел чисто технический разговор, разбавленный юмором для большего интересу, разговор, который обязаны произносить многострадальные герои фантастического жанра в порядке информации читателя — о заселении планет, о разведке в космосе, о трудностях своей работы. Закончив этот нудный разговор, они с облегчением вздохнули и занялись своим делом: нужно было ставить бакен.

Что такое бакен…

Это полый контейнер с передатчиком. Он сбрасывается на орбиту и непрерывно сигналит: «Владения Земли, владения Земли, владения Земли…» На этот сигнал устремляются могучие звездолеты с переселенцами.

Все дела.

Несколько слов о Бел Аморе и Стабилизаторе. Инспектор Бел Амор — человек средних лет с сонными глазами; в разведке не бреется, предпочитает быть от начальства подальше. Не дурак, но умен в меру. Анкетная автобиография не представляет интереса. О Стабилизаторе и того меньше: трехметровый корабельный робот. Недурен собой, но дурак отменный. Когда Бел Амор спит, Стабилизатор стоит на вахте: держится за штурвал, разглядывает компас и приборы.

Их придется на время покинуть, потому что события принимают неожиданный оборот. С другого конца пылевого скопления к планетке подкрадывается нежелательная персона — звездолет внеземной цивилизации. Это новенький суперкрейсер, только что спущенный со стапелей. Он патрулирует галактические окрестности и при случае не прочь застолбить подходящую планетку. Его жабообразной цивилизации как воздух нужна нефть… что-то они с ней делают. В капитанской рубке расположился контр-адмирал Квазирикс — толстая жаба с эполетами… Команда троекратно прыгает до потолка: открыта планета с нефтью, трехмесячный отпуск обеспечен. Крейсер и земной разведчик приближаются к планетке и замечают друг друга.

Возникает юридический казус: чья планета?

— У них орудия противозвездной артиллерии… — шепчет Стабилизатор.

— Сам вижу, — отвечает Бел Амор.

В местной системе галактик мир с недавних пор. Навоевались здорово, созвездия в развалинах, что ни день, кто-нибудь залетает в минные поля. Такая была конфронтация. А сейчас мир; худой, правда. Любой инцидент чреват, тем более есть любители инцидентов. Вот, к примеру: рядом с контр-адмиралом Квазириксом сидит его адъютант-лейтенант Квазиквакс.

— Плевать на соглашение, — квакает адъютант. — Оно все равно временное. Один выстрел, и никто ничего не узнает. А узнают — принесем дипломатические извинения. Много их расплодилось, двуногих. Суперкрейсер ни во что не ставят.

Есть и такие.

— Будьте благоразумны, — отвечает ему контр-адмирал. — В последнюю войну вы еще головастиком были, а я уже командовал Квакзанским ракетным дивизионом. Вы что-нибудь слышали о судьбе нейтральной цивилизации Журавров из одноименного скопления? Нет? Посмотрите в телескоп — клубы пепла до сих пор не рассеялись. Так что, если хотите воевать, то женитесь на эмансипированной лягушке и ходите на нее в атаки. А инструкция гласит: с любым пришельцем по спорным вопросам завязывать мирные переговоры.

У инспектора Бел Амора инструкция того же содержания.

Гигантский суперкрейсер и двухместный кораблик сближаются.

— Вас тут не было, когда мы подошли!

— Мы подошли, когда вас не было!

Бел Амор предлагает пришельцам отчалить подобру-поздорову. (Это он хамит для поднятия авторитета).

— Послушайте, как вас там… — вежливо отвечает контр-адмирал Квазирикс. — На службе я тоже агрессивен, хотя по натуре пацифист. Такое мое внутреннее противоречие. Мой адъютант советует решить спор одним выстрелом, но если после этого начнется новая галактическая война, я не выдержу груза моральной ответственности. Давайте решать мирно.

Бел Амор соглашается решать мирно, но предварительно высказывает особое мнение о том, что с противозвездными орудиями и он не прочь вести мирные переговоры.

Тут же вырабатывается статус переговоров.

— Мы должны исходить из принципа равноправия, — разглагольствует Бел Амор. — Хоть у вас и суперкрейсер, а у меня почтовая колымага, но внешние атрибуты не должны влиять на результате переговоров.

Со своей стороны суперкрейсер вносит предложение о регламенте. Контр-адмирал настаивает: не ограничивать переговоры во времени и вести их до упаду, пока не будет принято решение, удовлетворяющее обе стороны. Судьба планеты должна быть решена.

Вот выдержки из стенограммы переговоров. Ее вели на крейсере и любезно предоставили копию в распоряжение землян.

7 августа. ПЕРВЫЙ ДЕНЬ МИРНЫХ ПЕРЕГОВОРОВ.

КОНТР-АДМИРАЛ КВАЗИРИКС. Решено: не надо грубостей. Будем решать мирно.

ИНСПЕКТОР БЕЛ АМОР. Может быть, рассмотрим вопрос о передаче нашего спора в межцивилизационный арбитраж?

КВАЗИРИКС. Ох уж эти мне цивильные… по судам затаскают.

БЕЛ АМОР. Ну, если вы так считаете…

КВАЗИРИКС. Предлагаю не обсуждать вопрос о разделе планеты. Она должна полностью принадлежать одной из договаривающихся сторон.

БЕЛ АМОР. Заметано.

КВАЗИРИКС. Будут ли еще предложения?

БЕЛ АМОР. Ничего в голову не лезет.

КВАЗИРИКС. Тогда предлагаю сделать перерыв до утра. По поручению команды приглашаю вас на скромный ужин.

8 августа. ВТОРОЙ ДЕНЬ…

БЕЛ АМОР. Наша делегация благодарит за оказанный прием. В свою очередь приглашаем вас отобедать.

КВАЗИРИКС. Приглашение принимаем. А теперь к делу. Предлагаю опечатать корабельные хронометры. Они должны были зафиксировать точное время обнаружения планеты. Таким образом, можно установить приоритет одной из сторон.

БЕЛ АМОР. Где гарантия, что показания вашего хронометра не подделаны?

КВАЗИРИКС (обиженно). За вас тоже никто не поручится.

БЕЛ АМОР. Решено: показания хронометров не проверять. Кстати, обедаем мы рано и не хотели бы нарушать режим.

КВАЗИРИКС. В таком случае пора закругляться.

БЕЛ АМОР. Еще одно… Захватите с собой вашего адъютант-лейтенанта Квазиквакса. Мы с ним вчера не закончили беседу…

12 августа. ШЕСТОЙ ДЕНЬ.

НЕИЗВЕСТНОЕ ЛИЦО С КРЕЙСЕРА (похоже на голос боцмана). Эй, на шлюпке, как самочувствие?

РОБОТ СТАБИЛИЗАТОР. У инспектора Бел Амора с похмелья болит голова и горят трубы. Говорит, что он не в состоянии… Говорит: ну и крепкая у них эта штука… Он предлагает отложить переговоры еще на день.

НЕИЗВЕСТНОЕ ЛИЦО. Контр-адмирал Квазирикс и адъютант-лейтенант Квазиквакс тоже нездоровы после вчерашнего ужина. Контрадмирал приглашает вас на завтрак.

26 августа. ДВАДЦАТЫЙ ДЕНЬ.

КВАЗИРИКС. Ну и…

БЕЛ АМОР. А она ему говорит…

КВАЗИРИКС. Не так быстро, инспектор… Я не успеваю записывать.

16 сентября. СОРОК ПЕРВЫЙ ДЕНЬ.

БЕЛ АМОР. Адмирал, переговоры зашли в тупик, а припасов у меня осталось на два дня… Надеюсь, вы не воспользуетесь моим критическим положением…

КВАЗИРИКС. Лейтенант Квазиквакс! Немедленно поставьте инспектора Бел Амора и робота Стабилизатора на полное крейсерское довольствие!

ЛЕЙТЕНАНТ КВАЗИКВАКС (радостно). Слушаюсь, мой адмирал!

3 октября. ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЬМОЙ ДЕНЬ.

Во время завтрака контр-адмирал Квазирикс вручил инспектору Бел Амору орден Золотой Кувшинки и провозгласил тост в честь дружбы землян и прыгушатников. Инспектор Бел Амор выступил с ответной речью. Завтрак прошел в сердечной обстановке. На следующий день инспектор Бел Амор наградил контр-адмирала Квазирикса похвальной грамотой.

11 декабря. СТО ДВАДЦАТЬ СЕДЬМОЙ ДЕНЬ.

БЕЛ АМОР. Мы торчим здесь уже четыре месяца! Давайте наконец решать!

КВАЗИРИКС. Команда предлагает стравить наших корабельных роботов, пусть дерутся. Чей робот победит, тому и достанется планета.

БЕЛ АМОР. В принципе я согласен. Спрошу Стабилизатора.

СТАБИЛИЗАТОР. …

(В стенограмме неразборчиво.)

12 декабря. СТО ДВАДЦАТЬ ВОСЬМОЙ ДЕНЬ.

Утром в космическое пространство вышли корабельные роботы Стабилизатор (Солнечная система) и Жбан (Содружество прыгушатников). По условиям поединка роботы должны были драться на кулаках без ограничения времени с перерывами на подзарядку. Инспектор Бел Амор и контр-адмирал Квазиквакс заняли лучшие места в капитанской рубке, команда выглядывала в иллюминаторы. Жбан и Стабилизатор, сблизившись, подали друг другу клешни и заявили, что они, мирные роботы, отказываются устраивать между собой бойню; а если хозяевам охота драться — они не против.

По приказу контр-адмирала робот Жбан получил десять суток гауптвахты за недисциплинированность. Инспектор Бел Амор сказал Стабилизатору: «Я т-те покажу! Ты у меня попляшешь!», однако дисциплинарного взыскания не наложил, ничего такого не показал и плясать не заставил.

1 февраля. СТО СЕМЬДЕСЯТ ДЕВЯТЫЙ ДЕНЬ.

КВАЗИРИКС (угрюмо). Мне уже все надоело. Меня в болоте жена ждет.

БЕЛ АМОР. А я что, по-вашему, не женат?

КВАЗИРИКС. Я бы давно ушел, если бы не вы.

БЕЛ АМОР. Давайте вместе уйдем.

КВАЗИРИКС. Так я вам и поверил.

СТАБИЛИЗАТОР (что-то бормочет).

БЕЛ АМОР. Адмирал, у меня кажется появилась неплохая мысль. Давайте отойдем в сторону от планеты и устроим гонки. Кто первый подойдет к цели, тот и поставит бакен.

КВАЗИРИКС (с сомнением). Но я не знаю предельной скорости вашей шлюпки.

БЕЛ АМОР. А я — скорости вашего крейсера. Риск обоюдный.

(Далее в стенограмме следует уточнение деталей, и на этом она обрывается.)

В десяти световых годах от планеты они нашли замшелый астероид и решили стартовать с него. Гонки проходили с переменным успехом. Сначала Бел Амор вырвался вперед, а суперкрейсер все никак не мог оторваться от астероида. Контр-адмирал буйствовал и обещал то всех разжаловать, то присвоить внеочередное звание тому прыгушатнику, который поднимет в космос эту свежеспущенную со стапелей рухлядь. Адъютант-лейтенант Квазиквакс стал капитаном 3-го ранга: он спустился в машинное отделение и, применив особо изощренные выражения, помог кочегарам набрать первую космическую скорость.

К половине дистанции суперкрейсер настиг Бел Амора, и оба звездолета ноздря в ноздрю плелись в пылевом скоплении со скоростью 2 св. год/ час: плелись до тех пор, пока у Бел Амора не оторвался вспомогательный маршевый двигатель.

— У вас двигатель оторвался! — предупредительно радировали с крейсера.

— Спасайся, кто может! — запаниковал Стабилизатор и выбросился в космическое пространство.

Бел Амор сбавил скорость и осмотрелся. Положение было паршивое. Еще немного — и того…

На последних миллиардах километров суперкрейсер вырвался далеко вперед и первым подошел к планетке. Тем гонки и закончились. Для Бел Амора наступило время переживаний, но переживать неудачу ему мешал Стабилизатор — тот плавал где-то в пылевом скоплении и просился на борт.

— Пешком дойдешь! — отрезал Бел Амор. — Как в драку, так принципы не позволили?

— Надо не кулаками, а умом брать, — уныло отвечал Стабилизатор.

Бел Амор вздохнул и… навострил уши. Там, у планеты, с кем-то неистово ссорился контр-адмирал Квазирикс.

— Вас тут не было, когда мы были! — кричал контр-адмирал. — У меня есть свидетель! Он сейчас подойдет и подтвердит!

Незнакомый грубый голос возражал:

— Тут никого не было, когда я подошел. Вы мешаете мне ставить бакен!

— У меня есть свидетель! — повторял контр-адмирал.

— Знаю я этих свидетелей! Я открыл эту каменноугольную планетку для своей цивилизации и буду защищать ее всеми доступными средствами до победного конца! Не знаю я ваших свидетелей и знать не хочу!

Бел Амор приблизился и увидел на орбите такой огромный звездолет, что даже суперкрейсер рядом с ним не смотрелся.

— В самом деле, свидетель… — удивился Грубый Голос, заметив звездолет Бел Амора. — В таком случае предлагаю обратиться в межцивилизационный арбитраж.

Контр-адмирал Квазирикс застонал, а у Бел Амора появилась надежда поправить свои дела.

— Адмирал, — сказал он. — Переговоры никогда не закончатся — вы сами видите, что происходит. Давайте разделим планету на три части и возвратимся домой, а потом наши цивилизации без нас разберутся.

— Почему на три части? — послышался новый голос. — А меня вы не принимаете во внимание?

— Это еще кто?!

К планете подбиралась какая-то допотопина… паровая машина, а не звездолет. Там захлебывались от восторга:

— Иду, понимаете, мимо, слышу, ругаются, принюхался, пахнет жареным, чувствую, есть чем поживиться, дай, думаю, сверну, спешить некуда, вижу, планетка с запасами аш-два-о, да у нас за такие планетки памятники ставят!

— Вас тут не было! — вскричали хором Бел Амор, контр-адмирал и Грубый Голос.

— По мне не имеет значения, были, не были, — резонно отвечала Паровая Машина. — Дело такое: прилетели — ставьте бакен. Бакена нет — я поставлю.

— Только попробуйте!

— А что будет?

— Плохо будет!

— Ну, если вы так агрессивно настроены… — разочарованно ответила Паровая Машина. — Давайте тогда поставим четыре бакена… О, глядите, еще один!

Увы, Паровая Машина не ошиблась: появился пятый. Совсем крохотный. Он огибал планетку по низкой орбите над самой атмосферой.

— Что?! Кто?! — возмутились высокие договаривающиеся стороны. — Пока мы тут болтаем, он ставит бакен! Каков негодяй! Вас тут не было…

— Нет, это не звездолет… — пробормотал контр-адмирал Квазирикс, разглядывая в подзорную трубу вновь прибывшую персону. — Это бакен! Кто посмел поставить бакен?! Я пацифист, но сейчас я начну стрелять!

Это был бакен. Он сигналил каким-то странным, незарегистрированным кодом.

Все притихли, прислушались, пригляделись. Низко-низко плыл бакен над кислородной, нефтяной, каменноугольной, водной планетой, и планета эта уже не принадлежала никому из них.

У Бел Амора повлажнели глаза, Грубый Голос прокашлялся, сентиментально всхлипнула Паровая Машина.

— Первый раз в жизни… — прошептал контр-адмирал Квазирикс и полез в карман за носовым платком. — Первый раз присутствую при рождении… прямо из колыбельки…

— Потрясающе! По такому случаю не грех… — намекнула Паровая Машина.

— Идемте, идемте… — заторопился Грубый Голос. — Нам, закостеневшим мужланам и солдафонам, нельзя здесь оставаться.

Бел Амор молчал и не отрываясь глядел на бакен.

Бакен сигналил и скрывался за горизонтом. Это был не бакен.

Это был первый искусственный спутник этой планетки.

Кто там?

1

В периоды смутных времен, когда «ни мира, ни войны», когда все цивилизованные Братья-по-Разуму сидят в обороне, оградившись колючими демаркационными линиями; когда кажется, что сама Вселенная не знает, что делать — сжиматься или расширяться; когда в такой взрывоопасной международной обстановке тащишь на буксире тяжелую баржу, по завязку загруженную мешками с картошкой и армейской тушенкой, — гляди в оба! В такие мирные времена можно запросто подвергнуться слепому артналету, залететь в минные поля или, того хуже, напороться на голодную засаду только что вышедших из колыбели варваров, которые ставят силовые ловушки, нападают на воинские склады и мародерствуют в окраинных галактиках, — одинокая баржа с тушенкой для них лакомая добыча.

Примерно так думал инспектор Бел Амор, перегоняя продовольствие на край Вселенной к новому форпосту землепроходцев. Старина Стабилизатор (робот, сдвинутый по фазе и давно отслуживший жизненный ресурс, но преданный хозяину, как верный пес) охранял баржу с тыла, бормоча стихи на черном ящике среди мешков с картошкой у старинной, как кремниевое ружье, спаренной противопланетной установки — из такой разве что астероиды крошить. Сдвиг по фазе заключался в том, что после третьего капитального ремонта в позитронных катушках робота что-то перепуталось, и бедняга Стабилизатор вдруг принялся сочинять какие-то идиотские вирши (они до сих пор хранятся в Центральном Архиве Охраны Среды) о смысле бытия. Например, стихотворение «Пропасть-047»:

УЙТИ СУДЬБОЙ

В БЕЗЖИЗНЕННОСТЬ БЫЛИНКИ,

НАД ПЕРЕЛОМАННЫМ ХРЕБТОМ

ПУТЬ КРУЖАТ ПТИЦЫ.

Я ВИЖУ НАД СОБОЙ

ИХ ЖИВОТЫ И СПИНКИ,

А СКВОЗЬ ТУМАННУЮ КЛУБЯЩУЮСЯ ДЫМКУ —

ИХ ПТИЧЬИ ЛИЦА.

ГАЛЛЮЦИНАЦИИ

ТАК ВРЕМЯ КОРОТАЮТ,

КОГДА ВО ТЬМЕ БЕЗДОННО-ЗВЕЗДНОЙ БОЧКИ

ГЛАЗА МЕЛЬКАЮТ

С ПЕРЕКОШЕННЫМИ РТАМИ

И КОГОТОЧКИ.

И так далее…

Когда-то в юности Бел Амор тоже пописывал стишки, но давно уже не разбирался в поэзии. Сейчас он хотел побыстрее выйти в космос, чтобы скрыться с глаз непрошенных наблюдателей, — однажды к ним уже приблизилась подозрительная яхта без опознавательных знаков, но не посмела напасть; а потом за ними кто-то погнался, отчаянно сигналя: «Стой! Туда нельзя!», но быстро отстал.

Углубившись в открытый космос, Бел Амор спрямил путь, чтобы выгадать световой день, вскрыл липкую от солидола банку консервов, умыл руки, подцепил ложкой кусок тушенки… как вдруг обнаружил прямо по курсу обширный оптический омут промеж четырех пар зеркальных дрейфующих квазаров. Тушенка застряла у Бел Амора в горле. Он успел отвернуть фотонный буксир в сторону небольшой, зато такой понятной черной дыры, которая мирно рентгенировала неподалеку, ловя пролетающий мусор, — в нее, на крайний случай, можно было бы провалиться и вызвать спасателей — но громоздкая баржа продолжала плыть по инерции, а потом вильнула, как хвост собакой, и затянула буксир прямо в омут — лишь черный ящик под Стабилизатором успел взвыть, оглашая внутреннюю тревогу для всех служб Охраны Среды… взвыл и захлебнулся.

«Значит, кто-то клюнул», — подумал Бел Амор.

2

Из уравнений постэнштейновской теории единого поля всем известно, что в тихих омутах черти водятся. Стабилизатор рассказывал, как однажды выловил из шестиметрового болотца матерого вурдалака, который тут же набросился на Стабилизатора, стремясь попить кровушки, а потом, когда его вязали, матерился на чем свет стоит, — но одно дело рыбацкие байки и заумная асимметричная математика параллельных миров, и совсем другое — самому угодить в зеркальный казуистический объект… на этот счет даже инструкций не существует, кроме одной, негласной: «Сиди тихо и не высовывайся!»

Бел Амор задраил иллюминаторы, застегнул все пуговицы, кнопки и молнии и осторожно выглянул.

Со всех сторон, как огни на болоте, светили зеркальные квазары, а в тихом омуте стояла гнетущая тишина — ни гравитационных всплесков, ни голодного рентгеновского щелкания черных дыр, ни ветерка, ни дуновенья — только окончательно поврежденный Стабилизатор хрипел:

ПРОГНОЗ — 064

ИНФРАКРАС

УГАС.

УЛЬТРАФИОЛЕТ

СМЕСТИЛСЯ В СИНИЙ

ЦВЕТ.

ЗНАЧИТ, ОСЕНЬ.

НА ОСИНЕ

ИНЕЙ.

ЗНАЧИТ, ВОСЕМЬ.

СКОЛЬКО ЗИМ, СКОЛЬКО ЛЕТ

ОТПЕЧАТАЛОСЬ В ЛУЖАХ?

И СТРЕЛКИ СКРЕСТИЛ

В ЦИФЕРБЛАТНЫХ РОЖАХ

УЖАС.

Вскоре Стабилизатор заткнулся и уже не подавал признаков жизни. Силовой трос лопнул, а баржа кувыркалась неподалеку, выбрасывая из пробитой кормы облака картошки с консервами. Не появлялись пока ни бесы, ни призраки, ни вурдалаки, но Бел Амор знал их повадки: клюнули и затаились.

Что ж, на такой рыбалке, где тебя поймала какая-то нечистая сила, следовало оставаться невозмутимым и действовать по принципу «кто кого пересидит» — то есть ждать, когда эта самая нечисть сама себя проявит.

Бел Амор съел полную банку тушенки, не наелся, облизал ложку и прислушался к своим ощущениям… но ничего нового или странного в себе не обнаружил. Он был таким, как всегда: звезд с неба руками не хватал, за наградами не гонялся, но любую опасную ситуацию пытался обернуть если не на пользу, то и не во вред себе.

Опять выглянул… какая-то Тень-Отца-Гамлета вроде бы прошла мимо буксира, оглянулась и исчезла…

Но, может быть, ему показалось.

Значит, землепроходцам на дальнем форпосте придется потерпеть, пока для них не снарядят другую баржу, другой буксир и другого инспектора; а ему, Бел Амору, следует оставаться на месте и ждать черт-те чего: начальства, экспертов, персональной охраны, медицинских обследований и средневековых анализов на бешенство. Если все счастливо закончится, ему, пожалуй, за все страдания дадут орденок… но Бел Амор отогнал эту бездельную мысль — сейчас первым делом следовало выяснить пространственные параметры этой лужи, чтобы стало понятней: кто же все-таки клюнул?

3

Первыми, к неудовольствию Бел Амора, появились не патрули Охраны Среды, а худющие и нечесаные дезертиры на своих драндулетах. Это бродячее племя стихийных борцов за мир обладало способностью становиться плоскими, как лист бумаги, — их можно было просовывать хоть под дверь, а уж в фотонную теплушку укладывать стопками целую армию. Вояками они были смелыми, но невезучими: в атаку шли ребром, невидимо для врага, но при малейшем гравитационном ветерке их разворачивало поперек мировых меридианов, и тогда они гибли пачками; в разведке же их губило много шелесту после просачивания на спиртовые склады противника. Они терпеть не могли воевать, но — что поделаешь! — чтобы выйти в обжитый космос из своей провинции, им приходилось вербоваться в первые подвернувшиеся во Вселенной армии, получать аванс, а после первого боя дезертировать и добывать пропитание бродяжничеством и мелким воровством.

Бел Амор отметил, что тревогу для Охраны Среды они перехватить не могли, а сюда примчались, учуяв запах картошки с тушенкой, — правда, в омут лезть побоялись, свернулись в рулоны и с нетерпением ожидали развития событий, надеясь все же поживиться. Бел Амор понял, что от непрошенных свидетелей тут скоро отбоя не будет, и перестал обращать на них внимание.

4

Но вот прибыл первый патруль Охраны Среды, увидел такое дело, присвистнул и сочувственно помигал Бел Амору.

За ним прилетели еще две «ОСы» и начали осторожную разведку границ омута.

Потом пожаловал начальничек — колодообразный, покрытый корой интендант, временно исполняющий обязанности коменданта Охраны Среды — типичный армейский тыловой сундук из добродушных, с толстенной шеей, переходящей прямо в фуражку — надо отдать им должное: в мирные времена у них на воинских складах полный порядок, и в отставку они уходят полковниками (такие тоже нужны). ВРИО коменданта, поскрипывая, выбрался из «ОСы» и жизнерадостно спросил:

— Ну как?

— Девяносто восемь, — ответил Бел Амор с внезапной злостью к этому бездельнику.

— Чего «девяносто восемь»? — удивился ВРИО коменданта, в который раз попадаясь на эту первобытную подначку. Он никак не мог понять, что его не утверждают в должности (прежний комендант Охраны Среды третий год пребывала в декретном отпуске) именно за его жизнерадостность, постоянную удивленность и соглашательство.

— А чего «ну как»?

— Да, верно, — немедленно согласился ВРИО коменданта. — Один-ноль в твою пользу. Однако… ты здорово влип! Здесь, как минимум, девятимерное болото с левым завихрением… И робота угробил… Поздравляю!

Услыхав, что его угробили, Стабилизатор на мгновенье очнулся и пробормотал из облаков картошки с консервами:

Я ПИЛ ИЗ ЧАШИ БЫТИЯ,

ХОТЯ КРАЯ ОТГРЫЗ НЕ Я.{3}

Бел Амор промолчал. Он все еще надеялся, что угодил от силы в восьмимерную топь по пространственно-временной шкале Римана-Лобачевского, в компанию ведьм, леших и домовых, но рывок очень уж был силен — похоже, ВРИО коменданта прав: дернул крупный бес из девятимерного пространства, где параллельные линии уже не то чтобы пересекаются, а начинают кое-где переплетаться в жгуты…

Дело, кажется, принимало дурной оборот…

Тем временем ВРИО коменданта принялся прогонять с места происшествия мирных бродяг, но те, лениво развернувшись, так обложили его, что ВРИО пропустил момент прибытия двух своеобразных фоторепортеров — одного из «Вечерних новостей», другого — из «Утренних». Все они похожи, как близнецы, из-за круглых глазищ с автоматической диафрагмой, да и новости у них всегда одинаковые, потому что промышляют с утра до вечера. Сюда они примчались на подножке «Скорой помощи» и уже снимали все, что видели, щелкая кривыми клювами. ВРИО коменданта попытался отогнать фоторепортеров — они его тоже сняли.

Но вот прибыла комендантская рота, а с ней пять тысяч арестантов из метагалактической гарнизонной гауптвахты.

Бел Амор сначала не понял, зачем здесь понадобились эти бедолаги, зато ВРИО коменданта наконец-то почувствовал себя в своей тарелке и принялся вдохновенно командовать. Арестанты, размахивая метлами и граблями, прогнали мирных бродяг, а те, развернувшись в полотнища, с достоинством переместились загорать к черной дыре — обзор оттуда был получше.

Репортеров тоже потеснили, но они пробрались с другой стороны и попросили Бел Амора приветственно взмахнуть рукой для читателей как «Вечерних», так и «Утренних новостей».

В ответ Бел Амор угрюмо показал им фигуру из трех пальцев, вызвав у фоторепортеров неописуемый восторг и просьбы подержать эту фигуру подольше. Бел Амор в просьбе не отказал и предстал в таком виде перед самим Шефом Охраны Среды.

5

Шеф, как всегда, свалился как снег на голову, без эскорта и знаков различия, в простом солдатском скафандре, похожий на арестантика с «губы». Рядом суетился блестящий адъютант, отражавший полированными сапогами свет зеркальных квазаров; а ВРИО коменданта, поддерживая фуражку, подбежал к шефу и доложил о том, что эксперты уже вызваны и что вверенная ему гарнизонная гауптвахта наводит порядок, но сил явно недостаточно, и для полного оцепления омута площадью примерно в три с половиной квадратных световых года потребуется приблизительно девять планетарных армейских соединений при полном боевом и техническом обеспечении…

— А лучше десять, для ровного счета, — добродушно закончил доклад ВРИО коменданта.

— Да, задал ты, братец, работку, — досадливо ответил Шеф, будто ВРИО коменданта был в чем-то виноват. — Примерно и приблизительно… — передразнил он. — Тут тебе не площадь, а объем. Значит, умножай свои десять армейских соединений на четыре третьих пи эр в кубе. Это сколько будет?

— Это… Ого! — изумился ВРИО коменданта, а Шеф и без него прикинул, что омут-то не округло-восьмимерный, а ромбовидно-девятерной, и не с одним завихрением, а с тремя, и, значит, придется очищать пространство не только от мелких бесов и скандальных русалок, которые элементарно ловятся на свининку, но и от кое-чего почище… Но вслух Шеф не сказал об этом, а спросил Бел Амора:

— Что-нибудь чувствуешь особенное?

На что Бел Амор ответил:

— Жрать охота.

— Кушать, — поправил Шеф. — Что ж, чувство голода — тоже чувство. Это у тебя от опасности… Ну, сиди, сиди, не беспокойся, в обиду не дадим. Скоро тебе обед спустим. А пока… открой консервы.

Шеф Охраны Среды щелкнул пальцами, адъютант вытащил блокнот и спросил:

— Какой обед заказать?

— У него спроси.

— Обед из «Арагви», — не раздумывая приказал Бел Амор, вскрывая четвертую банку тушенки. — Ужин из «Славянского базара». И хлеба побольше.

— Сколько именно?

— Баржу.

Адъютант вопросительно взглянул на Шефа. Тот понятливо кивнул — губа не дура, когда есть возможность пожить за казенный счет.

— Делай, что говорят.

Адъютант записал заказ и придвинул Шефу складной стульчик. Шеф уселся, щелкнул серебряным портсигаром, который, раскрывшись, с перезвоном сыграл мелодию Созвездия Козинец, и закурил в ожидании яйцеголовых экспертов (эти ребята никогда никуда не торопятся, чтобы случайно не упасть и не повредить тонкую скорлупу своих черепов); арестанты же, признав безошибочно в Шефе галактического бриг-адмирала, сбились в кучу и на спор отправили самого отчаянного, с «губы» не вылезавшего, стрельнуть у адмирала сигаретку. Самый отчаянный несмело приблизился, получил разрешение обратиться и обратился…

В космосе запахло штрафбатом.

ВРИО коменданта сделал страшные глаза, адъютант криво ухмыльнулся, готовясь записать в блокнот историческое выражение для потомков… Но Шеф помедлил и швырнул в наглеца серебряным портсигаром… арестанта и след простыл, а портсигар поначалу полетел к черной дыре в загребущие лапы насторожившихся дезертиров… как вдруг его кто-то дернул и потащил в омут. Там портсигар вышел на временную орбиту вокруг баржи с тушенкой, щелкнул Стабилизатора по носу и, сверкнув серебряным боком, отправился в сторону буксира, а Стабилизатор, приоткрыв правый фотоэлемент, пробормотал:

Я ПИЛ ИЗ ЧАШИ БЫТИЯ…

— Это уже было! — заорали бродяги, но Стабилизатор упрямо повторил:

Я ПИЛ ИЗ ЧАШИ БЫТИЯ

И ДЕЛАЛ ТАМ ОТКРЫТИЯ.

И опять замолк — наверное, навеки.

Шеф прищурился… ему было жаль портсигара, но и любопытно: на что клюнул тот, кто живет в омуте? На старинное серебро или на хороший табачок? Сребролюбец он или заядлый курильщик? Или то и другое вместе?

6

Яйцеголовые эксперты с золотыми гребешками и шелковыми бородками из привилегированного Диффузионно-гражданского колледжа не размениваются по мелочам, а выезжают только на директивные вызовы в мягком инкубаторе, прицепив к нему походный ресторанчик с замороженными червями, лабораторию и сразу три баржи: первую — с измерительным инструментом, вторую — с гравием для определения гравитационных возмущающих по стародавнему, но до сих пор действенному методу Редрика Шухарта… Правда, отметил Бел Амор, тот пользовался болтами и гайками, но где столько железа напасешься?… Конечно, гравий хорош лишь для измерения пространственно-силовых характеристик, а для распознавания болотной фауны непригоден… На гравий клюет разве что какой-нибудь очень уж изголодавшийся оборотень, зато уважающая себя нечистая сила (та, что попроще) хорошо идет на картошку с тушенкой, хотя и там есть свои гурманы: например, один из подвидов замшелых доходяг ловится исключительно на сырую брюкву; есть вампиры — любители голубой крови; есть наяды-сладкоежки, которым подавай пьяную черешню с ореховой косточкой на палочке… почти все клюют на злато-серебро и драгоценные камни в любых количествах (хотя попадаются и бессребреники, берущие только медь и никелевую мелочь), любят табак разных сортов, все мастаки выпить, некоторых привлекает тяжелый рок, старые упыри завороженно поднимаются из глубин под звуки марша лейб-гвардии Измайловского полка, сопливые блатные лешаки бросаются на порнографические открытки, а снулые толстозады — на лазурные фаянсовые унитазы… короче, отметил Бел Амор, каждый любит что-нибудь вкусненькое, по душе, но все ненавидят тухлые яйца и заодно яйцеголовых экспертов из Диффузионно-гражданского колледжа.

Все эти приманки плюс еще гору всякого барахла эксперты возят на третьей барже. Они народ слабосильный, и пять тысяч арестантов оказались для них весьма кстати — как рабсила на полевых изысканиях. Арестантов расставили на местности в опорных точках по всему периметру — кто торчал с вешками-маяками, кто тягал на горбу теодолиты, а кто ворочал мешки с гравием.

Эксперты никуда не торопились. Омут вызывал у них восхищение своими на редкость классическими очертаниями — четыре сбоку, ваших нет. Как учили в колледже: семь раз отмерь и начни сначала. Они подрядили дезертиров вместо миллиметровой бумаги и, нанося на них контуры омута, вспоминали, что подобный объект предположительно был описан в некоторых древних легендах (конечно, без необходимых измерений — наука еще не умела). Похоже, что Данте с Вергилием угодили именно в девятимерный объект… но сейчас уже ни о каком девятимерном пространстве речи быть не могло… то, что Шеф принял на глазок за три завихрения, было самым настоящим 10-м (десятым) витком по шкале Римана-Лобачевского, а в пересчете по Данте-Вергилию давно зашкалило.

7

Услыхав про десятимерное пространство, Шеф Охраны Среды даже привстал со стульчика, но усилием воли заставил себя сесть и подозвал адъютанта. Тут же были подняты по тревоге все (все) фронтовые резервные соединения, вызваны три особых бригады саперов с гравитационными усилителями «ГУСь», а в Центр отправлена шифрованная правительственная телеграмма…

Легко представить состояние Бел Амора… Он уже догадывался, что в омуте, похоже, происходит внутренняя реакция нарастания пространства-времени, вызванная неосторожным появлением буксира в фокусе промеж четырех пар зеркальных квазаров, из которых половина фальшивых. Бел Амор начинал понимать, что если он угодил в фокус, то отсюда ему уже не выбраться: его замуруют вместе с буксиром или сожгут, как чумной корабль в средние века.

Он мог бы, конечно, удрать, когда здесь еще никого не было, но удрать ему не позволила Честь Инспектора Охраны Среды (будь она неладна).

Шеф продолжал сидеть на стульчике и тоже готовился к худшему. И бродяги, и арестанты, и совообразные фоторепортеры (один из них тут же помчался в вечернюю редакцию, оставив утреннего на месте событий), даже ВРИО коменданта, у которого вместо головы фуражка, — все понимали, что следует готовиться к самому худшему. Все все понимали, кроме экспертов, которым, как известно, чем хуже, тем лучше — эти яйцеголовые пожиратели фундаментальных знаний весь мир готовы были затащить в сточную канаву пространства-времени вместе с инструментом и подсобными рабочими ради этих самых фундаментальных знаний, от которых у экспертов от наслаждения протухали мозги.

Но вот прибыл и начал выгружаться первый фронт оцепления, за ним — третий, и только потом — второй. Саперы настраивали «ГУСей», комендантская рота возводила контрольно-пропускной пункт с утепленной гауптвахтой. Адъютант размножался на глазах (Шеф давно подыскивал такого — дельного и способного к реплицированию) — он появлялся одновременно в самых разных местах, размещая вновь прибывшие части: подъезжал очередной товарняк, из него выглядывал пропыленный боевой командующий, беспомощно осматривал всю эту суету вокруг пустого места и бормотал: «Эй… любезный… или кто-нибудь…» — как вдруг перед ним представал бряцающий шпорами адъютант, и все устраивалось наилучшим образом.

Обед из «Арагви» доставили не ахти какой: двойной рубленый шашлык с бутылкой Кахетинского. Бел Амор уже повязал салфетку и пустил слюну, но тут выяснилось, что обед спускать нельзя до окончательного выяснения пространственных характеристик омута, чтобы на этот шашлык не клюнули те, кто живет там.

Бел Амор сложил салфетку и открыл седьмую банку тушенки. Его подмывало на голодный желудок открыть шлюз и (будь что будет!) выскочить в омут, прихватив с собой самое надежное оружие — силовую монтировку. Возможно, его подбивал на это безумие кто-то темный, сидящий в нем, — но Честь Инспектора Охраны Среды не дремала, да и саперы на «ГУСях» уже трансформировали пространство по времени и обтягивали омут гравитационной колючей изгородью — заграждение пока что было хлипкое, в один шов, но без посторонней помощи уже не перемахнуть. Разве что протаранить буксиром.

Идея была заманчива, но Честь — ни в какую!

8

К вечеру ожидали заключения экспертизы, но эксперты, храня высокомерное и многозначительное молчание, глядели в свои окуляры и отправляли анализы подозрительных завихрений в лабораторию за инкубатором.

Новостей никаких, кроме вечерних газет со смазанными фотографиями буксира и облаков картошки с консервами (консервы успели сконденсироваться вокруг баржи в виде колец Сатурна; даже у Стабилизатора завелись спутники; за ним в вечную круговерть увязались черный ящик и пудовый мешок с солью). Тут же следовала информация о том, что баржа с продовольствием села на мель в открытом космосе, что пилот не пострадал, что загублено дорогостоящее позитронное оборудование — имелся в виду Стабилизатор, — а мель, по всей видимости, является зародышем новой галактики. Внизу размещался совсем уже успокоительный редакционный подвал под названием: «Так рождаются галактики».

Никто во Вселенной не взволновался… Ну, рождаются, и Бог с ними. Главное, пилот не пострадал, а дорогостоящее оборудование спишут.

Бродяги приуныли и, накрывшись газетами, улеглись спать возле черной дыры — там было потеплее, хотя можно и угореть. Ужин из «Славянского базара» (черная икра, сибирские пельмени плюс командирские сто грамм от Шефа) остыл, как и обед из «Арагви». Бел Амор с отвращением съел девятую банку тушенки и тоже улегся спать. Ему приснился корявый леший, похожий на ВРИО коменданта. Тот кушал беламорский обед и ужин, запивая Кахетинским. Приснились полчища нечистой силы из детских страхов и бабушкиных сказок… того душили, из этого пили кровь…

Страшно…

Бел Амор проснулся и съел десятую банку. Подумал и открыл одиннадцатую.

К утру эксперты наконец-то выдали предварительный диагноз: хуже не бывает. Бел Амор угодил в одиннадцатимерный омут высшей категории, где обитают силы, способные, вырвавшись из заточения, первую треть Вселенной уничтожить, вторую треть превратить в груду развалин, а над третьей третью установить контроль в виде полной тьмы, вечной зимы, уродливых мутаций и абсолютной бесперспективности дальнейшей эволюции в нашем четырехмерном пространстве. И хотя заключение экспертизы предварительное, нет никаких надежд на контакты с беспокойной, опасной, но все же управляемой фауной десятимерного пространства — придется иметь дело с суперсилами инфернального порядка, целенаправленными по трансцендентальному вектору пространства-времени существами, именуемыми в простонародье «демонами зла», «князями тьмы», «джиннами войны» и тому подобными архаровцами.

Короче, с дьявольщиной.

9

Проснувшись и ничего еще не зная о заключении экспертизы, Бел Амор обнаружил за колючей изгородью целую батарею осадочно-оборонных орудий стратегического резерва — их грозные стволы с релятивистскими отражателями, способные одним залпом дискредитировать дискретную природу сил тяготения центрального ядра любой галактики, были нацелены прямо ему в лоб. Рядом с батареей ВРИО коменданта подсовывал Шефу на подпись какую-то хозяйственную декларацию, тот с неудовольствием поглаживал свои небритые щеки и спрашивал: «А списать нельзя?» На что ВРИО коменданта суетливо отвечал, что незаметно списать уже не удастся, потому что этим делом заинтересовались газетные щелкоперы…

Бел Амор догадался, что ВРИО коменданта решил отыграться и выставить ему счет на стоимость дорогостоящего оборудования, хотя всем было понятно, что робот Стабилизатор давно исчерпал свой жизненный ресурс и окупил затраченный на него миллиард золотом.

— Ты вот что… — сказал Шеф, обнаружив, что Бел Амор проснулся. — Ты не обижайся, но на всякий случай не вздумай выходить из буксира. Иначе, сам понимаешь…

Бел Амор понял, что из-за своей Чести окончательно упустил момент… пока он зевал в этой луже, успокоенный тем, что «в обиду его не дадут», прибыла правительственная комиссия и уже заседала в походном надувном шатре на двести персон с залом для конференций, бильярдной и всеми удобствами; из шатра валил дым от пенковых трубок и дешевых сигарет. Решалась его судьба.

«Еще как дадут», — подумал Бел Амор.

ВРИО коменданта продолжал что-то доказывать. Шеф еще раз потер щеки, пробормотал: «Ну, придумай что-нибудь…» и отправился на заседание, а ВРИО коменданта, оставшись без начальственного присмотра, вдруг почувствовал свою самостоятельность и стал «что-нибудь придумывать» — да так, что у него под фуражкой зашевелилась кольцеобразная структура. Он огляделся по сторонам (Бел Амора он как бы не замечал), разыскивая достойное поле деятельности, чтобы скрутить хоть кого-нибудь в бараний рог… Конечно, он мог бы заставить арестантиков чистить сапожными щетками пространство от силового забора до самого вечера или выстроить комендантскую роту в боевое каре перед правительственным шатром в качестве почетного караула и петь «Храни, судьба, правительственную комиссию», но ему давно надоели и рота, и арестанты, а с бродягами он уже не решался связываться из-за черных ртов… ему хотелось чего-нибудь этакого… И его раздумчивый взгляд наконец обнаружил зевающего утреннего корреспондента — тот, в ожидании своего вечернего сменщика по новостям, просматривал негативы с изображением членов правительственной комиссии (кого только не было в этой толпе специалистов по всем отраслям знаний!).

«Вот он! — воскликнул про себя ВРИО коменданта. — Вот он, бумагомаратель… вот этот… который… когда высочайшая правительственная комиссия занята спасением Вселенной… занимается тут черт знает чем!»

Если бы ВРИО коменданта имел привычку думать не спеша, то через пять минут он захватил бы ненавистных ему бумагомарателей ровно вдвое больше — и утреннего, и вечернего, но ВРИО поспешно приказал:

— Арестовать этого… И на «губу», на «губу», на «губу» его! Пусть пока делает там стенгазету… потом посмотрим. И охранять так, чтобы смотри у меня!

(Если бы ВРИО коменданта имел привычку думать, то, как говорилось, он был бы уже Комендантом.)

Первыми в подобных экстремальных обстоятельствах (да еще один на один с бурбонообразной колодой) страдают представители гласности — работа такая. Утреннего корреспондента поймали в силки и, как тот не трепыхался и не протестовал, заточили в подвал контрольно-пропускного пункта, но не успели закрыть на замок, как появился вечерний. Друзья сыграли с ВРИО коменданта злую шутку — охрана, узрев вечернего корреспондента на свободе, решила, что сбежал утренний. Все погнались за вечерним, а утренний спокойненько выпорхнул из подвала, заснял инцидент ареста своего ничего не подозревающего коллеги и дал деру, сочиняя на ходу язвительнейший фельетон в «Утренние новости», где высказывал всю ненависть существа свободной профессии ко всем временно исполняющим обязанности сундукам и колодам. В этом же фельетоне утренний корреспондент излагал информацию об одиннадцатимерном пространстве, которую почерпнул из бесед с бродягами и арестантами. Получалось: дело — труба.

Так что пока правительственная комиссия заседала, в шатер доставили утренние газеты всех миров и направлений с громадными шапками:

«КУДА СМОТРИТ ПРАВИТЕЛЬСТВЕННАЯ КОМИССИЯ?»

В газетах уже не шла речь о зарождении галактик на подпространственных мелях на благо сельского хозяйства — передовые статьи были посвящены спонтанно возникающей нечистой силе в образе ВРИО коменданта с подточенной червями кольцеобразной структурой вместо мозговых извилин. Вопрос ставился ребром: до каких пор судьба Вселенной будет зависеть от таких вот штабс-тыловых пней и когда наконец мы научимся думать?

И много других обидных для правительственной комиссии намеков.

Бродяги, подкрепившись с утра ошметками картошки, которую они всю ночь чистили для фронтовой полевой кухни, пришли в хорошее настроение, сбегали к саперам за краской (те, в свою очередь, украли краску у экспертов, метивших ею одиночные мохнатые бозоны, вылетающие из галлюцинаторного квазара, куда медленно дрейфовала баржа с консервами и со Стабилизатором, вокруг которого в виде спутника вращался пуд соли…), так вот, раздобыв краску, бродяги бросили жребий, растянули одного из своих товарищей на подрамнике и написали на нем корявый лозунг:

«СВОБОДУ ВЕЧЕРНЕМУ КОРРЕСПОНДЕНТУ!»

А тот, на ком писали, извивался и хихикал от щекотки.

10

И в самом деле, куда же смотрела правительственная комиссия?

Она смотрела сначала в газеты, а потом на ВРИО коменданта, вызванного в шатер для объяснений.

Светало.

Бел Амор зевал в омуте вторые сутки. Эксперты, закончив читать заключение и наскоро перекусив морожеными червяками, собирались перейти к рекомендациям «по предотвращению…», а правительственная комиссия, вконец запутавшись в утренне-вечерних новостях, рекомендациях и особых мнениях, расслабилась и сурово взирала на ВРИО коменданта… какое-никакое, а развлечение.

Душитель свободы печати ничего не мог объяснить. Он заблудился в трех придаточных предложениях, с надеждой взглянул на Шефа, сидевшего рядом с председателем, и пустил смолистую слезу, предчувствуя понижение в должности, — в самом деле, как объяснить, почему он посадил на армейскую гауптвахту ни в чем не повинного человека… то бишь, своеобразного фоторепортера? Председатель правительственной комиссии (министр окружающей среды — хороший, но вспыльчивый одноглазый мужик из семейства разумных мотоциклопов, у которых вместо крови бензин, а вместо сердца пламенный мотор), оглядев ВРИО коменданта и убедившись, что тот соответствует характеристике, завелся с пол-оборота и чуть не взорвался — его вывели из шатра в открытый космос и под улюлюкание бродяг с трудом отдышали двумя подушками с углекислым газом.

Про ВРИО коменданта в этой суматохе забыли, понижение его в должности отложили на потом, но нет худа без добра: Шеф Охраны Среды приказал освободить вечернего корреспондента, а правительственная комиссия наконец решила, что под угрозой «АБСОЛЮТНОЙ БЕСПЕРСПЕКТИВНОСТИ ДАЛЬНЕЙШЕЙ ЭВОЛЮЦИИ ВСЕЛЕННОЙ» надо дать высказаться не только специалистам… Пусть все говорят, что хотят, — может быть, подвернется что-то дельное.

11

Тут такое началось!

Бел Амор едва успевал вертеть головой.

Во-первых, тревожное сообщение передали по всем информационным каналам — в захолустьях даже воспользовались фельдъегерями и конной почтой, а неграмотным пахарям-телепатам из двумерного подпространства разъясняли барабанным боем.

Во-вторых, вступили в силу чрезвычайные законы насильственного перемирия — объявлялся мораторий на испытание и использование всех видов оружия, а воюющим цивилизациям предлагалось прекратить боевые действия на неопределенный срок: «потом додеретесь». Две мелкие зеркальные галактики Седьмитов и Антиседьмитов как всегда на всех начхали и продолжили было свой перманентный свифтовский конфликт (первые утверждали, что Большой Взрыв произошел на седьмой день после коллапса предыдущей Вселенной; вторые — что в любой другой день, но только не в воскресенье), но их быстро привели в чувство.

В-третьих, была объявлена всеобщая мобилизация граждан строительных специальностей, в особенности плотников-формовщиков по укладке сферы Дайсона. Тачек и лопат на всех не хватило, но добровольцев обеспечивали в первую очередь.

В-четвертых, был приглашен медицинский консилиум, и академические светила извели Бел Амора какими-то каверзными вопросами фрейдистского толка — он сначала решил, что старикашки поголовно сексуально озабочены, а потом догадался, что они интересуются его потентными способностями, боясь, как бы тот, кто сидит в омуте, этими способностями не воспользовался — не хватало еще иметь дело с инфернальными суперсилами в образе сексуальных маньяков! Консилиум надеялся обнаружить у пациента этой потенции поменьше…

Зря надеялись!

Бел Амор наплел им с три короба и своих любовных приключениях, и перепуганные академики, приняв все за чистую монету и смутно вспомнив свою собственную молодость, перенесли консилиум в шатер. Лишь один из них, не задававший глупых вопросов, в шатер не пошел, а что-то сказал Шефу на ухо. Это был небезызвестный во Вселенной знахарь Грубиан из 8-го отделения районной Беловежской лечебницы — кстати, соплеменник ВРИО коменданта: та же кольцевая структура вместо мозговых извилин, но вместо фуражки — пожелтевшая крона. Зато сколько внутреннего достоинства, интеллекта и угрюмой силы воли проглядывало из его дупла! Именно за эти качества знахарь Грубиан недавно не был избран в состав Академии Медицинских Наук… не стал он и членом-корреспондентом, и потому Шеф Охраны Среды возлагал на знахаря особые надежды.

Знахарь Грубиан попросил Шефа отправить кого-нибудь в поликлинику Охраны Среды за историей болезней Бел Амора, особенно детских, а сам приблизился к границе омута и задал вопрос, который никому из академических светил никогда в голову не пришел бы, а именно:

— Стул у тебя когда был?

— Стул на буксире не положен, — ответил Бел Амор, развалясь в кресле и пожирая очередную банку тушенки.

— Я спрашиваю, когда в последний раз… — еще грубее пояснил знахарь Грубиан.

(Это был настоящий врач и, когда надо, называл вещи своими именами.)

Выяснилось, что Бел Амор уже третьи сутки не имеет этого самого стула, хотя перед вылетом плотно пообедал, а в омуте съел уже двадцать одну банку тушенки по 3 кг каждая, а сейчас уписывает двадцать вторую… явный перебор.

Может быть, тушенка его любимое блюдо?

— Ненавижу, — ответил Бел Амор с набитым ртом. Подумал и добавил: — Без хлеба.

И открыл двадцать третью банку.

— Он и раньше не отличался плохим аппетитом, но не в таком же количестве… — шепнул Шеф знахарю Грубиану, но в это время вернулся из поликлиники адъютант, а знахарь Грубиан вставил в дупло монокль и принялся листать историю болезней, но не смог разобрать латинские каракули врача, лечившего Бел Амора в детстве. Лишь подпись была разборчива: «Д-р Велимир Зодиак».

Шеф тут же приказал адъютанту найти и доставить сюда этого д-ра Велимира Зодиака — если спит, то разбудить, если умер — то пойти на могилку и удостовериться лично.

— С цветами! — потребовал Бел Амор.

Он любил своего детского врача с тех пор, когда сопливым пацаном удрал из родительского дома на матч смерти между «Гончими псами» и «Спортивным клубом Охраны Среды» (тогда еще за «СКОС» играл в защите рыжий Тиберий Попович) и когда детский врач Велимир Зодиак всадил орущему благим матом Бел Амору противостолбнячный укол за то, что тот, перелезая через силовую ограду, зацепился штанами за рыжий гвоздь, повис и чуть было не реплицировался.

Жаль, хороший был старикан.

12

В ожидании детского врача Бел Амора оставили в покое — если, конечно, можно оставаться спокойным под прицелом орудий стратегического резерва, когда никому до твоей судьбы дела нет: на подходе новая армия звездолетов спецназначения, саперы сушат портянки прямо на «ГУСях», арестанты и бродяги дуреют от безделья, солдаты длинными колоннами идут в баню, а в вахтовых строительных бригадах, которые привезли и бросили, уже назревает забастовка.

Кому ты нужен?

В шатре правительственная комиссия продолжает заслушивать рекомендации экспертов — они водят указками по живой миллиметровке, а та пищит; рядом в пресс-центре министр Окружающей Среды, осторожно выжимая сцепление, проводит пресс-конференцию для толпы собственных корреспондентов всевозможных газет и журналов (от либерального «Штерна», политкаторжной «Химии и жизни» и масонского «Столяроффа» до детских «Плэйбоя», «Юного натуралиста» и «Уральского следопыта» — два последних прислали корреспондентом совсем еще юного мальчика — на лацкане у него два красненьких ромбика-поплавка об отличном окончании философского и физико-математического факультетов Барнаульского университета, в кармане обыкновенная рогатка; он сосет леденцы, а мамаша вытирает своему вундеркинду нос).

Бел Амор послушал-послушал эту бодягу, открыл очередную банку тушенки и, голодный и оскорбленный, принялся сочинять рапорт по начальству с изложением всего, что он о начальстве думает, и с требованием выпустить его отсюда. Краем уха он прислушивался к вопросам корреспондентов и к ответам министра Окружающей Среды.

ВОПРОС КОРРЕСПОНДЕНТА «ЮНОГО НАТУРАЛИСТА» И «УРАЛЬСКОГО СЛЕДОПЫТА»:

— Осознает ли правительственная комиссия, что любая экспертиза таит в себе возможность ошибки из-за того, что все специалисты подобны флюсу, тем более что графические изображения одиннадцатимерного пространства до сих пор весьма условны и что на миллиметровой бумаге можно рисовать и доказывать все, что угодно?

ОТВЕТ МИНИСТРА ОКРУЖАЮЩЕЙ СРЕДЫ

— Кто впустил сюда этого мальчика? Уберите его и всыпьте ему хорошенько!

(Мальчик угрожает вывести яйцеголовых экспертов на чистую воду, ВРИО коменданта начинает ловить мальчишку, но получает от его мамаши оплеуху под одобрительные аплодисменты корреспондентов — пусть скажет «спасибо», что мальчишка не воспользовался рогаткой.)

ВОПРОС КОРРЕСПОНДЕНТА «ХИМИИ И ЖИЗНИ»:

— Почему до сих пор не освобожден из застенка корреспондент «Вечерних новостей»? Применялись ли к нему пытки в жандармерии? Если нет, то почему? Если да, то нельзя ли сообщить подробности для наших читателей?

ОТВЕТ МИНИСТРА ОКРУЖАЮЩЕЙ СРЕДЫ:

— Корреспондент «Вечерних новостей», пишущий в соавторстве с корреспондентом «Утренних новостей», был задержан по недоразумению и по вине одного должностного лица, но пыткам не подвергался… разве что схлопотал по морде за нецензурную брань при заламывании ему крыльев в адрес вышеуказанного лица, виновного в нарушении демократических гарантий. В результате у корреспондента возник перекос внутренней перегородки клюва, а также была нарушена электронная защелка диафрагмы. Пострадавшему будет возмещен ущерб… ему вместе с соавтором уже разрешено издавать собственную газету под названием «Св. Новостя»… уж не знаю, как расшифровать это «Св.»: святые, светские или свежие! Виновное лицо строго наказано, корреспондентов отпущено, но…

ВОПРОС:

— Но?

ОТВЕТ:

— …но дело в том, что вечерний корреспондент САМ не желает покидать временную гауптвахту (но никак не жандармерию), где ему так понравилось и где он уже пишет документально-публицистическую повесть о том, как он стал свидетелем светопреставления. Вышвырнуть его с «губы»? Но подобный факт подавления творческого процесса станет еще большим нарушением демократии.

13

Услыхав про «документально-публицистическую повесть», корреспонденты форменным образом взвыли, и пресс-конференция была прервана — все бросились на «губу» договариваться с новоиспеченными «Св. Новостями» о закупке на корню документального бестселлера, но их уже поджидала подкупленная утренним корреспондентом за ящик водки и три пачки чернослива гарнизонная рота с примкнутыми штыками и тяжелыми прикладами, а сам утренний корреспондент еще вчера договорился через решетку с вечерним и, прикинув возможности трансформации документального бестселлера в роман, киносценарий, трагедию в стихах и цирковое представление, как раз в этот момент, щелкая кедровые орешки за тысячу световых лет отсюда в кабинете издательства «Фикшин», еще раз перечитал издательский контракт и вписал в него пункт «Дабл-ю»:

«В СЛУЧАЕ СВЕТОПРЕСТАВЛЕНИЯ, РАВНО И ДРУГОГО СТИХИЙНОГО БЕДСТВИЯ, ИЗДАТЕЛЬСТВО „ФИКШИН“ ОБЯЗУЕТСЯ ВЫПЛАТИТЬ ГОНОРАР ПОЛНОСТЬЮ.»

В общем, «Св. Новостя» были большими оптимистами, надеясь подзаработать на светопреставлении, потому что даже темные пахари-телепаты, ковыряющие мотыгами подпространство, понимали, что дело пахнет керосином, хотя ни они, ни корреспонденты, как и подавляющее большинство населения Вселенной, в теоретической физике не разбирались — даже примитивный эйнштейновский эффект двух близнецов или школярский процесс коллапсирования звезды в черную дыру были для них китайской грамотой.

«Где уж им рассуждать о казуистической природе зеркальных квазаров», — свысока думал Бел Амор, наблюдая за осадой гарнизонной гауптвахты корреспондентами.

Нельзя сказать, чтобы Бел Амор очень уж разбирался в теоретической физике, но худо-бедно мог рассчитать обратную траекторию сноса по времени при неподвижном пространстве — так называемый «парадокс торможения», когда, хоть вывернись наизнанку, энергия (Е) испаряется прямо пропорционально возрастанию массы (М), которая (масса) не может и не хочет существовать по-старому, а С2 (це квадрат) остается прекраснодушным призывом к ускорению, потому что никто не чешется, — так что рассчитать траекторию возвращения с небес на землю в условиях застойного времени по формуле Е = МС2 Бел Амор умел, а значит, не таким уж он был олухом царя небесного, как обычно изображают в киносценариях инспекторов Охраны Среды… уметь спуститься с небес на землю — это что-то да значит, и в Охране Среды чему-то да учат.

То-то.

14

День клонился к вечеру. Свежие газеты опубликовали популярные статьи об одиннадцатимерном пространстве в расчете на среднегалактического обывателя — мол, здравомыслящим гражданам не следует принимать на веру персонифицированных «демонов зла». Ни в одном зоопарке такие звери не водятся, а джинна войны не следует представлять этаким злобным старикашкой в чалме. Другое дело, что одиннадцатимерный омут может послужить детонатором для цепной реакции свертывания нашего старого доброго четырехмерного пространства, и, чтобы этого не произошло, всем гражданам следует повысить, ускорить, строго соблюдать, быть начеку и давать побольше на-гора, а о строительстве сферы Дайсона и обо всем остальном позаботятся видные специалисты из правительственной комиссии — в общем, доступными словами пытались успокоить публику, но она, дура, отлично ориентируясь в подтексте подстрочного подпространства, в особенности услыхав про сферу Дайсона и про «видных специалистов» (а кто и когда их видел?!), тут же сообразила, что дело пахнет гражданскими лишениями, и в течение суток домохозяйки из цивилизаций преклонного возраста расхватали сапоги, соль, сахар, спички, теплую одежду; потом принялись сушить сухари. Столичные студенты забросили учебу и (однова живем!) отчаянно занялись любовью; а более провинциальная и себе на уме молодежь, для которой что конец света, что прозябание на нефтеносных районах Радужного Кольца, добровольно записывалась на строительство сферы Дайсона, рассчитывая все же сделать карьеру или хотя бы получить квартиру до светопреставления — что, конечно, было нереально. Ехали кто с женой, кто с мужем, кто с невестой, кто с детьми, кто сам по себе, везя свой нехитрый скарб: старую молочную цистерну, наполненную самогоном, коровушку, утепленный балок на фотонной тяге с гремящим чайником, крупу-соль для супа, рулоны рубероида, ложки-вилки-посуду, любимую книгу.

Наступил вечер по среднегалактическому наименее искривленному меридиану. Стабилизатор открыл фотоэлементы и с надрывом произнес:

Я ПИЛ ИЗ ЧАШИ БЫТИЯ…

— Было! — опять заорали бродяги.

Стабилизатор упрямо повторил:

Я ПИЛ ИЗ ЧАШИ БЫТИЯ

ДО САМОГО ЗАКРЫТИЯ.

— Ну как? — с жалостью спросил его Бел Амор.

— Девяносто восемь, — пробормотал Стабилизатор.

— Чего «девяносто восемь»? — удивился Бел Амор и попался.

— А чего «ну как», — горестно вздохнул Стабилизатор и закрыл фотоэлементы.

15

В пространстве невидимо взошла Красная Массандра, вечный спутник нашей Вселенной.

Приветствуя ее появление, радостно заржал в дециметровом диапазоне худющий сивый мерин, выпущенный на волю хозяевами-переселенцами пинком под зад, — брел он на все четыре стороны, как этот текст, звякая колокольчиком и цокая подковами, подслеповато обходя гравитационные колдобины и не чуя впереди безжалостного вжикания ножиков, востримых сидящими в засаде дезертирами, учуявшими дармовую конину. Вспомнил он себя жеребенком, потерял бдительность, и спустили бы с него шкуру на барабан, кабы не спасла его от неминуемой гибели патрульная «ОСа», промчавшаяся мимо, сверкая мощным брайдером, и спугнувшая разбойников.

Это неуловимый адъютант эскортировал к омуту детского врача Велимира Зодиака с неразлучным «Календарем Нечистой Силы» подмышкой и с букетиком фиалок на собственную могилку, которые (фиалки) адъютант, не торгуясь, купил у перекупщицы, торговавшей прямо на перекладине Южного Креста, — старуха перед светопреставлением драла за цветы три шкуры. Адъютант уже не надеялся застать столетнего старичка в живых, но все же разыскал его (еще живущим) в жутком захолустном созвездии Лесного Массива, с помощью дворника поднял его с постели, преподнес фиалки, помог одеться, завязал ему шнурки на ботинках и помчал напрямик по бездорожью под мерзким, но не очень опасным дождем асфальто-бетонных частиц, держа над ним зонтик.

Старик был очень недоволен (ворчал, что Бога нет и что со времен чеховских земских врачей ничего в мире не изменилось), но, обнаружив Бел Амора в таком пиковом положении и узнав о возможном приближении конца света, воспрянул духом и сменил свое настроение к лучшему.

— А стул у него был? — первым делом поинтересовался доктор Зодиак и этим вопросом сразу же расположил к себе скептического знахаря Грубиана.

— Не поймем, что с ним стряслось! — доверительно кричал Шеф детскому врачу в слуховой аппарат. — Всегда был рассудителен и уравновешен, а сейчас хамит, качает права и бросается на людей… не хочу подозревать самого худшего, но взгляните на этот ультиматум… «Буду сотрудничать с правительственной комиссией при условии награждения меня орденом Шарового Скопления 1-й степени…» Требует персональный звездолет, ресторанную жратву, баржу с хлебом, головизор последней марки, необитаемую планету, названную в свою честь, какую-то «пожизненную ренту»… Что означает «пожизненная рента»?

— В детстве он был не таким, — доктор Зодиак укоризненно погрозил Бел Амору пальцем и принялся разбирать свой латинский почерк полувековой давности.

Какие-то прививки… от туберкулеза, оспы, СПИДа и венерианской чумки… В раннем детстве ветрянка, потом этот случай с оградой и противостолбнячным уколом… В отрочестве болезнь Боткина, которую Бел Амор подцепил на каникулах, исследуя заброшенные лабиринты Плутона… Рост-вес… никаких отклонений от нормы.

16

Академический консилиум изучал в это время анкетную биографию Бел Амора…

С наследственностью вроде бы все в порядке. Мальчик рос и воспитывался в интеллигентной семье, каких миллиарды. Его отец — талантливый инженер-путеец Дель Амор-ака, мать — Любовь Тимофеевна Амор-Севрюгина, учительница начальной школы. Когда Бел Амору исполнилось двенадцать лет, родители забрали его вместе с бабушкой Галиной Васильевной Севрюгиной на один из островов Галактики Устричного Архипелага, где на протяжении трех галактических лет вели просветительную работу среди местного племени оборваров — мать преподавала детишкам линкос и русский язык, космографию и интегральное дифференцирование, а отец прокладывал дороги и ненавязчиво подсовывал аборигенам идею паровой колесницы, ненароком забывая чертежи паровоза на своем рабочем столе. В редкие часы досуга Дель Амор-ака отдавался любимому увлечению: надевал шаровары и ходил по проводам высокого напряжения между опорами линий электропередач, чем окончательно покорил сердца местного населения.

Но потом случилось непредвиденное: племенной колдун Марьяжный Бубен (в общем-то добродушный монстр, выходец из Шестимерного Бескозырья) воспылал страстью к бабушке Галине Васильевне, стал неумело свататься, подсылая аборигенов с золотыми безделушками и обещая бабушке зеленую жизнь плюс четыре гарантированные взятки на Семерных Вистах. Дело кончилось тем, что получив гарбуз вместо расшитых рушников, в припадке эпилептического исступления несчастный влюбленный отважился на самоубийство: собрал в кулак остатки своих инфернальных способностей и, корчась в агонии, вызвал на себя схлопывание пространства — сам погиб, но Устричный Архипелаг навсегда затворил свои створки.

Правда, в последний момент бабушку с внуком успели эвакуировать; Галина Васильевна вскоре скончалась в светлом уме и в ясной памяти, отправив внука в профтехучилище Охраны Среды (ему к тому времени исполнилось шестнадцать лет); хотя родители Бел Амора, возможно, до сих пор живы, связи с ними никакой — перестукиваться через свернутое пространство так накладно, что ни одна правительственная комиссия не даст разрешения потратить целых полторы тысячи эмцеквадратов на поздравление с Новым годом или с Днем ангела.

Значит, пиши пропало.

О дедушке Бел Амора по материнской линии Тимофее Аскольдовиче Севрюгине мало что известно. Он любил говорить: «Человечество смеется над своим прошлым? Значит, пусть человечество смеется.» Известно также, что за эти смешочки его раскурочили в эпоху Курортизации и по этапу отправили на Черноморское побережье Кавказа — это событие произошло за восемь лет до принятия Закона о Всеобщем и Принудительном Курортном Обеспечении.

О предках-канатоходцах с отцовской стороны никаких сведений.

Короче, академические светила, как и предполагал Шеф Охраны Среды, показали свою полную несостоятельность: вместо функций медицинского консилиума они по привычке взяли на себя обязанности контрольно-ревизионной комиссии и военного трибунала… а как еще доказать, что пациент симулирует? Они забрались в дебри служебных анкет и характеристик с целью вывести Бел Амора на чистую воду и окончательно сгинули в этих джунглях — лишь иногда на опушке выглядывала чья-нибудь козлиная бородка, стригла ушами, трясла обломанными и пожелтевшими рожками, делала пару жадных затяжек и опять исчезала в шатер перелистывать раздвоенным копытом страницы гроссбухов, выискивая между ведомостью о количестве выданных Бел Амору подштанников и сведениями о его боевых вылетов времен Конфликта у Фанерной Гряды компрометирующий материал, вроде объяснительной записки о невыходе на работу по причине драки в присутственном месте с каким-то пьяным ежиком, в результате чего обоих загребли в каталажку… Кто из нас не без греха, пусть бросит в консилиум камень. Впрочем, на это святое дело не хватит и целой баржи с гравием.

17

Так вот, пока медицинский консилиум перебирал грязное белье Бел Амора, наступила третья ночь великого сидения в омуте — ночь, слегка подернутая дымками от остывших полевых кухонь с запахом гречневой каши и настоящими котлетами — армию кормили на убой, как перед наступлением. Омут уже успели в три ряда опутать колючей проволокой и выставили оцепление до самого терминала. Мало кто спал в эту ночь: часовые перекликались, корреспонденты резались в карты, ВРИО коменданта в злобе сдуру загнал в тупик и перемешал там товарняк с бревнами и баржу с пшеницей.

Доктор Зодиак и знахарь Грубиан по представлению Шефа Охраны Среды были вызваны в правительственную комиссию и объясняли там, что, если судить по «Календарю Нечистой Силы», в Бел Амора вселился крупный Бес Эгоцентризма («Календарь Нечистой Силы», издательство «Фикшн», 3987 г., стр. 666: «Бес Эгоцентризма (БЭ) — начальник в иерархии обитателей одиннадцатимерного пространства. Является олицетворением ползучего мироощущения типа „моя хата с краю“ и „своя рубаха ближе к телу“. Изучен плохо. Случаи отлова БЭ в единичных экземплярах зарегистрированы на ускорителе бозонов с кривым спином в 10-мерной Скважине Радужного Кольца. Фотографии не получились. Шкура и внутренности не сохранились. Почти полный скелет (череп украден) с вросшими золотыми украшениями выставлен в Музее Галактической Палеонтологии. Более деятельные разновидности: Бес Обогащения (БО) и Бес Тщеславия (БТ) — являются важной составной частью гипотетических Демонов Зла).»

— Впрочем, — объяснял доктор Зодиак, — вульгарная классификация фауны разномерных пространств по родам и видам годится разве что для снулых лекторов из общества «Обозналис» — и то на лекциях в детском саду, когда на вопрос «Кто такой Кощей Бессмертный?» начинают нудно объяснять явление репликации генов в девятимерном пространстве, где на самом деле обитают организмы, от усталости генов уже ни к чему, кроме бессмертия, не приспособленные.

— В действительности, — продолжал знахарь Грубиан, — эволюция в многомерных пространствах идет по особому пути, игнорируя как естественный отбор мистера Дарвина, так и мутации господина Менделя, — этот особый путь эволюции носит вероятно-обещательный характер («авось что-то получится»), используя сумасшедше-пробивную силу частиц живого вещества товарища Лепешинской, — она (эволюция) причудливо скрещивает в различных подпространствах черт знает что хрен знает с кем — там вполне возможны развесистая клюкво-пшеница, взбесившиеся стулья и избушки на курьих ножках.

— Так что классифицировать духов, привидения и галлюцинации абсолютно бессмысленно, потому что их изменчивость не может быть зафиксирована в одной точке, — поддержал коллегу доктор Зодиак.

— А «Календарь Нечистой Силы»? — спросил Шеф Охраны Среды.

— Все врут календари, — ответил знахарь Грубиан.

— А если вообще обойтись без чертовщины? — с надеждой спросил Министр Окружающей Среды, но доктор Зодиак терпеливо начал разъяснять, что дело не в названиях, не в том, как называть ирреальные силы, будто бы изменившие психику Бел Амора (хамить и качать права мы все умеем без участия всяких там бесов — эка невидаль!), но дело в реальных фактах: пациент четвертые сутки не имеет стула, и неизвестно, в какую такую прорву провалились тридцать восемь… нет, уже тридцать девять банок консервов по три килограмма в каждой?

— Умножим… — говорил доктор Зодиак. — И спросим: куда подевалось больше центнера розовой нежирной свинины, если вес пациента остался на уровне предполетного? Этот медицинский факт противоречит всем известным законам природы и свойствам растяжения желудка. Куда что подевалось?

— Весь шоколадный НЗ он тоже сожрал, — вздыхал Шеф Охраны Среды.

— Напрашивается диагноз, — подсказывал кто-то из медицинского консилиума. — Пилот Бел Амор угодил-таки в фокус и сейчас уже не является Бел Амором в прежнем смысле слова, а представляет собой социально опасное существо с измененными, раздвоенными и выбитыми генами, а попросту оборотня с чуждой психикой, враждебными намерениями и таинственной структурой желудка. К такому пациенту нужно относиться соответственно: то есть еще надо доказать, что он Бел Амор, что он пациент и что его нужно лечить.

18

Услыхав про себя такое, Бел Амор до того разбушевался, что радисты Охраны Среды прикрутили звук у черного ящика, куда записывался малейший шорох из омута, а знахарь Грубиан заявил, что, конечно, гласность в медицине дело деликатное, но сейчас пусть пациент знает всю правду и заглянет в себя поглубже, а тот, кто сидит в нем, пусть тоже знает, что он обнаружен, и пусть лучше оставит пациента в покое, потому что, прикрываясь Бел Амором, из омута ему все равно не выбраться. И знахарь Грубиан закончил ультиматумом:

— Пусть выбрасывает белый флаг!

— А ты не пугай, не пугай, — отвечал Бел Амор, и врачам было неясно, ответил ли это Бел Амор или тот, кто сидел в нем.

Зато все ясно было медицинского консилиуму и яйцеголовым экспертам. Их доклады наконец-то приблизились к концу: эксперты рекомендовали правительственной комиссии немедленную эвакуацию близлежащих галактик и строительство вокруг омута двойной сферы Дайсона с прокладкой из риголита и стекловолокна и с отводом внутреннего тепла в запространство; а медицинский консилиум, который никого лечить не собирался, предложил пожизненно заточить Бел Амора в омуте, где так кстати образовался склад с продовольствием.

— Можно будет предоставить пациенту и другие необходимые удобства, — разрешили они. — Можно даже назвать планету в его честь.

Бел Амор лишился дара речи.

Даже правительственная комиссия смутилась, даже бродяги были шокированы… но эксперты и медицинский консилиум стояли на своем: или спасение Вселенной, или спасение Бел Амора, третьего не дано.

— Что дороже, — спрашивали они, — жизнь целой Вселенной или жизнь одного человека с сомнительной к тому же репутацией?

Даже видавшие виды корреспонденты так удивились, что забросили преферанс и примчались решать проблему:

«ЧЕЛОВЕК ИЛИ ВСЕЛЕННАЯ?»

Проблема со всех сторон выглядела надуманной. Во-первых, доказывали корреспонденты, людей во Вселенной, как собак нерезанных. Во-вторых, негуманоидных Братьев по Разуму на два порядка больше (примерно как собак нерезанных в квадрате). В-третьих, каждый день цивилизации рождаются, живут и умирают, а тут какой-то человечишко — пусть даже инспектор Охраны Среды, пусть даже его жалко — знак равенства, а тем более разделительный союз «или» между человечишкой и Вселенной недопустимы.

«ИХ МНОГО, А ОНА ОДНА, И НЕЧЕГО РАЗДУВАТЬ

ЭТУ ПРОБЛЕМУ АРШИННЫМИ БУКВАМИ!»

Так выразился корреспондент журнала «Столярофф», никогда не державший в руках кирки или рубанка, но имевший свой интерес к проблеме (он представлял тайное общество плотников-бетонщиков — этим очень хотелось получить выгодный правительственный заказ на строительство двойной сферы Дайсона с Бел Амором внутри: сорвать солидный куш, замуровать, обложить стекловолокном, а уже потом жалеть и поклоняться).

Шеф Охраны Среды тяжко задумался и полез в карман за портсигаром, но с досадой вспомнил, как самолично забросил портсигар в омут. Адъютант услужливо подал ему сигаретку из своих и уже щелкнул зажигалкой, как вдруг из шатра послышался голос того самого мальчика, которого недавно выгнали с пресс-конференции — теперь этот голос звучал на заседании правительственной комиссии.

19

Откуда берутся гениальные мальчики?

Ну, трудно сказать…

Во всяком случае, это был наш, наш мальчик — из кроманьонцев, а не какое-то там инопланетное рыло, наш быстрый разумом Платон Невтонов, юный пионер, корреспондент сразу двух журналов — «Юный натуралист» и «Уральский следопыт», с двумя поплавками Барнаульского университета. Когда его выгнали с пресс-конференции, он пробрался на заседание правительственной комиссии, сидел тихо, как мышь, вникая в яйцеголовые доказательства и изредка иронически улыбаясь. Потом он поднял руку и долго держал ее, как примерный ученик, ожидая, пока его вызовут. Уже нельзя точно установить, кто дал ему слово, — похоже, его мамаша хлопотала в кулуарах. Речь ее сына, длившуюся всю ночь, здесь невозможно привести полностью (желающих отсылаем в Центральный Архив Охраны Среды, хотя без допуска туда не пустят). Вот эта речь в кратком изложении:

— Уважаемая правительственная комиссия! — произнес мальчик, взял в левую руку мелок (он, как многие гении, был левша), в правую — мокрую тряпку. И чем дальше он говорил, тем больше поднимались волосы, шерсть, гребешки, хохолки, лепестки на головах членов правительственной комиссии.

И было отчего: его система доказательств оказалась величайшим научным открытием, к которому с допотопных времен Большого Взрыва стремились все Братья по Разуму. Имя этого мальчика до сих пор держится в секрете, чтобы не произносить его всуе и не накликать беду. Свое суперфундаментальное открытие, отпечатанное в виде доклада в одном экземпляре, он подписал девичьей фамилией своей мамы, при получении паспорта сам попросил сменить имя, отчество и фамилию, а потом всю жизнь, боясь собственной тени, скрывался под разными псевдонимами и ничего уже не открывал, кроме душеспасительных книжонок, потеряв к науке всякий интерес.

— Уважаемые яйцеголовые эксперты! — сказал этот новоявленный Резерфорд Эйнштейнович Менделеев и принялся разъяснять всем этим взрослым дядям, что они не то чтобы ошибаются или намеренно вводят в заблуждение правительственную комиссию (в том нет их личной вины), но прошли мимо замаскированного самой природой противоречия, обнаруженного еще голландцем Дюр-Алюминером, который, вопреки здравому смыслу и правилу Оккама, умножал на досуге сущности и первым заметил странную флуктуацию пространства-времени после одиннадцатимерного нарастания. Ему показалось, что время с пространством на этом уровне как будто начинают разъединяться… или, вернее, образуют весьма странную конфигурацию узла-времени и торбы-пространства («узел» и «торба» — термины самого Дюр-Алюминера). Рассказывают, что этот незаслуженно забытый разработчик пространственно-временных котлованов отправил свои уравнения двенадцатимерного пространства в «Нейчур», нарисовав на полях рукописи этакую латанную торбу, завязанную узлом, а редакция опубликовала этот парадокс в апрельском номере журнала в разделе «Физики шутят».

— Но всем известно, что в основе всякой шутки… — осторожно добавил мальчишка, поглядывая в сторону медицинского консилиума.

— Более того… — уже смелее продолжал мальчик, убедившись, что его пока еще не волокут в психушку, потому что не догадываются, к чему он клонит. — Более того, сам высокоуважаемый мэтр Кури-Цын-Сан из Диффузионно-гражданского колледжа… — хитрый мальчишка сделал реверанс в сторону насторожившихся яйцеголовых экспертов, а те, услыхав имя своего великого соотечественника, милостиво кивнули. — Более того, сам достопочтенный мэтр Кури-Цын-Сан на смертном одре обратил свое милостивое внимание на нестандартные уравнения Дюр-Алюминера и тоже в шутку предположил, что время в виде веревки, завязанной бантиком, может очень легко и естественным образом саморазвязываться и начинать существование в чистом виде само по себе, не имея к торбообразному пространству никакого отношения.

Мальчик был прав, и эксперты, хочешь не хочешь, опять с согласием кивнули.

— Что же из всего этого следует? — продолжал мальчик, обращаясь уже прямо к правительственной комиссии. Его голос крепчал, приобретал мужскую бархатистость.

— А это мы должны у вас спросить! — сердито отвечал Министр Окружающей Среды.

И мальчик из Барнаула, стуча мелом, стал набрасывать на железной крышке черного ящика уравнения Дюр-Алюминера, выводя из них частный случай Кури-Цын-Сана и рисуя сбоку векторный график, в самом деле напоминающий веревку с петлей. Рядом он набросал нечто, похожее на мешок с мукой, и, пользуясь замешательством разношерстных членов правительственной комиссии, исчертил бока черного ящика (ящик был выкрашен в синий цвет) белыми двенадцатиярусными стаями интегралов, диковинных букв и обозначений — эти стаи проплывали перед обалдевшими членами комиссии навстречу гибели под мокрой тряпкой, но за ними появлялись все новые и новые альфы, омеги, иероглифы, мелькнуло мистическое число 666 с восемьюдесятью пятью нулями, потом опять по синему морю поплыли гуси, лебеди и белые пароходы интегралов, дифференциалов, радикалов и консерваторов…

Мальчишка при этом поясняюще бормотал, что «Е равное эмцеквадрату в десятой степени справедливо только для сомнительного сомножества подпространств одиннадцатимерной шкалы Римана-Лобачевского, а дальше надо что-то придумывать…» или «как видите, получилось красивенькое уравнение — природа-матушка любит симметрию». Или «Теперь поехали дальше… ну вы меня понимаете, да?»

Наконец мальчишка умножил в уме все написанное на фундаментальную постоянную Планка (6,626176х10–34 Дж-с), поставил знак равенства (=), тщательно все стер, нарисовал на крышке ящика огромную прописную ученическую букву «Д» и обвел ее ромбом.

Получилось вот что:

Мальчик подул на пальцы, очищая их от мела и дожидаясь вопросов, но все недоверчиво разглядывали этот ребус и не произносили ни слова. Мамаша с любовью смотрела на сыночка из оркестровой ямы, пытаясь телепатировать, чтобы тот вытер нос. Мальчишка полез в карман за носовым платком и будто бы ненароком выронил из кармана рогатку.

Правительственная комиссия со знанием дела отметила: рогатка что надо. Слона убьет.

Молчание затягивалось.

— Н-ну, хорошо… — наконец-то произнес самый надутый из яйцеголовых экспертов по имени Индюшиный Коготь, тряхнувши красными соплями и гребешком. — Все это остроумно. Можно согласиться: вы только что доказали, что природа равна самой себе, а ноль равен нулю. Не возражаю. Да. Готов согласиться, что вы впервые математически достоверно описали двенадцатимерное пространство, хотя даже высокочтимый КуриЦын-Сан не верил, что это возможно. Кстати, он любил повторять древний афоризм: «В действительности все происходит не так, как на самом деле». Но, повторяю, готов согласиться. Допустим, вы правы, что в этом омуте время лопнуло, как резинка в рогатке. Это означает, что в объекте с четырьмя парами оптических квазаров вообще ничего нет — ни бесов, ни духов, ни пространства, ни времени, ни отрицательных энергетических полей — ничего. Ноль на массу. Что ж, все может быть… Но кто возьмет на себя ответственность рекомендовать правительственной комиссии: не верь глазам своим? Кто при виде оазиса в пустыне возьмется точно определить: мираж это, галлюцинация или реальный объект? Что если галлюцинация окажется объективнее объективной реальности? Что если в действительности все происходит не так, как описано вашими уравнениями? Или еще хуже: что если ваши уравнения действительно правильные, но действительность все равно не такова? Это первое. Второе… черт меня побери, не могу вспомнить, что напоминает мне эта прописная буква «Д», обрамленная ромбом?

— Лично мне она напоминает юнцов, пачкающих светлые лики планет лозунгами «ДИНАМО — ЧЕМПИОН!» — тут же завелся и загремел Министр Окружающей Среды. — Именно так! Лично мне кажется, что один из таких футбольных хулиганов дурачит здесь правительственную комиссию!

20

Когда неожиданно для такого высокого форума речь зашла о футболе, то светопреставление отошло на второй план, все встрепенулись и обратили внимание на подозрительное совпадение окончательной формулы двенадцатимерного пространства с эмблемой известного футбольного клуба.

Даже Стабилизатор дернулся и прочитал фантастические стишки:

«ДИНАМО» С МАРСА —

ЭТО КЛАСС!

«ДИНАМО» С МАРСА —

ЭТО ШКОЛА!

«ДИНАМО» С МАРСА —

ЗВЕЗДНЫЙ ЧАС

ВСЕЛЕНСКОГО ФУТБОЛА!

Кто-то из медицинского консилиума сунул раздвоенное копытце в рот и оглушительно свистнул.

— Я хочу ответить оппоненту! — крикнул мальчишка, нагибаясь за рогаткой.

В ответ все научные светила засвистели, затопали и заорали:

— С поля!

Мальчишка пытался что-то сказать, но ему не давали. Тогда он стремительно подошел к черному ящику и поверх динамовской эмблемы начертил еще один ромб.

Вот что получилось на этот раз (см. рис. 2):

21

После появления этой новой фигуры возмущенные болельщики… то есть члены правительственной комиссии уже не собирались выслушивать никаких объяснений; и не сносить бы мальчишке головы, и не спрятаться бы ему под маменькину юбку (к нему уже приближался ВРИО коменданта и бормотал: «Уши оборву!»), но спас мальчика Бел Амор, почувствовавший, что пацан здесь единственный, кто гребет против течения, и что за него надо хвататься, как за спасительную соломинку, которая (кто знает?) может оказаться путеводным бревном из этого болота.

— Эй, ты! — закричал Бел Амор, обращаясь к ВРИО коменданта. — Не трогай мальчика! А то я тебе рога обломаю… На дрова порублю! Пусть говорит! Говори, мальчик!

Наступила напряженная тишина.

Было понятно, что, обещая порубить ВРИО коменданта на дрова, Бел Амор имел в виду всех присутствующих, в том числе и членов правительственной комиссии. В конце концов, в решении проблемы «ЧЕЛОВЕК ИЛИ ВСЕЛЕННАЯ?» кто-кто, а Бел Амор имел право совещательного голоса, ПОТОМУ ЧТО ВСЕЛЕННЫХ МНОГО, А БЕЛ АМОР ОДИН!

— Пусть мальчик говорит! — разрешил Министр Окружающей Среды.

— Спасибо, — учтиво поблагодарил мальчик. Чувствовалось, что ему есть что сказать.

— Я люблю футбол, — начал мальчик, — но это, к сожалению, не эмблема марсианского «Динамо». Если взглянуть на проблему в полном объеме, то…

Мальчик опять схватил мел и одной левой начал набрасывать очередные рисунки.

— Как видите, подобные объекты могут иметь в основании самую разнообразную каэдральную структуру, — отметил мальчик, с удовлетворением разглядывая дело рук своих. — Можно вообразить двенадцатимерное пространство таким… или таким… или этаким…

— …или каким угодно. Главное, чтобы присутствовал объект и эффект симметричного оптического линзирования, но для этого, как минимум, нужны три пары зеркальных квазаров по углам, — а тут их целых четыре! Идея состоит не в формообразовании, и это я сейчас докажу. Вернемся к рисунку номер два.

Все опять начали разглядывать перекрещенные ромбы с буквой «Д» в центре.

— Идея тут вот в чем, — продолжал мальчик. — Квадрат ромбов означает здесь удвоение пустоты в условиях прохождения через оптический фокус любых материальных предметов — от незарегистрированной до сих пор реликтовой спинно-мозонной элементарной частицы с отрицательным значением разочарования до звездолета с консервами. Легко заметить, что удвоение пустоты без попадания в фокус не произойдет. Все дело в фокусе. Точнее, все дело в идее фокуса или, если угодно, в фокусе идеи. Легче верблюду пролезть сквозь игольное ушко, чем пустоте удвоиться и превратиться в Идею без попадания в фокус. Сложнее понять, что удвоение пустоты есть не просто ноль, помноженный на ноль, а именно НОВАЯ ИДЕЯ КАЧЕСТВЕННО ИНОЙ ИПОСТАСИ, выходящая за пределы влияния и разумения теоретической физики. По праву первооткрывателя я назвал ее «Неприкаянной Идеей», потому что ей негде существовать. Предлагаю зарегистрировать этот термин официально.

Напряжение нарастало. Казалось, сейчас устами младенца заговорит сама Истина.

Эксперты развесили розовые индюшиные сопли и ловили кайф. Они были заинтригованы. Они уже догадывались, что это за «Неприкаянная Идея Качественно Иной Ипостаси».

— Конечно, вы уже догадались, что перед вами грубое схематическое изображение неприкаянной идейной квадратной пустоты в тринадцатимерном пространстве, — подтвердил их догадку первооткрыватель.

22

Было слышно, как два раза остервенело щелкнул зубами корреспондент журнала «Защита животных от насекомых», ловя пролетавшую мимо зеленую неразумную муху.

— Неприкаянная Идея… — плаксиво произнес из первого ряда партера старый академический козлотур с бородой. — Ничего не понимаю! Это в самом деле выходит за пределы теоретической физики и моего разумения! Ни-че-го-ни-бэ-ни-мэ-непо-ни-маю! — по слогам произнес он. — Какие-то верблюды через какие-то фокусы… какое-то «Динамо — чемпион», какое-то тринадцатимерное пространство, какая-то квадратная пустота… Какая-то псевдятина, сапоги всмятку! В чем именно состоит идея этого фокуса? Объясните, что означает эта буква «Д»? Дырку от бублика? Или, может быть, «Я — Дурак?»

После этого громогласного недоумения корреспондент «Защиты животных от насекомых» подавился зеленой мухой, а эксперты из Диффузионно-гражданского колледжа окончательно все поняли. Хотя их и не любят за слабосилие, за то, что не сеют и не пашут, за то, что раз в году по праздникам красят скорлупу, за то, что вообще сильно умные, — у экспертов масса недостатков, — но следует отдать им должное: у них нет разделения на своих и чужаков и они всегда готовы признать любого Брата-по-Разуму, который способен хоть на школьной доске, хоть на крыше черного ящика, хоть на заборе, хоть на песке сделать пусть самое маленькое и пустое, но фундаментальное открытие (за что их тоже не принимают в Академию).

Итак, эксперты все уже поняли.

Знахарь Грубиан тоже все уже понял тонким срезом своей кольцевой структуры и от нехорошего предчувствия пошевелил затекшими корнями, а доктор Зодиак не знал, как незаметно избавиться от «Календаря Нечистой Силы», который здесь уже был совсем некстати.

Даже правительственная комиссия догадалась, к какой Неприкаянной Идее подвел их мальчик под монастырь; даже министр Окружающей Среды, у которого вечный насморк от протекающего масла, учуял, что ожидание нарастающего светопреставления достигло апогея и что не хватает последней малости, последнего, единственного слова, чтобы все полетело в тартарары… и что надо немедленно заткнуть мальчишке рот мокрой тряпкой, установить полную и безоговорочную тишину, на цыпочках выйти из шатра, бросить всю технику и военное снаряжение и драпать отсюда на все четыре стороны, потому что даже разрушительные коллапсирующие Джины Войны, описанные в «Календаре», в подметки не годились Тому, Кто Живет в Этом Омуте (о Нем «Календарь» умалчивал).

Но было поздно: мальчик уже открыл рот, чтобы произнести последнее слово.

И произнес его.

23

— ДЕУС…

24

Пусть и боязливо, но Слово наконец-то было произнесено.

25

Хотя мальчишка числился еще в юных пионерах и в Бога не верил, но уравнения, стертые мокрой тряпкой, не вызывали никаких сомнений. Они объясняли природу Неприкаянной Идеи в тринадцатимерном омуте, а уравнениям он верил больше, чем себе, и так как относился к породе тех плохо воспитанных мальчиков, которые говорят то, что думают, то взял да и ляпнул боязливо одно из имен Божьих всуе.

В задачке спрашивается: почему боязливо? Почему бы, спрашивается, если уверен в своих уравнениях, не взойти смело на трибуну, не развесить графики и громко, ясно и коротко не сообщить о результатах своего открытия — мол, так и так, ухватил самого Бога за бороду, — а не тянуть всю ночь кота за хвост?

Да потому, наверное, и струхнул мальчишка, что свое открытие он сделал без всякой практической нужды уже давно — еще до того, как Бел Амор угодил в омут, а уравнения отослал в «Нейчур» еще в прошлом году, но там никто не удосужился проверить то, до чего не было никому никакой нужды…

…В САМОМ ДЕЛЕ, КАКАЯ ПРАКТИЧЕСКАЯ НУЖДА В ЭТОМ «Д» И КОМУ КАКОЕ ДО НЕГО ДЕЛО?..

…и поначалу уверенности в мальчишке было хоть отбавляй именно из-за того, что, малюя перед правительственной комиссией белых гусей на черном ящике, он уже не делал открытия, не искал решения, а играл, демонстрировал, «продавал» то, что давно открыл, но во что не верил…

ПОТОМУ ЧТО В НАСТОЯЩЕМ, ПОДЛИННОМ БОГОИСКАТЕЛЬСТВЕ ЧТО САМОЕ ГЛАВНОЕ?

Найти и сидеть тихо, а не тащить своего Бога на улицу раздевать его там и комментировать — ведь фундаментальные открытия смело делаются лишь без дела на досуге, под яблоней, одной левой, на кончике пера, но когда доходит до дела, неглупый человек все-таки струхнет и протрубит отбой, как в свое время Галилей: «А вдруг все-таки она вертится?» Или Эйнштейн: «А вдруг все-таки она взорвется?»

Вот почему струхнул мальчишка в последний момент: а вдруг уравнения верны не только по науке? А вдруг за этой Неприкаянной Идеей, Которая Носится В Фокусе в самом деле кроется этакий библейский Демиург — хитрый, коварный, вспыльчивый, противоречивый и во-от с таким кривым радикалом, похожим на молнию?

(См. рис. 6).

26

Вот почему мальчишка струхнул в последний момент, а что тогда говорить о старших и умудренных опытом? Правильно говорят: пока гром не грянет, мужик не перекрестится. Да, все они насмерть перепугались (а ВРИО коменданта, например, патрули Охраны Среды нашли только на второй день в глубоком тылу в пятимерной проруби, куда он с трудом забился, прижимая к себе бутылку Кахетинского из «Арагви» и обалдевшую от счастья зеленую выдру с дамским бюстом и рыбьим хвостом, которая постоянно проживала там. «Пошла за хлебом, вернулась, а тут мужчина!» — объясняла она патрулю).

Но главное слово было произнесено, и сейчас что-то должно было произойти, потому что одно из имен Божьих было помянуто в такой ситуации, когда никакая альтернатива невозможна: Бог был вычислен на глазах у всех, и получилось одно из четырех:

1. Или уравнения ПРАВИЛЬНЫ, и ОН ЕСТЬ.

2. Или уравнения НЕПРАВИЛЬНЫ, и ЕГО НЕТ.

3. Или уравнения ПРАВИЛЬНЫ, но ЕГО НЕТ.

4. Или пусть, наконец, уравнения НЕПРАВИЛЬНЫ, но ОН все равно ЕСТЬ.

Получилось, что при любом раскладе в этой ситуации Неприкаянная Идея должна была или проявить, или не проявить себя и дать таким образом окончательный ответ на вечный вопрос: есть она, черт побери, или ее нет, и положить конец этому богоискательству, переходящему в богохульство!

— Буква «Д» означает «ДЕУС», — боязливо повторил мальчишка.

В этот момент во всей Вселенной наступила гробовая тишина, и все, что происходило потом, довольно точно описано в газетных репортажах и журнальных статьях, транслировалось по головидению, подвергалось комментариям и бродяг, и философов, и бродячих философов, и богословов, и славобогов, и словоблудов, и фундаменталистов-теоретиков, и дилетантов во всех отраслях знаний. Все, что произошло дальше, обсуждалось во всех производственных коллективах и воинских частях, в очередях за водкой и в вытрезвителях, в каждой семье, на любой кухне, во всем содружестве разномерных пространств — все как-то сразу сблизились перед лицом нависшей Неприкаянной Идеи — как же иначе, если в омуте вдруг щелкнул портсигар, раздался звон на мотив мелодии Созвездия Козинец, а в наступившей гробовой тишине голосом Бел Амора заговорил Тот, Кто Сидел В Омуте.

27

И сказал Тот, Кто Сидел В Омуте:

— У меня тут реплика с места…

28

Во Вселенной стояла жуткая гробовая тишина, а Бел Амор, выйдя из буксира и выловив в омуте серебряный портсигар своего шефа, разочарованно заглядывал в него.

— Последнюю не берут, — вздохнул Бел Амор, защелкнул портсигар и отшвырнул его в гравитационную изгородь. Портсигар нашел в ней щель, вылетел из омута прямо в руки растерявшегося адъютанта, а Бел Амор уселся на корме буксира и задумчиво произнес: — Уравнения — оно, конечно… Мальчик все хорошо разъяснил… прямо-таки гениальный мальчик. Но давайте говорить прямо, как на духу: зачем все это?

Бел Амор подумал-подумал и вдруг заорал (да так, что у слабонервного скунс-секретаря, стенографировавшего выступления, случился непроизвольный защитный выброс, а пара носорогих супругов-академиков упала в обморок и, проломив тушами перекрытие, провалилась в потайной видеозальчик прямо на хребет пришатрового драконослужителя — его трем головам, исполнявшим здесь обязанности дворника, электрика и кочегара, было сейчас не до Божьих откровений — эти три деятеля, заткнув себя от мира наушниками и позабыв даже о початой бутылке «Белой Дыры», пуская слюни, смотрели какую-то стародавнюю, плоскую, двухмерную синематографическую порнуху, как вдруг им на хребет свалились два носорога — вот галиматья-то была и головокружение!), так вот, Тот, Кто Сидел В Омуте заорал, срывая Бел Амору голос:

— Зачем я создал все это — и Вселенную, и жизнь, и уравнения, и все прочее? Зачем фуги Баха, рок под часами, фотонные звездолеты, позитронные роботы, освоение планет, рождение и закат цивилизаций, блеск и нищета куртизанок? Футбол зачем? Сидели бы лучше на деревьях, зачем спускались?! — Бел Амор уже хрипел. — Неблагодарные твари! Делал для них все, что мог, — а я все мог! — но вот устал, удалился на покой… Являются! Шум, гром, уравнения, оцепление, проверка документов! Лезут в Божий храм, а ноги вытерли?! Устроили тут всенародную стройку… Бога, понимаешь, нашли! Если уж нашли, то нет, чтобы спросить: что тебе, Боже, нужно? Нет! Собрались Бога замуровать! А может, я не хочу?!

От этого крика души Стабилизатор опять очнулся и прочел из омута:

ПРОГРЕСС № 3,14

КОГДА Я ВЛЕЗ

НА ПЛОТИНУ

ГРЭС

(НОВУЮ ПЛОТИНУ ГРАВИТАЛЬНОЙ

ЭНЕРГОСТАНЦИИ НАД ГОЛЬФСТРИМОМ),

ПОСЛЕДНЯЯ СТАЙКА БЕСОВ

УЛЕТАЛА В СОБЕС

ЖУРАВЛИНЫМ

КЛИНОМ,

НО

МИМО:

«ПРИЕМА НЕТУ».

ЧТО ДЕЛАТЬ?

ПОНЮХАЛИ ЗАМОК И РАЗБРЕЛИСЬ ПО СВЕТУ

КТО ПО ДРОВА, КТО В ЛЕС.

ТАКИМ ВОТ ОБРАЗОМ КАНУЛ В ЛЕТУ

ПОСЛЕДНИЙ ВО ВСЕЛЕННОЙ

БЕС.

Послушав эту басню, Тот, Кто Сидел В Омуте, немного успокоился и с тоской сказал:

— Курить охота.

— Дай ему закурить, — прошептал Шеф Охраны Среды.

Адъютант дрожащими руками набил портсигар сигаретами и метнул его Тому, Кто Сидел В Омуте.

— Благодарствую, — ответил Тот голосом Бел Амора и тут же обругал себя за это лакейское «благодарствую». Если уж взялся вещать от имени Бога, то не суетись, не ори, не кланяйся униженно, а будь на высоте — на тебя вся Вселенная смотрит.

29

— Короче, так… — продолжал Бел Амор, чувствуя, что в этой критической ситуации надолго умолкать нельзя, а нужно продолжать щелкать портсигаром, создавать звон, пускать дым и говорить Бог знает о чем… все что Бог на душу положит, лишь бы это было о Боге: у Бога имен много и, если что не так, то потом можно будет сказать, что имел в виду совсем другое.

А Стабилизатор молодец, хорошо подыграл и отвлек внимание… Жив курилка! Вдвоем и врать веселее…

Бел Амор божественным жестом стряхнул пепел в омут. Теперь за дело.

— Короче, так, — повторил Бел Амор. — Уравнения — оно, конечно… Но вот послушал-послушал я вас, граждане, и вижу, что вы устроили какую-то грандиозную деятельность вокруг пустого места, а зачем — сами толком не знаете. Бога ищете? Зачем он вам? Или он у вас в дефиците? Ваша методика, в общем, верная: лучшие умы предыдущих Вселенных предлагали проверять на присутствие Бога именно такие подозрительные объекты, где кипит какая-то непонятная возня вокруг пустого места. Хотя и этот способ богоискательства совсем не прост — во Вселенной так много суеты, пустоты и дураков, что все проверить невозможно. Я не собирался тут выступать ни с докладом, ни в прениях, но вижу, что вы уже добрались до Неприкаянной Идеи двойной пустоты, а это уже скорее горячо, чем тепло — хотя, в принципе, Мое существование можно доказать безо всяких уравнений путем обычной логики. В самом деле, во все времена каждое новое поколение начинает с пылом искать Меня, несмотря на убеждение офонарелых церковников, что Бог есть, потому что они себе Его выдумали; не глядя на толпы равнодушных обывателей, которым начхать на всю Вселенную с высокой колокольни, и невзирая на перегибы прямых, как шпалы, воинствующих атеистов, которые однажды решили, что Бога нет, ведь от него не дождешься реальной пользы для народного хозяйства, и потому обтягивают Божьи храмы колючей проволокой и превращают их в овощные склады. Но ни те, ни другие, ни третьи никак не могут понять, что поиски Бога есть диалектика не разума, но души! А что есть душа?…

Бел Амор осекся, поняв, что задавать риторические вопросы типа «Что есть душа?» не следует, потому что немедленно услышит ответ: «Именно это мы и хотели бы у вас узнать!» Правда, у членов правительственной комиссии хватило вкуса не перебивать Бога язвительными замечаниями, но все же вся Вселенная ожидала ответа на вопрос:

«ЧТО ЕСТЬ ДУША?»

30

А в самом деле: что есть душа?

Бел Амор сбился с мысли, открыл портсигар, послушал звон и размял новую сигаретку.

Он забыл то, что хотел сказать… Тот, Кто Сидел В Омуте, покинул Бел Амора.

Но на помощь ему опять пришел Стабилизатор. Он прошептал из консервного облака:

ЕСЛИ МЫ

НАЗОВЕМ ТО,

ЧТО ДЕЛАЕТ ДУША,

ТО ПОЛУЧИМ ОПРЕДЕЛЕНИЕ

ДУШИ.

Тот, Кто Сидел В Омуте, вернулся. Бел Амор вспомнил, что хотел сказать. Он в душе сказал Стабилизатору: «Благодарствую!» и продолжал:

— О любой части тела можно сказать, что она делает то-то и то-то. Например, глаз смотрит, рука держит, мозг мыслит, сердце качает, печень фильтрует… и так далее. Если мы назовем то, что делает душа, то получим определение души. Что же душа делает? Душа — это орган, который умеет делать все. Она умеет думать, дышать, говорить, держать, смотреть, летать, фильтровать, любить, размножаться… Когда душа работает, все способности удваиваются или даже удесятеряются. ДУША — ЭТО ДУБЛИРУЮЩАЯ СИСТЕМА ОРГАНИЗМА, которой надо уметь управлять, — а УПРАВЛЕНИЕ ДУШОЙ — это и есть ПОИСКИ БОГА, и понимающие разумные существа — несмотря, не глядя, невзирая! — во все времена продолжают искать Меня, потому что Я нужен им для личного пользования, они без Меня не могут! Меня ищут, а кто ищет, тот всегда найдет; значит, Я СУЩЕСТВУЮ! Ну а какие меры следует предпринимать по преодолению нехватки Бога для лучшего и более полного удовлетворения каждой Души населения — это уже ваши проблемы…

31

Расправившись с определениями богоискательства и души, Бел Амор почувствовал, что полностью опустошен и что Тот, Кто Сидел В Нем, окончательно из него вышел.

Бел Амор не мог понять, откуда что в нем взялось: где он сам придумал, а где его устами в самом деле глаголила Неприкаянная Идея. Он не ожидал от себя такой прыти и совсем не был похож на пророка, на голову которого произвел посадку звездолет под названием «Божья благодать», — правда, в глубине души он оставался все тем же пятнадцатилетним Бел Амором, мечтавшим поступить на отделение поэзии, но в суровой жизни инспектора Охраны Среды с поэзией было туго. Ноль на массу. Стабилизатор не в счет. Бел Амор всю жизнь гонялся за браконьерами и контрабандистами, открывал и оплодотворял безжизненные планеты, вкупе с коллегами катал телеги на зловредное начальство, однажды угодил в рабство к омарам, два года был царем у хайямов (с собственным гаремом), водил баржи, очищал свалки, о Боге не думал и даже не вспоминал, а когда приходилось взбираться на трибуну, двух слов связать не мог и говорил по шпаргалке.

Пока Бел Амор искал в себе пропавшую Неприкаянную Идею, раздались бурные аплодисменты — это бродяги и арестанты, инспектора Охраны Среды, пожарники, санитары и вахтовые работяги дружно зааплодировали — простой люд, как всегда, все понял быстрее любой правительственной комиссии: народ сообразил, что Бел Амор решил воспользоваться своим последним шансом: прикинуться самим господом Богом и под угрозой светопреставления заставить правительственную комиссию выпустить его из этого болота. Голь на выдумки хитра — такой Божий план спасения Бел Амора ей понравился, и она единодушно этот план одобрила.

— Я знал, что он не дурак, — пробормотал Шеф Охраны Среды, — но не думал, что он такой умница.

32

Под «умницей» Шеф Охраны Среды подразумевал не какие-то умные речи, но весь этот ход, каким Бел Амор привлек на свою сторону простых смертных — всех вселенских пахарей, пролетариев и незажравшуюся интеллигенцию, — то есть одним махом создал себе благожелательное общественное мнение, и теперь никакая комиссия не решилась бы обидеть бездомную Неприкаянную Идею в образе этого страдальца.

Ход, конечно, был хорош. Но в правительственной комиссии тоже не дураки сидят.

Кто же сидел в правительственной комиссии?

Там сидели видные специалисты по всем отраслям знаний. Не было забыто ни одно ведомство. Сидел там, кстати, в двадцать девятом ряду, ближе к проходу, скромный, не очень заметный в этом блистательном обществе человек… человек — не человек, но существо, которое хотя и не было человеком в биологическом смысле слова, но очень на человека походило. Одето оно было в черную шерстяную сутану, курчавые каштановые волосы перевязаны белой лентой с непонятными золотыми иероглифами, рыжеватая бородка — волосок к волоску, на указательном когте — толстый золотой перстень с личной печатью Помощника Владыки Всея Вселенной. Острые торчащие рожки, два клыка и длиннющий хвост с мягкой кисточкой (за такую кисточку любой художник запродал бы душу) нисколько не портили человекоподобную внешность этого чертообразного существа, а даже украшали, как нечто экзотическое. Это был личный помощник-референт стареющего Владыки, который писал новогодние доклады по проблемам координации сближения и слияния основных направлений мировых религиозных течений.

Вот уже двое суток Помощник Владыки слушал в пол-уха экспертов. Он лениво перекидывал кисточку своего хвоста с левого плеча на правое, поправлял накрахмаленный воротничок, ковырял в клыках платиновой зубочисткой; внимательно выслушал мальчика, теребя золотой перстень с печатью, и сразу насторожился, когда голосом Бел Амора заговорил Тот, Кто Живет В Омуте.

Этому Помощнику ничего не стоило оставить от беламорского самозваного Бога сплошное мокрое место, и Шеф Охраны Среды несколько раз вопросительно взглянул на него из президиума.

Наконец Помощник Владыки утвердительно кивнул и стал пробираться из двадцать девятого ряда к выходу, вежливо кланяясь потревоженным видным специалистам, когда случайно наступал им на хвосты и лапы; а Шеф выбрался из-за длинного стола, встретил Помощника у выхода и провел его мимо охраны к самому краю омута.

Бел Амор продолжал молчать.

Молчание затягивалось.

Бел Амор заглянул в глаза Помощника Владыки, а тот вдруг подмигнул ему, и Бел Амор начал молчать совсем уже беспомощно.

33

— Ну хорошо, — сказал Помощник Владыки и выплюнул платиновую зубочистку в омут, смертельно оскорбив этим плевком Стабилизатора. — Чего ж тебе нужно, Боже?

— Чего? — обалдело спросил Бел Амор.

— Ты хотел, чтобы тебя когда-нибудь нашли и спросили: «Чего тебе нужно, Боже?» Вот я и спрашиваю.

— Выпустите меня отсюда, ребята, — вдруг жалобно попросил Бел Амор.

— Если ты — Бог, тогда выходи сам. Тебя никто не сможет удержать, — резонно заметил чертов Помощник и подышал на печатку Владыки.

Вселенная с нетерпением ожидала ответа Бел Амора, а Помощник Владыки держал эффектную паузу, чтобы все могли убедиться, что никаких нарушений Божьих прав не происходит, проверка идет в высшей степени вежливо и демократично: если ты Бог — выходи!

Ответа от Бел Амора не последовало.

— Если ты Тот, За Кого Себя Выдаешь, — продолжал Помощник Владыки, — если ты создал все это, — Помощник повел хвостом по окружности, обозначая всю Вселенную, — тогда сотвори чудо.

— Какое еще чудо? — пробормотал Бел Амор. — Порося в карася, что ли?

— Любое. Чтобы все видели. Это же так просто: если ты Бог, то выйди отсюда и сотвори чудо. Не для того, чтобы кому-то что-то доказать, а для себя лично. Ведь ты же в себя веришь? Хорош Бог, который не верит в себя! «Выпустите меня отсюда», — передразнил Помощник.

Ответа не последовало.

Вселенная разочарованно убеждалась, что Бел Амору не устоять на ринге против Помощника и не повесить лапшу на уши этому видному специалисту.

— Жаль, — вздохнул Помощник. — А я, наивный, хотел спросить тебя о Большом Взрыве, о доказательствах Канта и Лейбница, о других богах, о том, сколько ангелов может поместиться на острие иглы, о том, сколько банок тушенки Бог может съесть за один раз… Хотел узнать точно, есть ли жизнь после смерти? — Помощник Владыки говорил спокойно, но его волнение выдавал хвост, теребивший воротничок, поглаживавший кисточкой бородку и хлеставший по бокам своего хозяина. — Ответь мне хотя бы на эти вопросы.

Бел Амор молчал.

Тот, Кто Недавно Сидел В Нем, покинул его, и во всех этих делах Бел Амор уже не разбирался.

— Жаль! — повторил Помощник Владыки. — Мы в самом деле хотели узнать, что Ему от нас нужно, какие Его духовные и материальные потребности… Можешь ли ты ответить за Него?

Молчание.

— Очень жаль!

Помощник собрался уходить.

— Подождите! — в отчаянии крикнул Бел Амор. — Я же объясняю вам, что Он здесь есть! Он только что сидел во мне, но куда-то вышел! Я не могу без Него отвечать… но когда я писал рапорт, ел тушенку и говорил о душе, Он сидел во мне, и я делал все это от Его имени! Постойте! Он где-то здесь… Он неприкаян… Он стар и устал… Его силы на исходе… Пожалейте Его, выпустите меня отсюда, а Его оставьте в покое! Не разрушайте Его дом, не перестраивайте и не координируйте… Ему уже ничего не нужно от вас, но и вы не требуйте от Него чуда! Постойте! Он где-то рядом… Может быть, Он захочет в меня вернуться и Сам объяснит…

— Он не вернется, потому что Его нет и не было, — жестко сказал Помощник Владыки.

— Это вы говорите, что Бога нет?! — поразился Бел Амор.

— Его нет здесь, в этом омуте, — с досадой поправился Помощник Владыки, от раздражения крутя хвостом, как пропеллером. — А тот, кто сидел в тебе, не был Богом, и ты говорил не от Божьего имени!

— От кого же я говорил? — разозлился Бел Амор.

— От лукавого! — рявкнул Помощник Владыки.

Его хвост уже раскрутился с такой силой, что за спиной Помощника, как ореол, образовался сплошной вертящийся круг, — если бы не безвоздушное пространство, он взлетел бы, как вертолет.

— Погодите, — вмешался Шеф Охраны Среды. — Как ты сказал? «Ему уже ничего не нужно от вас.» Что означает это «уже»? Что ему было нужно от нас?

— Все, что я от Его имени написал в рапорте! Неприкаянной Идее нужна была телесная оболочка, она давно искала что-нибудь подходящее. Она вселилась в меня, но потом ушла…

— Куда?

— Не сказала!

Бел Амор с последней надеждой огляделся по сторонам, разыскивая подходящее местожительство для Неприкаянной Идеи… как вдруг увидел раскрытые до упора и сверкающие, как у пантеры, фотоэлементы Стабилизатора… таким он помнил своего робота в те далекие времена, когда тот только что сошел с конвейера и бросался на любого, если считал, что Бел Амору угрожает опасность.

— Эй, осторожно! — крикнул Бел Амор. — Эй!.. Как вас там? Перестаньте крутить хвостом!!!

34

Но было поздно: Помощник Владыки уже повернулся спиной к омуту, чтобы с достоинством удалиться, но его разъяренный хвост малость не рассчитал и перешел границу зеркального омута… достаточно было самой малости, всего лишь кончика одного волоска от кисточки, чтобы Тот, Кто Сидел В Стабилизаторе, схватил Помощника за хвост и утащил в омут. Не успел никто и глазом моргнуть, как Стабилизатор с победоносным кличем: «Поймал!!!» выскочил из облаков картошки с консервами, размахивая Помощником, — тот, как драный кот, крутился вокруг своего хвоста.

— Доказательства Лейбница?! — орал Стабилизатор. — Зачем тебе доказательства? Вот он, Я, безо всяких доказательств! — Стабилизатор шарахнул Помощником об пролетающий мешок с солью. — Вот тебе доказательства! Чувствуешь? Кто создал все это? Я! А ты кто такой? Референт-координатор по согласованию… Тьфу! Если Я есть, то зачем координировать?

— Еще один самозванец… — опасливо пробормотал Шеф Охраны Среды, отходя на безопасное расстояние, но Тот, Кто Сидел В Стабилизаторе, его не услышал, потому что был очень занят — Он предъявлял Помощнику Владыки доказательства своего существования: — Нет, ты скажи, чтобы все слышали: кто создал все это?

Но теперь уже молчал Помощник Владыки — то ли оглушенный мешком с солью, то ли из принципа.

— Отпусти его! — потребовал Бел Амор. — Не мельтеши!

Наверное, отдавать такие приказы Тому, Кто Сидел В Стабилизаторе, было архирискованно, но голос хозяина успокаивающе подействовал на старые струны робота.

Стабилизатор перестал вращать Помощника Владыки за хвост, переложил его в правую клешню, подцепил за крахмальный воротничок, высоко поднял над собой и грозно спросил:

— Кто сказал, что я самозванец? (Значит, он все-таки расслышал бормотание Шефа.)

— Послушай… — не очень уверенно произнес Шеф Охраны Среды, не зная, с кем говорить: то ли со взбесившимся роботом, то ли с Тем, Кто Сидел В Нем. Наконец решил говорить сразу с обоими:

— Подумай сам своей башкой. Все, что ты тут наговорил, может, правда, может, нет, но чего же ты в самом деле хочешь от нас? Чего изволите, Боже? Чего желаешь ты, а чего твоя Неприкаянная Идея?

— Хочу, чтобы его отпустили, — ответил Стабилизатор, указывая на Бел Амора.

— А этого ты отпустишь? — тут же начал торговаться Шеф Охраны Среды.

— Отпущу. Не нужен. Но пусть больше не плюет в омут.

— Хорошо. Обсудим.

— А что обсуждать? — удивился Тот, Кто Сидел В Стабилизаторе и приподнял Помощника повыше, чтобы тот лучше видел. — Ты чуда захотел? Доказательств? Какого тебе чуда? Порося в карася? Смотри!

Стабилизатор взмахнул левой клешней (она у него всегда была ведущей — правая барахлила), и в омуте вдруг раздались пронзительные поросячьи визги и хрюканье. Облака картошки с консервами вокруг баржи разбухли, зашевелились, изменили стройные формы колец Сатурна, банки с тушенкой, весело визжа и хрюкая, начали сходить с орбит и, сталкиваясь с картошкой и между собой, устремлялись к Стабилизатору. Их содержимое на ходу превращалось в живых поросят, а тара — в маленькие свиные скафандры с цветными наклейками Мало-Магеллановского мясокомбината…

Вскоре все это десятитысячное стадо приблизилось к Стабилизатору и, перетолкавшись и устроившись на удобной орбите, принялось вращаться вокруг Того, Кто Сидел В Омуте, — правда, один поросенок отстал, заблудился, ткнулся пятачком в Помощника Владыки, недовольно хрюкнул и помчался разыскивать свою постоянную орбиту.

— Кто создал это чудо? — гордо спросил Тот, Кто Сидел В Стабилизаторе, потрясая Помощником Владыки.

— Ты, — прошептал тот.

— Ты уверен в этом?

— Да.

— Теперь ты не сомневаешься в моем существовании?

— Нет.

— Хорошо, — ответил Тот, Кто Сидел В Стабилизаторе, и крикнул Шефу Охраны Среды: — Открывайте ворота пошире!

Хотя у Шефа еще оставались кое-какие сомнения (даже после метаморфозы с консервами!), он приказал саперам пошире расчистить проход в колючей изгороди.

Тот, Кто Сидел В Стабилизаторе, прицелился и вышвырнул бедного Помощника Владыки из омута… впрочем, Помощник тут же стал самым популярным чертообразным существом во Вселенной, которого «Д» собственноручно соизволили отколотить.

— Прощай, — сказал Стабилизатор Бел Амору.

— Прощай, — ответил Бел Амор Тому, Кто Сидел В Стабилизаторе.

— Нет, подожди… — сказал Стабилизатор, смутившись. — Я тут сочинил стихи. Послушай в последний раз.

— Давай, — согласился Бел Амор и дал себе слово не смеяться над очередными виршами старого робота.

— Это стихи о бессмертии, — смущаясь, объяснил Стабилизатор.

— Давай.

— Они посвящаются тебе.

— Спасибо. Давай.

Тот, Кто Сидел В Стабилизаторе, откашлялся и принялся читать стихи о бессмертии.

35

БЕССМЕРТИЕ — 0,000…

РЕКЛАМНЫХ ФАКЕЛОВ ПОГАСНЕТ ПЕСТРЫЙ

РЯД,

И ВЗГЛЯД УГАСНЕТ ТВОЙ, КАК СИНИЙ МЕЧ

ОЛЕГА.

НАД НАМИ, ДРУГ, ЧТО ЛЕТОПИСЬ,

ГОДА ПРОШЕЛЕСТЯТ,

НЕ СТАНЕТ НАС,

НО БУДЕТ ТАК ЖЕ ЛИТЬ НА ЗЕМЛЮ СВЕТ

МЕДЛИТЕЛЬНАЯ ВЕГА.

Я НЕ О ТОМ,

ЧТО ТИХО, БЕЗ СЛЕДА,

УЙДЕМ ИЗ ЖИЗНИ МЫ,

И НАС НИКТО НЕ ВСПОМНИТ.

НО ЭТА ЛИ,

ИНАЯ ЛИ ЗВЕЗДА

ДРУГИХ КОГДА-НИБУДЬ СМЯТЕНИЕМ

НАПОЛНИТ.

И БУДУТ ДУМАТЬ ПОД ВЕЧЕРНИЕ ОГНИ,

ЧТО И ЛЮБОВЬ, И ВСЕ

КОНЧАЕТСЯ, ПРОХОДИТ,

И БУДУТ, ДРУГ, ОХВАЧЕНЫ ОНИ

ТЕМ ЧУВСТВОМ,

ЧТО В СЕРДЦАХ СЕГОДНЯ НАШИХ БРОДИТ.

А ЭТО ЛИ НЕ ЗНАЧИТ — ВЕЧНО ЖИТЬ?

МЫ, БЕЗЫМЯННЫЕ, ДАЛЕКИЕ,

КАК СИНИЙ МЕЧ ОЛЕГА,

ВОЗНИКНЕМ В НИХ, И СНОВА БУДЕТ ЛИТЬ

СЕРЕБРЯНЫЙ СВОЙ СВЕТ

ПЛЕНИТЕЛЬНАЯ ВЕГА.{4}

36

Вселенная внимала.

Тот, Кто Сидел В Стабилизаторе, дочитав стихи, опять смутился, хотел что-то объяснить, но безнадежно махнул левой клешней, отвернулся и пошел вглубь омута прямо в фокус промеж четырех пар дрейфующих квазаров, увлекая за собой стадо уснувших поросят.

— А ты рули сюда, — сурово приказал Шеф Охраны Среды. — С тобой разговор особый…

Бел Амор чуть было не швырнул окурок в омут, но затушил бычок и спрятал в портсигар.

За суровым тоном Шефа Охраны Среды скрывалось смущение: он, как и все, не разбирался в поэзии (а в правительственной комиссии, кстати, не нашлось ни одного специалиста по стихосложению), но он, как и все, понял, что обыкновенный робот не мог сочинить эти божественные стихи.

Комментарии

1

В книге «амфорна», но возможно это слово «аморфна». (Примеч. N. N.).

2

В книге «басейна». (Примеч. N. N.).

3

Евгений Лукин.

4

Стихотворение Виктора Панина.

Content

Огонь в колыбели

Юрий Иваниченко Ответная реакция

Людмила Козинец Огонь в колыбели

Наталья Гайдамака Зеленое на черном

Лев Вершинин Перекресток

Святослав Логинов Я не трогаю тебя

Глава 1 Завод

Глава 2 Бабий бунт

Глава 3 Атавизм

Глава 4 Терра

Глава 5 Грустная сказка

Наталья Астахова Хлеб для случайного путника

Ирина Сергиевская Флейтист

Валерий Раевский Колдо

Принцип мира

Фикс и Фигрек

Вертисальто

Бедный Колдо

Даниил Клугер Непредвиденные обстоятельства

Николай Дашкиев-Шульга Киночеловек

Александр Зарубин Коллекционеры

Борис Штерн Из цикла «Приключения Бел Амора»

Чья планета?

Кто там?

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

Комментарии