Мэри Пирс

Возвращение

Пять дорог вели в Херрик Кросс, и все они были видны от гаража Клю Вильсона, занимавшего стратегически важное место. Над ремонтной мастерской, несколько убогой, но достаточно чистой, висела крупная вывеска, написанная зелеными буквами на белом фоне: «Гараж Херрик Кросс. Хозяин К. Л. Е. Вильсон. Ремонт всех моделей моторов. Специализируемся на ремонте сельскохозяйственной техники».

На передней стене гаража обычно помещались объявления, связанные с местными событиями, и сейчас большое объявление, написанное от руки, было наклеено поверх остальных. Помощник Клю, Чарли Траскотт, стоял, вытирая руки о рваную тряпку, и перечитывал его в третий или четвертый раз. «В субботу, тринадцатого сентября, в восемь часов вечера в зале собраний деревни в Херрик Сент-Джон состоятся танцы под музыку граммофона мистера Грея. Приглашаются все. Цена билета — шиллинг и шесть пенсов».

Пока Чарли стоял, продолжая вытирать руки о тряпку, он бегло поглядывал на пустую главную дорогу, мерцавшую от полуденного зноя.

Клю вышел к двери гаража и встал, покуривая сигарету. Кивком головы он показал на стоявший рядом только что отремонтированный трактор «Фордзон».

— Это трактор старика Лона?

— Да. Это он.

— Когда ты отправишь его клиенту?

— Прямо сейчас, — ответил Чарли. Вот прочитаю о танцах.

— Ты уже решил, пойдешь или нет?

— Пока нет. А ты?

— Пожалуй, мне придется идти. Чертовка Нора заставит меня пойти.

Чертовка Нора была женой Клю. Он и она обожали друг друга, но каждый постоянно обзывал другого. Чарли был у них постояльцем и понимал, что все это было лишь шуткой.

— На танцах будет много девушек, — заметил Клю. — Тебе это и нужно, не так ли?

— Все, что обо мне говорят, в основном ложь, — ответил Чарли.

— Тебе пора уже завести семью. Найди себе приличную жену. Когда у нас появится малыш, нам будет нужна твоя комната.

Чарли Траскотту было тридцать пять лет. В девятнадцать лет он отправился на войну. Он сражался на Галлипольском полуострове, потом во Франции, и когда в тысяча девятьсот девятнадцатом году вернулся домой, его девушка уже вышла замуж за другого. После этого он старался ни к кому по-настоящему не привязываться. «Люблю их всех, но понемножку!» — это заявление с того времени стало его девизом, и до сих пор ни одной из девушек не удалось изменить его мнение.

— Что ты там выглядываешь? — спросил Клю, потому что Чарли не сводил взгляда с главной дороги.

— Ничего я не выглядываю. Что там можно увидеть в это время дня?

— Ты уже выучил наизусть это объявление. Бог ты мой, ты прочитал его несчетное количество раз!

Клю пошел опять работать в мастерскую и начал чинить свой маленький фургон. Там стояли два грузовика, которые ждали своей очереди, но Чарли обещал сам заняться ими. В своей спокойной, неторопливой манере Чарли выполнял основную работу в гараже, и Клю сам первым признавал это.

— Чарли такой жадный до работы, — обычно говорил он. — Но его никогда не стоит торопить. Он все сделает в свое время.

По главной дороге по направлению от Линктона несколько ребят возвращались домой после занятий в школе Раерли. Они расстались у Херрик Кросса, двое пошли к Херрик Гренвиль, а три — к Херрик Сент-Джон. И один мальчик, размахивая ранцем с порванным ремнем, свернул на Хорс Лейн к Херрик Грину. Когда он скрылся за поворотом, Чарли отбросил масляную тряпку и, подойдя к двери, крикнул Клю:

— Я сейчас поведу этот трактор в Беллхаус.

— Давно пора, черт побери! — ответил ему Клю.

Чарли на тракторе вскоре нагнал мальчика на Хорс Лейн. Там он остановился и предложил его подвезти. Мальчик, сидя на ступеньке позади него, смотрел на поля, где грачи что-то выклевывали на пажити, и где, там и сям, уже начали пахать. В воздухе пахло свежевспаханной влажной землей. Мальчика звали Роберт Мерсибрайт, и было ему почти одиннадцать лет. Чарли повернулся и посмотрел на него.

— Как я слышал, в Беллхаусе почти все убрали?

— Осталось убрать только ячмень. Дед сказал, что сегодня будут перевозить.

— Как себя чувствует сейчас твой дед?

— Думаю, он вполне здоров.

— Нога не очень его беспокоит?

— Мне кажется, что она его иногда тревожит, но он никогда не жалуется. Вы же знаете его.

— Он все время работает, я знаю это. Я видел его неделю назад, когда он собирал урожай в поле над ручьем. Несмотря на больную ногу, он может дать фору молодым парням.

Чарли, завернув на дороге, притормозил и остановился. Перед ними дорогу пересекал самец-фазан, и они видели, как он протиснулся между кустами живой изгороди и присоединился к своей самке на сжатом поле. Затем Чарли снова поехал вниз через болото Харли и вверх по крутому холму на другую сторону.

— Как сейчас поживает твоя мать?

— О, у нее все в порядке.

— Как она отдохнула? Она уезжала куда-нибудь?

— Нет, она занималась готовкой варенья.

— Я думаю, она сегодня вечером снова выйдет на работу? В «Фокс и Кабс», да? И будет разливать пиво умирающим от жажды мужчинам. Я, наверно, загляну туда. Мне хочется немного выпить. Сегодня довольно жарко.

Болтая с мальчиком, Чарли вел трактор. Последний крутой поворот сменился расстилавшейся прямой дорогой. Поля по обе стороны этой дороги принадлежали ферме Беллхаус, и работавшие на них мужчины и женщины на секунду отвлеклись, чтобы помахать мальчику и мужчине, проезжавшим по узкой дороге на тарахтевшем тракторе.

— Твой дед среди них?

— Нет, он наверху на ячменном поле.

— Как ты считаешь, где я найду мистера Лона?

— Наверно, где и всегда, — ответил Роберт.

Вскоре они подъехали к маленькому домику, стоявшему несколько в стороне от дороги. Чарли остановился, и мальчик сошел с трактора. Чарли все время поглядывал на домик. Но не увидел никаких признаков движения внутри. Он что-то сказал сквозь шум трактора, и Роберт, держась рукой за садовую калитку, опять повернулся, чтобы услышать, что он сказал.

Линн Мерсибрайт была в кухне, когда увидела, что приехал ее сын на тракторе, и начала готовить чай. Она ополоснула чайник горячей водой, вылила ее на золу в очаге и достала чайницу с полки. Трактор продолжал тарахтеть у калитки, и, когда Линн бегло взглянула из окна, стараясь, чтобы ее не было видно, она тихонько улыбнулась про себя, удивляясь, о чем же могут столько времени разговаривать зрелый мужчина и мальчик.

Наконец трактор отъехал. Она хлопотливо повернулась к столу, и когда Роберт вошел в дом, она сразу увидела его школьный ранец, свисавший на порванном ремне.

— Вот! Ты опять порвал ремень! Мне бы хотелось, чтобы ты внимательнее обращался со своими вещами! Эти вещи стоят денег. Они не растут на деревьях.

— Я быстро починю его, — сказал Роберт.

— Я сварила тебе вкусное свежее яйцо к чаю, так что не теряй время и скорее помой руки.

— Могу я взять с собой еду в поле?

— Нет, ты должен сесть и поесть как следует.

Она отрезала два куска хлеба, намазала их маслом и положила на тарелку мальчика. Роберт вернулся, сел за стол, и она налила ему чай.

— Кто это подвез тебя?

Но Линн прекрасно знала, кто это был. Она узнала Чарли Траскотта в его темно-синем комбинезоне и кепке, сдвинутой набок. Чарли знали все на многие мили вокруг. Линн часто видела его, когда тот проезжал по проселочным дорогам в Херрике, и иногда в «Фокс и Кабс» она подавала ему пиво и сигареты.

— Это был Чарли Траскотт, — ответил Роберт. — Он подвез после ремонта обратно трактор мистера Лона.

— Он что-то долго разговаривал с тобой и шумел у калитки.

— Он хотел узнать, умеешь ли ты танцевать.

— Танцевать? — повторила Линн. Она засмеялась. — Какое ему дело, умею я танцевать или нет? Почему его интересуют подобные вещи?

Но она очень хорошо знала, почему Чарли спросил об этом. Она видела развешанные повсюду объявления и знала, что в субботу состоятся танцы в Херрик Сент-Джонс. Это было большое событие, и все его обсуждали.

Держа в руках чашку, Линн подула на горячий чай. Она немного покраснела, и ее сын удивленно глянул на нее, продолжая есть свое яйцо всмятку. Он был темноволосый, а ее волосы — светлые. Он напоминал внешне своего умершего отца, которого никогда не знал, и его карие глаза, смотревшие на Линн, были совершенно как глаза Тома — темные и глубокие. Взгляд был настолько серьезным, что иногда это даже ее беспокоило.

— Мам, ты умеешь танцевать? — спросил Роберт. Он этого не знал, его мать почти никуда не ходила. Если бы у них было достаточно денег, она никогда не стала бы работать в «Фокс и Кабс». Это была единственная работа, которую она могла получить.

— Ты умеешь танцевать? — спросил он опять.

— Не беспокойся! — воскликнула Линн. — Продолжай есть и допивай чай. Но только не торопись, а то тебе станет плохо.

Роберт ел действительно слишком быстро. Ему хотелось как можно быстрее пойти на уборочное поле. Он проглотил остаток яйца, и пустая скорлупа перевернулась вверх дном.

— Тебе нужно готовить домашнее задание?

— Совсем немного. Я его приготовлю перед сном.

— Хорошо, можешь идти. Ты можешь захватить что-либо перекусить для своего деда.

Когда Роберт ушел из дома, Линн собрала чайные приборы со стола и вымыла их. Было уже пять часов, и она поднялась наверх, чтобы переодеться, готовясь к вечеру в «Фокс и Кабс».

Линн, чтобы сократить дорогу, прошла через поля. Когда она вошла, в пивной еще никого не было, но было слышно, что Фред Оукс в погребе, и три ящика с пивом уже стояли на стойке бара. Линн повесила пальто и шляпку и занялась бутылками, вынимая их и расставляя по нижним полкам. Фред поднялся из погреба и поставил на пол еще два ящика.

— Ты хорошо отдохнула?

— Да, спасибо. Надо было развеяться.

— Народ спрашивал, где ты. Один или двое — в особенности.

— Несомненно, это очень любезно с их стороны.

Линн не стала спрашивать, кто же были эти мужчины.

— Всегда так приятно, когда по тебе скучают, — добавила она.

— Ты видела объявление насчет танцев?

— Господи, да их развесили повсюду!

Одно из объявлений висело в баре.

— Ты, наверно, хочешь свободный вечер в следующую субботу? А?

— О! Я не хожу на танцы.

— Тогда ты будешь единственной, кто не пойдет. У нас еще не было такого волнующего события с тех пор, как над нами пролетел аэроплан в прошлом марте.

Вскоре последовали первые завсегдатаи: двое рабочих с фермы Дейлонг, и Линн отпустила две пинты выдержанного пива.

— Я вижу, ты уже вернулась после своего отпуска? Это был Блэкпул или Ильфракомб?

— Ни тот, ни другой, — ответила Линн. — Я была дома.

— Самое лучшее место. Где еще ты можешь плевать?

— Билл, он в злобном настроении, — объяснил Линн его приятель Эйбел. — Нас с ним уволили в конце недели. Нам только что сообщили эту чертову новость.

— О, мне так жаль! — воскликнула Линн. Хотя сожаление ее было действительно искренним, но причина заключалась в ее личной заинтересованности, потому что подобное увольнение могло случиться на ферме Беллхаус, и Линн прекрасно понимала, что ее отец, которому уже было семьдесят два года, мог вполне оказаться среди неудачников.

— О, мне так жаль, действительно жаль!

— Да, — сказал Билл Рид, вытирая рот рукой, — рабочие никому не нужны, как только им исполняется более сорока лет.

— Ты только глянь на него! — иронизировал Эйбел. — Ему уже больше шестидесяти шести лет!

— Ну и что? — сказал Билл. — Это более сорока?

К семи часам у бара выстроилась очередь, в основном работники с соседних ферм. Потом появился Клю Вильсон, за ним следовал Чарли Траскотт. Они пришли после работы в гараже, и на них все еще были комбинезоны, но Линн обратила внимание, что Чарли тщательно вымыл руки. Фред Оукс подал им выпивку, и они встали несколько в сторонке, выпивали и курили, болтая друг с другом. Один раз Чарли Траскотт перехватил взгляд Линн и поднял свой стакан, приветствуя ее. Клю что-то тихо сказал ему, и Чарли покраснел до ушей.

Когда они допили пиво, Клю снова подошел к бару и поставил перед Линн два стакана.

— Повторить две порции самого лучшего пива. Первый глоток только очищает глотку от пыли.

Он смотрел, как Линн орудует насосом, и обратил внимание на красоту ее кожи и игру света на золотисто-рыжих волосах. Клю подумал, что Чарли хорошо разбирается в женщинах. В девушке было что-то особенное.

— Чарли хотел бы знать, вы не пойдете с ним на танцы в субботу вечером?

Линн не сразу ответила ему. Клю поразил ее. Она поставила на стойку полный до краев стакан и внимательно посмотрела на него. Она знала, что Чарли слышит их.

— Почему он сам не спросит меня?

— Не знаю, наверно, потому что он стеснительный.

— Нет, это не так, — вмешался Чарли. Он подошел к бару. — Клю как всегда подшучивает. Я сам могу устроить свои дела.

— Тогда я предоставляю это тебе, — сказал Клю, забрал свой стакан и присоединился к мужчинам, игравшим в кегли.

Линн поставила стакан перед Чарли, и он некоторое время не отводил взгляда от шапки пены. Когда он наконец посмотрел на нее, Линн увидела, что, несмотря на свою репутацию ловеласа, он был очень смущен.

— Ну? Так как? Вы пойдете?

— Я уже слишком стара для танцев, — ответила ему Линн. — Тем не менее спасибо вам за то, что вы меня пригласили.

— Мы с вами одного возраста. Если вы слишком стары, что же, тогда и я.

— Откуда вы знаете, сколько мне лет?

— Мне как-то об этом сказал Роберт.

— О! Этот мой негодник! Он так легко выдал все мои секреты!

Она засмеялась, и ее взгляд вернул Чарли всю его уверенность.

— Хорошо, как насчет танцев? — повторил он. — Вы пойдете со мной или нет?

Его глаза, казавшиеся очень голубыми под светлыми бровями, не отрываясь смотрели на нее сияющим взглядом. Обычная улыбка, до сих пор отсутствовавшая, начала медленно появляться на его лице. — Если вы не пойдете, я тоже не пойду, и вам станет стыдно за то, что вы лишили меня удовольствия!

— Хорошо! Я пойду!

Линн улыбнулась ему. Она вдруг почувствовала себя такой молодой.

— Если меня отпустят…

— Не волнуйтесь, я сам договорюсь с Фредом. Я чиню ему машину, и он понимает, что ему лучше не ссориться со мной.

Чарли положил флорин на стойку, и Линн сдала ему сдачу. Чарли взял свой стакан и положил сдачу в карман.

— Я зайду за вами около восьми. От вашего дома до Херрик Сент-Джона десять минут ходу.

— Вам придется проделать лишний путь. Может, я встречусь с вами в зале?

— Нет, — твердо сказал он ей. — Я приглашаю вас, и поэтому обязательно зайду за вами.

Линн отошла от него, чтобы обслужить другого посетителя. Чарли, прислонившись к стойке, наблюдал за ней поверх стакана. Потом вернулся Клю.

— Ты договорился с ней?

— Да, она пойдет со мной, — ответил ему Чарли.

— Мне кажется, они никогда не говорят тебе «нет»?

— Я бы так не сказал.

— Нам пора домой на ужин, парень, или чертовка Нора всыплет нам по первое число!

— Хорошо, — сказал Чарли и допил пиво.

Он поставил пустой стакан на стойку и последовал за Клю из пивной. По дороге помахал рукой Линн. Он напомнил себе, что после ужина нужно вернуться в гараж и доделать работу. Наверно, она продлится за полночь, но его это не смущало, так как он часто работал по ночам. Ему хотелось помечтать о предстоящих танцах в субботу.

Когда Линн вернулась домой после одиннадцати, ее отец собирался ложиться спать. Он зажигал свечку от лампы, и Линн вдруг захотелось пошутить над ним. Она наклонилась и задула свечу, смеясь, как шаловливый ребенок.

— Как дела у Роберта? Он спит?

— Конечно, он уже давно лег.

Джек зажег снова свечу и вопросительно посмотрел на дочь, чувствуя ее возбужденное настроение. Линн, отвечая на его взгляд, обняла отца и поцеловала его бородатое лицо. Потом она пошла повесить пальто.

— Отец, ты знаешь Чарли Траскотта?

— Все его знают. Что он сделал?

— Он пригласил меня на танцы в субботу. Не дурочка ли я?.. Я согласилась!

— Обязательно пойди. Почему не пойти? Ничего нет страшного, если ты сходишь на танцы.

— Тебе не кажется, что в моем возрасте мне не пристало бегать на танцы?

— Будь готовой к сплетням, вот и все! Чарли совсем неплохой парень, но о нем сплетничают, что у него было много женщин. Тебе придется очень следить за своим поведением, если тебя волнует, что говорят о тебе люди.

— Да, я знаю. И меня это волнует.

Роберт был рожден вне брака. Линн не делала из этого секрета, когда они начали жить в Херрик Грине. Она была уверена, что Чарли Траскотт, как и все остальные, прекрасно знал правду о ней и о ее сыне. Почти двенадцать лет везде, где им приходилось жить, она терпела двусмысленные взгляды, и это немного закалило ее характер. Она не взглянула ни на одного мужчину с тех пор, как бедный слепой и жутко мучившийся отец Роберта умер в день рождения ребенка. Но теперь, Чарли Траскотт… Как она относится к нему?

— Может, мне следовало отказаться? Как ты считаешь? Я хочу, чтобы ты ответил.

— Иди и ни на что не обращай внимания, — ответил ей отец. Он, прихрамывая, пошел к лестнице. — Все эти годы у тебя было слишком мало радости в жизни. Иди и немного развлекись.

Конечно, а почему бы и нет? Что в этом дурного? Это были всего лишь танцы, и она уже обещала Чарли пойти с ним. Прежнее хорошее настроение вернулось к ней, и некоторое время она стояла счастливая, слушая, как отец поднимался по ступенькам. Звуки стали тише, когда он вошел в спальню, которую делил с Робертом. Пробили часы на полке над печкой, напоминая, что уже поздно. Линн зажгла свечку и прикрутила лампу. Проверив, заперта ли дверь, она поднялась наверх в спальню.

Субботний вечер был теплым и хорошим. Когда Чарли и Линн пришли, зал для танцев был заполнен до предела, и несколько молодых людей стояли снаружи. Все знали Чарли и приветствовали его. Поднимаясь по ступенькам, Линн чувствовала, как они оглядывали ее с головы до ног.

— Чарли, здесь слишком мало места для танцев, — сказал один из парней, — если ты пришел только за этим. Но на заднем дворе луна светит очень ярко.

Чарли не обращал на них внимания. Могло показаться, что он оглох. Легонько поддерживая Линн под руку, он ввел ее в переполненный зал. Граммофон играл старинный вальс. В зале с трудом танцевало более сорока пар, разгоряченных и вспотевших от горевших ламп. Народ собрался отовсюду. Многие толпились у столов на козлах, где три или четыре женщины с блестящими от пота лицами продавали напитки.

— Довольно тесно, — заметил Чарли. Он взял у Линн пальто. Ему пришлось расталкивать локтями народ, чтобы дотянуться до крючка. Они втиснулись в толпу, он улыбнулся Линн и притянул ее к себе.

— Выбирайте кавалеров, чтобы потолкаться, как сардины в банке…

— Я не танцевала уже целую вечность, — сказала Линн. — Во время войны, когда я работала медсестрой, в госпитале были танцы в День заключения перемирия. Боюсь, что у меня было мало практики.

— Вы вскоре все вспомните.

— Я еще и старомодна. Если заиграют фокстрот, то тут я пас.

— Я вас научу, — ответил ей Чарли.

Чарли был одет очень аккуратно в темно-синий костюм и синий галстук в полосочку. Его рубашка была безупречной, а белый воротничок похрустывал. Светлокоричневые волосы, побелевшие на висках, были приглажены и немного прилизаны.

— Я знаю, о чем вы думаете, — сказал Чарли. — Вы подумали, что наконец-то я аккуратно одет.

— Я так не думала, это было бы глупо.

— Тогда о чем вы думали?

— Мне кажется, что мне лучше помолчать.

— Говорите! Я — крепкий орешек, я перенесу.

— Ну, я подумала, что вам привычнее быть в рабочем комбинезоне, — сказала Линн.

Чарли слегка поморщился, в его глазах было огорчение. Слишком много он приложил усилий, чтобы быть сегодня прилично одетым.

— Комбинезон! — повторил он недовольно. — Может, мне стоило прийти в нем!

— Вы обиделись на мои слова?

— Нет! Я вам говорю, что я — крепкий орешек.

— Не уверена в этом, я только хотела сказать…

— Так что же вы хотели сказать?

Танец закончился. Они остановились и стали хлопать.

— …Что вы мне очень нравитесь в рабочей одежде.

— Если я вам нравлюсь, тогда все в порядке. Это и требовалось, во всяком случае.

Чарли был из числа тех, кто всегда надеется на лучшее. Было видно, что он прирожденный оптимист, так как уголки его губ загибались кверху, а вокруг глаз залегли морщинки от смеха. Все его лицо от распространявшейся по нему улыбки становилось морщинистым; когда он смеялся, слушатели неизменно присоединялись к его смеху, нравились им его шутки или нет.

— Леди и джентльмены! — послышался голос распорядителя танцев. — Следующий танец, по просьбе многих, ваш старый любимый «Вечно молодой вальс!».

На граммофон поставили новую пластинку, но раздался только грустный вздох. Публика захлопала. Майк Грей забыл завести граммофон. Он быстро исправился, и звуки вальса заполнили зал. Танцевать стало свободно, потому что некоторые парочки отправились отдохнуть.

— Так-то лучше, — сказал Чарли. — Теперь мы сможем потанцевать как следует.

— Вы не так уж плохо танцуете, — заметил он, пока они вальсировали.

— Когда слышишь музыку, все сразу вспоминается.

— Говорят, что так же бывает с ездой на велосипеде.

— Я не умею ездить на велосипеде.

— Не умеете? Я не могу этому поверить, — сказал Чарли.

— Неужели это так ужасно?

— Да, это просто катастрофа!

— О каких глупостях мы с вами говорим! — воскликнула Линн. — Как я могу хорошо танцевать, если вы меня все время смешите?

Но она была счастлива и с удовольствием смеялась вместе с Чарли. Когда он смотрел на нее, то каждый раз делал для себя новое открытие. В «Фокс и Кабс» Линн была совершенно другой. Она была всегда очень сдержанной, и это его привлекло. Но сегодня она была такой веселой и все время смеялась, и ему стало еще приятнее проводить с ней время.

— Почему бы вам не потанцевать и с другими женщинами?

— Разве они здесь есть? — спросил ее Чарли.

Он не отводил от нее глаз.

Через некоторое время Чарли усадил Линн и пошел купить им что-нибудь выпить. Пока он ждал очереди, человек по имени Истон заговорил с ним, пихнув его локтем под ребра. Чарли зрительно хорошо знал его. Он был трубочистом в Херрике.

— Ну, ты и веселишься! — Истон ткнул пальцем в сторону Линн, сидевшей у окна. Ей было очень жарко. — Ты умеешь подцепить себе бабу. Надо отдать тебе должное.

— Спасибо, — ответил ему Чарли. Истон был пьян.

— Она — дочь Джека Мерсибрайта, да? И по вечерам работает в «Фокс и Кабс». С ней у тебя не будет хлопот. Ты знаешь, что говорят о буфетчицах. — Истон наклонился к уху Чарли, от него несло перегаром. — У нее есть ребенок… Парень родился в кредит. Как говорят… Его папаша никогда не заплатил ей по счету…

— Послушай, — тихо сказал ему Чарли. Он видел, что на них уже начали обращать внимание люди, — не хочешь ли ты заткнуть свою пасть?

Истон удивленно уставился на него.

— Ну, я просто хотел тебя предупредить.

— Не стоит беспокоиться, — сказал Чарли. — Я знаю все, что мне нужно знать.

— Правда? Мне следовало бы догадаться! — Истон заулыбался от уха до уха. — Ты никогда не терял времени даром.

— Уйди с дороги, — ответил Чарли.

Когда Чарли вернулся к Линн с напитком, у него горело лицо и мрачно сверкали глаза.

— Что случилось? Почему вы такой злой?

— Кто-то что-то мне сказал.

— Это — Берт Истон?

— Да, вы правы.

— Что он сказал?

— Неважно.

Линн догадывалась, что мог ему сказать Истон. Она прожила треть своей жизни с подобными насмешками. Они следовали за ней повсюду, и она уже привыкла к ним. Линн отпивала лимонад и смотрела на Чарли, потягивавшего пиво.

— Вы знаете, что Роберт рожден вне брака?

— Да, я знаю, но меня это не волнует.

Он посмотрел на Линн: прямой и пристальный взгляд дал ей понять, как мало его интересуют сплетни. И Линн ответила таким же прямым взглядом, показывая, что она ему доверяет. Они не замечали этой толпы в зале. Шум их не беспокоил, он казался отдаленным и нереальным. Танцоры шаркали ногами на площадке, на граммофоне менялись пластинки, распорядитель танцев объявлял мелодии. Линн допила лимонад и поставила пустой стакан. Она подождала, пока Чарли допил пиво, потом она встала и взяла его руку.

— Пойдемте, вы научите меня танцевать фокстрот, — сказала она.

Без пятнадцати десять прибыл Клю Вильсон с женой Норой.

— Только не говорите мне, что мы опоздали, я это знаю и сам. Она целый час искала мои запонки.

Клю взял Чарли за руку и посмотрел на стол, где продавались напитки.

— Не хочу танцевать, я умираю от жажды. Пошли, и ты купишь мне что-нибудь выпить.

Но Чарли и Линн собирались уходить, и Чарли пытался отыскать пальто Линн.

— Вы уже уходите? — спросил Клю. — Это безумие! Вечер только начинается!

— Я знаю, что еще рано, — сказала Линн, — но я действительно думаю, что уже достаточно потанцевала.

— Я тоже, — добавил Чарли. — Мне уже не терпится подышать свежим воздухом.

Он наконец нашел пальто Линн и помог ей одеться. Клю смотрел на него, как сова.

— Ну, полагаю, если вы должны — значит, должны. Но не стойте слишком долго у перехода на Хэдли Шарп.

Нора стукнула его по лодыжке, и он удивленно повернулся к ней.

— Я просто хотел сказать, что сегодня ночью выпадет сильная роса, и мне бы не хотелось, чтобы они простудились.

— Мы все знаем, что ты имеешь в виду, — ответила ему Нора.

— Ладно, я прощаюсь с вами, — сказал им Чарли.

— Пока, пока, — ответил Клю, подмигивая.

На улице, когда они вышли из освещенного зала, Чарли взял Линн под руку и помог ей сделать первые нерешительные шаги в темноте по тропинке. Но когда он понял, что она уже может видеть, он выпустил ее руку.

— Не обращайте внимания на Клю. Он — мой друг и болтает все не со зла.

— Вы живете у них, так?

— Теперь мне уже осталось жить у них недолго, — сказал Чарли. — У них скоро будет ребенок. Когда он родится — в следующем апреле, — мне придется искать себе другое жилье.

— Где вы станете жить?

— О, я не знаю. Но не так сложно найти комнату. Кто знает, может, я куплю себе небольшой домик? Многое может произойти до следующего апреля.

Ночь была теплой и тихой. Пока они шагали по тропинке, им было слышно, как на поле, по другую сторону живой изгороди, стадо громко жевало траву.

— В этом поле пасется так много хороших бифштексов. Я бы не отказался иметь по полпенни с каждого фунта денег, которые получает Хэдли Шарп, когда продает их во время выставки породистого скота.

Хотя Чарли не видел этого стада сейчас, он прекрасно знал, что оно из себя представляет. Он постоянно бывал на многих фермах, когда ремонтировал сельскохозяйственные машины, и замечал все, что происходило на фермах и на полях. Будучи сыном фермера, он запоминал все увиденное.

— Расскажите мне о себе, — попросила его Линн, — и о том, как вы жили на ферме вашего отца.

— Что я могу вам рассказать?

Его рассказ был довольно кратким. Отец имел ферму в Хардингли, другой стороне Вустершира. Во время войны дела шли хорошо, и его отец шел в ногу со временем, тратя много денег на разные усовершенствования.

— Когда я вернулся домой после войны, у него уже были трактора, сеялки и не знаю что еще. Я занимался на курсах, чтобы научиться ремонтировать машины и работать на них. Когда я закончил курсы, начался спад в экономике, и фермерство перестало приносить барыши. Мой отец обанкротился в двадцать четвертом году. От этого потрясения он сильно заболел. После этого с фермерством было для меня покончено, поэтому я откликнулся на приглашение в ремонтную мастерскую и таким образом стал работать у Клю.

Чарли смущенно засмеялся.

— Веселенькая история, не правда ли? Таких, как я, тысячи, истории наши похожи.

— Но от этого они не становятся менее грустными.

— Да, для моего отца все закончилось слишком грустно. Он так и не пришел в себя после банкротства и умер зимой двадцать шестого года.

— У вас вообще не осталось родственников?

— Две замужние сестры в Канаде и кузен-фермер в Новом Южном Уэльсе. Одним словом — я совсем одинок.

— Вы никогда не хотели бы снова вернуться на ферму?

— Что, стать работником на ферме? Нет, это не для меня! Меня теперь арканом не затащишь на ферму, даже через тысячу лет!

Но Линн знала, что Чарли все равно был связан с землей. Если он куда-то ездил по делам и видел человека, работавшего в поле, он останавливался, чтобы поговорить с ним, и часто начинал помогать. Однажды, когда ее отец вырывал старую живую изгородь, Чарли остановился и больше часа помогал ему вырвать шесть старых деревьев терновника.

— Земля разлеталась в разные стороны, — рассказывал потом ее отец. — Можно сказать, что он знает, как управляться с мотыгой и лопатой.

— Нет, для меня работа на ферме кончена, — говорил Чарли. — Мне нравится, когда у меня есть лишние деньги.

Он позвенел монетками в карманах брюк.

— Механики получают приличную плату. Каждую неделю я могу откладывать немного денег, а это больше того, на что могут рассчитывать в наши дни бедняги-фермеры.

Время от времени он посматривал на Линн. Он хотел знать, не считает ли она его хвастунишкой, который хвалится деньгами, что может заработать? Может, она думает, что он стремится произвести на нее впечатление? Было трудно что-то понять: он еле различал ее лицо при свете звезд, и сама она почти ничего не говорила в ответ, хотя слушала очень внимательно.

— Мы уже пришли, — с жалостью сказал Чарли, когда они повернули к Беллхаус Лейн, и им стал виден дом.

— У вас в кухне горит свет. Наверно, ваш отец ждет вас?

— Конечно, он никогда не ложится спать, пока я не вернусь домой. Вы не выпьете чашечку чая?

— Вы уверены, что я не доставлю вам хлопот?

— Я все равно буду готовить чай для себя.

Пока Линн готовила чай, Чарли и ее отец сидели по разные стороны печки и разговаривали: отец покуривал свою старую из вереска трубку, а Чарли сигарету. Они обсуждали перемены на фермах в округе: как мистер Лон из Беллхауса все больше земли оставляет под пастбища и старается развести молочный скот, и как мистер Пойнтер из Дейлонга решил заняться птицеводством и разводить гусей. Сейчас фермеры старались делать все возможное, чтобы сохранить привилегию помирать с голоду на своем собственном клочке земли.

— Этот парень из Рейзвуда пытается развести на своей земле фазанов и тому подобных и сдает ее обществу охотников. Только таким способом земля приносит ему доходы.

— Боже мой! Но это нельзя назвать фермерством, правда?

— Лучше это, чем вмешательство судебного пристава.

— Да, и гораздо лучше, чем повеситься у себя в амбаре…

Линн подала им чай и сама села за стол выпить чашку. Она не вмешивалась в их мужской разговор, а, прислушиваясь к их высказываниям, улыбалась про себя — ей было забавно, как это они исключили ее из своих разговоров. Они не обращали на нее ни малейшего внимания, ее вообще могло не быть в этой комнате. Они вели беседу между собой, ни разу не посмотрев в ее сторону.

Но Чарли не забывал о ней, он все время ощущал ее присутствие. Он каким-то образом угадал ее мысли, чувствуя, что она довольна тем, как он беседовал с ее отцом, и что она счастлива, что они не обращали на нее внимания.

Чарли осмотрелся на кухне: она была светлой и уютной, и во всем чувствовалась заботливая любовь. Все вычищено и ярко сияло, хотя было заметно, что люди здесь жили бедно. Кухня подсказала ему очень много о Линн. Как в раскрытой книге, он вычитал в ней о характере Линн.

Часы на полке пробили одиннадцать.

— Ужас! Уже так поздно! Я здесь сижу и не даю вам спокойно отдыхать.

Чарли взял чашку и быстро допил чай. Линн предложила ему еще, но Чарли отказался.

— Спасибо, мне пора идти. Прекрасный чай! Давно я не пил такой. Нора совершенно не умеет правильно заваривать. Ей лень прогреть заварочный чайник как следует.

— Теперь вы знаете, куда вам нужно прийти, чтобы выпить хороший чай, — сказала ему Линн.

Она сказала ему это совершенно спокойно. Ее улыбка была дружеской, но не кокетливой.

— А что будет, если я поймаю вас на слове? — спросил Чарли, направляясь к двери.

— Попробуйте и приходите в воскресенье, — сказала ему Линн. — Я всегда свободна по вечерам в воскресенье.

— Хорошо, в воскресенье. Считайте, что мы назначили друг другу свидание.

— Благодарю вас за приглашение на танцы. Мне очень понравилось, и давно следовало поменять обстановку.

— Я рад, что вы пошли со мной, — ответил Чарли. — Доброй ночи, мы еще увидимся!

Он улыбнулся, помахал рукой и ушел. Линн закрыла дверь и заперла на засов. Джек встал, немного размялся и вытряхнул свою трубку.

— Должен тебе сказать, что Чарли Траскотт, когда он собирается уйти, то уходит сразу. Он не станет стоять часами на крылечке и болтать всякую ерунду.

— Интересно, он придет еще…

— Конечно, он же обещал.

— Ты не против, что он зашел к нам?

— Против я или нет — это все равно. Он будет приходить не ко мне.

Но иногда, надо отдать ему должное, как говорила Линн, Чарли заходил, когда ее не было дома, и час или два беседовал с отцом. Он уходил перед тем, как она должна была вернуться с работы. Иногда в воскресенье утром он брал Роберта в увеселительную поездку или в каком-нибудь полуразвалившемся автомобиле, или на мотоцикле позади себя. Он говорил, что «испытывает» мотоцикл для приятеля.

— Надеюсь, вы не станете ехать слишком быстро, — просила его Линн. — Особенно по этой новой дороге.

— Когда Роб со мной, вы можете не беспокоиться за него. Я клянусь вам, что с ним ничего не случится!

Они с Робертом очень подружились. Чарли приложил к этому много усилий. Но его расположение к мальчику было искренним, Линн была совершенно в этом уверена. Сам Роберт обожал Чарли и считал, что Чарли Траскотт никогда не может делать что-то не то!

— Мама?

— Да?

— Я могу поговорить с тобой?

— Боже! Что случилось? — спросила она. — Что-то стряслось в школе?

— Нет, — нахмурился Роберт. — Я не собираюсь разговаривать с тобой о школе.

— Очень жаль, — ответила Линн.

Она лелеяла надежду, что будущей весной Роберт согласится сдавать экзамен на получение стипендии и продолжит учебу в средней школе, но Роберт не желал даже думать об этом. Он хотел только одного: как можно скорее оставить школу и начать работать на ферме, и лучше — на ферме Беллхаус вместе со своим дедом.

— Ну, если не о школе, — сказала мать, — тогда о чем ты хочешь поговорить со мной?

— О Чарли Траскотте, — сказал Роберт.

— Что такое?

— Если Чарли попросит тебя выйти за него замуж…

— Вот о чем! Я должна была бы догадаться.

— Я не имею права задавать тебе вопросы?

— Нет, ты не должен этого делать. Это невежливо.

Линн пекла яблочный пирог. На доске лежал кусок теста, и она раскатывала его скалкой. Рядом стояла хорошо смазанная форма. Линн положила туда раскатанное тесто и выравнивала края ножом. Роберт не сводил с нее своих темных глаз, любуясь быстротой и мастерством ее руки, когда нож двигался по краю формы и полоска теста падала на разделочную доску. Линн быстро взглянула ему в лицо.

— Если я вдруг соберусь выйти замуж за Чарли…

— Да, что?

— Ты должен понять…

— Да, я постараюсь это сделать.

— Тогда он станет твоим отчимом. Ты никогда не думал об этом?

— Но разве он при этом не останется моим другом?

Сердце Линн защемило, когда она прочитала в его глазах доверие и желание иметь отчима-друга. У Роберта в детстве было мало друзей, потому что ее отец в поисках работы переезжал все недавние годы с места на место и они редко где оседали более чем на шесть месяцев, пока не приехали в Херрик Грин.

— Конечно, — сказала Линн, нежно касаясь лица мальчика. — Я уверена, что Чарли останется твоим другом.

— Значит, ты выйдешь за него замуж?

— Не торопись, — ответила она. — Людям нужно время, чтобы как следует подумать о таких вещах.

Линн оживилась и снова занялась пирогом, кладя порезанные яблоки в форму и посыпая их сахаром. Она взяла оставшееся тесто из миски и начала раскатывать его на доске.

— Тебе не кажется, что я слишком стара, чтобы думать о замужестве?

— Ты мне не кажешься старой. У тебя нет седых волос или еще чего-нибудь.

— Нет, пока еще нет! — засмеялась Линн. — Но у меня они могут вскоре появиться.

— Почему это?

— О! Именно потому!

Последние дни она все время смеялась, и мальчик никак не мог привыкнуть к этому. Он так часто раньше видел ее несчастной, когда они таскались с одного места на другое, всегда неприкаянные, всегда очень бедные, всегда чем-то обеспокоенные. Но в Херрик Грине они уже прожили пятнадцать месяцев, и его мать привыкла к этому месту. Им здесь повезло, и мать повеселела.

— Ты похожа на девочку, — сказал Роберт. — В особенности, когда ты так смеешься!

— Господи! Ты сегодня говоришь мне такие приятные вещи.

Линн взяла кусок яблока из начинки пирога и сунула ему в рот.

— Вот! — снова залилась она смехом. — Это тебе за то, что ты говоришь мне приятные вещи!

Взглянув в зеркало, Линн убедилась, что мальчик говорил правду: она действительно здорово помолодела за это время. Она чувствовала себя так, как это было в девятнадцать лет, до того как выпавшие на ее долю испытания изменили ее жизнь.

Тогда она была полна радости и смеха; детство и юность приносили ей только радость. Но началась война, которая заставила за все платить. Война и нанесенный ею ущерб состарили Линн прежде времени. Но теперь эти ужасные годы были в прошлом, и она старалась получить от жизни радость и счастье. Существовала масса вещей, от которых ей становилось приятно: она и отец работали, у них был неплохой домик, немного тесный, но без арендной платы, и они жили здесь больше года. Все это — чистый бальзам после стольких лет волнений и нужды. И, конечно, теперь у нее был Чарли Траскотт.

Она видела его почти каждый день, и они уже хорошо знали друг друга. Она знала многое о его четырех годах службы в армии, о девушке, предавшей его, пока он служил в армии, о том, как он потом легкомысленно обращался с женщинами. Чарли, как сама Линн и как многие другие, потерял из-за войны четыре года своей жизни. Он никогда не говорил об этом в открытую, но однажды в баре «Фокс и Кабс» кто-то упомянул Ататюрка, и внезапно Чарли мрачно сказал:

— Вы мне ничего не говорите о турках! Я с ними достаточно сталкивался, когда служил на Галлипольском полуострове!

В этот момент лицо его было ужасно жестоким.

Но Чарли легко приходил в себя, он был настоящим оптимистом и сохранил свою молодцеватость, хотя многое претерпел во время войны. В тридцать пять он оставался молодым парнем, полным энергии и жажды жизни. В его компании Линн тоже молодела.

Линн всегда начинала улыбаться, и у нее сладко замирало сердце, когда видела, как он вел какой-нибудь рычащий старый трактор по запутанным тропинкам, пренебрегая сиденьем и энергично всматриваясь поверх живой изгороди, чтобы увидеть, что происходит на полях. Чарли водил с щегольством, «стоя в стремени», как выразился Роберт: кепка сдвинута набок, за пояс всегда засунут разводной ключ, а из кармашка комбинезона торчит пачка сигарет.

— Как ты много куришь за день! — как-то сказала она ему.

— Ты это не одобряешь? — спросил Чарли.

— Не в этом дело. Мой отец курит, и я привыкла к его трубке. Я только подумала о тратах.

— Сигареты не такие дорогие, но если хочешь, я брошу курить.

— Ты действительно так сделаешь? — удивленно спросила его Линн.

— Да, если тебе это действительно неприятно.

Линн была поражена. Она посмотрела на него, но потом покачала головой.

— Я не стану просить тебя об этом. Я не та женщина, чтобы ставить тебе какие-нибудь условия.

Чарли расслабился и улыбнулся.

— Господи! У меня отлегло от сердца! — сказал он. — Мне показалось, что ты попросишь меня об этом!

— Что? Ты просто хвастался! Ты никогда не собирался бросать?

— Разве? Я и сам не знаю!

У Чарли хитро блестели глаза.

— Я могу сказать только одно — я очень рад, что ты не стала меня испытывать!

Линн обычно делала покупки по пятницам, когда она ходила в Херрик Сент-Джон. Она запасалась продуктами на неделю.

Однажды Линн, вернувшись дождливым днем в октябре домой, была удивлена, застав отца дома.

— Меня уволили, — мрачно сказал он. — Сейчас такие дожди, что нельзя пахать, и мистер Лон отказал мне от места.

— Боже мой! Это все же случилось!

Линн поставила корзинки на стол и наклонилась над ними, пытаясь расслабить затекшие руки.

— На сколько времени он тебя отстранил от работы? Мистер Лон сказал тебе что-нибудь об этом?

— Он за мной пришлет, когда я ему понадоблюсь! Один Бог знает, когда это случится!

— Но он хотя бы не выгоняет нас из дома?

— Нет, но мы теперь должны платить ему аренду.

— Сколько?

— Два шиллинга в неделю!

— Ну, все не так страшно! — ответила Линн и пошла повесить на крючок пальто и шляпку.

— Мы сможем ему столько платить.

— Да, наверно, мы сможем… Если только мы останемся здесь! — сказал отец.

— Что ты хочешь сказать? — спросила его Линн. Она замерла в ожидании его ответа. — Почему же мы не останемся здесь?

— Потому что нам лучше поехать куда-нибудь и найти место, где у меня будет работа.

— Ты серьезно говоришь это? — воскликнула Линн. — Мы снова начнем путешествовать, переезжать с места на место и втроем будем жить, как цыгане?

Линн стояла перед ним, упершись руками в бедра. Она вылила на него все свое возмущение и гнев.

— Ты хотя бы имеешь представление, сколько раз мы переезжали за последние шесть лет? Всего получилось тринадцать раз! Да, ты можешь удивляться, но это правда! Тринадцать раз мы переезжали, взад и вперед, Роберт и я, и если ты думаешь, что я сделаю это еще раз…

— Я не виноват, что нам приходилось переезжать. Мне надо было ехать туда, где есть работа.

— Сейчас на фермах вообще нет работы! Тебе придется проснуться и принять этот факт! Ты имеешь право получать теперь пенсию. Пора тебе расстаться со своей глупой гордостью и подать иск, как все остальные люди.

— Боже Всемогущий! Шесть шиллингов в неделю! Хотелось бы мне знать, какой толк от этих денег!

— Я работаю, поэтому нам хватит денег, чтобы прожить. Сейчас многие люди уходят на пенсию. Ты заслужил свой отдых, тем более что у тебя больная нога.

— Больная нога или нет, но я могу еще работать, и, если постараться, всегда можно найти работу!

— Может, стоит оставить работу для более молодых людей? Для тех, кому нужно обеспечивать жен и малых детей! Ты не обязан больше работать и можешь освободить им место.

— Ты хочешь сказать, что моя песенка спета?

— Я хочу сказать только одно, что не желаю покидать это место и снова шататься по свету, как мы это делали раньше!

В комнате воцарилась тишина. Джек сидел с каменным лицом, и дым из трубки клубился вокруг него, прилипая клочками к усам и бороде. Линн, продолжая дрожать после своей вспышки, повернулась к корзинам на столе и начала разбирать свои покупки — чай, сахар, спички, лярд. Она проверяла все по списку. Потом она посмотрела на отца и попыталась говорить с ним нормальным тоном.

— Я рада, что сварила варенье из терна. В лавке оно уже подорожало на полпенса. Вот тебе шнурки. Я купила тебе кожаные, правильно? Я попросила миссис Беннет выбрать покрепче. Да, чуть не забыла! Я спросила ее о вельветовых штанах, и у нее нашелся твой размер за двенадцать шиллингов и шесть пенсов. Я попросила отложить их для меня.

Джек вынул трубку изо рта и сильнее примял табак в чашечке трубки.

— Ты не хочешь уезжать отсюда из-за Чарли Траскотта?

— Я хочу жить на одном месте. Вот и все! Мне кажется, что это вполне достаточный довод.

— Ты собираешься за него замуж?

— Господи, ты прямо как Роберт! — воскликнула она, заставляя себя отвечать весело. — Вы оба не даете мне покоя.

Она снова наклонилась над корзинкой и вытащила оттуда свечки, изюм и рис.

— Чарли еще не сделал мне предложения, — заметила она очень сдержанным тоном.

— Если он сделает тебе предложение, что ты ему ответишь?

— Я буду думать об этом, когда наступит время. Если оно вообще наступит!

Джек встал и, хромая, пошел к двери. Он снял с вешалки шапку и надел ее на голову.

— Ты уходишь? — спросила Линк. — Я собиралась заварить чай.

— Не беспокойся обо мне! — ответил отец и вышел на улицу, где моросил дождь.

Он прошел по дороге совсем немного, когда подъехал Чарли в фургоне Клю Вильсона.

— А я собирался заехать к вам.

— Но только не ко мне, я в этом уверен. — Джек ткнул пальцем в сторону дома. — Линн только что вернулась из магазина. Я уверен, что ты сам знаешь к ней дорогу.

— Что-то стряслось? — спросил Чарли.

— Да! — ответил Джек. — Подорожало варенье!

— Я только что повстречал твоего отца. Мне кажется, что он в плохом настроении.

— Это потому, что его отстранили от работы.

— Ну, конечно, мне нужно было догадаться самому, — сказал он, наблюдая, как Линн готовила чай. — Джек не единственный, в это время года многие остаются без работы.

— Я знаю это, как и отец. Однако он говорит, что нам нужно уезжать отсюда!

Линн поставила на стол чайник и села напротив Чарли.

— Мы даже поругались из-за этого. Я сказала ему, что больше не стану переезжать.

Она палила чай в две кружки и подала одну из них Чарли.

— Мы только хорошо устроились здесь. Это так много требует.

Чарли видел, как она была расстроена, и подумал, что пришел как раз вовремя.

— Я только вернулся из Херрик Грина. Там сдастся дом. Это очень приятное место, прямо у прудов, у поворота на Раерли. Дом только нужно немного покрасить и переклеить обои. А так он в порядке.

Он остановился и внимательно посмотрел на Линн, пытаясь перехватить ее взгляд.

— Он как раз подойдет нам… тебе и мне, отцу и Робу… Что ты скажешь по поводу того, чтобы переехать туда? Для тебя это не будет слишком далеко? Ты не побоишься этого переезда?

Линн уже почти не могла сдерживать слезы, в ее горле застрял комок, когда она попыталась ему ответить.

— Ты понимаешь, что я хочу тебе сказать? — спросил ее Чарли. — Ты же знаешь, как я к тебе отношусь?

Линн отыскала носовой платок и пыталась вытереть слезы с глаз.

— Знаю ли я это?

— Прошло почти двенадцать лет с тех пор, как моя девушка предала меня и вышла замуж за другого человека, — сказал Чарли. — Двенадцать лет — это долгий срок, и все эти годы я никогда не думал о браке.

Он посмотрел на Линн, и в глазах у него мелькнула неуверенность. Потом он снова заговорил, но смущенно и отрывисто посмеиваясь, как будто он смеялся над собой.

— Теперь появилась ты и все переменилось! Теперь я мечтаю об этом все время!

Он перегнулся через стол и протянул к ней руки с немой просьбой. В ответ Линн вложила свои руки в его, и Чарли крепко сжал их своими твердыми теплыми руками; казалось, что он никогда не выпустит их.

— Я для тебя сделаю все что угодно! Ты мне веришь?

Прильнув к нему, Линн кивнула головой, и когда у нее из глаз ручьем полились слезы, она не в силах была сдержать их. Они падали мелкими каплями, дрожали и блестели у нее на щеках, а потом скатывались на платье.

— Ты меня не спрашиваешь, что я для тебя сделаю?

— Если ты выйдешь за меня замуж, — сказал Чарли, — мне больше ничего не нужно.

Он вдруг нахмурился и заволновался.

— Но я еще не знаю, что скажет на это твой отец…

— Отцу придется успокоиться, — спокойно и уверенно заметила Линн. — Я уверена, что он так и сделает, когда узнает, как важен для меня этот брак.

Она мягко отняла у него свои руки и начала искать платок, упавший на колени. Линн вытерла слезы с щек и глаз и посмотрела на Чарли из-под влажных ресниц.

— Расскажи мне о доме, — попросила она, — в котором мы станем жить в Херрик Коммонс.

К тому времени, когда они в ноябре поженились, их новый дом уже освободился, и они договорились, что отец и Роберт переедут туда, пока молодожены будут в свадебном путешествии. Было куплено много разных нужных вещей, включая новую двуспальную кровать. У Джека теперь полно свободного времени, и он должен был начать ремонт в доме.

Фред Оукс настоял, чтобы свадебный завтрак прошел в «Фокс и Кабс», и именно оттуда Линн и Чарли отбыли в свадебное путешествие. Клю одолжил им свой фургон, и они днем отправились из Херрик Кросса, еще не зная, куда поедут. Они ничего заранее не планировали, а просто поехали по дороге на запад. И вскоре зеленые холмы, которые они обычно видели далеко на горизонте, оказались рядом с дорогой.

Они чувствовали, что путешествовать на машине подобным образом — большое приключение, но в то же время были совершенно спокойны, потому что теперь они соединились друг с другом навсегда, и неизвестность была им не страшна. Они сидели рядышком в маленьком теплом фургоне, и с каждой пройденной милей их близость росла, так что обещания, данные сегодня утром в церкви, уже глубоко утвердились в их сознании. Они утвердились в их плоти и крови, их подтверждало каждое мимолетное прикосновение, взгляды, которыми обменивались Линн и Чарли, и каждое слово, с которым они обращались друг к другу.

Знакомые холмы остались позади. Вместо них возникали неизвестные холмы и горы, которые круто вздымались по обе стороны дороги и плотно смыкались позади. Тяжелые, моросящие облака висели на вершинах гор и скатывались вдоль серо-зеленых склонов. В три часа разразился дождь. Он шел косыми струями, которые сбивал в сторону порывистый ветер. На этих дорогах не было машин, и часто они видели только одно живое существо — овцу или корову с вьющейся шерстью, которые паслись у подножья гор. Линн и Чарли чувствовали, что им принадлежит мир, и они проносились по нему миля за милей, сидя в маленьком, тесном и уютном фургоне, в то время как снаружи лил дождь. От дождя пейзаж посвежел, и через полуоткрытое окно до них доносился душистый запах горного дерна.

— Ты только подумай! — сказал Чарли. — Ни одна душа не знает, где мы!

— Да, — сказала Линн, — даже мы сами не знаем!

— Ты что, волнуешься? — спросил Чарли.

— Нет, но мне хотелось бы знать, где мы заночуем?

Она пыталась что-нибудь разглядеть сквозь мутные окна, но видела только холмы и дождь, а впереди петляла мокрая дорога.

— Прошло столько времени с тех пор, как мы проехали через деревню, не говоря уже о городе, — сказала она. — Мне кажется, что мы просто потерялись.

— Я прекрасно знаю, где мы находимся.

— Где мы?

— Мы — где-то в Уэльсе!

Они расхохотались и продолжали ехать под дождем. Линн задрожала и плотнее укуталась в плед, обернув его вокруг ног и бедер.

— Нам, наверно, придется ночевать в фургоне!

На самом деле ее это не волновало. Даже ее дрожь была притворной. Она подумала, что больше ни у кого в мире не было подобного свадебного путешествия, а неопределенность предстоящего ночлега была частью нового большого приключения. Ей было удобно и тепло, когда она закуталась в плед и смотрела на голый ландшафт. Даже дождь казался прекрасным! Неужели ей всегда будет так хорошо, как теперь, когда она вышла замуж за Чарли и вручила ему свою жизнь? Он сидел рядом с ней, вел машину и был хозяином ее судьбы. Она была довольна, что это так. Что касается будущего, что из этого? Оно, как и конечная цель их поездки, было загадочным и неизвестным. Никто не мог сказать, что оно им готовит.

Линн взяла руку Чарли и пожала ее. Он повернул голову и посмотрел на жену.

— Счастлива?

— Да. А ты?

— Тебе даже не стоит меня спрашивать об этом.

Теперь они ехали по ровной местности, и горы остались позади. Долина Тайви, Кармартен, Сент-Клеарс — все было в потоках дождя. Так как дождь не переставал, то они двигались дальше на юг, к побережью, где на небе уже прорвалась полоска света.

— Вот тебе и деревни, — сказал Чарли, — и вот тебе города.

День клонился к вечеру, и Чарли начал искать ночлег.

— Только не гостиницу! — воскликнула Линн. — Я никогда не останавливалась в гостинице!

— Ты знаешь, и я тоже!

Но Чарли всегда знал, что нужно делать. Новые приключения не пугали его, а если и пугали, то он прекрасно это скрывал. Когда в маленькой гостинице в Лланмелле он написал их имена в регистрационной книге, то сделал все спокойно и с таким достоинством, что Линн была поражена.

Сезон отпусков уже закончился, и они оказались единственными постояльцами. В гостиной разожгли огонь и накрыли ужин на маленьком столике рядом с камином: суп из зеленого горошка с гренками, треска в укропном соусе с вареным картофелем и бобами, и вместо пудинга — сладкий творог с черносливом. Мистер Хьюгс, хозяин гостиницы, прислуживал им, а потом убрал со стола, а его жена держалась в стороне, улыбаясь и кивая головой. Она с ними не разговаривала, но через мужа спрашивала, не желают ли они еще что-нибудь.

— Спасибо, все очень хорошо.

Если им что-нибудь понадобится, не позвонят ли они?

— Да, — сказал Чарли. — Спасибо, мы обязательно так и сделаем.

Может, они хотят бутылку с горячей водой в кровать?

— Ну, — сказал Чарли, глядя на Линн.

— Спасибо, нет. Мне кажется, что нам будет достаточно тепло.

Линн смутилась, но если мистер Хьюгс это заметил, то никак не показал. Он тихо оставил их одних и закрыл за собой дверь гостиной. Чарли встал и потушил свет.

— Приятная пара.

— Да, ты прав.

— Как ты думаешь, они поняли, что у нас медовый месяц?

— Не знаю.

Чарли подошел и сел на диван. Он положил свою руку на ее.

— Устала?

— Немного. Мне бы хотелось лечь.

Линн опять смутилась и посмотрела в сторону. Но потом она начала улыбаться.

— Что смешного? — спросил ее Чарли.

— О, я даже не знаю! Все! Мы… Это место… И то, что мы здесь находимся…

Она опустила голову на его плечо, и Чарли посмотрел на нее при отблесках огня.

— Интересно, чем сейчас занимаются отец и Роберт?

— Мы им можем завтра послать открытку, — сказал Чарли.

— Мы можем на ней написать: «Хотелось бы, чтобы вы были с нами!»

— Я не стану этого писать, потому что это неправда!

Она теснее прижалась к нему и почувствовала, как он губами касается ее полос.

— Сейчас мы должны быть только вдвоем. Это только наше время!

Она подняла к нему лицо, и Чарли поцеловал ее.

Их спальня была наверху. Дождь не переставая стучал к ним в окно, и ветер завывал в узкой трубе камина. Иногда кусочки сажи падали вниз и оставались среди бумажных цветов, украшавших камин.

На стене над кроватью в перекрещивающейся рамке висел лист, на котором были написаны слова «Бог, Ты смотришь на меня», и был изображен огромный синий глаз. Линн стояла в ногах кровати и расстегивала пуговицы на платье.

— Мне не нравится, как этот глаз смотрит на меня.

— Сейчас все сделаем, — сказал Чарли и перевернул лист к стене.

Он подошел к Линн и коснулся ее шеи. Его рука двигалась медленно и нежно в вырезе платья, пальцы гладили мягкую гладкую кожу на плечах и шее.

— Надеюсь, ты не против того, что я смотрю на тебя?

Чарли не убирал своей руки, он почувствовал, как участилось ее дыхание, сильнее забился ее пульс под его рукой. Ее глаза вдруг стали очень темными и наполнились тем чувством, которое переполняло ее, и она ответила ему дрожащим шепотом:

— Мне придется привыкнуть к этому, не так ли? — И она крепко обняла Чарли.

Утром дождь прекратился, и они добрели по пляжу почти до Саундерсфута. Небо просветлело, и там, где солнцу удалось прорваться сквозь облака, начинало чувствоваться тепло.

Они даже сняли туфли и прошлись у самой кромки моря. Линн обернула юбки вокруг бедер, а Чарли закатал брюки до самых колен. Они стояли, пока накатывали волны прибоя, а вода бурлила, окружая их, лизала им ступни и потом полностью закрывала их. От холодной — слишком холодной — воды оцепенело тело. Линн никогда раньше не шлепала по воде. Казалось, все тело съежилось от холода.

— О! Как же холодно! Просто ужас!

— Тебе не нравится так бродить? — спросил Чарли.

— Нет, все так чудесно! Немного непривычно!

Шум моря стоял у нее в ушах. Огромные волны, вздымаясь, накатывали на побережье и, отороченные белым кружевом пены, бежали по бледно-золотистому песку с хитрой и предательской скоростью, хотя казались неторопливыми. Море холодным шелковым языком лизало ей ступни и плескалось вокруг ее ног.

А как потом ускользал и исчезал у нее под ногами песок, когда волна отступала! Она чувствовала, как весь огромный мир отступал от нее, откатывая и ускользая вместе с отливом. Казалось, что земля угрожающе опрокидывается, и Линн вскинула в панике руки, чувствуя, что море унесет ее с собой. Но рядом был Чарли, и она прильнула к нему. Он обнял ее сильными руками и крепко прижал к себе. Она черпала силу от его сильного тела, поддерживавшего ее.

— Все в порядке, и ничего не бойся.

— Я знаю, знаю это! — воскликнула Линн.

Испуганная, но очень довольная, она прильнула к нему. Покалывавшие от холода ноги увязли в песке, а пальцы ног вдавились в мокрый песок, который быстро перемещался, пока не стал опять совершенно спокойным.

— Мне показалось, что меня сейчас унесет прямо в море!

— Я не отпущу тебя никуда от себя!

Они смеялись, пытаясь перекричать шум моря, и тесно прижимались друг к другу, им было тепло в ожидании следующей подкатывающей волны.

После ланча в Саундерсфуте они опять по песчаному пляжу пошли назад.

— Как ты думаешь, мы уедем отсюда завтра?

— Нет, давай останемся здесь еще немного! Мне здесь очень нравится!

Они прожили целую неделю в этой гостинице. За ними ухаживал мистер Хьюгс, а миссис Хьюгс только улыбалась и кивала им издалека.

— Хочешь поспорим, что и сегодня у нас будет суп из зеленого горошка? — как-то вечером за обедом шепнул ей Чарли.

— А еще у нас обязательно будет рыба…

— И помяни мое слово: на десерт нам подадут сладкий творог.

Но на самом деле они не жаловались ни на питание, ни на что другое. Каждый день они гуляли вдоль моря. Иногда их трепал сильный ветер, но чаще они промокали насквозь от ливня. Они привыкли к тому, что в туфлях постоянно был песок, что пощипывали обожженные под ветром и солнцем щеки и что их губы и руки сохраняли привкус соли.

— О, как бы мне хотелось, чтобы эта неделя никогда не кончалась! Мне бы так хотелось забрать с собой это море!

— Если хочешь, мы можем остаться здесь еще немного.

— Не глупи! Подумай о цене.

— У меня осталось в запасе немного денег.

— Это не значит, что их нужно сразу потратить.

В их последний день выдалась чудесная погода. Они сидели на песке и любовались морем.

— Тебе хочется вернуться домой?

— Да, — просто ответила она и сжала его руку.

Линн подумала о доме, который он арендовал и который выходил прямо на пруды в Херрике, о живших в нем отце и Роберте, о новой большой кровати, о комоде и о линолеуме с золотисто-синим узором.

— В первый раз в моей жизни я стану жить в доме, который не сдается хозяином вместе с наймом на работу.

Когда они уезжали на следующее утро, снова пошел дождь. Он лил сильно и без перерыва весь день.

— Может, когда-нибудь мы снова приедем в Лланмелл…

— Но только летом, когда хорошая погода.

— Это будет наш второй медовый месяц, — сказал Чарли.

— Остановимся у мистера и миссис Хьюгс…

— И каждый вечер будем есть суп из зеленого горошка…

— И на стене в спальне будет висеть этот ужасный текст.

Линн прижала ладошку ко рту.

— Боже! — сказала она, глядя на Чарли. — Ты перевернул обратно эту картинку?

— Нет, — сказал Чарли. — Я забыл об этом!

Виноватый смех Линн слился с его.

Их дом, когда они последний раз его видели, был грязно-коричневого цвета, так как его грубо оштукатуренные стены никогда не белили. Но Джек не сидел ни минуты во время их отдыха, и теперь, когда они подъехали к дому, он был превращен в ослепительно-белый, а деревянные рамы были покрашены в черный и коричневый цвета.

Кустарники в саду были подрезаны, и трава, растущая по краю пруда, была аккуратно выкошена, новая трава выделялась яркой зеленью.

Джек и Роберт радостно их встретили и помогли внести багаж в дом.

— Я не могу поверить своим глазам! — повторял Чарли, — я решил, что мы вернулись не в наш дом!

— Правда? — спросил Роберт. Его глаза сияли. — Дед почти все сделал сам. Я только иногда помогал ему.

— Здесь так чудесно! — воскликнула Линн.

Внутри дома тоже многое изменилось. Стены в кухне покрасили, и они стали бледно-желтого цвета. В гостиной стены были нежно-розового цвета. Но самой красивой комнатой стала спальня Линн и Чарли. Ее окна выходили в сад и на пруды. В лавке Беннетта были куплены обои специально для этой комнаты, и Линн, увидев все это в дверях спальни, решила, что ничего прекраснее не видела — это были сине-серые ромбы, внутри которых выделялись чудесные желтые розы и зеленые листья. У нее открылся рот и она смогла произнести только одно округлое: «О-о-о!» и с силой выдохнула воздух.

— Я и не мечтала, что все будет так прекрасно!

— Я просто не могу прийти в себя! — сказал Чарли. — Вы проделали такую работу всего лишь за одну короткую неделю!

Джек стоял, засунув руки в карманы, и у него изо рта торчала незажженная трубка. Роберт, видя реакцию деда, также сделал вид, что не обращает внимания, как молодожены расхаживают по дому и восхищаются всем, что видят.

— Как аккуратно наклеены обои! Видно, что это делал мастер! Стыков вообще не видно, и узор нигде не нарушен.

— А какой красивый бордюр!

— Ты только посмотри, как тщательно пригнан линолеум, двери везде так легко открываются и закрываются.

— У отца чудесные руки мастерового.

— Кто-то даже постелил бумагу на полку в комоде.

— И они застелили нам постель! — воскликнула Линн. — Эта парочка работала не покладая рук!

Джек вынул трубку изо рта и посмотрел на Роберта.

— Мне кажется, что твоя мать всем довольна, — сказал он.

— Мама, это правда? Ты довольна?

Мальчик был вне себя от радости, ему было так сложно изображать из себя равнодушного человека.

— Тебе нравится, как мы все сделали в доме?

— О, — сказала Линн. Она была полна благодарности. — Ты разве сам не видишь?

— Значит, вы провели всю медовую неделю в Уэльсе? Мы получили от вас открытку.

— Там было так чудесно, — сказала Линн. — Мне бы хотелось, чтобы вы сами могли все увидеть. Там такая красота…

— Какая у вас там была погода? Наверно, лил дождь, как и у нас здесь?

— Нет, там все не так, — сказала Линн. — Там идет совершенно другой дождь!

— Он там гораздо мокрее, — добавил Чарли.

— Правда? — спросил Роберт.

— Чарли дразнит тебя, — сказала ему мать. — Мой муж ужасный шутник.

Сидя на стуле, она переводила взгляд с Роберта на Джека, счастье и радость переполняли ее.

— Вы по мне скучали?

— Нам было плохо, потому что ты нам не готовила, — ответил Роберт. — Дед не умеет так хорошо готовить. Вчера он сжег колбаски.

— Значит, я для вас всего лишь кухарка?!

— Роб, я тебе должен сказать следующее, — вмешался Чарли. — Если ты попросишь свою мать, то она приготовит для вас завтра кое-что особенное.

— Что?

— Суп из зеленого горошка!

Когда они все рассказали Джеку и Роберту, за столом раздался громкий смех. Они рассказывали им о гостинице Чарли рассказывал обо всем подробно, и когда он кончил рассказ, уже стемнело. Линн встала и зажгла лампу.

Видя, что совсем стемнело, Роберт расстроился. Он хотел сходить с Чарли во двор и показать ему уток на прудах, но сейчас было уже слишком поздно.

— Не волнуйся, ты мне все покажешь завтра.

— В прудах есть не только утки. Я видел там шило-хвоста и однажды лысуху.

— Мне кажется, что здесь есть много интересных птиц, правда? — спросил Чарли. Он посмотрел на радостное лицо мальчика. — Как ты считаешь, тебе поправится жить в этом доме?

Роб несмело кивнул головой.

— Тебе здесь не очень одиноко? — продолжал спрашивать Чарли. — У нас здесь нет рядом соседей.

— Здесь неподалеку есть миссис Ренсом, — сказал Роберт.

— Она живет в том доме напротив? Ты ее уже видел?

— Видели ли мы ее? — спросил Джек. — Господи, конечно! Она постоянно торчит у двери с тех пор, как мы переехали сюда. Она и ее маленькая собачка. Кстати, собака — та еще штучка!

— Что она из себя представляет? — спросил Чарли.

— Ну, мне кажется, что она вполне приличная соседка.

Линн убирала со стола и прислушивалась к разговору мужчин. Ей было так хорошо и спокойно. Она видела, как радовался ее сын новому дому. Роберту хотелось так много показать Чарли. Кажется, что и отец успокоился и не станет больше мучить ее разговорами о переезде.

— Сколько времени продолжается медовый месяц? — спросил Роберт.

— Трудно сказать, — ответил ему Чарли. — Для твоей матери и меня завтра настанет последний день. Потом нам придется вернуться к работе и привыкать к обычной семейной жизни.

— Ну, — сказал Джек, зажигая трубку. — Мне кажется, что у вас все в порядке, так?

Чарли посмотрел на Линн.

— Мне пока не на что жаловаться, — ответил он.

Три пруда, расположенные вдоль дороги, были источником бесконечного удовольствия для Роберта. Он мог часами сидеть на берегу, наблюдая за шилохвостами и кряквами, когда они ныряли за пропитанием в холодную чистую воду.

— Когда станет совсем холодно, они улетят отсюда?

— Если ты будешь их подкармливать, они могут остаться здесь вне зависимости от погоды.

Зима в этом году была достаточно мягкой, но в январе грянули сильные морозы. Роберт приносил крошки и корочки птицам и на расстоянии наблюдал за ними. К его радости, утки-кряквы остались на зиму. Они часто выходили в сад, чтобы посидеть на откосе на травке. Они даже привыкли к тому, что мальчик часто находился неподалеку и внимательно наблюдал за ними. Он сидел так тихо и спокойно, что они стали даже брать пищу у него из рук.

Морозы продолжались три недели. Каждое утро перед школой Роберт шел на пруд и там тяжелым молотком пытался пробить во льду прорубь побольше, чтобы утки могли поплавать. В третью неделю января лед стал таким крепким, что Роберт не смог его пробить. В субботу днем ребятишки из окрестных деревень пришли на пруд, чтобы покататься на коньках.

Сначала Роберт был очень недоволен их шумом и толкотней, они распугали его уток. Но его потянуло на лед, и вскоре вместе с ребятами Роберт стал скользить на ногах по льду, ведь только у некоторых счастливчиков были коньки.

Он стоял и с завистью наблюдал, как они мчались по всем трем прудам, превратившимся в единое блестящее и твердое белое скользкое поле. Ему так хотелось прокатиться вместе с ними, но коньки в лавке в Овербридже стоили двадцать пять шиллингов. У него не было таких денег в эту зиму. А как насчет следующей зимы? Пожалуй… Но Роберт понимал, что ему придется сберегать каждый пенни, чтобы скопить подобную сумму.

Но вскоре на прудах растаял лед, в воздухе запахло весной. Кряквы и шилохвосты плавали и в апреле начали откладывать яйца в гнездах среди камышей. Было очень интересно наблюдать за их брачными играми и ухаживанием. Роберт устроил себе наблюдательный пункт на большой ветке ивы, которая далеко простиралась над водой. Теперь зима с ее холодом и льдом и катанием на коньках казалась ему далеким прошлым.

Линн просила его быть осторожнее. У нее сердце уходило в пятки, когда она видела, как гнулась под его весом тонкая ветка, когда он полз по ней вперед.

— Ты же можешь соскользнуть и упасть в пруд…

— Бога ради, не приставай к парню, — сказал ее отец. — Он прекрасно понимает, что делает.

— Я бы не волновалась, если бы он умел плавать…

— Если он упадет в воду, он сразу же научится плавать! Когда я был мальчишкой, я именно так научился плавать! — и, прежде чем Линн начала протестовать, он продолжил: — Я за ним послежу, не волнуйся. У меня теперь много свободного времени.

Джеку было трудно ничего не делать всю зиму и раннюю весну. Он ненавидел состояние безделья и, хотя изо всех сил старался примириться со своим положением, ему было трудно привыкнуть к зависимости от других.

Он получал пенсию каждую неделю и настаивал, чтобы Линн брала у него половину пенсии на хозяйство. Что бы ни говорили ему Линн или Чарли, ничто не могло переубедить его.

— Я всегда предпочитал платить за себя сам, — обычно отвечал он им.

У него оставалось пять шиллингов, из них он покупал себе табак и иногда выпивку. Он даже стал меньше курить, и когда приходил в «Фокс и Кабс», мог пить пинту пива целый час.

— Джек, ты теперь живешь не торопясь, как джентльмен, — говорил ему Фред Оукс.

— Да, именно так, — соглашался Джек. — Кстати, у входа я оставил повозку и пару лошадей.

Как-то вечером, когда он был в баре, пил пиво и разговаривал с Линн, Фред подошел к ним и обнял ее за плечи.

— Ты налила пиво бесплатно своему отцу, да? Хорошо, я не против. Но только, если это всего одна пинта за вечер!

У Джека почернело лицо, он допил пиво и поставил пустую кружку на стойку.

— Я всегда сам плачу за выпивку. Так было всю жизнь. Когда у меня нет денег, я не пью!

Он повернулся и вышел. Фред смущенно захихикал.

— Господи, какой же смешной человек твой отец. Я не думал, что он станет так реагировать, — сказал он. — Я же просто хотел пошутить, ты же это знаешь.

— Вот как? — сказала Линн. Она отошла от него. — Отец воспринимает все по-другому. Вот так. Он больше никогда не придет сюда.

— Он не понимает шуток?

— Нет, и оскорблений тоже!

Она не могла прийти в себя весь вечер, и после работы, когда Фред запирал дверь, Линн сказала ему, что больше не станет у него работать.

— Только потому, что я сказал что-то не то твоему отцу?

— Да, и из-за этого тоже. Но есть и другие причины.

— Бог ты мой, что еще?

— Это мое дело, — строго ответила она.

Фред внимательно посмотрел на Линн, он начал что-то понимать.

— Ты уже сказала об этом старине Чарли? — ухмыляясь, спросил он.

— Конечно, — сухо ответила Линн.

— Тебе еще рано беспокоиться. Судя по тебе, это произойдет еще не скоро.

— Все равно, я уйду на следующей неделе.

— Хорошо, если ты так настаиваешь.

— Да, — сказала Линн, — я уже все решила.

Ей никогда не нравилась работа в «Фокс и Кабс», и когда в конце следующей недели она оставила эту работу, Линн ни о чем не жалела, кроме денег, которые она перестала там получать.

— Не думай об этом, — сказал Чарли. — Я прилично зарабатываю, не правда ли? Я могу себе позволить завести ребенка сейчас и потом!

— Ну, я надеюсь, что только одного.

— Конечно, по одному каждый раз, и не больше!

Когда стало ясно, что Линн беременна, Чарли был так взволнован, что больше ни о чем не мог думать. Как-то он отправился в Овербридж и вернулся домой с великолепной колыбелькой, купленной в мебельном магазине Джонсона. Она была нежно-голубого цвета с розовыми и белыми маргаритками по стенкам, одна из которых могла подниматься и опускаться. Он также купил все, что должно быть в колыбели: мягкий бело-розовый матрасик, маленькую розовую подушку, отороченную кружевом, два одеяльца, две простынки и розовое атласное покрывало.

Линн расстроилась, когда узнала, как дорого стоили эти вещи. Она отругала Чарли за расточительность.

— Пропади все пропадом, — ответил ей Чарли. — Я не каждый день жду ребенка, и пусть у него будет все самое лучшее!

— Да, но тем не менее… Все твои сбережения сразу же были растрачены!

— Когда я получу повышение, у нас опять появятся деньги.

— Мне бы хотелось знать, когда это будет. Клю обещает тебе повышение уже так давно, но ты пока ничего так и не дождался.

— Ну, у него теперь есть малыш, и ему приходится думать о ребенке.

— Клю тебя использует, — сказала Линн. — Он всегда это делал, он именно такой человек!

— Я бы не стал так говорить. Клю всегда был моим хорошим другом…

— Ты столько работаешь для него, что ему лучше стать для тебя хорошим другом! Гараж и мастерская никогда не приносили бы ему доходов, если бы ты не работал там!

Линн постелила постельку в колыбели, аккуратно разложив матрас и одеяло, сверху прикрыв покрывалом. Хотя ее волновала цена, но она видела, какое все было красивое. Чарли подразнил ее.

— Ну что, мне отнести все в магазин и отказаться от этой колыбели?

— Ты! — воскликнула Линн. Она видела, что Чарли подшучивает над ней. — Ты такой транжира! Вот кто ты! — Чарли держал ее двумя руками, и Линн колотила ему кулачком по груди. — Наша малышка решит, что мы — миллионеры!

Но, когда Чарли вернулся на работу, Линн снова стояла у колыбельки, поднимая и опуская стенку, глядя, как она работает.

Линн очень хорошо знала, что такое бедность, особенно в последние несколько лет, и страх никогда не покидал ее, теперь же, когда она ждала ребенка, будущее путало ее.

— Тебе уже повысили зарплату? — каждую неделю спрашивала она у Чарли.

— Нет, пока нет. Клю сказал, что он повысит мне в следующем месяце.

— Если бы ты работал в гараже в городе, ты бы получал там гораздо больше того, что ты имеешь в мастерской Клю.

— Ну да, и потратил бы больше на проезд туда и обратно. Не вижу в этом никакого смысла.

— Нет, ты все равно получал бы гораздо больше. У тебя нет никакого самолюбия, так?

— Нет, — сказал Чарли. — Я уверен, что нет.

— Даже ради меня и ради нашего будущего ребенка…

— Тебе не стоит так давить на меня. Мы уже говорили об этом сотни раз.

Чарли мог многое сделать ради Линн, но тут он не сдавался.

— Мне нравится работать именно здесь, и я получаю не так мало, и мне не хочется работать в городе.

Ему нравилось работать в гараже Клю. Он мог приходить туда и уходить, когда ему было угодно, и мог сам выбирать для себя режим работы.

Клю обычно говорил:

— Меня интересует только сделанная работа. Когда ты ее сделаешь — это твое дело.

И Чарли всегда выполнял всю работу. Клю прекрасно знал это. Чарли никогда его не подводил.

На вывеске гаража было написано: «Специализируемся в ремонте сельскохозяйственной техники». Чарли действительно был в этом деле специалистом, и ему нравилось этим заниматься. Он ремонтировал абсолютно всю технику в округе.

— Это элеватор Сэма Купера? Я его починю! — говорил он.

— Но когда? — спрашивал его Клю. — Ты и так загружен сверх меры!

— Ничего, я займусь этим ночью. Предоставь это мне.

Свет в гараже мог гореть всю ночь. Но хотя Чарли работал всю ночь, почему-то на следующий день Клю давился от зевоты.

— Господи, у нас режутся зубки. И еще у нас пучит живот! Все не слава Богу. Ты сам все вскоре поймешь!

Кроме «чертовки Норы» у него теперь появился «жутко надоедливый малыш», как говорил об этом Клю. Правда, он хвалился, что весил он при рождении десять с половиной фунтов.

— Как вы его называете? — спросил Чарли.

— Мы его зовем, — ответил ему Клю, — Обоже…

Когда Чарли непонимающе уставился на него, Клю ему пояснил:

— Обоже, помолчи, наконец, ты, маленький крикун!

Чарли постоянно придумывал и перебирал в памяти имена для младенцев и обсуждал их со всеми.

— Какое тебе нравится? — спрашивал он у Линн. — Тебе же должно нравиться какое-либо?

Но Линн все время была так занята, и в этот день она расстелила на столе юбку и отпарывала от нее пояс, чтобы потом распустить складки.

— Не отвлекай меня, когда я занята, — сказала Линн. В ее руках были ножницы, и она хмурилась, глядя на Чарли. — Тебе что — нечего делать?

— Да нет, дел полно.

— Ради Бога, тогда займись делами, вместо того, чтобы приставать ко мне.

Роберт в эту минуту вошел в комнату и слышал, как мать резко разговаривала с Чарли. Он прокрался за спиной матери к печи и забрал свои башмаки.

— Почему ты меня толкаешь? — возмутилась Линн. — Ты посмотри, я из-за тебя порезала ткань!

Роберт почти ее не коснулся. Он уставился на мать возмущенным взглядом.

— Пошли отсюда, Роб, — сказал ему Чарли. — Здесь нет места для нас — мужчин. Мы с тобой займемся делами на дворе.

Чарли и Роберт вышли во двор и провели остаток дня, пропитывая забор креозотом.

— Ты не обижайся на мать, когда она ворчит. Это трудное время для женщин, когда они ждут ребенка.

— Она что, будет такой все время, пока не родится ребенок?

— Надеюсь, что нет, — ответил Чарли. — Я спросил ее, как мы назовем ребенка, она рассердилась, и попало нам всем.

— Какие тебе нравятся имена? — спросил Роб.

— Ага, теперь ты спрашиваешь меня. Мне нравится имя Салли… Присцилла… или Джейн. — Он помолчал и окунул кисть в краску. — Но это все имена для девочек, конечно.

Роберт повернулся к нему и засмеялся. Он и Чарли хорошо ладили друг с другом. Чарли не стыдился посмеиваться над собой, и Роберту это нравилось.

— Ты хотел бы, чтобы родилась девочка, да? Ты просто мечтаешь об этом, — сказал он.

— Как ты догадался? — спросил Чарли.

В конце апреля Джека опять позвали работать на ферму Беллхаус.

— Что я тебе говорила?! — радовалась Линн. — Я же тебе говорила, что, как только настанет весна, мистер Лон опять позовет тебя на работу.

Линн искренне радовалась за отца. У него теперь снова появилась цель в жизни. Он снова начал расхаживать прямо и гордо, когда у него появилась работа и зазвенели в кармане его собственные деньги. Но Линн злило одно обстоятельство: он немедленно перестал брать свою пенсию.

— Ты зарабатываешь не так много, чтобы просто выбрасывать десять шиллингов. Это твоя пенсия, и ты ее заработал!

— Если пенсия принадлежит мне, — возразил ей Джек, — я могу делать с ней все, что захочу. А я не желаю ее получать.

Она никак не могла переубедить его. Он был непоколебим.

— Они все равно перестанут мне ее выдавать, как только узнают, что я снова работаю.

Ее раздражала еще одна вещь. Роберту уже исполнилось одиннадцать с половиной лет, и Линн продолжала настаивать, чтобы он выдержал экзамен на получение места в средней школе. Его учитель в школе в Раерли считал, что он вполне сможет его сдать, если приложит к этому усилия, но Роберт ничего не желал слушать. Он мечтал работать на ферме. Средняя школа его совершенно не интересовала.

— Тебе что, не хочется ничего добиться в жизни? Образование значит очень много, и, если у тебя будут успехи в средней школе, перед тобой откроется много дорог.

— Господи, — бормотал ее отец. — Когда же мы перестанем слышать одно и то же?

Этот разговор происходил в воскресенье вечером Джек и Чарли играли в карты. Роб уже собирался лечь спать, но Линн не отпускала его целый час. Она все старалась переубедить его. Она наклонилась к нему и протянула вперед руку.

— Почему бы тебе не сделать это ради меня? Для меня очень важно, если ты согласишься.

Роберт был очень огорчен, он опустил голову. Ему не хотелось спорить с матерью, особенно когда ей было и без него трудно. У матери были грустные глаза, и она просила сына уступить ей.

— Если даже я буду стараться, я все равно не сдам экзамен.

— Мистер Мейтленд сказал, что ты сможешь это сделать.

— Он — совсем трехнутый, — заметил Роб.

— Почему бы тебе не попытаться, чтобы самому во всем убедиться? Не так уж трудно попробовать сдать экзамен.

— Я уверен, что не сдам, поэтому мне и не хочется пытаться, чтобы провалиться.

— А что будет, если ты сдашь экзамен?

Глаза у Линн стали такими блестящими. Она почувствовала, что мальчик попался ей на крючок.

— Скажи мне, как бы ты себя чувствовал в данном случае?

— Мне было бы приятно.

— Конечно, ты прав. И я тоже гордилась бы тобой!

— Но я не желаю учиться в средней школе. Если там начнешь учиться, этому не будет ни конца ни края!

— Нет, ты не прав. Если тебе не понравится, ты там можешь не учиться, но ты должен попробовать сдать экзамен.

— Как, получить место и не начинать учебу?

— Мы тогда будем знать, на что ты способен. Я тебя прошу лишь попробовать.

Роберт замолчал, он колебался и внимательно посмотрел на мать.

— Не знаю, — наконец сказал он. — Если я сдам экзамены и мне предложат место, ты тогда начнешь ко мне приставать, чтобы я там начал учебу.

— Нет, я не стану этого делать, клянусь тебе. Честное-пречестное слово!

В комнате наступила тишина. Джек и Чарли прислушивались к их разговору и даже перестали играть в карты. Роб просто замер, как в столбняке. Линн легонько потрясла его за руку, и он очнулся.

— Роберт, попробуй хотя бы, чтобы доставить мне удовольствие.

— Ну-у-у, — начал колебаться мальчик.

— Я прошу не так уж много, просто попробовать сдать экзамен, — сказала Линн, — чтобы показать нам, на что ты способен!

Вдруг вмешался ее отец. Он говорил резко и нетерпеливо:

— Ради Бога, оставь в покое парня! Что ты ему не даешь спокойно жить! Он сказал тебе, чем он хочет заниматься. Оставь его, и пусть он сам выбирает свой путь.

— И всю свою жизнь останется работником на ферме?

— Я тоже работал всю свою жизнь. Не думаю, что мне от этого стало хуже.

— Но и не принесло тебе ничего хорошего!

Линн вдруг заговорила резким тоном, Роберту это не понравилось, и он отошел от нее.

Он почти поддался ее уговорам, но то, как она разговаривала с дедом, все сразу переменило. Линн все прочитала на его лице и поняла, что проиграла этот раунд.

— Спокойной ночи, мама. Я иду спать.

— Это все, что ты мне хочешь сказать?

— Мне не нравится, когда меня стараются перехитрить, — ответил он. — А ты это стараешься сделать со мной.

— Ты не хочешь меня выслушать?

— Нет, — сказал Роб, и Линн пришлось его отпустить.

Потом она накинулась на отца:

— Зачем ты вмешался? Я его уже почти уговорила.

— Тебе очень нравится уговаривать и убеждать людей. Тебе нужно попытаться оставить их в покое.

— Джек прав, — сказал Чарли, — не стоит приставать к Робу. Он потом тебе все припомнит!

— Я думала, что ты будешь на моей стороне. Ты учился в хорошей школе и прекрасно знаешь, как это может помочь в жизни.

— Чем мне это помогло? — спросил ее Чарли. — Я — механик, вот и все!

— Но ты так много всего знаешь! Ты можешь поговорить с кем угодно и на любую тему, — заметила Линн.

— У Роба все будет в порядке. У него светлый ум, и он знает, что ему нужно. Я сомневаюсь, что средняя школа может ему многое дать.

— Заранее невозможно все знать. Может, он напрасно отказывается от своего шанса.

Позже в июле имена победителей были напечатаны в местной газете. Среди них были два мальчика из Херрика и позже, когда начался зимний семестр в школе, их можно было видеть у Херрик Кросса в темно-зеленых пиджаках с блестящими пуговицами и в таких же кепках. Они ждали автобус.

— Ты мог бы стать одним из них, — сказала Линн Роберту. Она так желала этого. — Я уверена, что ты гораздо умнее, чем этот Бартон.

И хотя она время от времени ругала сына, они все равно были очень близки друг к другу, и разногласия между ними были временными. Она гордилась им, таким, каким он был, и почти перестала думать о том, кем бы он мог стать. Роб был для нее хорошим сыном, и она его очень любила. Он же постоянно старался помочь ей.

Во время каникул он подрабатывал на фермах, чтобы подкопить немного денег, но он никогда не тратил деньги на мороженое и на сласти; вместо этого он покупал зубную пасту, носки и мыло, так как понимал, что даже такие мелочи смогут немного помочь матери. Он почти никогда не тратил деньги на развлечения, но по мере того, как приближались холода и зима, он не переставая мечтал о коньках, которые он видел в витрине магазина в Овербридже и цена которых была двадцать пять шиллингов.

Поэтому каждый вечер после школы и весь день в субботу он разбрасывал навоз на ферме Бруки. Хозяин Хедли Шарп обещал ему заплатить по шесть пенсов за час работы, но предупредил, что заплатит только тогда, когда Роб разбросает навоз на всех двадцати акрах. Для такого парня это была трудная и тяжелая работа. Кучи навоза по всему полю казались кучами цемента. У Роба болели руки, и вскоре все ладони были в волдырях и мозолях.

— Этот Хедли Шарп, — возмущалась Линн, — не имеет права заставлять тебя так много работать. Ты больше не пойдешь туда. Ты меня слышишь? Я тебе не разрешаю.

— Теперь я уже не могу остановиться, — сказал Роберт. — Он мне должен деньги, и я получу их с него, до последнего пенни! Я коплю деньги, чтобы купить коньки.

— Я смогу подарить тебе коньки на день рождения в следующем месяце. У меня есть немного денег.

Но Роберт даже не желал слушать об этом.

— Ты эти деньги отложила для малыша, — сказал он, — чтобы купить ему необходимые вещи.

Он уперся, и его было невозможно сдвинуть с места.

— Кроме того, — сказал он, сжав челюсти, — я хочу купить их на свои деньги.

Наконец он разбросал весь навоз, и Шарп остался им доволен. Он заплатил Роберту за двадцать часов работы и даже дал ему премию в восемнадцать пенсов.

— Я должен признать, ты — хороший и упорный работник. Если желаешь, то можешь еще приходить и подрабатывать у меня на ферме.

Роберт согласился. Ему было нужно еще тринадцать с половиной шиллингов.

Линн тяжело переносила беременность. У нее постоянно болела спина, и ей было трудно двигаться. Оставалось ждать родов еще два месяца, но… казалось, что это время никогда не наступит!

— Чем тебе можно помочь? — спрашивал ее Чарли.

— Нет, ничем, — сказала Линн. — Я спрашивала у медсестры. Только нужно отдыхать каждый день.

Он не мог не видеть ее страданий, и ему казалось, что это он во всем виноват. И ему было стыдно и жаль Линн. Так случалось по ночам, когда она стонала и плакала от боли. Чарли так переживал, что на лице у него выступал пот.

— Что я должен сделать, чтобы тебе как-то помочь?

— Потри мне спину.

— Здесь?

— Нет, немного пониже.

Прикосновение его руки приносило ей облегчение, хотя бы временное. Чарли закрыл глаза, он пытался забрать ее боль к себе в ладони. Бог ты мой! Какие же муки мужчины несут своим женам! И это еще называется любовью! Нет, решил он, ненавидя себя, это похоть мужчины называют любовью. Они таким образом стараются оправдать себя и избавиться от чувства стыда. Любовь — это что-то совершенно иное. Любовь — это то чувство, которое он испытывает к Линн теперь. Он отдал бы за нее жизнь, чтобы только исправить то зло, которое он ей причинил.

Но Чарли испытал и странное, необычное чувство, когда Линн убрала его руку со спины и поместила ее себе на живот, где шевелился их еще не рожденный ребенок. Его малыш двигался в утробе матери! Частичка самого Чарли, возродившаяся в теле Линн. Он положил взволнованное лицо ей на грудь. И мягко обхватил ее руками. Он своей нежностью просил у нее прощения за страдания. Ему было стыдно, но даже сейчас он жаждал ее тело.

— Все в порядке, — шепнула она ему. — Не дрожи ты так!

— Мне не нужно было это делать с тобой, — сказал Чарли.

— Не будь глупым. Это все совершенно естественно. — Потом Линн добавила с улыбкой в голосе: — Боюсь, что вся беда в том, что я слишком стара, чтобы рожать ребенка.

— В тридцать шесть лет? Перестань, — ответил Чарли.

Но после ее слов он начал бояться еще больше. Шли недели, он видел, что Линн страдает от боли, и страх за нее и за дитя начинал его душить снова и снова. Он постоянно присматривал за женой и стал даже раньше приходить домой после работы. Он старался почаще заставлять ее отдыхать.

Осень пролетела быстро. В воздухе уже чувствовалась свежесть первых заморозков. И на дальних холмах появилось белое покрывало. Роберту хотелось как можно скорее купить коньки.

По утрам в субботу он, как только светлело, появлялся на ферме Бруки. Он работал на старой соломорезке или измельчал брюкву для кормления скота.

Как-то утром, когда Роб работал во дворе, экономка Хедли Шарпа миссис Джеймс вышла из дома и попросила работника Берта Джонсона поймать и зарезать ей петуха. Берт поймал петуха и положил его на колоду, где торчал всаженный в нее топор.

Роб отвернулся к тачке с брюквой и начал перекладывать ее в измельчитель. Он не хотел видеть, как Берт станет убивать петуха. Он постарался заткнуть уши, чтобы не услышать его крика и глухой стук топора, перерубавшего ему шею. Но даже без головы петух продолжал биться, он вырвался из рук Берта и побежал по земле. Роберт увидел его, когда он приблизился к его ногам. Птица сильно била крыльями, пульсировала кровавая шея, и из нее лилась кровь.

— Кто бы мог этому поверить? — воскликнул Берт. Он смущенно засмеялся и рванулся к бьющейся птице. — Эй, бедняга, тебе давно пора умереть!

Роберт почувствовал тошноту и рванулся в сторону. Он чувствовал, что ему нужно убежать со двора. Он не соображал, что делает, и не видел, как тяжелый грузовик приближался к воротам фермы. Послышался резкий визг тормозов, и какой-то мужчина закричал что-то. Роб поднял руки вверх, чтобы защититься от удара.

Грузовик, прежде чем остановиться, боком задел его, и Роб оказался на земле. Он лежал на спине, было очень больно, так как он упал на булыжники. От боли он как бы ослеп, она была похожа на белый разряд молнии. Он попытался вскрикнуть, но не смог этого сделать: крик не слетел с его губ, он был только в его мозгу и спине. Казалось, на него обрушился темный молчаливый мир со всполохами ослепительного белого огня. Но через некоторое время зрение вернулось к нему, он увидел, что со всех сторон его окружили люди — Берт Джонсон и Хедли Шарп, водитель грузовика и миссис Джеймс.

— Как ты, Роб? Можешь встать?

— Что тут происходит?

— Он выскочил прямо передо мной. Я только начал сворачивать…

— Бедный мальчик! Он бледен, как полотно.

— Эй, парень, дай я тебе помогу.

Берт и шофер помогли ему подняться. Он стоял в полуобморочном состоянии, они его поддерживали. Казалось, что ноги были прибиты гвоздями к спине. Но постепенно боль уменьшилась. Голова посветлела, и он посмотрел на свои ноги.

— С тобой все в порядке? Тебе очень больно?

Роберт только кивнул, он не мог говорить.

— Ты бы мог вообще погибнуть. Ты что, не соображаешь — ты выскочил прямо перед грузовиком? Ты уверен, что у тебя все в порядке? Ты можешь стоять сам, без нашей поддержки?

— Да, — сказал Роберт, — мне кажется, что смогу.

— Ну, — сказал Берт, — попробуй.

Они отпустили его, и он попытался устоять. Он беспомощно смотрел на свои ноги, потом сделал несколько шагов, и боль пронзила его огнем, но он попытался скрыть ее.

Хедли Шарп стоял рядом с ним.

— Мне кажется, что тебе лучше пойти домой.

— Со мной все в порядке, честно!

— Сколько ты заработал в это утро?

— Не знаю…

Роберт пытался что-то сообразить.

— Я пришел сюда в семь или что-то около этого…

— Хорошо, теперь это неважно. Я дам тебе три шиллинга.

Шарп всунул ему в руку деньги и нажал на руку, чтобы Роб сжал ее в кулак.

— Теперь иди домой и больше не приходи. От вас, мальчишек, никакой пользы, одни только неприятности. Обязательно случится что-либо!

— Может, ему лучше пойти в дом и посидеть? — возмущенно спросила миссис Джеймс. — Вы только посмотрите на него! Он похож на смерть!

— Пусть сидит, если он хочет этого, — ответил ей Шарп.

Но Роберт больше не хотел оставаться здесь, раз ему не разрешают больше работать. Ему хотелось как можно быстрее уйти отсюда и скрыться ото всех глаз, тошнота и дикая боль одолевали его.

По дороге домой он вошел в лес и растянулся на траве. Он лежал очень тихо на опавшей мертвой листве, и кролик выбрался из своей норки и стал щипать траву прямо у его ног. Роберт видел, как кролик придерживал стебель лапками, и лучи солнца просвечивались сквозь его розовые уши, слышал хруст, когда крупные резцы кролика откусывали кусочки упругого стебля травы.

Пока он смотрел на кролика, он немного пришел в себя. Тошнота отступила, немного уменьшилась жуткая боль в позвоночнике. Когда кролик ускакал прочь, Роберт с трудом поднялся на ноги. До дома ему нужно было прошагать полмили, и когда он добрался, то уже почти пришел в себя. У него немного онемели конечности и болело в изгибе позвоночника. Матери не было дома, она была через дорогу у миссис Ренсом. Вернувшись в десять часов домой, она попросила его натаскать уголь, но, увидев, как он побледнел, когда принес тяжелое ведро с углем, Линн начала волноваться.

— Ты опять работал на ферме? — спросила Линн.

— Я упал, — сказал Роб и улыбнулся, пытаясь успокоить мать, — мне немного не по себе, но вообще-то все в порядке.

— Мне хотелось бы, чтобы ты больше не работал там. Мистер Шарп пользуется твоей молодостью!

— Нет, я там больше не буду работать.

— Вот как? Почему?

— У меня уже достаточно денег, чтобы купить себе коньки.

В тот же день Чарли сходил с ним в город, и они купили коньки. Роберт принес их в коробке домой, вынул и стал показывать матери: чудесные блестящие, как серебряные волшебные крылья, лезвия загибались вверх, и на каждом было слово «Меркурий».

— Так, — сказала Линн, — ты их наконец купил! Теперь, наверно, мы поживем спокойно!

Роберт сидел на стуле у огня. Он устал после похода в город. Он сидел и с удовольствием рассматривал коньки.

— Что значит слово — «Меркурий»?

— Так называется ртуть, — сказал Чарли. — И еще это имя римского бога. У него на пятках маленькие крылышки. И ты также станешь летать по льду на этих волшебных коньках. Ты будешь, как Бог с крыльями, и такой же быстрый, как ртуть.

Роберт с улыбкой глянул на Чарли. Ему уже хотелось опробовать коньки. Он встал и пошел на пруд. Там дрожали от ветра пожелтевшие ивы, и листья трепетали и падали в воду.

— Мне теперь нужен только лед, — сказал он.

Он вернулся домой и пошел к столу, чтобы уложить коньки в коричневую картонную коробку. Мать посмотрела на него и зажмурилась.

— Почему ты так странно ходишь? — спросила она.

— Ну, у меня немного онемели ноги. Как дед говорит, у меня бегают по ногам мурашки.

— Ты мне говорил, что упал…

— Да, так оно и есть.

Он старался не смотреть в глаза матери.

— Я утром упал во дворе мистера Шарпа, но тебе не стоит волноваться, — сказал Роберт.

Было тридцать первое октября. На следующее утро, когда Роберт играл с товарищами в футбол в школе, он упал на поле и не смог подняться. Его отвезли в больницу в Овербридже и сразу же туда вызвали Чарли и Линн. Падение на ферме повредило позвоночник. Обе ноги были парализованы. Возможно, он никогда больше вообще не сможет ходить.

Когда наступила зима и все три пруда замерзли, Роберт сидел в инвалидной коляске, а его великолепные серебряные коньки лежали в картонной коробке в нижнем ящике шкафа в его спальне.

Роберт пробыл в больнице три месяца. Он был закован в гипс и не мог двигаться. Рентген показал, что у него была трещина в позвоночнике, и хирург мистер Тейт сообщил Линн и Чарли, что трещина может срастись не ранее, чем через три месяца.

— Если бы он сказал тогда нам сразу! — повторяла Линн. Она просто зациклилась на этой мысли. Он сказал об этом, как будто это было обычное падение.

Она не могла спать ночами — перед ней стояло лицо Роберта, белое и осунувшееся от боли и страданий, — таким он неподвижно лежал на больничной койке. Линн постоянно ругала себя за беспечность.

— Мне нужно было сразу обратить внимание, — говорила она. — Когда он сказал мне, что упал на ферме, мне нужно было сразу все выяснить у него. А я пропустила все мимо ушей. Бог ты мой, что я за мать? Мне следовало понять, что что-то было не так!

— Откуда ты могла знать? — успокаивал ее Чарли. — Он все скрыл от нас, и не только от тебя.

— Если бы он не был таким глупым и храбрым!

— Хирург сказал, что если бы мы знали все раньше, это все равно ничего не изменило.

— Я не верю этому! — воскликнула Линн. — Если бы он был в госпитале с самого начала, он бы сейчас так не мучился! Кто может знать, какие еще он навлек на себя беды, когда два дня все скрывал от нас, да еще играл в футбол!!!

Линн сидела в кресле у печи. Чарли и Джек сидели напротив нее. Она смотрела на них потухшими глазами.

— Мы даже не знаем, сможет ли он снова ходить!

— Ты себя мучаешь, без конца повторяя одно и то же!

— Ты забываешь, что я работала медсестрой. Ты думаешь, что я не понимаю, в какой опасности он находится?

— Они сказали, что трещина со временем срастется.

— Но даже при этом условии, он может остаться парализованным на всю жизнь.

— Хирург не говорил нам этого.

— Они никогда не станут ничего говорить заранее. Но я прекрасно представляю себе, каков может быть результат повреждения позвоночника. Я слишком много насмотрелась подобных случаев во время войны.

Чарли и Джек переглянулись. Они ничем не могли помочь мальчику и ничего не могли сказать Линн, чтобы она перестала волноваться.

Чарли собрался и сказал:

— Как бы мы пи волновались за Роберта, мы должны держать все при себе. Роб не должен ни о чем догадываться.

— Ты что, считаешь, что я ему все расскажу?

— Конечно нет. Но ты плохо скрываешь свои страхи, и я боюсь, что Роб может обо всем догадаться по выражению твоего лица.

— Я знаю! Я знаю! Я постараюсь следить за собой.

Временами она была на грани нервного срыва. Как могло такое случиться с Робертом, с мальчиком, в котором столько добра и радости к жизни! Будет ли конец жестокостям, которые судьба наносит так беспечно? Линн понимала, что ей потребуется вся ее сила и самообладание, чтобы прожить эти месяцы неопределенности и постараться внушить сыну веру и надежду, которые ему так необходимы.

— Роберт ничего не прочтет на моем лице, кроме того, что я хочу видеть, — сказала Линн. Такую клятву она дала сама себе.

Для нее визиты в больницу были настоящей мукой, и она радовалась, когда Чарли или Джек сопровождали ее. Они всегда много болтали с Робертом. Ее отец рассказывал ему о своей работе на ферме, как он пахал то или иное поле, как у них сломалась сеялка и как они нашли дохлую крысу в амбаре. Чарли своими спокойными словами и шутками даже вызывал улыбку на измученном лице мальчика.

— Какие здесь сестры? Они хорошо за тобой ухаживают?

— Все нормально, — отвечал Роберт. — Мне нравится сестра О'Брайен. Вот та, с темными волосами.

Чарли сдержанно поворачивал голову и рассматривал сестру в другом конце палаты.

— Ой, она мне тоже нравится. Если бы не твоя мать, я бы с ней познакомился поближе.

Потом он помолчал и спросил:

— Чем ты занимаешься, когда нас здесь нет?

— Я, в основном, наблюдаю за тем, что здесь происходит.

— Другие ребята подходят, чтобы поговорить с тобой?

— Только на несколько минут. Здесь очень строгие сестры. Понимаете, мне нужно все время лежать очень спокойно.

Линн ласково коснулась его руки.

— Ты всегда был таким спокойным. Даже когда ты был маленьким мальчиком, ты мог сидеть тихо, как мышка…

Роберт скривил рожицу.

— Мне уже все так надоело. Когда с меня снимут гипс…

— О, — тихо засмеялся Чарли, — только мы тебя тогда и видели, правда?

— Но мне придется еще так долго ждать.

— Ну, не знаю, — сказал Чарли. — Ты уже пролежал три недели.

— Тебе придется пролежать еще три недели, и еще три…

— И еще три…

— Вот, вот! — Чарли хлопнул себя по коленке. — Так время незаметно и пролетит, да?

— Мне бы хотелось, чтобы оно промчалось так же быстро, как ты говоришь об этом!

— Мы тоже этого очень хотим, — сказал ему Чарли. — Дома так пусто без тебя. И эти твои утки на пруду… Я уверен, что им тоже скучно без тебя, и никто теперь за ними не наблюдает…

— Ты ведь станешь их кормить, если испортится погода?

— К тому времени ты уже вернешься домой и сам станешь их кормить.

В том году была прекрасная осень. Кустарники в живой изгороди ломились от ягод. Листья меняли окраску и были похожи на яркий огонь. Но Роберт продолжал лежать в больнице и ничего этого не видел. Земля и ее чудеса были скрыты от него. Он мог видеть только кусок неба в рамке ближайшего к его койке окна.

— На пруду уже застыл лед?

— Нет, погода до сих пор стоит очень мягкая.

— Я даже не смог бы опробовать мои коньки, даже если бы я не лежал в больнице.

— Ты прав, но холода еще наступят, и будут сильные морозы.

Линн нахмурилась и недовольно посмотрела на Чарли.

— Роберт пока не сможет кататься на коньках. По крайней мере в эту зиму.

— Ну, мы посмотрим, — сказал Чарли, — когда снимут гипс…

— О, когда, — заметил Роберт. Он опять скривил рожицу и похлопал по гипсу. — Как он мне надоел! Я бы разбил его на мелкие кусочки!

Хирург время от времени осматривал Роберта. Он проверял, не вернулась ли чувствительность в ногах мальчика.

— Мистер Тейт осматривал тебя сегодня?

— Да, он приходил примерно часов в десять.

— Как твои ноги?

— Как и прежде, — ответил Роберт. — Я ничего вообще не чувствую.

Его глаза казались такими темными и глубокими на его худом, измученном лице.

— Наверно, мне придется набраться терпения.

— У тебя терпение было всегда, — сказала ему Линн. — Во всем мире нет более терпеливого мальчика.

Во время их посещений сына она старалась быть веселой и уверенной. Линн понимала, что у нее не было другого выбора. Ей следовало взять себя в руки ради Роберта. Но когда она уходила от сына, она была в отчаянии.

— Если Роберт не сможет ходить…

— Ты не должна так думать, — говорил ей Чарли. — Что бы ни случилось, ты должна верить!

— Верить! — горько повторила она. — Легко говорить, но я-то знаю, как мало у него шансов!

В ее положении ей было очень трудно ходить в больницу, и Чарли уговаривал ее реже навещать Роберта.

— Роб на тебя не обидится, он все понимает, он же умный мальчик. Он знает, что ребенок должен родиться к концу месяца.

Но Линн ничего не желала слышать.

— Я — его мать, и я ему нужна, — сказала она. — Я не перестану к нему ходить! Он так терпеливо все переносит… И я тоже смогу все выдержать.

Ее собственная боль была несравнима с той, она чувствовала то, что приходилось выдерживать Роберту. Самым ужасным было состояние неопределенности. Линн боялась того, что таило в себе будущее.

— Я бы вынесла все, если бы только знала, что с ним будет все в порядке.

Малыш должен был родиться к концу ноября, и Линн ходила в больницу до самого последнего дня. Чарли старался облегчить ей дорогу и почти всегда отвозил ее туда в фургоне Клю, но он чувствовал, что она постоянно находится в страшном напряжении, и двадцать шестого ноября он попытался отговорить ее от поездки в больницу.

— Я тебя сегодня туда не возьму, — сказал он, — ты не должна туда ехать сегодня. Это просто безумие.

— Если ты меня туда не повезешь, я поеду на автобусе, и со мной поедет отец. Отец, ты поедешь со мной?

— Ты должна послушаться Чарли, — ответил ей Джек, — тебе лучше остаться дома.

Но Линн не поддавалась уговорам.

— Если вы не поедете со мной, я поеду одна.

— Подумай о малыше, — пробовал убедить ее Чарли. — Я не разрешу тебе так рисковать. Ты же знаешь, что сказал доктор Грехэм.

— Мне наплевать на малыша! Меня интересует только мой сын!

— Ты не можешь так думать, — сказал Чарли. — Ты так же сильно хотела этого малыша, как и я!

— Теперь я его не хочу! — кричала Линн. Она уже не могла сдерживать свои чувства. Мысль об этом ребенке была ненавистна ей. Он должен был родиться в то самое время, когда ее беспомощный сын лежал в больнице и все ее мысли были заняты только Робертом.

— Я хотела бы, чтобы этой беременности никогда не было! Я хотела бы, чтобы он был мертвый! — выкрикнула она, рыдая.

Чарли побелел и отвернулся от нее. Джек вышел вслед за ним из дома.

— Не обращай на нее внимания. Она не знает, что говорит. Все изменится, когда родится ребенок.

— Надеюсь, что ты прав, — ответил Чарли. — Иначе, как будет жить бедный малыш, если его собственная мать заранее его ненавидит!

В этот день он как обычно подъехал к своему дому на фургоне Клю, чтобы отвезти Линн в Овербридж. Она молча села рядом с ним. Он не взглянул на нее. По дороге лопнуло колесо, и Чарли пришлось остановиться и менять колесо. Это заняло у него не более десяти минут, но когда он снова сел в фургон, Линн сползла со своего места и руками обхватила живот. Она повернулась к нему с безумным взглядом и прошептала:

— Чарли, возвращаемся назад. У меня начались схватки, и мне очень плохо!

Линн рожала только шесть часов, но роды были трудными. Доктору пришлось применять щипцы, и девочка родилась мертвой. Чарли, когда увидел, что из дома вынесли закутанный в одеяльце маленький комочек, начал рыдать. Он чувствовал, что никогда не оправится от этой травмы. Но Линн совершенно не испытывала горя. Она только считала себя виноватой, потому что пожелала смерти младенцу, и жестокий Бог исполнил ее пожелание.

— Чарли, ты меня ненавидишь?

— Нет, конечно, — сказал он. — Это не твоя вина, что наша малышка умерла.

— Ты так думаешь? Я в этом не уверена… Может, если бы я была более осторожной…

— Ты не должна так думать, — сказал Чарли. — Тебе сейчас нужно как можно быстрее выздороветь.

Потом Линн заговорила о колыбельке. Она хотела, чтобы Чарли избавился от нее.

— Тебе нужно ее продать… И все постельные принадлежности… Повесь объявление на лавку Беннетта… Нам понадобится много денег, чтобы оплатить лечение Роберта…

— Правильно, я обязательно это сделаю.

На следующий день Чарли пришел к Роберту и все ему рассказал.

— С твоей мамой все в порядке, и она скоро поправится. Но твоя сестричка родилась мертвой.

Роберт тихо лежал и смотрел на Чарли грустными глазами. Он понимал, как Чарли хотел девочку.

— Это все случилось из-за меня?

— Что ты хочешь сказать?

— Мама постоянно волновалась и плакала… Поэтому и умерла малышка?

— Нет, — ответил ему Чарли. Он говорил уверенным голосом. — Ничего нельзя было сделать. Это было, как называют врачи, ягодичное предлежание. Это значит, что малышка неправильно лежала в животе твоей матери. Доктор Грехэм сделал все, что мог, но… — Чарли устало пожал плечами. — Так иногда случается. И ты это знаешь. Поэтому это совершенно не связано с тобой.

— Как мама переживает это?

— Ну, — сказал Чарли и отвернулся. — Она почти ничего не говорит и держит все в себе.

Он достал из кармана комиксы и положил их на постель.

— Я принес их тебе почитать, — сказал он мальчику.

— Спасибо, — поблагодарил его Роберт. Он посмотрел на Чарли.

— Когда мама сможет прийти ко мне?

— Боюсь, что через неделю или две.

— Но с ней все в порядке, да?

— Да, с ней все нормально, и я клянусь тебе в этом. Ей только нужно накопить силы, но она крепкая женщина.

Чарли помолчал и потом он стукнул себя по коленке.

— Черт побери, я совсем забыл. Твоя мать испечет тебе торт, как только придет в себя. Ей хочется знать, какой торт ты предпочитаешь?

— Любой, — ответил ему Роберт.

— Но тебе все равно придется сказать, ты же знаешь свою мать.

— С вишнями.

— Вишни. Я так и знал, что ты выберешь именно этот.

Чарли пытался развеселить мальчика, но у него было тяжело на сердце, и он знал, что Роберт все понимает. Мальчик лежал и смотрел на него такими грустными глазами. Иногда он выглядел старше своих лет.

— Мне жаль, что так случилось с малышкой, — сказал он.

— Да, — у Чарли перехватило горло. Он посмотрел на часы и поднялся со стула.

— Мне нужно идти. Я запустил работу в гараже за эти дни. Но я буду навещать тебя каждый день, и, как только мама придет в себя, я привезу ее сюда в фургоне Клю.

На прощанье от двери он помахал Роберту рукой.

Линн, пока медленно восстанавливала силы, никогда не говорила о девочке. Казалось, что ее вообще не существовало. Она постаралась забыть о ней, и даже первое чувство вины исчезло из ее памяти. Смерть малышки ничего для нее не значила. Все ее мысли были только о сыне.

Однако теплым днем, когда Линн почувствовала себя почти нормально, она дошла до Херрик Сент-Джона, чтобы кое-что посмотреть в лавке. В окошке магазина висело объявление «Продается колыбелька, совершенно новая». При виде записки на ее глазах выступили слезы. Она повернулась и отправилась домой. Было время обеда, и Чарли был дома.

— Что такое? Почему ты плачешь? — спросил он.

— Я плачу по нашей малышке, — сказала Линн. — Ты так хотел ее, а я тебя подвела!

Чарли крепко обнял жену.

Роберт провел Рождество в больнице. Наступил Новый год, но еще сохранялась теплая погода, и когда они приходили к Роберту, то видели, как он, лежа на спине, неотрывно смотрел на кусочек неба в рамке окошка. Ему нужно было пролежать еще месяц, пока с него снимут гипс. Дни, казалось, замедлили свой ход.

Неподвижность повлияла на него, силы уходили из его мышц и костей. Казалось, он усох и стал таким маленьким. Его руки и плечи были очень худыми. Лицо, прежде всегда загорелое, сильно осунулось и было нездорового серого цвета. Черты лица обострились, кожа сильно натянулась, щеки впали.

Но, хотя время тянулось так медленно и он страдал от пролежней и от зуда кожи под гипсом, мальчик все выдерживал.

— О чем ты думаешь, — спрашивал его Чарли, — когда тебе приходится лежать здесь одному целыми днями?

— Я представляю, как будто я и поле с дедом, иду вместе с ним за плугом, — ответил Роберт. — Поле расстилается так далеко, и я покрикиваю отстающим: «Пошевелись! Побыстрее догоняйте нас!» Потом я поворачиваю и начинаю следующую борозду. По дороге я пытаюсь увидеть на пашне птиц… Сзади меня догоняют грачи, и я слышу их крики…

Роберт прервался и тихо улыбнулся.

— За это время я вспахал акры и акры земли! Пока я тут лежу, я не переставая пашу землю!

— Как у тебя дела с ногами? Ты уже что-нибудь чувствуешь?

— Нет, — ответил Роберт. Он поморщился.

— Иногда приходит сестра и щекочет мне ноги, но я до сих пор ничего не чувствую!

— Ну, — заметил Чарли. — Может, через неделю-другую…

— Одиннадцать дней, — сказал Роберт и крепко сжал зубы. — Мне бы только дождаться, когда с меня снимут гипс, и мои ноги пойдут сами…

— Да, тогда берегитесь сестры, когда они пожелают прийти и попробовать пощекотать тебя!

Но Линн и Чарли боялись этого дня. За день до того, как собирались снять гипс, они разговаривали с доктором Гейтом.

— Чего можно ожидать теперь?

— Трудно сказать. Кажется, что должен быть шанс, но почему-то у него до сих пор отсутствует чувствительность в ногах. Я должен сказать, что меня это настораживает.

— И нас тоже.

— Завтра, когда мы снимем гипс, мы сделаем рентген, чтобы проверить, как затянулась трещина.

— А если нет?

— Ему снова придется лежать в гипсе. Но если трещина зажила как следует, я надеюсь, что мальчик сможет двигаться и постепенно полностью выздоровеет.

— Когда же мы все узнаем?

— Приходите завтра после трех часов дня и вызовите меня. К тому времени мы уже все будем знать.

Линн и Чарли приехали ровно к трем, но им пришлось прождать до половины пятого. Линн к тому времени уже была вне себя от волнения. Когда к ним вышел доктор Тейт и пригласил к себе в кабинет, они поняли по выражению его лица, что у него для них плохие новости. Он сел за свой стол и положил руки на край. Линн и Чарли, выпрямившись, сидели перед ним на стульях.

— Новости для вас хорошие и плохие. Рентген показал, что трещина заросла. И мы этим очень довольны. Но обе ноги еще парализованы Я считаю, что во время травмы пострадали нервные окончания позвоночника.

Линн побелела.

— Насколько сильно они пострадали? — спросила она.

— Этого мы не можем сказать, у нас нет для этого возможности. Но существуют две вероятности.

Хирург помолчал, глядя на Линн, потом заговорил, медленно и тщательно подбирая слова:

— Если нервы были разорваны, я должен вам сказать, что ваш сын никогда не сможет ходить.

Он помолчал и затем продолжил:

— Но если нервы были всего лишь поранены, существует вероятность, что мальчик сможет ходить. Но я не могу сказать, сколько пройдет времени до его выздоровления, или же сможет ли он выздороветь полностью.

Хотя он говорил медленно и четко, сначала Линн ничего не поняла. Ей пришлось еще раз повторить слова врача себе самой.

— Как вы считаете… каков все-таки прогноз?

— Простите, миссис Траскотт, я ничего не могу сказать. Мы все узнаем только со временем.

— Что нам делать с Робертом? — спросил Чарли. — Он знает, что, возможно, он никогда больше не сможет ходить?

— Конечно нет, — ответил доктор. — Ему нельзя говорить этого.

— Хорошо, — медленно начал Чарли, — если мы предположим, что нервы были поранены, какова для него тогда вероятность снова начать ходить?

— Роберт сильный и здоровый мальчик. Я могу сказать, что у него есть для этого все шансы. Как только он вернется домой и начнет восстанавливать силы…

— Он может отправиться домой уже сегодня? — спросила Линн.

— Нет, ему придется пробыть здесь еще три дня. Ему нужно снова научиться сидеть. Вы также должны подготовить дом к его приезду.

Хирург обратился к Чарли.

— Лучше всего, если у мальчика будет инвалидная коляска. Вы сможете дать ему такую возможность?

— Да, — ответил Чарли. — Я все для него сделаю!

— Завтра мы начнем заниматься с ним гимнастикой, чтобы размять его мышцы на ногах. Необходимо, чтобы вы продолжали эти занятия и дома, поэтому вам придется приходить сюда, чтобы выучить методику и продолжать занятия с ним дома.

— Мы можем повидаться с ним?

— Конечно.

Доктор немного помедлил.

— Боюсь, что он сейчас немного расстроен. Он ожидал, что сразу же сможет пойти. Ему понадобится ваша поддержка, чтобы он смог настроиться на долгое ожидание.

— Это долгое ожидание… — сказал Чарли. — Как вы считаете, сколько ему еще придется ждать?

— Не могу ничего вам сказать.

— Недели? Месяцы? — продолжал настаивать Чарли.

— Может, месяцев шесть. А может, еще дольше, я не могу вам точно сказать.

Хирург встал и подошел к ним. Он жестом показал, чтобы они не вставали.

— Миссис Траскотт, прежде чем вы увидите вашего мальчика, я попрошу, чтобы сестра принесла вам чай. Вы сможете немного прийти в себя.

Как только за ним закрылась дверь, Линн начала тихо плакать. Она низко опустила голову. Чарли взял ее руки.

— Бедный старина Роб, — тихо сказал он. — Ему все еще не везет!

— Господи, когда же это все кончится! — воскликнула Линн.

— Я понимаю, как тебе сейчас трудно, но ты должна взять себя в руки ради Роберта.

— Тебе не стоит напоминать мне об этом, — ответила ему Линн.

Сестра принесла чай.

Когда они вошли в палату Роберта, он, как и раньше, лежал на постели, только под спину было подложено несколько подушек.

— Ну и как ты себя чувствуешь, покинув свой кокон? — спросил его Чарли.

Роберт равнодушно пожал плечами. Он был измучен событиями дня, уголки его рта сильно опустились вниз.

— Я не могу заставить двигаться мои дурацкие ноги!

— Мы знаем, — ответила ему Линн, — мы только что разговаривали с доктором Тейтом.

— Нам хотелось всего слишком быстро, — добавил Чарли, — но трещина зажила, и все просто хорошо. Это чудесные новости, как ты считаешь?

Мальчик посмотрел на них. У него было такое расстроенное лицо. Когда он разговаривал с ними, у него дрожал голос. Он пытался справиться с отчаянием и усталостью.

— Я думал, что сразу смогу ходить, — сказал он и сердито отвернулся от них, спрятав лицо в подушку. Он не желал, чтобы они видели, как заблестели глаза от слез.

— Ты и будешь ходить! — сказал Чарли. Он взял руку Роберта и сжал ее в своих крепких теплых руках. — Ты будешь ходить, но нам еще придется поработать, прежде чем мы добьемся своей цели.

Роберт повернул к ним лицо.

— Сколько нам придется заниматься? Доктор Тейт сказал вам?

— Он сказал, что, может быть, придется ждать целых полгода, поэтому нам нужно набраться сил, терпения и мужества. Но ты скоро вернешься домой, и с тебя уже сняли гипс, и ты снова станешь, как прежде, сильным. Потом нам нужно будет заняться твоими ногами. Мы станем их тренировать, чтобы они снова могли двигаться. Когда ты будешь дома, твоя мать и я станем массировать тебе ноги и делать специальные упражнения.

Чарли посмотрел на Роберта и опять пожал ему руку.

— Тебе придется набраться терпения и, как говорят, закусить пулю. Как ты считаешь, ты сможешь выдержать это?

В лице Роберта ничего не отразилось. Он взглянул на Линн, когда она наклонилась к нему и протянула руку.

— У меня ведь нет выбора, не так ли? — сказал он.

Пока стояла хорошая погода, Роберт сидел в коляске в саду, наблюдая за утками в пруду. Иногда утки выходили на берег, сидели и чистились на солнышке или ели корм, который он давал им.

Мальчик сидел очень тихо, и птицы доверяли ему. Одна утка даже взбиралась на перекладину его коляски и собирала хлеб, разложенный у его ног.

Когда было мокро, он сидел у окна кухни. Чарли прикрепил к стене большое зеркало, и Роберт поворачивал зеркало так, что ему были видны сад и пруды. Он сидел так, пока был дневной свет. Он забывал обо всем, когда наблюдал за утками.

— У тебя все нормально? — спрашивала его Линн.

— Да, все хорошо, — обычно отвечал Роберт. Но его школьные задания лежали рядом нетронутые.

— Что ты хочешь, чтобы я принесла тебе из магазина?

— Спасибо, ничего.

Как-то совершенно неожиданно он спросил мать, не будет ли у нее еще малыша, и Линн ответила ему «нет».

— Почему?

— Я слишком стара для этого.

— Дело не в этом, — сказал Роберт. — Тебе просто приходится ухаживать за мной.

— Ты мне не причиняешь много забот. И потом, это только до тех пор, пока ты снова не станешь ходить.

Роберт отвернулся. Он уже ничему не верил, и настроение у него было паршивое.

В феврале пруды покрылись льдом, и ребята снова начали кататься на коньках. Чарли вывез Роберта в сад, и он сидел там, закутанный в теплый шерстяной плед. Роберт попросил Чарли, чтобы тот принес его коньки. Когда тот выполнил его просьбу, Роберт отдал их внуку миссис Ренсом и смотрел, как тот катается на пруду.

— Джимми, если хочет, может оставить их себе, они мне больше не потребуются!

Но Чарли постарался, чтобы коньки вернули ему.

— В эту зиму ты не сможешь кататься, но следующей зимой мы увидим!

— Зачем притворяться? — сказал Роберт. — Я знаю, что никогда больше не смогу ходить.

— Ничего подобного, парень, — ответил ему Чарли. — Я сделаю все, чтобы ты ходил снова!

Каждое утро до работы и каждый вечер по возвращении домой Чарли приходил в комнату Роберта и делал с ним упражнения. Он старался заниматься с ним сам.

— У меня больше сил, чем у тебя, — сказал он Линн.

Линн не могла спокойно смотреть на слабые и изуродованные ноги сына, и поэтому ей было легче, что с мальчиком занимался Чарли.

Он оборачивал горячими полотенцами ноги Роберта и начинал их массировать. Потом он поднимал его ноги вверх, пока не разработал тазобедренный сустав. Он осторожно пытался сгибать ноги в колене, пока пятка не касалась бедра Роберта. Он все делал осторожно, но не отступал до тех пор, пока не добивался нужного результата, и постоянно повторял все упражнения. Потом массировал каждый палец на ногах мальчика. В конце занятий он прижимал свои ладони к подошвам Роберта и со всей силой нажимал на них. Он старался, чтобы мальчик ногами попытался оттолкнуть его руки.

— Ты толкаешь мои руки? Попытайся оттолкнуть мои ладони. Положи руки на колени и помогай себе руками. Ты чувствуешь, как я нажимаю на твои ноги? Я жду, чтобы ты приложил всю свою силу.

Но в ногах Роберта не было жизни, он не мог подействовать на них и заставить их работать. Роберт не чувствовал прикосновения рук Чарли к своим ногам.

— Я не могу! Не могу я! Нет никакой пользы от занятий! — кричал он.

— Я тебе должен сказать, — не выдержал как-то Чарли. — Мне кажется, что ты плохо стараешься. Я один делаю всю работу, и мне это не нравится.

— Не нужно ничего делать, — сказал Роберт, — все равно, никакого толка от этого нет!

— У тебя сегодня плохое настроение? Тебе жаль себя, да?

— Тебе бы не было жаль себя, если бы ты был на моем месте? — возмутился Роберт.

— Наверно, я бы чувствовал себя так же. Но все равно сдаваться нельзя. Тебе нужно настроиться на то, чтобы получать удовольствие от тех вещей, которые ты в состоянии делать.

— Какие вещи?

— Ну-у-у… — сказал Чарли и замолчал.

— Когда ты что-нибудь придумаешь — дай мне знать, — горько сказал Роберт.

— Ну, начнем хотя бы с твоей учебы. Мистер Мейтленд присылает тебе задания, а ты их как будто и не замечаешь.

— Ты видел эти задания? — спросил его Роберт. Он протянул руку и взял бумаги, лежащие на столике у постели. Он резким движением пролистал их.

— Доли и проценты! Экспорт из Аргентины. Аркрайт и его прядильные машины!

Он снова швырнул бумаги на столик.

— Меня все это совершенно не интересует!

— Но тебе стоит попытаться заинтересоваться чем-либо. Тогда у тебя будет меньше времени думать о неприятном.

Чарли встал с кровати и прикрыл неподвижное тело мальчика покрывалом.

— Что ты станешь делать, когда выздоровеешь и вернешься в школу? Ты так отстанешь, если сейчас не станешь работать.

Но его слова не произвели ни малейшего впечатления на Роберта. Он лежал, повернув лицо к стене. Чарли пожелал ему доброй ночи, и Роберт еле слышно ответил ему.

Потом Чарли поговорил об этом с Линн.

— У мальчика очень плохое настроение. С этим нужно что-то делать.

— Что именно?

— Если бы я знал.

В эту зиму Джек опять остался без работы, и у него было много свободного времени. Каждый день в хорошую погоду он катал Роберта в коляске по дорожкам Херрика.

Как-то они попали в грозу и поспешили домой, пока кругом грохотал гром и яркие молнии серебрили облака над головой. Им в лицо летели острые градины. Когда они наконец были дома, Роберт был страшно возбужден, его лицо порозовело от ударов града, блестели глаза.

Он сидел на своем обычном месте у окна и наблюдал, как затихает гроза. Град все еще колотил о стекло, молнии вспыхивали на темно-фиолетовом небе, и под порывами ветра и струями дождя поверхность пруда шла рябью. Он даже расстроился, когда гроза кончилась и раскаты грома затихли вдали.

— Почему бывает гроза? — спросил он, когда Чарли вернулся домой вечером.

— В облаках возникает электричество.

— Да, но как оно попадает туда? Как образуется град? Отчего возникает ветер?

Чарли поморщился. Ему пришлось признать, что он не знает ответов на эти вопросы. Он посмотрел на Роберта, а потом стукнул рукой по столу.

— Вот что я скажу тебе, Роб, мы поедем в город и все постараемся узнать.

— Где?

— В библиотеке, конечно.

— Ты разве завтра не работаешь?

— Господи, работа от меня никуда не убежит!

На следующее утро Чарли взял на время фургон Клю и повез мальчика в Овербридж. Они побывали в библиотеке и вернулись оттуда с тремя книжками. Весь день Роберт внимательно читал эти книги.

— Ты узнал там то, что хотел узнать?

— Да, там говорится обо всем.

— Я вижу, ты составляешь разные диаграммы.

— Я сделаю анемометр, если только у меня будут кое-какие детали.

— Что тебе нужно? — спросил Чарли. — У нас в гараже масса разных гаек, болтов и прочего. Я могу там порыться.

И вскоре с помощью Чарли Роберт установил маленькую метеостанцию в саду — анемометр вращался от порывов ветра, емкость для определения количества осадков стояла на деревянном ящике посредине газона, барометр висел на стене сарая.

— Я смогу посушить белье? — спрашивала его Линн после стирки.

— Как насчет салата? Может, мне лучше прикрыть его сегодня? — выяснял Джек, опасаясь ночных заморозков.

Когда ночное небо было ясным, Роберт наблюдал за звездами. Он сидел в своей спальне в темноте и внимательно смотрел в окно. Он пытался определить созвездия, пока они не стали ему так же хорошо известны, как земные ориентиры вокруг него. Он мог назвать каждое созвездие в небе — эти странные, загадочные имена, которые пришли в Англию с Востока. Роберт мог заранее указать их курс в течение года.

Иногда ночью он видел до тридцати падающих звезд, и они его зачаровывали. Куда они упадут, эти быстрые яркие точки, скользящие по небу и потом гаснущие, как искры с наковальни кузнеца? Может ли случиться, что земля, которая тоже является звездой, воспламенится и исчезнет во всепоглощающей тьме? Роберт чувствовал себя очень маленьким под огромным ночным небосводом, но его это не расстраивало. Наоборот, его это почему-то успокаивало. Он обо всем забывал, наблюдая за звездами.

Линн не нравилось, когда мальчик один сидел в темноте в комнате и наблюдал за звездами. Она постоянно волновалась за него.

— Мне кажется, что ему в голову приходят разные мысли, когда он сидит и смотрит на звезды. Может, нам стоит перевести его вниз?

— Что ты все время волнуешься и пристаешь к парню? — спросил ее Джек. — Он там счастлив и оставь его в покое.

Роберт теперь был постоянно чем-то занят. Мистер Мейтленд, приходивший к ним раз в две недели, был поражен переменами в мальчике. Роберт сам выбрал интересующую его тему, и учитель приносил ему новые книги, чтобы Роберт совершенствовал свои познания в астрономии. Роберт ставил перед собой следующее задание, или «проект», как он называл это сам. И книг постоянно не хватало.

Он писал сочинения на эти темы, и в них даже начали появляться намеки на юмор.

— «Коперник, полярная[1] звезда астрономии, оставил Краковский университет…»

Однако Линн опять была недовольна: если раньше он вообще ничего не читал, то теперь ей казалось, что он читает слишком много. Чарли часто покупал ему книги, и вскоре у мальчика собралась довольно приличная библиотека — книги о диких птицах, о погоде, звездах, по физике, математике, химии… Он жадно проглатывал их все. Одна книга всегда лежала в изголовье его постели, а другая в коляске.

— Ты слишком много читаешь и испортишь себе зрение, — говорила Линн. Она даже ругала его, и вечером, когда она задувала в его комнате свечку, забирала с собой спички.

— Хватит читать, тебе нужно нормально поспать.

Но он утащил с собой наверх спички и снова зажигал свечку, когда мать уходила. Он мог читать всю ночь напролет.

Как только он слышал какой-нибудь шорох, то сразу же тушил свечу.

Как-то ночью Линн пришла, чтобы посмотреть на него. Он лежал очень тихо и делал вид, что спит. Когда Линн подошла ближе со свечой к его постели, он пошевелился и сделал вид, что его раздражает свет от ее свечи.

Но он не смог обмануть Линн.

— Ты опять читал, правда?

— Откуда ты знаешь?

— От твоей свечки сильно пахнет, — сказала ему Линн. — Ты ее потушил только что.

— Я хотел закончить главу, вот и все.

— Я не разрешаю тебе читать при свете свечи, ты погубишь глаза. Сколько раз мне нужно повторять тебе это?

— Тысячи раз, — пробормотал Роберт.

Чарли пришел в комнату следом за Линн и остановился у порога. Потом он подошел к постели и прошептал:

— Тебе нужно тушить ее вот так. — Он лизнул большой и указательный пальцы и затем прижал ими воображаемый фитиль свечки.

— Тогда запаха будет меньше, и твоя мать ничего не узнает.

Он подмигнул мальчику и таинственно кивнул головой, и они веселились вместе с Робертом, но Линн рассвирепела и накинулась на него, сверкая глазами.

— Почему ты учишь его подобным вещам? Он никогда не смел меня ослушаться! Теперь он постоянно только это и делает. Это ты во всем виноват!

— Боже, что случилось такого страшного? Ему действительно нужно было дочитать главу…

— Знаю я эти главы! — шумела Линн. — Он читал уже больше двух часов!

Она поставила свечку на столик, засунула руку под подушку Роберта, вытащила оттуда книжку и показала шрифт Чарли.

— Ты только посмотри, какие там мелкие буквы! Ты что, хочешь, чтобы он остался на всю жизнь слепым, кроме того, что он стал калекой?!

Чарли замер, глядя на нее, и она с разбегу остановилась, она молчала, не зная, что делать дальше, потом повернулась и побежала вниз по лестнице Чарли сел на постель, и мальчик грустно сказал ему:

— Наконец мама сказала все вслух! Я останусь инвалидом на всю жизнь!

— Нет, — сказал Чарли. — Это неправда! Черт побери, этого не случится!

— Мама думает по-иному. Она — медсестра и знает лучше!

— Она не хотела говорить тебе это. У нее просто сорвалось с языка, потому что ей больно смотреть на тебя. Она страдает, оттого что ты лежишь такой беспомощный.

— Вот как! Я не уверен в этом! Мне кажется, что ей правится, когда я такой беспомощный. Тогда она всегда сможет командовать мною!

— Эй, — сказал Чарли, — Роб, тебе не стоит так говорить о матери.

Его поразили и огорчили слова мальчика.

— Может, мне и не стоит так говорить, но я все равно так думаю.

— Ты все не так понимаешь, — продолжил Чарли. — Мать хочет, чтобы ты поправился. Если бы ты знал, как она молится о твоем здоровье каждый вечер…

— Молится, — презрительно сказал Роберт. — Какая польза от молитв, хотел бы я знать?!

— Ну, — беспомощно заметил Чарли, — мне тоже кажется, от этого мало пользы.

Он потер шершавый подбородок.

— Мне кажется, что нам нужно попробовать что-то еще.

Под взглядом синих ласковых глаз Чарли Роберт немного смягчился и даже улыбнулся. Чарли мог всегда как-то помочь ему немного прийти в себя своими спокойными шутками и ласками. Хотя обида его не оставила и под глазами у него резко пролегли тени, он расслабился.

— У меня испортилось настроение.

— Я понимаю, — сказал Чарли. — У тебя были для этого причины.

— Мне стало так жаль…

— Это вполне естественно, иначе ты бы не был человеком!

— Ты действительно веришь, что я снова смогу ходить?

— Я в этом совершенно уверен, — твердо сказал Чарли.

— Ты так говоришь, чтобы подбодрить меня.

— Ну и что, если это так? Для начала тебя кто-то должен подбодрить. Если врачи уже больше ничего не могут сделать для тебя, а они сказали нам именно это, дальше тебе придется сражаться самому, и эта борьба начинается в твоей голове.

Чарли встал и подошел к комоду. Он вынул из коробки коньки Роберта и подвесил их за кожаные шнурки на крюк, торчащий из потолка.

— Когда у тебя будет плохое настроение, тебе всегда нужно будет смотреть на эти коньки. В следующую зиму ты их наденешь и станешь летать по замерзшим прудам. Ты должен себе представить, как они надеты у тебя на ногах, и ощущение льда под коньками. Он напоминает зеленое стекло, и мимо тебя проносятся деревья, все белые от инея!

Роберт задумчиво посмотрел на него. Ему несложно было представить себе подобную картину, но до ее воплощения была такая долгая дорога.

— Неужели так когда-нибудь будет?

— Я в этом совершенно уверен, как если бы я был самим Господом Богом! Но почти все зависит от тебя! Тебе нужно собрать в кулак свою силу воли. Если кто-то скажет тебе, что ты никогда не сможешь ходить, ты сразу можешь посылать их к черту!

— Даже мою мать?

— Да, и ее тоже!

Когда Чарли пошел вниз, Роберт лежал, сцепив руки за головой, и не сводил взгляда с висящих коньков. Они слегка покачивались в воздухе и блестели в свете свечи.

— Я буду снова ходить! Буду! Обязательно буду!

Чарли, придя на кухню, заговорил с Линн.

— Ты не должна говорить подобные вещи в присутствии Роба. Как ты можешь говорить, что он калека! — сказал Чарли.

— Я знаю, знаю! — Она была полна раскаяния. — Я говорю такие вещи! Я готова убить себя за это!

Она глянула на Чарли жалкими глазами.

— Он очень расстроен?

— Конечно, он расстроен! А ты как думаешь?

Потом Чарли смягчился и сказал ей:

— Тебе лучше пойти к нему и помириться!

Каждую пятницу к дому подъезжала санитарная машина и увозила Роберта на целый день в больницу, где он проходил курс лечения.

— Что они с тобой там делают? — спросил Чарли.

— Они укладывают меня на специальную кровать и подвешивают грузы к моим ногам. Они хотят немного растянуть мне позвоночник.

— Тебе это помогает?

— Не знаю. Трудно сказать. Я ничего не чувствую.

Раз в месяц его осматривал доктор Тейт, и в конце третьего месяца Линн и Чарли посетили его.

— Уже прошло полгода после несчастного случая. Можно ли еще как-нибудь помочь ему?

— Миссис Траскотт, — сказал доктор. — Кажется, вы когда-то работали в госпитале?

— Да, это так, я работала там во время войны.

— Тогда вам больше, чем другим, известно, как мало медицина знает по поводу ранений и переломов позвоночника.

— Но это же было четырнадцать лет назад. Неужели с тех пор медицина не продвинулась вперед ни на шаг?

— Мы делаем все, что в наших силах!

— Мне кажется, что вы делаете слишком мало! — грубо вскрикнула Линн.

— Вы продолжаете с ним заниматься упражнениями?

— Да, да! По утрам и вечерам! Ну и что от них толку?

— Он сейчас поздоровел и стал сильным, и это хорошо, — заметил хирург.

— Но мы не замечаем никаких улучшений, — вмешался Чарли. — Он все равно не обрел чувствительность в нижних конечностях.

— Я вас предупреждал, что пройдет очень много времени до этого.

— Вы хотите сказать, что не стоит терять надежду? — спросил Чарли. — Даже после того, как прошло уже полгода?

Хирург улыбнулся.

— Надежда умирает последней, мистер Траскотт, — сказал он.

Он извинился и вышел. Вскоре сестра ввезла коляску с Робертом. Они поехали домой в санитарной машине.

После посещения больницы Роберт всегда был тихим и расстроенным. Линн считала, что его утомляет лечение и процедуры, но Роберт как-то признался Чарли, что больница его пугает.

— Я вижу там других ребят. Один мальчик примерно моего возраста — он прикован к коляске уже полтора года. Он думает, что сможет ходить, но мне кажется, что он ошибается.

— Почему? — спросил Чарли.

— У него стали странные ноги. Он растет, а они — нет!

Роберт криво улыбнулся.

— Боюсь, что я стану таким же, если еще больше просижу в этом кресле.

— Тебе опять плохо?

— Да, ты прав.

— Мне нужно что-то сделать, чтобы вытряхнуть тебя из этого настроения.

Подошло время делать упражнения. Чарли откинул покрывало и крепко захватил рукой левую ногу Роберта.

— Сегодня я стану делать с тобой самые сложные упражнения!

И он начал сгибать ногу мальчика в колене.

Как только весенняя погода улучшилась, Роберт снова стал проводить много времени на воздухе. Иногда он делал наброски. Ему нравилось рисовать, особенно людей и животных в движении. Он сделал набросок Линн в ветреный день, когда она боролась с бельем, висевшим на веревке. Он рисовал деда, качавшего воду насосом, и Чарли, мчавшегося за соседской собакой, утащившей у него важный медный болт. Сам Роберт был беспомощным, прикованным к креслу, но его рисунки были полны динамики и энергии.

В начале мая Джека снова взяли на работу на ферму Беллхаус, а Линн предложили работу — уборку в хозяйстве священника в Херрик Сент-Джоне. Это значило, что ее не будет дома все утро. Линн волновалась, что Роберту придется много времени проводить в одиночестве.

— Никаких проблем, — сказал Чарли, — я буду брать его с собой в гараж.

Теперь каждое утро, когда Чарли отправлялся в гараж, он на кресле отвозил туда Роберта.

Мальчик сидел на солнышке с блокнотом для набросков или со школьным заданием. На пересечении пяти дорог постоянно происходило что-нибудь, и Роберт старался запечатлеть события на бумаге.

Как-то водитель одной машины попросил проверить шипы и залить бензин и масло. Пока Чарли занимался этим, мужчина вылез из машины, чтобы размяться. Ему было уже за пятьдесят, и он был почти лысый, за исключением нескольких прядей жестких седых волос, падавших на воротник, с острыми темными глазами. Он обратил внимание на Роберта, сидевшего в кресле рядом с дверью. Мужчина о чем-то поговорил с мальчиком. Потом вернулся к машине и подошел к Чарли, пока тот накачивал шины.

— Это ваш мальчик в инвалидном кресле?

— Он — мой пасынок, — ответил Чарли.

— Что с ним такое?

— У него парализованы обе ноги. Он упал на спину и повредил себе позвоночник. Трещина в позвоночнике зажила, но ходить он не может.

Чарли перешел к другому колесу, и водитель пошел за ним.

— Сколько времени прошло со времени его падения?

— Почти шесть месяцев.

— Что говорят по этому поводу врачи? По-видимому, у него повреждены нервы?

— Да, правильно, — ответил ему Чарли. Он выпрямился и посмотрел на мужчину.

— Вы, видимо, врач? — спросил он его.

— Я не терапевт. Я — гомеопат.

— А-а-а, — неуверенно протянул Чарли.

— Некоторые люди называют нас шарлатанами.

— Ну, вы ничего не скрываете.

Чарли посмотрел в сторону Роберта, мальчик не мог их слышать.

— Доктор сказал, что если нервы были серьезно повреждены, то парень никогда больше не сможет ходить. Но если они были просто поранены и не было разрывов, тогда есть шанс, что он сможет снова ходить.

— Какое он проходит лечение?

— Дома мы с ним каждый день делаем особую гимнастику. И каждую неделю он бывает в больнице на вытяжении. Пока ему ничто не приносит пользы.

— Вам нужно попробовать заниматься с ним плаванием, — сказал мужчина, — и как можно чаще. Если сможете — каждый день. У меня есть кое-какой опыт в лечении этих травм, и я могу вам сказать, что таким образом можно добиться хороших результатов.

— Вы серьезно говорите мне это? — спросил Чарли. — Как он может плавать, если он парализован?

— Если вы ему поможете, он скоро научится плавать. Вы будете поражены тем, что он сможет делать! В вашем городе есть что-то вроде бассейна?

— Рядом с нашим домом есть пруд. В нем нам нельзя будет плавать?

— Конечно, можно, если он достаточно чистый.

— Может, мне стоит сначала поговорить с хирургом?

— Конечно, вы должны это сделать. Обязательно, но я могу вас уверить, что вреда мальчику от этого не будет, а пользу плавание может ему принести немалую.

— Да, — сказал Чарли. — Спасибо вам большое. Я обязательно попробую заняться с ним плаванием.

Мужчина расплатился за бензин и масло, сел в машину и уехал. Чарли секунду подумал, потом пошел к домику Клю.

— Могу я позвонить от вас? Мне нужно позвонить в больницу.

— Проходи и звони, — сказала Нора.

* * *

Чарли и Джек построили деревянный помост, нависавший над прудом, с тремя пологими ступеньками, кончавшимися прямо в воде. Они спустили под воду у самых ступенек три больших плоских камня, чтобы не поскользнуться в тине на дне пруда. Сам помост они окружили крепкими поручнями, по трем сторонам, так что Роберт, выйдя из воды, мог стоять, опираясь на руки, пока Чарли крепко растирал его полотенцем.

— Помост выдержит ваш вес? — спросила Линн.

— Конечно, — сказал Чарли.

— Я никогда не плавал, — заметил Роберт. — Как я смогу плавать, если у меня не двигаются ноги?

— Этот мужчина в гараже сказал, что ты сможешь выучиться, и я научу тебя плавать, — сказал Чарли. — Роб, ты боишься?

Мальчик улыбнулся.

— Когда мы начнем? — спросил он.

— Если будет хорошая погода, мы начнем прямо завтра. Я приду домой на обед, и мы с тобой спустимся в воду. И это будет наш первый урок. Мы с тобой в воде покажем нашим уткам парочку фокусов, не так ли?! Они будут просто поражены, когда увидят, что мы там станем вытворять!

Джек вмешался в их разговор.

— Поражены будут не только утки, если вы станете плавать в пруду вообще без одежды, — сказал он. — У бедной миссис Ренсом начнется припадок!

— Пусть она не высовывает свой нос на улицу!

— Не глупи, — сказала Линн. — Ты не можешь плавать голым!

Пришлось подождать с первым уроком, пока Линн не съездила в Овербридж и не привезла им два костюма для плавания. Они начали проделывать шутки с костюмами — делали вид, что перепутали, чей костюм. Они посмеялись, пока были готовы начать упражнения в воде.

Но, когда Чарли внес мальчика в воду, несмотря на все шутки и смех, воцарилось жуткое напряжение. В их сердцах билась надежда и страх, и они боялись признаться даже сами себе в этих чувствах. И так бывало каждый день, когда Чарли занимался с мальчиком в пруду — много шуток и плеска, крики и смех. Но это все было на поверхности — внутри оставалась тишина и напряжение и разные невысказанные мысли и сомнения.

В этом году лето было чудесное и сухое. Это был тысяча девятьсот тридцать второй год. Были долгие недели солнца, без капли дождя. В июне было очень жарко. Чарли каждый день занимался с Робертом в пруду, или во время обеда, или после работы.

Даже в самом начале Роберт не боялся воды. Он доверял Чарли и его сильным и надежным рукам. Уже через три дня он научился плавать. Ему даже не мешало то, что ноги у него не двигались. У Роберта были сильные руки, и они делали все, что нужно, чтобы передвигать его по воде. Когда Линн приходила, чтобы посмотреть на него, он всегда мог продемонстрировать ей новый трюк. Он мог нырнуть под воду и выплыть на значительном расстоянии оттуда. Он мог заплыть в камыши и принести ей во рту водяную лилию.

— Вода холодная? — спрашивала мать.

— Нет, очень теплая.

— Будь осторожен, — советовала она ему. — Не оставайся слишком долго в воде, а то замерзнешь.

Чарли ни на секунду не выпускал его из вида и был все время рядом.

Чарли вообще был таким внимательным. Потом он вытаскивал его на помост, где на поручнях висело чистое сухое полотенце.

— Морской дельфин, тебе пора вылезать! Ты уже достаточно плавал сегодня, и мне пора возвращаться на работу, ты не забыл об этом?

Мальчик крепко держался руками за деревянные поручни, а Чарли снимал с него мокрый костюм и крепко растирал грубым полотенцем. Потом он закутывал Роба в полотенце и нес его домой, чтобы переодеть в сухое.

Как-то, когда они были вдвоем и грелись на солнышке на берегу, Чарли как бы между прочим спросил Роба:

— Как ты считаешь, тебе помогает плавание? Ты что-нибудь чувствуешь в ногах?

— Не знаю, — сказал Роберт. Он нахмурился. Вопрос испугал его, и ему не хотелось думать и отвечать на него. Он пожалел, что Чарли задал такой вопрос.

— Не знаю, — снова повторил он. — Мне кажется, что еще прошло слишком мало времени.

— Правильно, еще мало времени прошло с тех пор, как мы с тобой начали плавать. Сколько мы с тобой плаваем? Пять или шесть недель… Это так мало…

— Я тебе должен сказать, — сказал Роберт. Он засмеялся, как бы стараясь отогнать от себя страх.

— Я тебе хочу сказать… Мне так нравится плавать!

— Парень, я сам вижу, как тебе нравится быть в воде. Если бы я тебя оттуда не вытаскивал, ты оставался бы там весь день. А теперь, суши как следует волосы, иначе тебе попадет от матери!

Все лето люди, проходившие мимо пруда, могли видеть, как там плескались Роберт и Чарли. Все уже привыкли к этим сценкам. Роберт и Чарли перебрасывались большим резиновым мячом или раскачивались на веревках, которые Чарли привязал к огромным ветлам, окружавшим пруд. Иногда миссис Ренсом стояла у калитки и наблюдала за ними, а ее маленький белый терьер волновался, когда видел летевший мяч. Он бегал вдоль дороги и визгливо лаял. Ему так хотелось принимать участие в их играх, но собака была слишком труслива, чтобы войти в воду.

— Ваш мальчик, он плавает, как уж, — сказала миссис Ренсом Линн. — Он делает такие чудеса в воде, что никогда не подумаешь, что у него не работают ноги.

Потом она робко спросила:

— Вода приносит ему какую-нибудь пользу?

— Не знаю, нам бы этого так хотелось!

Чарли не сомневался в пользе плавания.

— Конечно, занятия приносят ему пользу, — сказал он. — Ему нравится плавать и находиться в воде. Он очень поздоровел. Ты только посмотри на него — какой он сильный и крепкий.

— Но он не может ходить, — твердила Линн.

— На все нужно время.

— Сколько ты будешь с ним заниматься?

— Столько, сколько понадобится!

— Что мы станем делать, когда лето кончится? Тогда вода будет слишком холодной, чтобы в ней плавать.

— Я буду возить его в Овербридж в бассейн.

Чарли посмотрел на Линн и увидел, что она улыбается.

— Почему ты смеешься? — спросил он.

— Я смеюсь от радости, — просто сказала Линн, — ты никогда не сдаешься. Ты столько сделал для моего мальчика… Ты с ним столько занимаешься…

— Я бы сделал еще больше, только чтобы наш Роберт снова мог ходить.

— Да, я это знаю, — сказала Линн.

Чарли не терял веры, что со временем Роберт сможет ходить снова. И если даже он в чем-то сомневался, то никогда не говорил об этом вслух.

— Я умру, но ты у меня встанешь с этого кресла! — говорил он.

И каждый день, плавая с Робертом в пруду или массируя его ноги, он пытался увидеть признаки улучшения его состояния.

Как-то раз, пока они плавали, небо потемнело и подул неприятный ветер с востока. Чарли поднял мальчика на помост и увидел, что Роберт дрожит.

— Ты замерз?

— Да, немного.

— Сейчас я тебя разотру, — сказал Чарли.

Он стянул полотенце с поручней и начал энергично растирать тело мальчика. Спустив его мокрый костюм до талии, он растирал ему плечи, грудь и спину.

— Я тебя сейчас разогрею! — восклицал Чарли и, нагнувшись, начал так же сильно тереть тонкие ноги мальчика. Он тер изо всех сил, пока бледная кожа на бедрах и икрах ног не покраснела.

Он с такой силой тер Роберта, что запыхался и покраснел. Роберту пришлось покрепче ухватиться за поручни, чтобы Чарли его не свалил вниз. Роберт откинул назад голову и расправил плечи. Внезапно он со смехом закричал:

— Хватит! Ты мне стер все ноги!

— Эй, значит, ты их чувствуешь? — спросил Чарли.

Он перестал растирать Роберта и выпрямился. Полотенце болталось у него в руках. Мальчик повернул голову и посмотрел на него. Они уставились друг на друга.

— Ты чувствуешь, как я тру тебя?

— Не знаю, может, и так!

— Но ты так сильно крикнул! — сказал Чарли.

— Ну-у, — протянул Роберт. — Ты же знаешь, что я состою из плоти и крови…

— Наверно, ты что-то почувствовал, если так заорал.

— Не знаю, я пытаюсь сообразить…

Мальчик посмотрел на свои ноги и слабо засмеялся.

— Ты так сильно тер меня… Я подумал, что ты можешь уронить меня…

— Послушай, что я тебе скажу, — сказал Чарли. — Ты, наверно, что-то чувствуешь?

— Ты так считаешь?

— Конечно, ты закричал, чтобы я перестал сильно растирать тебя. Ты никогда раньше не говорил этого.

— Но ты раньше никогда не тер меня так сильно.

— Так, — сказал Чарли, — дай я отнесу тебя в дом.

Он закутал Роберта в полотенце, поднял на руки и побежал с ним домой. Линн только что вернулась с работы. Она начала волноваться, когда увидела, как Чарли бежит к дому. Они оба были необычайно молчаливыми.

— Что случилось?

— Ничего страшного, — сказал Чарли. Он посадил Роберта в кресло.

— Роберт что-то чувствует в ногах…

Линн страшно побледнела. Она не верила тому, что услышала. Она повернулась к сыну и упала перед ним на колени. Роберт сидел в кресле, закутанный в большое белое полотенце. Линн задумчиво начала растирать грудь мальчика. Она смотрела на него жадным взглядом.

— Это правда, то, что сказал мне Чарли? Ты наконец что-то чувствуешь?

Ее руки бегали по его ногам, голеням, ступням.

— Ты ощущаешь мои прикосновения?

— Нет, — сказал Роберт и покачал головой. — Я ничего сейчас не чувствую. Это было что-то непонятное… Когда мы были на помосте… И я даже не уверен, почувствовал ли я что-то или нет…

— Я растирал ему ноги, — сказал Чарли. — И он вдруг закричал, чтобы я перестал тереть так сильно…

— Чувствительность должна восстанавливаться в бедрах, — сказала Линн. — Так сказали в больнице.

Она посмотрела на Роберта, который скорчился в своем кресле.

— Где ты что-то почувствовал? В районе бедер?

— Наверно, так. В правом бедре.

— Ты нам можешь объяснить, что ты почувствовал?

— О… — сказал Роберт, он пытался думать. — Это было что-то похожее на мурашки и на жжение. Как бывает, когда ты сильно ударишь косточку на голени… Но я даже не уверен, почувствовал я что-то или нет? Может, мне все только показалось…

— Нет, — сказал Чарли. — Я уверен, что ты что-то почувствовал.

— Почему же я сейчас ничего не чувствую?

— Твои ноги не работали десять месяцев. Пройдет немало времени, прежде чем они вернутся в норму. Но самое главное, что к тебе начала возвращаться чувствительность. Мы теперь знаем, что они — живые…

— Да, — сказала Линн. — Мы теперь это знаем!

Она встала с колен, взяла сухое полотенце и набросила его на голову Роберта.

— Тебе нужно как следует высохнуть, иначе ты можешь простудиться.

Она повернулась к Чарли. С него капала вода прямо на коврик.

— Тебе тоже следует вытереться и переодеться.

Она разговаривала с Чарли очень резко. Когда он съел ланч, она дошла с ним до самой калитки.

— Он действительно что-то почувствовал, или ты придумал это вместо него?

— Клянусь, Роберт что-то почувствовал.

— Роберт не уверен в этом.

— Да, и ты тоже, как мне кажется.

— Я думаю, что неправильно внушать ему ложные надежды. Ты же видишь, как он волнуется. Прекрасно размышлять насчет веры и надежды, но у тебя самого неужели никогда не возникает никаких сомнений?

— Я никогда не позволю, чтобы у меня возникли сомнения, и у тебя их тоже не должно быть.

— Я не могу не сомневаться, зная, как мало у него шансов! — воскликнула Линн.

— Тогда хотя бы не демонстрируй свои сомнения перед Робом, — ответил Чарли.

На следующее утро Чарли как всегда взял с собой в гараж Роберта. Потом в двенадцать часов дня он привез его домой, и они снова вместе поплавали в пруду. Была пятница, десятое сентября.

День был теплый и солнечный. Роберт лежал в воде на спине, и она ласково омывала его.

— Я постараюсь сделать все, что могу. Скоро лето кончится, и будет слишком холодно, чтобы плавать в пруду.

— В городе есть бассейны.

— Нам будет трудно ездить туда так далеко. Ты и так потратил на меня столько времени. Тебе из-за этого приходится работать поздно ночью.

— Мы что-нибудь придумаем, не беспокойся.

— Стоит ли?

— Конечно, стоит. Ну что, у тебя не бегают в ноге мурашки?

— Я ничего не чувствовал со вчерашнего дня. Может, я и вчера ничего не чувствовал?!

— Наберись терпения, парень. Наберись терпения.

Они вместе лежали на воде, потом Чарли перевернулся.

— Роб, нам пора вылезать. Мне кажется, что нам на сегодня уже достаточно.

Они поплыли обратно к помосту, и Чарли поднялся по ступенькам. Он поднял Роберта из воды и прислонил его к поручням. И в этот момент маленькая резвая собачка миссис Ренсом, всегда готовая к шалостям, подлетела к помосту и ухватилась за уголок полотенца.

— Эй, отдай его обратно, ты, маленькая хулиганка! — крикнул Чарли.

Но собака помчалась прочь, таща за собой по траве полотенце и издавая звуки, слабо напоминающие рычание. Чарли помчался за ней. Он бежал за шалуньей сначала вдоль берега, а затем они выбежали на дорогу. Из-за гравия, причинявшего боль ступням, бежать было трудно. Но он все-таки наконец догнал собаку и с помощью миссис Ренсом отобрал у нее полотенце.

Он уже направлялся к пруду, когда услышал крик Роберта. Чарли увидел, что мальчик, хотя и прислонился к поручням, уже не держится за них. Он согнул руки в локтях и вытянул их перед собою.

— Чарли! Посмотри! Я стою сам!!!

Чарли застыл на месте. Потом снова кинулся бежать. Он подбежал как раз э то время, когда у мальчика кончились силы, и он схватился за поручни. Чарли накинул на него полотенце и подхватил на руки. Роберт задохнулся — он то ли плакал, то ли смеялся — и тесно прижался к Чарли.

— Чарли, я стоял! Ты видел, как я сам стоял?!

— Да, я видел. Клянусь тебе, я все видел!

Чарли сжимал его в объятьях.

— У меня, черт возьми, чуть не разорвалось сердце, когда я услышал твой крик и увидел тебя, вытянувшего руки вперед! Я испугался так, как в жизни еще не пугался!

— С моими ногами все в порядке…

— Конечно, а кто сомневался?

— Я буду ходить! Теперь я это точно знаю!

— Ну, — сказал Чарли внезапно хриплым голосом. — Разве я не повторял тебе все время то же самое?

И миссис Ренсом, все видевшая и слышавшая, побежала в домашних тапочках, сопровождаемая своей маленькой собачкой, хватавшей ее за пятки, по дороге в Херрик Сент-Джон, чтобы первой встретить пришедшую с работы Линн и сообщить ей чудесные новости.

К концу сентября Роберт качал ходить: сначала он передвигался очень осторожно с помощью костылей, но потом, по мере того как росли его силы и уверенность, он отказался от костылей и пошел сам.

Кресло уже было не нужно, и они вернули его в больницу.

В конце октября ему объявили, что больше не нужно ходить в больницу на вытяжение — он полностью выздоровел. Мистер Тейт и сестры поздравили его и попрощались с ним, и он пошел вместе с Линн и Чарли.

Был чудесный осенний день, и они вместе шли домой через поля. Когда они переходили ручей, Роберт просто перепрыгнул через него, а мать и Чарли перешли его по мосту.

— Ты можешь дальше идти один, если хочешь, — сказал Чарли. — Тебе необязательно дожидаться стариков.

— Ничего, — ответил Роберт.

Они пошли дальше, но постепенно он ускорил шаги и перегнал их. Энергия кипела и бурлила в нем, и теперь ей не было преград, и когда он подходил к изгороди или к ступенькам в калитке, отделявшей одно поле от другого, то быстро перескакивал через препятствие. Он хотел еще и еще раз испытать восторг, оттого что его ноги слушаются его.

— Как бы мне хотелось еще раз увидеть того мужчину, — сказал Чарли, наблюдая за Робом, — того человека, который посоветовал мне научить Роберта плавать. Если бы он мог увидеть сейчас нашего мальчика. Мне так хочется поблагодарить его!

Линн ничего не ответила. Ее сердце пело от радости. И Чарли понял ее настроение и сжал ее руку. Они медленно шли по тропинке, радуясь осеннему солнцу, а Роберт опередил их своими длинными подпрыгивающими шагами.

— Его теперь не остановишь, — сказал Чарли. — Он будет дома, а мы все еще будем на полдороге к дому.

Роберт эти дни постоянно находился в движении. Ему хотелось восполнить то, что было потеряно за целый год. Он снова теперь ходил в школу и, если позволяла погода, ходил туда пешком. Ему было трудно сидеть за партой, но зато он играл в футбол два раза в неделю. Он всегда играл хорошо, но теперь он играл с такой энергией и страстью, что стал почти непобедимым. Никому не удавалось остановить мяч, посланный от его ноги. Он был опьянен возможностью двигаться и хотел делать все. Если он видел, что его дед колол дрова, он тут же забирал у него топор. Если видел, что мать стирала белье, он торопился принести ей воды, а потом с удовольствием выкручивал вместе с ней белье. Если он видел, как в поле кто-то работает — прокладывает борозды по стерне или сеет, — ему страстно хотелось поработать за этого человека. Но он должен был сдерживать себя: он мог оставить школу только в будущем году.

Осень была очень мокрой; все три пруда вышли из берегов, и так продолжалось много недель. И когда, наконец, пришла зима с морозами, вода застыла в один большой каток. Пришло время, когда ребята начали кататься на коньках, и Роберт был среди них. Он был первым и здесь, прокладывая путь среди островков камыша, а маленькая собачка миссис Ренсом пыталась поспеть за ним, лаяла и старалась ухватить его за пятки.

Роберт наклонялся вперед и широко размахивал руками, стараясь движениями рук помочь сильному размаху ног и все ускоряя темп. Лезвия коньков с хрустом резали лед. Деревья, отделявшие один пруд от другого, возвышались впереди, и Роберт осторожно скользил между их огромных стволов, перепрыгивал через торчавшие на поверхности льда корни и наконец снова вырывался на открытое пространство льда.

Он чувствовал, что никак не может насытиться движением, скоростью и свистом ветра в ушах. Призраки деревьев представали перед ним и быстро оставались позади. Из-под коньков летели крошки льда. Они жалили и охлаждали его разгоряченное лицо.

Он подъезжал к деревянному помосту, где стояли и любовались им Чарли и Джек, и делал перед ними широкий разворот. В эти моменты он был похож на молодого прекрасного Бога.

— Чарли, ты был прав! — восклицал он. — Все именно так, как ты предсказывал мне. У меня на ногах крылья, как у Бога Меркурия!

Он снова отъезжал от них и выписывал «восьмерки» на льду все быстрее и быстрее, а остальные ребята, катавшиеся рядом, наблюдали за непринужденной демонстрацией его мастерства.

— Мерсибрайт, ты такой хвастун! — сказал ему один из школьных приятелей, но Роберт только рассмеялся.

Раньше подобное обвинение разозлило бы его, но сейчас оно его не трогало. Теперь он не считал движение чем-то само собой разумеющимся; он слишком хорошо знал, какова цена этому, и иногда это знание выделяло его среди ребят; оно делало его слишком взрослым, хотя ему исполнилось только тринадцать лет.

Чарли и Джек уловили эти изменения в нем, они как мужчины понимали его. У него появился особенный взгляд, как будто он видит что-то там, за горизонтом, и то, что он видит, не пугает его.

— Мне бы так хотелось снова быть в возрасте Роберта, чтобы передо мной была впереди вся жизнь, — заметил Джек, но затем подумал и добавил:

— Хотя я не думаю, чтобы время сейчас было более легкое для него, чем это было для всех нас.

Мистер Лон снова зимой уволил Джека, и на этот раз ясно дал понять, что весной он уже больше не возьмет его на работу.

Джеку исполнилось семьдесят пять лет, и ему приходилось признать, что работа для него закончена. Молодые мужчины нуждались в работе, а рабочих мест не хватало.

Но ему было горько проглотить подобную пилюлю. Линн видела, что с каждым месяцем он становился все более мрачным.

— Почему ты не можешь с этим примириться? — спрашивала она его. — Ты столько работал в своей жизни и выполнял такую тяжелую работу, что тебе стоит немного отдохнуть.

— Отдыхать! — возмущенно возражал он. — Я еще отдохну в могиле.

— Если ты будешь продолжать работать в поле в такую ужасную погоду, то это произойдет быстрее, чем ты думаешь! Почему ты не можешь побыть дома в тепле?!

И однако, когда он сидел на кухне, его присутствие раздражало Линн.

— Почему ты бросаешь пепел на пол? А теперь ты сбросил его на подушки дивана, я их только что постирала и погладила.

— Что такое кусочек пепла? Зато не заведется моль!

— Ты не можешь отодвинуть свой стул? Мне нужно замести в этом углу.

— Да, я отодвинусь. Мне лучше вообще уйти отсюда, пока ты будешь наводить здесь чистоту, — сказал Джек и поднялся со стула.

— Тебе не стоит выходить на улицу, когда дует такой сильный восточный ветер!

— Этот ветер не страшен мне. Труднее пережидать непогоду в нашем доме.

Когда пришла весна и погода улучшилась, в поле начались полевые работы. Джек вообще не знал, куда ему деться — работа на полях началась, а ему не было там места.

— Если бы у нас был садик побольше или мы могли бы арендовать для него кусок земли, — говорила Линн Чарли, когда они поднимались в свою спальню. — Мне так жаль, когда он хандрит. Он всю свою жизнь работал, а сейчас…

— Я знаю, но что мы можем поделать?

Как-то в начале лета, когда Чарли в гараже прислушивался к шуму мотора фургона Клю, подъехал шикарный автомобиль, и его водитель заговорил с ним.

— Мистер Траскотт?

— Да, это я.

— Я ищу людей по фамилии Мерсибрайт. Девушка с почты прислала меня к вам.

— Вы приехали по правильному адресу. Джек Мерсибрайт — отец моей жены.

— Вы женаты на его дочери Линн?

Чарли кивнул.

— Что-то случилось?

— Нет, нет, все в порядке. Совсем наоборот. Я — поверенный, и моя фамилия Тоддс. У меня есть дело к вашей жене. Я приехал из Хотчема, чтобы повидать ее.

— Что за дело? — спросил Чарли.

— Я не могу сказать, пока не поговорю с ней. Вы не покажете мне дорогу к вашему дому?

— Лучше я отправлюсь с вами и покажу дорогу.

Чарли подошел к двери гаража и крикнул Клю:

— Я на секунду подъеду домой и скоро вернусь обратно.

— Знакомые слова! — ответил Клю.

Чарли подошел к шикарной машине и сел в нее. Мистер Тоддс сидел за рулем.

— Сначала поверните налево, — сказал Чарли. — А потом я скажу вам, где еще нужно поворачивать.

Он с любопытством посмотрел на поверенного.

— Вы сказали, что приехали из Хотчема? Моя жена родилась недалеко оттуда. Мне кажется, что местечко называлось Ниддап.

— Да, верно. Ферма Браун Элмс.

— Ваше дело связано именно с этим?

— Да, мистер Траскотт, вы совершенно правы. Его можно назвать семейным делом.

— Вы не можете мне хотя бы намекнуть? Иначе я сейчас лопну от любопытства! — признался Чарли.

Поверенный слегка улыбнулся.

— Все в свое время, мистер Траскотт, — ответил он.

— Здесь поверните налево, — сказал Чарли, — а потом второй поворот направо.

Роберт, возвращаясь из школы и увидев у калитки машину, был потрясен. Мальчик с восхищением обошел машину со всех сторон. Миссис Ренсом, которая как всегда была на боевом посту, подошла к изгороди и позвала его.

— У вас там, кажется, гость.

— Кто? — спросил Роберт. — Вы не знаете?

— Я его не знаю. Джентльмен с деловым портфелем. Чарли приехал с ним в его машине. Он здесь уже больше двух часов, и дверь все время закрыта. Не спрашивай меня, в чем там дело. Тебе лучше пойти туда.

Роберт медленно шел по дорожке. Дверь была действительно закрыта, что обычно летом не бывало, и ему стало неприятно.

Но когда он открыл дверь и вошел внутрь, четыре лица повернулись к нему. Он понял, какие бы новости ни привез им незнакомец, волноваться не следовало. В комнате чувствовалось какое-то возбуждение, и вообще царила странная атмосфера. На столе стоял лучший чайный сервиз. Среди чашек и тарелок лежали какие-то бумаги. Когда он вошел, его мать встала ему навстречу.

У нее сильно порозовели щеки.

— Это мой сын Роберт, — сказала она. — Роберт — это мистер Тоддс.

Незнакомец поднялся и пожал Роберту руку. Он поздоровался и снова сел на свое место. У него были строгие, официальные манеры, но в глазах смешинки.

— Мистер Тоддс привез нам новости. Он приехал к нам по делу из Хотчема.

— Он приехал к твоей матери, — объяснил ему Чарли.

— Какие новости? — спросил Роберт. Среди бумаг на столе он увидел метрику матери.

— Хорошие или плохие новости?

— Умерла моя тетушка Филиппа, — сказала Линн. — Она оставила мне немного денег по завещанию. Мистер Тоддс несколько месяцев пытался нас найти. Он поместил объявление в газетах, но, я не знаю почему, мы ничего не видели.

Она обратилась к поверенному.

— Мы задали вам столько хлопот, когда вы пытались нас найти по всему Вустерширу. Мы столько переезжали, мой отец и я, вы, должно быть, посчитали нас цыганами. Мы постоянно переезжали, пока не прижились здесь.

Мистер Тоддс улыбался. Он начал собирать бумаги и укладывать их в свой портфель. Он отдал ей свидетельство о рождении.

— Самое главное, что я наконец вас нашел. И теперь мне уже пора двигаться обратно.

Он закрыл портфель и поднялся.

— Я вас оставляю, чтобы вы обсудили приятные новости со своей семьей.

— Может, выпьете еще чашечку чая?

— Благодарю вас, нет. Я и так здесь задержался. Вы были так любезны. Но мне далеко возвращаться в Хотчем.

Он наклонился вперед и потряс руку Линн.

— Вы вскоре от меня узнаете, по завещанию наследство мисс Гафф вскоре будет передано вам. Это не очень большая сумма, поэтому не будет никаких сложностей.

— Мистер Тоддс, вы очень любезны.

— Это — моя работа, вот и все!

Чарли и Джек встали, и кухня вдруг оказалась еще меньше. Мистер Тоддс попрощался и с ними, и у дверей возникла небольшая толкотня. Потом он пошел по тропинке к калитке и оттуда помахал им рукой. Они посмотрели, как он уезжал, потом все вошли в дом, и Линн закрыла дверь. Она стояла с удивленной улыбкой на губах и смотрела на отца, мужа и сына. Они тоже не сводили с нее взгляда. Все молчали, и у них на губах застыла улыбка. Это известие свалилось, как гром с ясного неба.

— Я никак не могу поверить этому, — сказал Чарли.

— Да, нужно время, чтобы все осознать, — согласился Джек.

— Сколько денег ты получишь? — спросил Роберт.

— Угадай, — ответила ему мать.

— Не могу! Как я могу это сделать? Этот человек сказал, что сумма небольшая…

— Твоей матери оставили пять сотен фунтов, — сказал Чарли.

Он игриво толкнул Роба.

— Как тебе это нравится, Роб, а? Ничего себе сумма!

— Я сама была поражена! — сказала Линн.

— Я никогда не знал, что у тебя была тетушка Филиппа, — заметил Роберт. — Ты мне раньше никогда не говорила о ней.

— Прошло так много времени. Моей тетушке Филиппе принадлежала ферма Браун Элмс, а твой дед работал там управляющим. Но они поссорились, и мы больше с ней никогда не общались с тех пор, как мы уехали оттуда. Мне тогда было только пять лет. Я ее почти совсем не помню.

— Но, видимо, она тебя не забыла, — сказал Чарли.

Роберт посмотрел на деда. Он ничего не знал о жизни деда в прежние времена, на ферме Браун Элмс.

— Какая же была тетушка Филиппа, если ты с ней поссорился?

Джек вытащил изо рта трубку и начал плотнее приминать табак. Потом почесал заросшую щетиной щеку.

— Она очень любила командовать людьми. Мне это не нравится, поэтому я собрал вещички и ушел оттуда. Вот и все дела.

— Что случилось с фермой?

— Кажется, она все оставила церкви и только пожертвовала маленькие суммы двум или трем людям, в том числе и твоей матери.

— Я все еще не могу прийти в себя! — повторял Чарли. — Оказывается, я женился на богатой женщине! Ты мне не можешь подкинуть немного?

— Я их сама еще не получила, — ответила Линн.

— Тогда буду надеяться, что в будущем ты мне не откажешь!

— Тебе не пора отправляться на работу?

— Да, ты права. Вы только посмотрите на часы! Клю просто будет в бешенстве.

Чарли надвинул кепку набок.

— Мне наследство не досталось, — сказал он. — Пойду зарабатывать деньги!

Когда он подошел к двери, то остановился и посмотрел на горевшее румянцем лицо Линн.

— Вы только представьте себе! Пять сотен фунтов! Что ты собираешься с ними делать?

— Вот это вопрос! У меня не было времени подумать об этом!

Но Линн уже знала, что она станет делать с деньгами. Как только она узнала эту новость, сразу же, через несколько минут, она уже решила, что будет делать с деньгами. И пока два часа шли разговоры, в ее голове уже созрел определенный план.

Роберт сидел и разговаривал с Джеком, расспрашивая его о ферме Браун Элмс, а Линн, готовя чай, прислушивалась к их разговорам и время от времени вставляла словечко. Но все это время в ее мозгу разрабатывался грандиозный план действий.

— Роберт, ты собираешься выходить?

— Да, я собирался сходить на ферму.

— Хорошо, я хочу поговорить с тобой, но позднее, когда ты вернешься.

— Это по поводу твоего наследства? — Роберту хотелось подразнить мать. — Может, мне лучше оставаться дома?

— Нет, нам некуда торопиться, — сказала Линн. — Сначала я хочу поговорить с твоим дедом.

Когда Роберт ушел, Линн посадила отца рядом с собой и положила перед ними на столе блокнот, карандаш и старую газету, открытую на странице объявлений «продается земля».

— Я хочу купить небольшую ферму.

— Бог ты мой! Ты это придумала? Я так и знал, что ты уже что-то решила.

— Что ты об этом думаешь? — спросила отца Линн.

— Подожди, дай я закурю.

— Ох ты старый курильщик! Ты уже весь прокурен! Ты уже и думать не можешь без трубки в зубах!

— Расскажи мне подробнее о своей задумке.

— Мне бы хотелось купить кусочек земли, примерно акров в двадцать-тридцать, чтобы мы могли там работать сами. Мне кажется, стоит заняться разведением птицы, и еще мне кажется, что так можно заработать деньги, как ты считаешь?

— Ну, если ты только не надеешься сильно разбогатеть с помощью птицеводства!

— Мне бы хотелось, чтобы мы могли жить на эти доходы. Вот и все! Как тебе моя идея насчет земли?

— Мне там будет чем заняться, — сказал отец, пристально глядя на Линн. — Ты именно это имела в виду? Ты поэтому хочешь купить ферму, да? Чтобы я мог чем-нибудь занять себя?!

— Если и так, что в этом плохого? — спросила она.

— Да нет, я не вижу в этом ничего плохого, — ответил отец. — Я просто подумал о Чарли. С деньгами, которые ты получишь, он бы мог основать свой собственный гараж. Может, тебе стоит подумать об этом?!

Линн нахмурилась и стала обсуждать эту идею. Но через некоторое время она отрицательно покачала головой.

— Чарли легко может найти себе работу. Он еще молод и хороший механик. А механики обычно прилично получают за свой труд. Если бы у него было больше самолюбия, он смог бы найти работу получше.

— Он не станет возражать, если нам придется отсюда переехать?

— Не думаю. Может, даже будет лучше, если он немного встряхнется.

Джек фыркнул:

— Мне кажется, что мы все встряхнемся после того, как ты получишь эти деньги. Теперь насчет Роба. Ты о нем подумала? Он настроился на то, чтобы получить на будущий год работу на ферме Беллхаус.

— Теперь это необязательно для него. Разве я не права? У него теперь будет своя ферма, и он сможет на ней работать.

— Разводить птиц? Но ему это не нравится.

— Бог ты мой! Это еще почему? Моя маленькая ферма когда-нибудь достанется ему. Разве это не лучше, чем всю жизнь работать на чужого дядю?!

— Не знаю. Я в этом не уверен, и тебе лучше самой поговорить с Робом.

— Ну, я пока не стану говорить с ним об этом, — сказала Линн. — Мне сначала нужно найти ферму.

— Сейчас это несложно сделать. Вокруг постоянно продаются фермы. Но здесь нужно четко определить, стоит или нет покупать ту или иную ферму. Станет ли она в будущем приносить доход.

— Но сейчас хотя бы дешевая земля.

— Да, она дешевая, как грязь под ногами. Я слышал, что иногда земля продается по пять фунтов за акр на торгах. Там продавалась земля в Риддингтоне. Но здесь по соседству нет маленьких ферм размером в двадцать или тридцать акров, я это точно знаю. Тебе придется поискать их подальше отсюда.

— Как насчет Спейтсбриджа или Этерингтона?

Линн просматривала и отмечала интересующие ее объявления птичками.

— Двадцать пять акров в Гаджингтоне… Нет, это не пойдет, там нет дома…

— …Небольшой участок в Ньютон Кингс… Шестьдесят акров — это слишком много для нас…

Джек покуривал трубку и смотрел на Линн сквозь облако дыма.

— Разве ты не хочешь сначала поговорить с Чарли и Робом, прежде чем что-то решать?

— Ничего страшного, если я заранее просмотрю объявления.

Чарли и Роберт, когда узнали о ее плане, были просто поражены. Чарли широко открыл свои синие глаза.

— Купить ферму? Ты это серьезно? Сейчас они не приносят никакого дохода.

Но, когда Линн все ему объяснила, ему понравилась эта идея. Небольшое приусадебное хозяйство. Конечно! Птица и яйца… На этом можно кое-что заработать. Может, им также стоит завести парочку коров, и если будет достаточно молока, то так можно откормить еще пару свинок. Если ферма будет небольшой, они смогут управляться там сами. Ферма сможет обеспечить им некоторую стабильность жизни, и у них появится свой собственный дом.

— Мне кажется, что в твоей идее есть рациональное зерно. А что думает об этом Джек?

— Я, как все, — ответил Джек.

— Я уже разговаривала с отцом, — сказала Линн. — Он — «за». Почему он должен быть «против»?

— Ты так быстро решила, как будешь тратить свое наследство, — заметил Чарли, посмотрев на Линн восхищенными глазами. Потом обратился к Роберту.

— Твоя мать — такая деловая и предприимчивая женщина. Она никогда не затягивает с решением проблемы. И теперь нам тоже нужно кое о чем подумать, не так ли?

Роб улыбнулся и кивнул головой. Он тоже не сводил взгляда с Линн.

— Я пытаюсь себе все представить… Мать — фермерша, и она доит коров…

— Что тут такого странного? — возмутилась Линн, — что я, коров не видала?

— Но я могу поспорить, что ты их никогда в жизни не доила!

— Что, я не смогу выучиться?

Линн расхаживала по кухне, накрывая на стол.

— Но у меня есть трое мужчин для этого! — воскликнула она.

— Та-а-ак, — Чарли повернулся к Роберту и подмигнул ему. — Я все ждал, когда же все начнется?! Властная леди-фермерша… Она порхает по ферме и приказывает нам, что мы должны делать. Вот теперь она будет играть именно ту роль, что ей так подходит. Ты посмотри, как она уже начала важничать! Вот так деньги развращают людей!

Линн села за стол, и Чарли заговорил более серьезным тоном.

— Здесь поблизости нет маленьких ферм.

— Значит, нам придется поискать их подальше отсюда.

— Как насчет работы Чарли? — спросил Роберт.

— О, нам незачем об этом беспокоиться. — Чарли как бы отмахнулся от этой проблемы. — Для механика везде найдется работа.

Ему уже нравился план Линн. Он захватывал его воображение все больше и больше.

— Когда ты начнешь искать подходящую землю?

— Мне кажется, что стоит подождать, пока я не получу деньги.

— Лучше начать поиски прямо сейчас, так ты сможешь сэкономить время, когда у тебя появятся деньги.

— Ну хорошо, я отмстила два объявления в газете…

Линн была переполнена энергией. Она сразу же принесла газету, и Чарли, пока ел, просмотрел отмеченные объявления.

— Одно место — в Этерингтоне — достаточно близко. Ты туда можешь съездить из Овербриджа на автобусе. Или, если хочешь подождать субботы, я отвезу тебя туда на фургоне Клю.

— Нет, я не могу ждать так долго, — сказала Линн. — Мы поедем туда завтра — отец и я.

— Ты не станешь ничего решать, пока я сам не увижу выбранную тобой ферму, правда?

— Не глупи! Конечно, мы не станем этого делать. — Линн искоса глянула на Чарли. — Я понимаю, в чем тут дело, — добавила она, — тебе не нравится, когда что-то происходит без твоего участия.

— Ну конечно, — сказал Чарли. Он доел картофельную запеканку с мясом и посмотрел на свою пустую тарелку. — Могу я получить еще вторую порцию, или ты занята своими размышлениями?

— Тебе здорово попадет, если ты не перестанешь дразнить меня! — воскликнула Линн и поспешила положить еще запеканку Чарли.

У нее самой совершенно не было аппетита. Она была полна разных планов и идей. Теперь она могла думать только о своей ферме. Линн представляла ее чистой и зеленой, где-то недалеко от Этерингтона. Ее слушатели радовались вместе с ней, в тот вечер они сидели допоздна и обсуждали историю с наследством и грандиозный план, вытекающий из получения наследства.

— Я просто не могу поверить этому. Все слишком хорошо, чтобы быть правдой! — сказал Роберт.

— Ты прав, — заметил Чарли, — я и сам с трудом верю этому. Но твоя мать вскоре привыкнет к этому. Ты только посмотри, как она сидит здесь, и мы, трое мужчин, как кролики глядим на нее. Мы прислушиваемся к каждому ее слову. На ее лице написано: «деньги». И это уже немного изменило ее.

— Господи! Какую же ты несешь чушь! — сказала Линн, но ей это нравилось. У нее от возбуждения порозовело лицо, и она едва могла дождаться наступления следующего дня.

Лежа в постели поздней ночью, когда ее голова лежала на плече Чарли, Линн рассказала ему о том, что ее отец предложил использовать деньги на покупку гаража.

— Он так сказал? Что ж, мне это приятно слышать! Но мне больше нравится идея маленькой фермы. У меня не будет трудностей с работой до тех пор, пока по дорогам бегают машины. Да и платят мне не так уж мало.

— Именно это я сказала отцу, — заметила Линн. — Ферма — вот о чем я подумала прежде всего, когда узнала о наследстве. Мне так захотелось купить землю. И кроме того, это же мои деньги.

Линн теснее прижалась к Чарли, и они заснули в объятьях друг друга.

Им не подошла ферма в Этерингтоне, то же самое случилось и с фермой в Спейтсбридже. Первая была расположена в восьми милях от ближайшей нормальной дороги. А вторая была расположена слишком близко к реке, и ее могло затопить во время зимних наводнений. Поэтому Линн и Джек вернулись в Овербридж и посетили трех агентов по продаже недвижимости и взяли у них списки продававшихся ферм.

В последующие недели им пришлось много попутешествовать; они просмотрели двенадцать маленьких ферм, но ни одна из них не подошла им. На одной из ферм был слишком большой дом, на другой — дом нуждался в огромном ремонте. Еще на одной ферме было плохо с водой, на другой — были слишком неудобно расположены поля — они тянулись вверх по крутому склону холма.

Линн даже как-то призналась Чарли, что та ферма, которую она нарисовала в своем воображении — чистая, аккуратная и зеленая, — так и оставалась картинкой в ее воображении.

Линн получила деньги в начале июня и сразу же открыла счет в банке. У нее появилась чековая книжка. Линн принесла ее домой и заперла в ящик.

— Пять сотен в банке! — сказал Чарли. — Как ты себя чувствуешь после того, как ты стала такой богатой?!

— Ну, там деньги пролежат недолго. Мы их снимем, как только найдем подходящую ферму.

— Но когда! — заметил Чарли. — Мне кажется, что ты уже достаточно долго ищешь. Может быть, мне стоит поездить с тобой?

— Что это изменит?

— Может, я увижу то, чего не замечаешь ты и Джек?

— Мне кажется, что отец замечает все!

— Ум хорошо, а два — лучше! Ты не забыла, что я тоже рос на ферме. Мой отец всегда говорил, что не существует плохих ферм, есть только плохие фермеры.

Линн была усталая и очень злая.

Она тяжело переносила разочарование и сразу же резко ответила Чарли:

— Но твой отец обанкротился, разве не так?

— Не из-за того, что он плохо управлял фермой, — сказал Чарли. — И что ты хотела этим сказать?

— Не обращай на меня внимания, — ответила Линн. — Я просто устала и раздражена. Мы ездили в Вуллертон — и все напрасно.

— Не переживай, — сказал Чарли. — Ты все равно найдешь то, что тебе нужно. Я уверен.

Но хотя они с Джеком искали весь июнь и начало июля, пока все еще не было никакого толка.

— Ну как, вам повезло? — спрашивал их Роберт, возвращаясь из школы. Чарли спрашивал их о том же, только по-иному.

— Нашли свою маленькую Утопию?

Как-то в пятницу вечером Чарли вернулся домой в шесть часов.

— Мне кажется, что я нашел тебе ферму, — сказал он Линн.

Линн встала против него, упершись руками в бока. Джек оторвался от газеты и тоже уставился на него.

— Это место недалеко от Минглетона, пятьдесят акров земли, в основном, под пастбищем. Там уже занимались птицеводством. Но хозяева давно покинули ферму, поэтому там не осталось птицы. Но зато там есть курятники — двенадцать штук — и даже несколько загонов для свиней. За домом расположен небольшой сад — груши и яблони и несколько слив. Сам дом в хорошем состоянии, хотя он долго простоял без жильцов.

— Ты все знаешь об этой ферме?

— Да, я уже побывал там.

— Почему ты ничего не сказал прежде нам?

— Меня подвез Пит Хейл. Это он рассказал мне о ферме. Он ехал по делам в Минглетон и предложил мне отправиться вместе с ним в его машине.

— Ты что, не ходил на работу?

— Конечно, ходил, — сказал Чарли. — Я просто отпросился на несколько часов, вот и все! Но мне придется снова вернуться туда, после того как я попью чай.

Линн слушала Чарли, пока разжигала огонь и клала три рыбы на сковородку. Чарли продолжал рассказывать о ферме Стент. Линн задавала ему вопросы, то же самое делал Джек. Чарли постарался ответить им на все вопросы.

— Я подумал, может, мы завтра съездим туда, завтра все равно суббота. Мы можем взять ключи на соседней ферме. Я их предупредил, что мы там будем в половине третьего. Клю говорит, что мы можем взять его фургон.

— Ты уже обо всем договорился?

— Зачем нам зря терять время.

— Пятьдесят акров — это слишком много.

— Если земля недорогая, тогда это недорого.

— Какова же цена? — спросила Линн.

— Они просят шесть фунтов и десять шиллингов за акр, но я уверен, что мы сможем договориться за меньшую цену.

— Почему ты в этом уверен?

— Потому что там никто не живет уже почти год, и земля из-за этого стала хуже.

— Обычная история, — заметила Линн. Она перевернула рыбу на сковородке.

— За эти два месяца мы с отцом уже видели много подобных мест.

— Подожди, пока ты не увидишь ферму Стент! Я не сомневаюсь, что это именно та ферма, которую ты ищешь. Там вокруг очень приятные соседи. Я поговорил с Триггами, живущими по соседству, именно у них хранится ключ от дома, и я сказал им, что тебя, видимо, заинтересует эта ферма.

— Ты так сказал? — спросила его Линн.

— Я не слышу радости в твоем голосе!

— Мне не нравится, когда кто-то давит и торопит меня.

— Бог ты мой! — воскликнул Чарли и посмотрел на Джека. — Если это называется торопить и давить на тебя, тогда неудивительно, что ты до сих пор не нашла для себя подходящей фермы!

Чарли сидел за столом и начал резать хлеб.

— Вот увидишь, тебе понравится ферма Стент. Я в этом совершенно уверен. Если мы правильно разыграем наши карты, мы сможем купить ее задешево!

— Что означает это «мы»? — спросила Линн. Она положила на его тарелку рыбу и встала перед ним. — Мне казалось, что это я покупаю ферму!

— Конечно, ты! Ведь только у тебя есть деньги!

— Но мне что-то показалось, что ты забыл об этом! — заметила Линн.

Улыбка замерла на губах Чарли.

— Послушай, — сказал он. Он вдруг обиделся. — Если ты не хочешь — можешь не ехать и не смотреть эту ферму, мне она показалась удачным приобретением, но мне вообще-то все равно!

Он взял в руки вилку и нож и отрезал голову и хвост от своей рыбы.

— Ты можешь продолжать поиски и сама найти нужную тебе ферму. Мне все равно, куда мы поедем. Это будет для меня местом, где я буду жить, вот и все!

— Не глупи, — заметила Линн. Она поставила на стол еще две тарелки и повесила на крючок свой фартук.

— Мне не нравится, что ты стараешься здесь командовать…

— Теперь не буду, — сказал Чарли. — Теперь я вообще ни во что не стану вмешиваться!

— Как ты не станешь вмешиваться, если ты повезешь нас в Минглетон?

— Ах, вот оно в чем дело? Я повезу вас туда? Значит, мне будет доверено отвезти вас туда?

— Ну, не глупи, — снова повторила Линн.

Отец сел за стол, и Линн взглянула на него с кривой улыбкой.

— Чарли в плохом настроении, — сказала она. — Может, ты сможешь исправить его настроение?

— Вы должны сами разбираться друг с другом. Вы — взрослые люди, но если вас послушать, то покажется, что здесь ссорилась парочка десятилетних детей.

— Мы оба так выглядим, или только я?

— Я не стою ни на чьей стороне, — заметил отец. — У меня достаточно ума, чтобы не вмешиваться в ссору мужа и жены!

Но Линн прекрасно понимала по его взгляду, что ему не нравилось, как она ведет себя. Она села за стол и постаралась загладить свое поведение.

— Я никогда не была в Минглетоне. Что это за место? — спросила она.

Чарли молчал и не обращал на нее внимания. Вместо него пришлось отвечать Джеку.

— Это неплохое место. Там есть рынок и довольно много магазинов, и еще там есть железнодорожная станция.

— Как далеко это отсюда?

— Наверное, миль тридцать, может — тридцать пять. Чарли может сказать тебе точнее.

— У Чарли плохое настроение, — заметила Линн.

— У меня все нормально, — сказал Чарли. — Просто мне нечего сказать… Чтобы мне больше не попадало, я предпочитаю молчать.

Но Чарли никогда не злился слишком долго. У него для этого было слишком хорошо развито чувство юмора. Он вытащил рыбную косточку изо рта и искоса посмотрел на Линн.

— Кроме того, тебе давно пора знать, что я не могу одновременно есть эту чертову рыбу и разговаривать с тобой.

Грозовое небо над их головами немного просветлело, и вскоре Чарли пришел в себя. Когда он собирался на работу, то сказал:

— Тебе понравится ферма Стент, я это знаю. Это именно то, что мы искали.

— Поживем — увидим, — ответила Линн.

Дом на ферме Стент был очень маленький: две комнаты наверху и две внизу. Сзади к дому была пристроена кладовка. Но это был крепкий, прочный дом, выстроенный из местного флонтонского камня. Розы вились по его стенам, и душистый куст жасмина рос у крыльца. Все это придавало особое очарование этому месту. В кухне было два окна. Одно из них смотрело на тропинку и дальше на чудесную зеленую долину внизу. Там, скрываясь среди деревьев, проходила кольцевая железнодорожная линия, рядом с рекой Мью.

Хотя ферма стояла на возвышении, ее шесть полей были относительно ровными. Их защищала от сильных ветров рощица ясеней, и еще там росли высаженные в линию молодые сосны. За соснами располагалась другая небольшая ферма Слипфилдс. А еще дальше было пастбище под названием Пустошь Флонтон. Слипфилдс и Стент окружали более крупные фермы с огромными полями. Чарли, шедший с Робертом, перечислил ему все их названия.

— Вот это — Пигготтс, а это — Иннингс. За Иннингс идет ферма под названием Конец Света, а с другой стороны долины есть ферма Флег Марш.

Роберта заинтересовали крупные фермы. Он некоторое время рассматривал Пигготтс, где убирали сено. Потом, когда они подошли к Иннингс, он рассматривал, какой породы там овцы. Чарли, смеясь, заметил, что Роберт больше внимания обратил на соседние фермы, чем на саму ферму Стент.

— Мы приехали посмотреть эту ферму! Тебе это неинтересно? — спросил он Роберта.

— Конечно, интересно, — ответил ему юноша. Он смотрел на Чарли сияющими глазами. — Ты можешь себе представить, что мать может купить ее прямо сразу! Дом и пятьдесят акров земли! Мне даже до сих пор не верится!

Роберту ферма Стент казалась идеальным местом. Он надеялся, что мать будет думать то же самое. Но неподалеку были крупные фермы, куда он пойдет искать работу, когда, наконец, придет время покинуть школу.

Он и Чарли начали осматривать хозяйство фермы Стент. Прежде всего канавы и живую изгородь. Надо было выяснить, в каком состоянии находится дренажная система. Изгородь давно нуждалась в стрижке, а канавы следовало прокопать снова.

Самое дальнее поле было сильно запущено, а пастбище поросло камышами, и земля там стала киснуть. Ворота между полями были разрушены и валялись на земле. Дорожка, ведущая от фермы к дороге, тоже пришла в негодное состояние. Все нуждалось в неотложном ремонте. Но все-таки земля, в основном, не была плохой, и на пяти из шести полей росла зеленая и хорошая трава, потому что пастбища сдавались соседнему фермеру, и даже сейчас его стадо паслось на этих двух полях, недалеко от дома.

— Пошли, Роб, — сказал Чарли. — Нам нужно выслушать, что думают по поводу фермы твоя мать и дед.

Все четверо собрались в маленьком садике перед домом. Солнце ярко сияло, и даже довольно резкий ветер, дувший с востока, приносил жаркий сухой воздух и доносил до них запах сена с полей Пигготтс.

— Ну, — спросил Чарли, — что вы думаете? — Он жмурился от солнца, и его синие глаза, превратившиеся в щелочки, внимательно смотрели на Линн из-под светлых бровей.

— Мне кажется, что вы все тут разглядывали довольно тщательно.

— Я не знаю, — сказала Линн. — Мне бы хотелось дом побольше.

Она еще раз посмотрела на дом и приложила руку к полям шляпы на манер козырька.

— Лучше, если бы здесь было три спальни, — продолжала она. — Тогда у отца и Роберта были бы отдельные спальни.

— Меня это совершенно не волнует, — заметил Джек.

— И меня тоже, — добавил Роберт.

— Здесь больше земли, чем нам нужно. Половина земли не будет обработана.

— Этого не будет, если мы все станем делать правильно, — сказал Чарли. — Если у нас будет пятьдесят акров, мы сможем сами выращивать зерно, чтобы кормить птицу.

— Земля сильно запущена. Ты только посмотри на живые изгороди! Что касается разных хозяйственных построек, почти ни на одной из них нет крыши.

— Это, может, даже и к лучшему. Значит, мы сможем сбивать цену…

— Да, но это также значит, что придется приложить огромный труд!

— Мы все сделаем постепенно, — заметил Чарли. — Но дом в хорошем состоянии, хотя и пустовал некоторое время.

— Почему отсюда уехали старые хозяева?

— Старик заболел, а потом умер. Его жена уехала жить к сыну в Уэльс.

Чарли показал в сторону фермы Слипфилдс.

— Мне рассказали об этом Тригги, когда я ходил к ним за ключом. Вам понравятся эти люди. Они очень приятная старая пара, и я уверен, что они будут нам хорошими соседями.

В долине прошел поезд, и они увидели дым, поднимавшийся над деревьями.

— Мне не нравится, что так близко отсюда проходит железная дорога.

— Это всего лишь одноколейка. И проходят в день пять или шесть составов. Но это даже хорошо, если мы захотим отослать продукты нашего труда на поезде. Тригги отправляют отсюда яйца к Бакстри. А молочный состав останавливается в Скемптон Холте.

— Ты все уже подробно разузнал…

— Да, как мне кажется, я постарался узнать все самое важное.

Чарли улыбнулся и посмотрел на Джека.

— Отсюда примерно миля до Скемптона и столько же до Флонтона. И, насколько мне известно, и там, и там имеются приличные пивные!

— Как насчет магазинов? — спросила Линн.

— Бакалейщик из Скемптона привозит свой товар сюда, и у него есть почти все. Школа для Роберта есть в Минглетоне — это только две мили через поля. Сэм Тригг говорит, что на окраине Скемптона есть гараж, и там требуется механик. Я подумал, не заехать ли туда по дороге домой, чтобы узнать, свободно ли еще это место.

Чарли протянул руку к цветущей розе и сломал один цветок. Он поднес его к носу Линн, и она рассеянно понюхала розу. Потом он вставил цветок в петлицу.

— Все зависит только от одной вещи — нравится тебе это место или нет. Ведь это ты покупаешь его.

— Я не знаю, — повторила Линн. — Мне нужно подумать.

Линн устремила взгляд вдаль на поля, пытаясь представить их как свою собственность. Ей вдруг стало страшно принимать решение, и она повернулась к отцу за подсказкой.

— Отец, что ты думаешь? — спросила она.

— Мне кажется, что могло быть и хуже, — ответил ей Джек.

— Но мне нужно знать, могу ли я найти что-нибудь получше?

— Конечно, ты можешь продолжать искать, но, по моему мнению, все, что мы видели, было гораздо хуже.

— Вот что я вам скажу, — сказал Чарли. — Мы с Робертом пойдем в Слипфилдс отдавать ключ Триггам. Ты и Джек осмотрите все еще раз и обсудите между собой.

— Правильно, идите к Триггам.

Линн и Джек остались одни. Линн смотрела, как отец зажигал трубку.

— Так что ты об этом думаешь?

— Я уже все тебе сказал.

— Роберту нравится это место. Я в этом уверена. Но он вообще соглашается со всем, что говорит Чарли.

— В этом нет ничего плохого, — сказал Джек, — если Чарли имеет в виду правильные вещи.

— Мне бы хотелось быть уверенной, что он сейчас прав.

— Ты передумала тратить свои деньги на ферму?

— Нет, нет, дело совсем не в этом!

Джек зажег спичку и раскурил трубку. В ярком свете солнца пламя спички было почти невидимым. Он бросил спичку и притоптал ее.

— Может быть, тебе бы больше понравилось это место, — заметил Джек, — если бы ты нашла его сама?

Линн резко засмеялась.

— Неужели я настолько ревнива к чужим идеям?

— Меня об этом не спрашивай, спроси себя!

— Я просто пытаюсь быть осторожной, — сказала она, — и взвешиваю все «за» и «против». Это место гораздо больше того, что я хотела подыскать, и, конечно, многое зависит от его стоимости. Если они захотят скостить цену…

— Тебе следует доверить это Чарли. У него есть опыт.

— И у тебя тоже.

— Нет, у меня нет опыта в подобных делах, а у Чарли он есть. У него голова на месте и, кроме того, он — сын фермера!

— Можно подумать, что я забыла об этом!

Линн засмеялась и взяла отца за руку.

— Давай еще раз обойдем ферму. Я хочу посмотреть сарай и свинарник.

К тому времени, когда вернулись Роберт и Чарли, Линн приняла решение купить ферму. Она встретила их и сказала о своем решении. Джек наблюдал за ними поверх изгороди. Он видел, как они взялись за руки и начали танцевать. Стадо бычков удивленно взирало на них.

— Я так и знал, что она решит купить эту ферму, — сказал Чарли. — Я понимал, что это место просто создано для нас!

Когда они уезжали по ухабистой дороге, он все время повторял, поворачивая голову назад и глядя на маленькую ферму:

— Моя жена — хозяйка фермы! Вот чудо!

По пути в Минглетон, чтобы повидать агента и дать ему свои предложения, Чарли заехал в гараж в Скемптоне и поговорил с человеком с соломенными волосами, который возился с разбитым грузовиком.

— Френк Флеминг?

— Да, это я.

— Я слышал, что вам требуется опытный механик.

— Приятель, ты немного запоздал. Место занято уже больше месяца.

— О, мне не повезло, — сказал Чарли.

Он повернулся и пошел к фургону, но Френк Флеминг последовал за ним. Казалось, что его глаза не могли остановиться ни на секунду; его взгляд перескакивал с фургона на людей, сидевших в нем, потом на самого Чарли, его одежду, его походку.

— Между прочим, мне не нравится мой помощник. Мне кажется, что он у меня долго не задержится.

— Вот как? Ну и что? — спросил его Чарли.

— Сколько лет вы уже работаете механиком?

— Девять лет в гараже в Херрик Кроссе. Мой босс даст мне рекомендацию.

— Сколько вам там платят? — спросил Флеминг.

— Сейчас я получаю три фунта и пятнадцать шиллингов.

— Это гораздо больше того, что я плачу этому парню.

— Но вы сами сказали, что от него не слишком много толка.

— Тут вы правы, он — просто бездельник и неумеха. Поэтому он здесь долго не задержится.

— Так выходит, что вы мне предлагаете его место?

— В следующий раз вы мне привезете ваши рекомендации. И тогда мы поговорим об этом.

— Хорошо, — сказал Чарли. — Мне нужно подумать о вашем предложении.

Он сел в фургон, и они отправились в Минглетон.

— Какой старый и неказистый гараж, — сказала Линн.

— Как и все остальные гаражи, — ответил Чарли.

Они переехали на ферму Стент седьмого октября, и через два дня Джек уже распахивал поле в восемь акров по другую сторону дороги, идущей от дома. Погода была неплохой, работа спорилась, и поле было вспахано, пробороновано и засеяно овсом всего за две недели. В течение первой недели ноября засеянное поле зазеленело, когда нежные стебельки начали пробивать толщу земли.

Вся семья гордилась этим первым полем зерновых. Чарли помогал Джеку бороновать его, а Роберт помогал сеять, поэтому, когда они любовались первой нежной зеленью, они все втроем чувствовали себя причастными к этому чуду. Но Джек проделал основную работу, потому что Роберт ходил в школу, а Чарли работал в гараже Скемптона.

— Ты наш работник на полный рабочий день, — говорил Чарли Джеку, — а мы с Робертом всего лишь твои подмастерья.

Лошадей и плуг они попросили взаймы на ферме Слипфилдс. Там же они купили семена овса. Сэм и Джейн Тригги были рады, что соседская ферма Стент начинает оживать, и пытались помочь всем, что было в их силах.

— Вы можете рассчитывать на наших лошадей. Они у нас не переутомились. Я и моя миссус уже не так молоды, поэтому мы стараемся делать только самое необходимое.

Тригги продали им первых животных — двух красно-комолых коров, каждая из которых давала два галлона молока в день, и двух красно-комолых телочек с «гарантией», что они принесут потомство.

— С «гарантией»? — засмеялся Чарли.

— Ну да, — ответил Сэм. — Их водили к быку.

— Нет никакой гарантии, пока телята не начнут бегать по двору…

— Моя миссус — лучшая гарантия. Она говорит, что всегда может определить по их взгляду.

— Ах ты бесстыдник! Ты бы лучше помолчал!

Но действительно оказалось, что телочки ждали телят, и одна из них даже начала по-настоящему давать молоко еще за два месяца до того, как она отелилась, потом родились две телочки. Казалось, что фортуна улыбается им.

Как только починили свинарник, купили двух свиноматок опять же в Слипфилдсе. Линн сначала не хотела ничего покупать у Триггов. Ей хотелось узнать рыночные цены.

— У Сэма хорошие породистые животные, — говорил Чарли. — Зачем тратить время и искать что-то на стороне?

— Но он не продает нам животных дешевле!

— Конечно нет, — сказал Чарли. — Ему так же нужно жить, как и нам. Но зато мы экономим на транспорте.

— О-о-о-о, я не подумала об этом.

Поскольку Линн всегда старалась сэкономить деньги, она купила своих первых свиноматок у Триггов. Покупать скот было дорогим удовольствием, и Линн очень переживала, когда видела, с какой скоростью опустошается ее счет в банке. Когда она поехала на распродажу птицы, ей хотелось купить более дешевую птицу, но отец настаивал, что следует покупать самую лучшую.

— Скупой платит дважды!

— Но вот эти коричневые молодки, они показались мне вполне приличными!

— Ты хочешь выбросить свои деньги в помойную яму?

— Что ты говоришь глупости? Конечно нет!

— Тогда покупай самых лучших кур. Это — золотое правило!

Линн сначала спорила с отцом, но потом всегда соглашалась с ним. У Джека был опыт, и он знал фермерские дела, конечно, лучше Линн.

Она прекрасно понимала, сколькому ей еще придется учиться.

— Нам нужно купить так много разных вещей! — протестовала она. — Я ничего много не делаю, как только плачу и плачу.

Но Линн гордилась тем, как на ее глазах маленькая ферма оживала. На лугу паслись гуси и куры. В свинарнике у свиноматок росли поросята. Ее красавицы безрогие красные коровы просовывали морды через загородку и смотрели, как Линн работала в огороде. В прекрасном новом амбаре лежали комбикорм, много сена и соломы. А в сарае — огромное количество разных инструментов.

— У нас столько инструментов, — говорила Линн. — Но нам постоянно чего-то не хватает!

— Нам необязательно покупать прививочный нож. Сэм говорит, что мы всегда можем воспользоваться его ножом.

Иногда по вечерам к ним заглядывал Сэм, чтобы посмотреть, как у них продвигаются дела. И в пятницу он заходил за ними, чтобы вместе отправиться в Скемптон в пивную.

— Как у тебя дела в гараже? Флеминг нормально к тебе относится?

— Нормально, — отвечал Чарли.

— Я слышал о нем, что он жадный и жуликоватый, так что ты должен быть настороже с ним.

— Спасибо за предупреждение, — сказал Чарли.

Чарли не очень хотелось идти работать в гараж Френка Флеминга, потому что он лишал работы другого человека, но Линн сразу отмела его колебания.

— Ты всегда должен думать только о себе, иначе ты никогда ничего не добьешься в жизни!

— Мне это не нравится, — ответил Чарли.

Но когда он еще раз зашел в гараж, Флеминг убедил его.

— Как только я найду лучшего работника, я все равно уволю этого парня, поэтому если не ты, то здесь будет работать кто-то другой.

Конечно, Чарли было бы удобно работать в этом гараже. Если он шел по дорожке через ферму Пигготтсов, то мог дойти до гаража за десять минут. Когда Линн начала поставлять яйца в лавку в Скемптоне, Чарли мог отнести товар туда утром по дороге на работу.

В гараже всегда было много работы. Гораздо больше, чем в Херрик Кроссе. Скемптон был большой деревней, расположенной на главной дороге от Бакстри до Китчинхемптона.

Кроме Чарли у Флеминга работали еще два человека — Джерри Джексон, молодой подмастерье, и Джордж Кресси. Ему уже было под тридцать, и он выполнял разные работы в гараже. Джордж, как вскоре понял Чарли, был немного «с приветом». Он всем рассказывал, что он — краснокожий индеец. Как ни странно, но он действительно был похож на индейца. У него были грубые черты лица и темная кожа. Лицо было острым, с выдающимися скулами. Джордж стриг волосы очень коротко, и было видно, какой у него большой, весь в шишках череп.

Флеминг предупредил Чарли в первый же день, чтобы тот не распускал Джорджа.

— Он должен работать, как и все остальные, неважно, «тронутый» он или нет!

Кресси слышал, что о нем говорил Флеминг. Он в это время подметал пол в гараже. Когда Флеминг ушел, Джерри, подмастерье, спросил его, слышал ли Джордж, что сказал о нем босс?

— Не беспокойся, я все слышал. Но я доберусь до него когда-нибудь!

— Что с ним сделаешь? Снимешь с него скальп?

— Да, и с тебя тоже!

Джерри посмотрел на Чарли и ухмыльнулся, но Чарли не желал разделить с ними шутку. Он вытащил сигареты из кармана и предложил сигарету Джорджу. Джордж удивленно посмотрел на него.

— Это «Голд Флейк»? Спасибо. Ты — мне настоящий друг!

Джордж так осторожно взял сигарету, как будто она была сделана из настоящего золота.

— Я не стану сейчас курить, а оставлю ее на потом, — сказал он и засунул сигарету себе за ухо. Джордж продолжил подметать пол, а Джерри Джексон посмотрел на Чарли.

— Джордж не курит и никогда не курил. Когда-нибудь он отдаст эту сигарету тебе.

Предполагалось, что Джордж работает в гараже по утрам, и Флеминг платил ему только за это, но Джордж болтался в гараже весь день и уходил оттуда, только когда гараж запирали на ночь.

— Мне все равно больше нечего делать, — объяснил он. — И кроме того, так я не попаду в беду.

У него когда-то были неприятности с полицией, после того как он подрался с человеком в пивной, и ему пришлось отсидеть срок в тюрьме в Глостере.

— Я больше никогда не повторю этой ошибки. Мне нужно держаться подальше от всяких свар!

Роберт полюбил их маленькую ферму. Это место очаровало его. Серый каменный дом и его расположение. Из него можно было видеть всю долину внизу. Ровные зеленые поля, особенно прекрасные утром. Теплый сладкий запах амбара, где пахло сеном и соломой, яблоками, разложенными на полках, и заваренной ячменной мукой. Все это завораживало его. Иногда он стоял совершенно неподвижно, пытаясь понять, почему же так приворожило его к себе это место.

— Наверное, это потому, что оно наше, — как-то сказал он Чарли. — В нем что-то есть… я даже не могу тебе все объяснить. Мне кажется, что я прожил здесь всю мою жизнь.

Он ходил теперь в школу в Минглетоне. Ему казалось, что он только зря теряет время, посещая новую школу всего один семестр. Но месяцы промчались быстро, и с Рождества он будет свободен и сможет занять свое место в мире взрослых.

По мере приближения этого заветного дня он, однако, все больше задумывался над важной проблемой. Его мать совершенно ясно дала понять, что рассчитывает, что Роберт станет работать на их ферме. Она рассуждала об этом постоянно, и было ясно, что ей очень нравится эта идея.

— Ты только представь себе, что станешь работать на своей собственной ферме! Ты станешь хозяином фермы Стент, и тебя никто не выгонит в межсезонье, как это делается с наемными работниками.

Хотя Роберт любил Стент, он совершенно не желал здесь работать. Ему хотелось поработать на более крупных фермах — Пигготтс, Иннингс или же Конец Света. Там он сможет выучить всю фермерскую работу и стать универсальным работником, каким был его дед в лучшие годы его жизни. Он знал, что ему следует сказать об этом своей матери, но это было трудной задачей. И чем дольше он оттягивал этот разговор, тем становилось все труднее начать объяснение с Линн. Вместо этого он как-то утром в воскресенье поговорил об этом с Чарли и Джеком. Это случилось, когда они ремонтировали забор у свинарников.

— Тебе нужно сказать матери все прямо, — посоветовал ему Джек. — Это твоя жизнь, и ты вскоре станешь совсем взрослым. Тебе следует начинать свою жизнь так, как ты этого хочешь.

— Но что скажет на это мать?

— Ей это не понравится, и разразится большой скандал. Но тебе нужно привыкать противостоять женщинам, иначе они всегда будут командовать тобой.

Роберт понимал, что дед был прав. Он знал, что должен сам постоять за себя. Но ему не хотелось портить матери настроение и разрушать придуманную ею мечту, и Чарли, все прочитав на его расстроенном лице, поспешил к нему на помощь.

— Ты уже нашел себе работу?

— Нет, пока нет.

— Тогда, может, не стоит спешить. Тебе всего лишь четырнадцать лет, и у тебя впереди масса времени. Почему бы тебе не сделать так, как желает твоя мать, и не поработать на ферме? Ну, примерно год, чтобы она успокоилась.

— Год? — воскликнул Роберт. Ему это казалось вечностью.

— Год — это не так долго, — заметил Чарли. — Год — это всего лишь двенадцать месяцев.

Он приставил колышек на место и держал его, пока Джек приколачивал его к перекладине.

— Твоя мать тратит так много сил, приводя здесь все в порядок, и тебе пока не стоит расстраивать ее. Но она вскоре встанет на ноги, и ей не будет так обидно, когда ты ей скажешь, что хочешь работать в другом месте.

Роберт пристально смотрел вдаль, но потом он принял решение.

— Хорошо! Я поработаю здесь год. Мне кажется справедливым работать здесь, пока ферма не станет на ноги!

Он сразу почувствовал огромное облегчение, когда проблема разрешилась подобным образом. Как все стало просто, когда Чарли подсказал ему выход из положения! Улыбаясь, он снова повернулся к Джеку.

— Чарли всегда знает, что посоветовать, — сказал он. — Мне сразу нужно было обратиться к нему.

— Хорошо, что ты согласился с ним, — заметил Джек.

— Ну, — тихо сказал Роберт, — как говорит Чарли, год — это всего лишь двенадцать месяцев!

И так уж случилось, что, когда он закончил школу и начал работать на ферме Стент, его мать даже не подозревала, что он испытывает радость, гораздо меньшую, чем она сама.

Но Роберт все же радовался жизни. Его первая работа состояла в том, чтобы помогать Джеку подстригать переросшую живую изгородь, и ему нравилась эта работа.

Мальчик старался изо всех сил, следуя советам своего опытного деда. Нужно было оголить основание каждого куста и вырезать лишние побеги, чтобы основные стволы были крепкими и толстыми и могли хорошо держать на себе массу колючих ветвей. Кроме того, они одновременно подсаживали подходящие срезанные ветви, чтобы они прорастали в землю. Они также пригибали ветви и переплетали их между собой, чтобы изгородь была плотнее и не пропускала животных и людей.

Рукавицы, точильный камень и кривой резак: Роберту нравилось пользоваться этими предметами, но ему, конечно, было далеко до умения своего деда. Тот одним движением мог повернуть стебли так, что под резак одновременно попадали два стебля или две ветки. У него очень болели кисти рук, и он думал, станут ли они когда-нибудь сильными и загрубевшими и не станут гореть от усталости, как это было теперь в конце каждого рабочего дня? Да, умение и сила придут к нему: он был в этом совершенно уверен. Он продолжал старательно работать, пытаясь повторять движения деда, который, казалось, делал все это так легко.

При этой работе оставалось много нужных палок и шестов: их можно было использовать как подпорки для гороха и бобов и даже для загородок. Кроме того, эти палки были прекрасной растопкой для печи, и ее должно было хватить года на полтора. В конце дня они сжигали весь ненужный мусор и смотрели, как огромные кучи из веток пылали и трещали, а красные искры разлетались в стороны в свете приходящих сумерек. Дым, острый и терпкий, растекался в сторону темнеющих невдалеке полей.

Зимой дни были сухими и холодными. Это была подходящая погода для подрезания изгородей и прочистки канав. В конце марта они сделали почти всю работу. Какими аккуратными стали изгороди, и насколько больше света теперь доставалось полям, когда они вырезали все высокие кустарники. Чарли постоянно нахваливал Джека и Роберта, повторяя, как нужна их работа. Каждый день они видели новые результаты своего труда: еще одна канава прочищена, или отремонтирована калитка между полями. На пастбище раскатаны кротовые норы и ходы, забор пропитан креозотом. Все это способствовало обновлению фермы.

— Ты гордишься, что у тебя такая ферма? — спрашивал Чарли у Линн.

— Да, — отвечала Линн. — Иногда мне все кажется сказкой.

Линн гордилась фермой, и эта гордость была равна той радости, которую она переживала, когда видела работающих бок о бок в ее полях своих сына и отца.

Она дала им эту работу, и это было просто чудом. По пятницам она выплачивала им зарплату. Она ставила на стол ящик с наличностью и бухгалтерскую книгу. Линн аккуратно пересчитывала деньги и все записывала в книгу. Она прекрасно вела все записи. Чарли показал ей, как нужно записывать, и Линн проявила себя способной ученицей.

Ферма много значила для нее, и Линн старалась получить от нее полную отдачу. Она всегда четко помнила каждую вложенную монетку в каждую курицу или корову. Ее муж, отец и сын видели, как на их глазах она превратилась в деятельную, расчетливую, деловую женщину.

— Откуда ты все это знаешь? — спрашивал Чарли. — Откуда ты знаешь, как следует управлять фермой, если ты здесь работаешь примерно пять минут?!

— У меня хорошие учителя — ты и отец. У меня никогда не хватило бы сил что-то начинать, если бы вы двое не поддерживали меня.

И это было правдой. Она всасывала в себя их советы, мудрость и опыт.

Джек говорил ей с точностью до зернышка, сколько зерна должно даваться в рацион каждой курице. Чарли после поездки в Минглетон советовал, с кем из поставщиков зерна ей лучше иметь дело, и Линн быстро усваивала эти советы. Она знала все цифры и факты и могла легко торговаться со всеми торговцами и поставщиками, приходившими на ферму. Когда Линн продавала свою продукцию, она просто чуяла своих покупателей.

Чарли говорил, что в отношении деловых качеств Линн не мог побить никто. Но в отношении фермы все было несколько по-другому. Ее спешка иногда наносила ей вред.

Как-то весной, когда Линн выглянула из окошка кухни, она увидела, как стадо Сэма Тригга зашло на их поле, где так дружно всходил овес. Стадо разбрелось по всему полю. Они поедали и топтали овес. Роберт неподалеку разговаривал с Сэмом и, кажется, ничего не видел.

Линн вылетела из дома и побежала по скользкой дороге, она кричала и размахивала руками. Сэм и ее сын удивленно повернулись к ней.

— Вы что, ничего не видите? — кричала им Линн. — Только посмотрите на стадо! Они затоптали наш овес!!

— Они здесь именно для этого, — объяснил Роберт. — Дед просил Сэма привести сюда его стадо. Овес пророс слишком быстро, и дед хочет, чтобы коровы съели наиболее слабые и длинные стебли, чтобы остальные всходили более дружно!

— О, — простонала Линн. Она была поражена и почувствовала, что вела себя как дура. Она мельком глянула на лицо Сэма Тригга и увидела, что ему смешно.

— Тогда все в порядке, мне не стоило поднимать такой шум!

— Нет, — ответил Роберт и отвел от нее взгляд. — Все под контролем.

Роберт с трудом сдерживал улыбку, и Линн почувствовала, что ей как-то следует разрядить обстановку.

— Наверное, было смешно, когда я налетела на вас так внезапно?

— Да, конечно, — ответил Роберт. Он смотрел на нее и улыбался.

— Я решил, что у нас загорелся дом!

Сэм потрепал Линн по плечу.

— Не волнуйтесь, миссис Траскотт. Я послежу за своим стадом.

Линн повернулась и пошла домой. Ей было неприятно, и она злилась на себя за то, что она, всю жизнь прожив в деревне, так плохо разбиралась в фермерстве.

Чарли постоянно поддразнивал ее. Он называл ее «богатенькой дамой», а иногда и «Леди Стент». Но он восхищался женой за ее деловую хватку. Владение фермой сделало ее более уверенной в себе. Все было видно в блеске ее глаз и в том, как она смотрела на вас, как бы желая сказать: «Я себе цену знаю». Линн всегда была очень красивой, и сейчас, когда ей исполнилось тридцать девять лет и наступил тот возраст, когда женщины начинают выглядеть гораздо хуже, она стала еще привлекательнее.

Они были женаты уже более трех лет, а Чарли все еще не мог налюбоваться на свою жену. Он с каждым днем влюблялся в нее все сильнее. Иногда, когда она была занята на ферме, он тайком любовался ею. Чарли мог оставить свои дела и пойти искать Линн на ферме. Линн все прекрасно понимала и давала понять, что ей приятна его привязанность, которая только укрепилась после перемен в их жизни.

— Я на тебя сегодня все время натыкаюсь.

— Ну, — отвечал Чарли. — Теперь у меня богатая жена, и мне лучше не спускать с нее глаз.

— Богатая! Вот ерунда! Мой маленький капитал уже весь потрачен!

— Твой капитал вложен в ферму, в скот, кур, и ты его видишь каждый день. Мне кажется, что так лучше, чем кучка банкнот в банковском сейфе.

— Но нам все равно нужны деньги. Ты же сам знаешь, что без денег ты — ничто в этом мире.

— Разве ты не получаешь деньги за яйца и масло? Разве Джек не продал выгодно молодых поросят на этой неделе? Так что деньги все равно возвращаются к тебе. Я это вижу по тому, как ты улыбаешься, когда подводишь счета.

— А как я выгляжу, когда мне приходится оплачивать счета?

— Вот так! — сказал Чарли и скорчил гримасу.

— Ты, — воскликнула Линн! — Ты — врунишка несчастный! Не приставай ко мне! И оставь меня в покос!

Линн снова принялась сортировать яйца.

— Ты посмотри, что я наделала! Я положила три крупных яйца в ящик с мелкими яйцами.

— Но твои мелкие яйца такие же, как крупные у других поставщиков.

— Но мне не все равно, — заметила Линн. — Между крупными и мелкими есть разница в цене — два пенса за дюжину.

— Два пенса за дюжину! Господи! Ты сегодня ночью не заснешь и все будешь вспоминать, как ты чуть не просчиталась и не потеряла полпенни.

Это правда, что Линн не могла расстаться даже с полпенни! Она почти всю свою сознательную жизнь прожила в бедности и поэтому прекрасно знала счет деньгам. Пока что доходы от фермы Стент были слишком малыми и доставались тяжким трудом, и Линн не могла иначе относиться к деньгам.

В Минглетоне был крытый рынок, и Линн каждое утро в среду приезжала туда на автобусе и привозила с собой две корзинки яиц и несколько фунтов масла, а также все, что могла собрать в это время в саду или на огороде. Иногда это был кресс-салат, собранный у ручья на ферме, или веточки шалфея, или маленькие букетики подснежников или фиалок. Все это прекрасно выглядело на прилавке, и Линн продавала все, что она привозила с собой. Она продавала домашнее варенье и джем из яблок. Это могли быть студень из свиной головы, или кислая фруктовая приправа к мясу-чатни, или домашний сыр. Вскоре у нее появились свои постоянные покупатели, и Линн могла бы продавать вдвое больше товара по средам, если бы только имела его.

Как-то в среду, когда все, в основном, уже было продано и Линн пересчитывала деньги в картонной коробке, куда она их складывала, внезапно послышался испугавший ее резкий мужской голос.

— Миссус, эти яйца действительно свежие?

Линн выпрямилась и была готова резко ответить мужчине, но вместо этого рассмеялась. Перед ней стоял Чарли.

— Что ты делаешь в городе?

— Я ездил на склад за шинами. Если хочешь, я могу подвезти тебя домой, если, конечно, тебя не смутит грязь в фургоне.

— Что мне делать с оставшимися яйцами?

— Ничего. Выброси их!

— Мне нужно сделать кое-какие покупки перед тем, как возвратиться домой.

— Хорошо, я помогу тебе.

Линн нужно было зайти во много мест. Она всегда делала покупки в базарные дни. Чарли таскал за ней корзины, и она старалась накупить всего, как можно больше. Она купила много серой фланели на рубашки, клеенку для стола в кухне, новую пару резиновых сапог для Роберта, два оцинкованных ведра. Она постаралась все купить сегодня, так как с ней был Чарли, и они могли возвратиться домой в фургоне.

— Может, нам еще купить мешок угля? — спросил Чарли.

— Я слишком сильно тебя загрузила?

— Я просто пошутил.

— Дай мне одну корзинку.

Но Чарли не позволил ей ничего нести. Он был сильным мужчиной. Они вместе шли по улицам города и рассматривали витрины магазинов и даже постояли на мосту и посмотрели, как под ним проплывали баржи. Для них было необычно так вдвоем гулять по городу и не спешить, делать вместе покупки.

— Нам бы нужно почаще приезжать сюда вдвоем.

— Ты же знаешь, как всегда много дел на ферме.

— Твой отец и Роберт вполне могут со всем справиться.

— Может быть, мы приедем сюда в субботу.

— Давай сходим в кино. В «Плазе» пойдет картина с Фредом Астером.

— А потом выпьем чай в «Медном Чайнике»…

— Хорошо, мы назначим друг другу свидание, — сказал Чарли. — Я запишу себе это в своей записной книжке.

Они болтали какую-то чепуху, но день был чудесный, и чувство свободы веселило их. Они походили на молодых влюбленных — юношу и девушку, которые без разрешения отправились на свидание. Линн и Чарли понимали, что им не удастся снова так спокойно побродить по городу — слишком много было обстоятельств, которые могли помешать их прогулке.

* * *

Чарли привез Линн домой и внес в дом все покупки. Потом он вернулся на работу в гараж. Его уже искал Френк Флеминг.

— Ты отсутствовал слишком долго! Тебя не было целых два часа!

— Старый фургон буксовал, когда въезжал на холмы, мне пришлось разбираться с ним целый час, прежде чем я понял, в чем тут дело.

— Интересно, почему все это случается только с тобой?

— Такой уж я невезучий, — ответил Чарли.

Если бы перед ним был Клю из Херрик Кросса, Чарли сказал бы ему правду, но перед новым хозяином все время приходилось изворачиваться. Флеминг постоянно ворчал, когда Чарли опаздывал на несколько минут утром, а иногда между ними случались размолвки.

— Тебе нужно быть здесь ровно в восемь.

— Да, и что случилось?

— Хватит огрызаться. Ты работаешь с восьми до шести, и не следует тебе забывать об этом.

— Но ты никогда не возражаешь, когда я задерживаюсь, чтоб доделать работу, — заметил Чарли.

— Что-то я этого никогда не замечал.

— Ты этого не видел? Хорошо, в следующий раз я заставлю тебя заплатить мне за переработку.

— Я не собираюсь никому платить сверхурочные. Мне трудно платить тебе зарплату и без всяких чертовых дополнительных оплат!

— Кстати, о деньгах, — заметил Чарли, — ты мне должен за яйца, которые я тебе привез.

— Мне казалось, что я уже заплатил тебе за них.

— Нет, и ты мне должен два шиллинга.

— Два шиллинга за два десятка яиц? Ты считаешь, что это нормальная цена?

— В магазине тебе придется заплатить три шиллинга и шесть пенсов.

— Ты мне можешь разменять полкроны?

— Если хочешь, я могу тебе разменять пятифунтовую бумажку.

— Правда? — спросил Флеминг. — И вы, фермеры, все жалуетесь, что фермерство не приносит доходов!

Чарли только пытался пошутить, чтобы немного разрядить атмосферу, но всегда, когда дело касалось денег, Флеминг не мог скрыть своей зависти.

— Я удивляюсь, зачем тебе нужно работать, если ты можешь жить, как лорд, на своей ферме?

— На ферме никто не живет, как лорд. И особенно в эти дни. Кроме того, это ферма моей жены, а не моя.

— Значит, у вас в семье носит брюки она, а не ты?

— Я бы так не сказал, — ответил Чарли.

— Но ведь это у нее есть деньги, а ты прекрасно знаешь пословицу — «Кто платит, тот и заказывает музыку».

Френк Флеминг не мог пережить тот факт, что Чарли жил на ферме Стент. Он всегда задавал ему вопросы по поводу фермы — заложена ли она и сколько приносит дохода.

— Я чуть не купил ее сам, — заявил Флеминг. — Она пустовала так долго.

— Почему же ты ее не купил? — спросил Чарли.

— У меня не хватило денег, вот почему! Не у всех есть богатые жены.

— Я не знал, что тебя интересует фермерство.

— Нет, мне это неинтересно. Но все говорят, что на ферме можно вести здоровый образ жизни. И это очень важно для детей.

Чарли понял, в чем тут было дело. Он знал, что у Флеминга был больной ребенок.

— Как себя чувствует Тимоти?

— Ему нужно набираться сил, — ответил Флеминг. — Нужно пить много цельного молока и есть свежие яйца. Когда настанет лето, ему будет лучше и он сможет выйти на улицу и поиграть на солнышке.

Его мальчику Тимоти было семь лет. Год назад он тяжело переболел дифтерией. Жена Флеминга рассказывала Чарли, что мальчик чуть не умер от осложнений. Он был все еще слаб и не ходил в школу. Тимоти всю зиму не выходил на улицу.

С приходом весны, однако, Флеминг иногда приводил его с собой. На мальчике было надето теплое пальто и шапка. Отец держал его за руку и показывал ему машины, которым требовался ремонт.

Тимоти любил смотреть за работой служащих мастерской. Он был страшно бледен, с огромными черными кругами под глазами, косточки у него были хрупкие, как у птички.

— Это дядя Чарли Траскотт. Ты не хочешь поздороваться с ним и поблагодарить его за яички?

Малыш протянул Чарли руку, она была влажной и слабой.

— Привет, паренек, — сказал Чарли. — Ты хочешь посмотреть, как я стану приподнимать домкратом машину?

Мальчик кивнул головой.

— Тогда пошли. Постоишь рядом со мной.

— Дядя Чарли живет на ферме Стент. Может быть, он когда-нибудь пригласит тебя туда и покажет тебе разных животных? Ты бы хотел туда пойти, Тим, не так ли?

— Конечно, приходите, — сказал Чарли. — Через пару недель у нас будет новый теленок. Я скажу тебе, когда он появится, и твой отец привезет тебя к нам, чтобы посмотреть на теленка.

Ему совсем не хотелось, чтобы Френк Флеминг приезжал к ним на ферму. Но он не мог отказать во внимании маленькому мальчику с таким бледным и грустным личиком. Малыш смотрел на Чарли такими влажными, широко открытыми глазами.

Когда родился теленок и Чарли сказал об этом Флемингу, тот покачал головой.

— Тим не может приехать к вам. Он все еще слишком слаб. Может, мы приедем с ним позже.

Флеминг следил за мальчиком и старался как-то развлечь его. Он приводил его с собой в хорошую погоду и подводил к Чарли и Джерри, но Джорджу Кресси было запрещено приближаться к ребенку.

— Кресси может испугать Тима. Он на самом деле выглядит, как краснокожий индеец. Он как-то был у нас в доме, мыл окна для моей жены, и Тим подошел к нему и начал с ним разговаривать. Кресси разрезал ножом свой палец и хотел сделать то же самое и Тиму, чтобы они стали кровными братьями. Он всегда болтает подобную чушь. После этого Тиму снились кошмары. Если я увижу, что Кресси пристает к Тиму, я его сразу вышвырну из гаража.

— Джордж не захочет причинять ему вреда, ему нравятся дети. Он и сам ведет себя, как ребенок!

— Я не желаю рисковать, и я ему не доверяю.

— Почему тогда он у тебя работает, если ты к нему плохо относишься?

— Нормальный человек не станет делать его работу за фунт в неделю.

— Ты ему платишь так мало? — поразился Чарли.

— Ты знаешь, что мне нелегко с деньгами. Сейчас такое положение… Я что-то не видел, чтобы ты просто так раздавал свои деньги.

Флеминг действительно был жуликоват, как предупреждал Сэм Тригг, и каждую неделю, когда Чарли приносил ему две дюжины яиц, Флеминг пытался не заплатить. Когда Чарли напоминал ему об этом, он каждый раз говорил одно и то же:

— Шиллинг за дюжину, и ты считаешь, что это нормальная цена? Ты так быстро разбогатеешь, разве я не прав, приятель?

Флеминг относился к числу тех, у кого никогда не было сигарет. Он обычно устраивал представление и похлопывал по карманам, пытаясь отыскать там несуществующую пачку. Часто он находил в кармане пустую пачку и с шиком бросал ее на пол.

— Джерри, у тебя нет сигареты?

— Извини, Френк, я только что выкурил последнюю.

— И я тоже, — говорил Чарли. — Мне следует попытаться вообще бросить курить.

Как-то раз, когда Френк клянчил сигареты, к нему подошел Джордж и протянул старую жестяную банку из-под конфет, в ней лежал пяток сигарет.

— Френк, угощайся!

— Спасибо, Джордж, ты настоящий друг, — сказал Флеминг.

Но когда он зажег сигарету и сделал пару затяжек, у него перекосилось лицо.

— Черт побери! Они старые и воняют, как поношенные вонючие башмаки! Господи, сколько же они у тебя лежали?

— Не так уж долго, — ответил Кресси.

— Они, наверное, марки Краснокожий Индеец? — сказал Флеминг, — они что, называются Черноногие или Чероки?

— Сигареты марки «Дю Мурье», — ответил Кресси. — Мне их дал мистер Реннем, когда он приезжал сюда.

— У них вкус, как у старых коровьих лепешек, — продолжал Флеминг.

— Я больше не стану угощать тебя сигаретами. Я их оставлю для моих друзей в пивной.

— Давай, давай, — ответил Флеминг. — Так я смогу уберечься от скорой смерти!

Когда Кресси отошел от него, Флеминг сказал:

— Черт, вкус был, как у старой вонючей веревки! Именно так воняли эти сраные сигареты!

— Зачем ты пристаешь к нему? — сказал Чарли. — Если ты оставишь его в покос, с ним можно ладить.

Флеминг пустил ему в лицо облако дыма.

Роберт вдруг сильно вытянулся. Он поразительно вырос. Ему было четырнадцать с половиной лет, и он почти догнал по росту своего деда. И все это случилось за восемь месяцев, с тех пор как они приехали на ферму Стент.

— Наверное, здесь что-то есть в воздухе, — дразнил его Чарли.

Но Линн начала волноваться, беспокоясь, что он может заболеть из-за быстрого роста. Она постоянно накладывала ему полную тарелку во время еды и пыталась заставить его съесть добавку. Она заставляла его пить молоко.

— Почему ты не оставишь парня в покое? Ты постоянно ставишь его в идиотское положение! — возмущался Джек.

— Он такой худой, и я не могу не волноваться, — оправдывалась Линн.

— Парень — сильный, как конь. Если он худой, а это есть на самом деле, то лишь потому, что ты все время цепляешься к нему!

Иногда даже Роберт не выдерживал и начинал возмущаться.

— Мать, сколько раз можно говорить тебе. Я не хочу пить молоко!

— Хорошо, хорошо. Я только спросила. Не нужно пытаться откусить мне голову. Ты стал таким нервным!

— Я его не виню, — сказал отец. — Ты ведь все время пристаешь к нему, что можно подумать, рост — это новая болезнь, в то время как это нормальное явление.

Иногда Линн смеялась над собой. Она понимала справедливость замечаний отца, и пыталась воспринимать сына как нормального юношу, который растет и мужает. И все-таки ей было трудно привыкнуть к этому, и каждый раз, когда она видела его за работой на ферме, она не могла скрыть своего потрясения.

— Боже, как же быстро ты растешь! — обычно говорила Линн. — Ты уже совсем взрослый мужчина!

И хотя Линн повторяла это много раз, она все равно не могла примириться с этим. Это было так странно, что ее мальчик вымахал выше нее ростом, что у него такие длинные ноги, и он делает размашистые шаги, что у него стал низкий голос, и над верхней губой есть намеки на усы, и что ему приходится бриться каждое утро.

Как же быстро пролетели годы, и ее малыш, ее дитя, ее маленький мальчик куда-то исчез! Иногда, даже когда Линн смеялась, ее пронизывала страшная боль, потому что плоть от плоти ее, ее сын стал вдруг чужим. Она не могла понять постоянной смены его настроения, его равнодушия, когда она с ним разговаривала, его нередко небрежного жеста или обидного слова. Иногда он смотрел на нее таким взглядом, что она спрашивала себя, о чем может думать этот незнакомец.

Однако ее гордости за него тоже не было границ. Она радовалась его возмужанию, когда смотрела за его работой на ферме. Он великолепно справлялся со скотом. Его сильные, ловкие и умные руки могли выполнить любую работу. Его спокойный голос и уверенность притягивали к нему Линн, хотя иногда он небрежно мог отнестись к ее замечанию и тем самым обидеть ее. Она никогда не говорила сыну, что он очень привлекательный юноша. У него были гладкие черные волосы, темные глубокие глаза и хорошая смуглая кожа. Своим ростом и хорошими манерами он всегда выделялся среди сверстников.

Когда он бывал с ней на рынке по продаже скота, она видела, что на него обращают внимание. Сам Роберт ничего не замечал. Его интересовал продававшийся скот и то дело, из-за которого он приехал с фермы. Когда дела заканчивались, он немедленно торопился домой. Ему не нравилось ходить без дела и рассматривать тот скот, который они не собирались покупать.

— Подожди, — обычно говорила ему мать. — Посмотри на этих гусей. Мне кажется, что нам стоит увеличить наше стадо…

Или это могли быть куры, или новый вид комбикормов, который следовало посмотреть Роберту и высказать о нем свое мнение.

— Мать так долго все рассматривает, — жаловался он деду. — Если бы не она, я бы вернулся домой уже к половине одиннадцатого, а она еще долго гуляла по рынку.

— Парень, ты сам виноват, раз согласился идти с ней. Ты никогда не станешь нормальным мужчиной или работником, пока твоя мать не перестанет командовать тобой.

— Ты прав, — согласился Роберт, — но это только до конца года, а там я найду себе работу и буду независим от нее.

— Да, если только у тебя найдутся силы освободиться, — сказал Джек.

* * *

Линн купила трех коз — козла и двух козочек. Она хотела, чтобы они паслись на поле с жесткой травой: на тех десяти акрах, где было много кочек, росла грубая луговая трава и где козы могли бы выщипать куманику и кустики вереска, заполонившие эти заброшенные земли.

Но, как оказалось, у коз были свои понятия, и они постоянно удирали с отведенного им места. Главарем и заводилой, естественно, был козел. У него были сильные длинные рога, и с их помощью он пролезал через любую изгородь. За ним всегда следовали покорные козочки.

— Старец Моисей, — говорил о нем Чарли, — ведущий свое стадо в землю обетованную.

Как-то они забрались в сад и нанесли большой урон кустам смородины, до которых они там добрались и которые очень пришлись им по вкусу. Линн решила, что коз следует привязывать, и попросила Роберта, чтобы тот последил за этим.

Джек и Роберт терпеть не могли коз. От них было больше вреда, чем пользы. Козы никогда не стояли спокойно, и их было просто невозможно доить. И два раза в день Линн звала себе на помощь Джека и Роберта, чтобы те подержали коз, пока она их подоит.

Как-то ночью козел вырвался из загона, и утром его обнаружили объедающим турнепс на угловом поле. Роберт отправился за беглецом.

— Может быть, теперь, — резко сказала Линн, — ты, наконец, как следует привяжешь его.

— Только не вини меня! — возмутился Роберт. — Этот бандит перегрыз веревку!

— Тебе нужно обмакнуть веревку в креозот, — подсказал ему Чарли.

— Черт бы побрал коз, — продолжал Роберт, — я не знаю, для чего мы их вообще держим!

— Надеюсь, тебе не очень сложно присмотреть для меня за тремя бедными козами? — сказала Линн.

Но дело было не только в козах. Мать никогда не могла оставить его в покос. Она всегда отвлекала его от настоящей работы: то она просила его поймать крысу, которую увидела в амбаре, то ей срочно было нужно, чтобы Роберт смазал дверные петли в сыроварне или выбросил дохлую птицу, утонувшую в поилке для скота. Если два петуха начинали драться, она немедленно звала сына, чтобы тот их разогнал. Она постоянно заставляла его искать кур и яйца, отложенные ими в неположенном месте.

По средам, когда она уезжала на рынок, Роберт кормил вместо нее кур. Иногда нужно было смешивать различный корм, и Линн требовала, чтобы ее указания выполнялись с точностью до миллиграмма. Нужно было класть ингредиенты только в определенном порядке. Даже когда разбрасывалось для них зерно, это следовало делать по определенным правилам.

— Ты помнишь пеструшку, у которой два лишних коготка? И еще трех белых куриц, которые сейчас линяют? Я хочу, чтобы ты был внимателен к ним, и чтобы они поели как следует!

Но мужчинам на это было наплевать, и Роберт не спешил выполнять все ее указания. Его дело было разбросать зерно, вот и все. Но как-то в среду Линн вернулась домой за забытым кошельком и увидела, что сын не выполняет ее важные инструкции.

— Ты не слышал, что я тебя просила понаблюдать за этими курами?

Роберт спокойно пожал плечами.

— Они и так не останутся голодными.

— Я тебя совершенно не понимаю, — сказала она. — Ты раньше всегда старался не огорчать меня, но теперь тебе все равно. Ты вообще не слышишь, что я тебе говорю.

Роберт повернулся и пошел прочь, что-то бормоча, и Линн поспешила, чтобы не опоздать на автобус.

У Роберта в последнее время постоянно было плохое настроение, и терпение Линн было на пределе. Часто сын старался держаться от нее подальше. Мать звала его, а он не приходил.

Как-то раз, когда она вошла в сарай, то услышала, как он выскользнул через другую дверь. Когда Линн последовала за ним, то не могла его найти.

— Ты разве не слышал, как я звала тебя? — спросила она его позже во время обеда. — Сегодня утром в сарае?

— Ты всегда меня зовешь, — сказал он.

Однажды она послала его в деревню разнести по домам объявления по поводу продажи разных продуктов.

— Но я потрачу так много времени! — сказал Роберт, и его лицо потемнело от гнева.

— Тебе не хочется, чтобы наша ферма процветала?

— Я хочу, чтобы ты дала мне возможность нормально работать!

Он подошел к двери и со злостью сорвал куртку с вешалки.

— Я надеялся, что смогу работать на этой ферме, а что я здесь делаю? Я мальчик на посылках и только зря трачу мое время. Я ничего не сделал полезного. Мою часть работы выполняет дед!

— Твой дед прекрасно со всем справляется!

— Вот в этом все дело! — продолжал Роберт. — Я здесь совсем не нужен как работник! Тебе нужен посыльный!

Он схватил карточки со стола и засунул их в карман.

— Постарайся их не помять, — сказала Линн. — Я потратила много времени на то, чтобы их написать.

Он отсутствовал весь день, и когда пришло время дойки, его все еще не было.

— Ты не видел Роберта? — спросила она Джека.

— А что, он сорвался с цепи? — ответил он.

Роберт вернулся домой после шести часов. К тому времени коровы опять паслись на лугу. Джек качал насос, а Линн ополаскивала бидоны для молока. Роберт прошел через калитку и стал молча неподалеку, засунув руки в карман. Они прекратили работу и посмотрели на юношу.

— Где ты был все это время?

— Я ходил в Пигготтс повидать мистера Меджа.

— Пигготтс? Зачем? — спросила Линн.

— Я ходил туда насчет работы, — он вызывающе посмотрел на мать. — Я начну там работать в следующий понедельник. Мистер Медж хочет посмотреть мою карточку занятости.

— Я тебя не понимаю, — сказала Линн. Она говорила спокойным и очень холодным тоном. — Для чего ты это сделал?

— Я всегда хотел это сделать. Ты слышала, как я постоянно говорил об этом. Нормальная работа на нормальной ферме, чтобы там я мог научиться работать как следует.

— У нас что — не та ферма?

— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду, — пробормотал Роберт.

— Тебе мало нашей фермы? Она же твоя!

— Нет, я предпочитаю работать в другом месте.

— Тогда, — сказала Линн, пытаясь взять себя в руки, — ты, наверное, сделал единственно правильную вещь.

— Я тоже так думаю, — ответил Роберт.

— Это — твоя жизнь, и ты можешь с ней делать все, что ты хочешь!

— Я уверен в этом.

Линн склонилась к мойке и стала рассеянно протирать бидон.

Джек был занят тем, что зажигал трубку. На его лице было спокойное и сдержанное выражение. Он отошел от мойки, потому что вода стала заливать ему ноги.

— Ты нас сейчас затопишь, — сказал он Линн. — Ты так сильно брызгаешь во все стороны.

Линн отпустила ведро и выпрямилась. Она готова была испепелить отца взглядом.

— Я не понимаю своего сына! Он ушел со своей фермы и хочет работать в другом месте! Почему он так делает?

— Я тебе говорил уже давно, что ему не нравится выращивать кур, — напомнил Джек.

Линн заставила себя посмотреть на Роберта.

— Чем плохо разводить кур? Этим можно заработать на жизнь, разве я не права?

— В этом нет ничего дурного, — ответил Роберт. — Просто я хочу заниматься другими вещами. Я не желаю проводить свою жизнь, расхаживая с ведром в руке, готовить болтушку для кур и собирать яйца. Я не считаю это подходящей работой для мужчины. Я хочу заниматься другими делами.

— Мужская работа! — воскликнула Линн. — Ты говоришь это в присутствии своего деда?! Ты что, считаешь себя более умным, чем твой дед?

— Меня сюда не вмешивай, — сказал Джек. — Я — старый человек, и у меня все уже в прошлом. Я могу теперь работать только на такой маленькой ферме. Но у Роберта впереди вся жизнь. Вполне естественно, что ему хочется попробовать все. Так же было и со мной в его возрасте, и ты не имеешь права мешать ему.

Линн опустила глаза. Она смотрела на воду в мойке, ее рука пыталась отыскать там тряпку. Наконец она ее нашла и начала выкручивать.

— Я не стану ему мешать, — наконец сказала она. — Если он действительно пришел к такому решению, то тут говорить больше не о чем. Все, что нужно было сказать, сказано. Давай прекратим обсуждать эту тему!

— Аминь! — заключил Джек.

— Я просто расстроена, вот и все! Я не понимаю, почему его не интересует судьба нашей фермы? Мне казалось, когда я ее купила…

— Ты же сказала, что больше говорить не о чем.

— Ладно. Все. Я молчу!

И Линн с грохотом поставила ведро на камни.

Когда Чарли пришел домой и ему сообщили новость, он с упреком посмотрел на Роберта.

— Я думал, что ты как минимум проработаешь здесь год, пока мать не встанет на ноги.

Роберт пожал плечами.

— Я ей здесь не нужен. Она и дед вполне смогут справиться сами.

— Ему вообще все равно, справимся мы или нет! — Линн разрезала горячую картофельную запеканку и раскладывала ее по тарелкам. — Наши соображения не имеют для него никакого значения. Это правда!

— Ферма Пигготтс — это хорошая ферма, — сказал Джек, когда Роберт сел за стол. — Тебя там научат многому.

— Это самая хорошая ферма по соседству, поэтому я выбрал ее, — сказал Роберт. — Мне повезло, что они взяли меня туда работать.

— Нашему Роберту давай все самое лучшее, — ласково заметил Чарли и осторожно взглянул на Линн. — Ты, наверное, произвел на них хорошее впечатление, поэтому они сразу взяли тебя на работу.

Линн молчала, подавая на стол.

— Твоя мать расстроена, — сказал Чарли. — Она не ожидала этого. Ты так неожиданно поступил на работу.

— Я не расстроена, — ответила Линн. — Я уже пришла в себя.

Она придвинула свой стул к столу.

— Роберту все равно, расстроена я или нет.

Роберт не отводил взгляда от тарелки. Злость матери давила на него. Он был, как в темном тумане.

— Прости меня, если ты расстроена, — сказал он. — Но я считаю, что у меня есть право работать там, где я считаю нужным.

— Значит, тебе этого так сильно хотелось, что ты потихоньку пошел к мистеру Меджу, не сказав никому ни слова! Ты разозлился на меня, потому что я попросила тебя разнести карточки по домам, — сказала Линн.

— Дело не только в этом, — ответил Роберт.

— В чем же тогда дело?

— Во многом.

— Ну, расскажи нам…

— Черт побери! — взорвался Джек. — Парень тебе уже все объяснил. Хватит перемалывать все сначала! Когда, наконец, ты успокоишься?!

Линн поразила вспышка отца. Она замолчала и поджала губы. Чарли налил себе чай. Роберт снова взял в руки нож и вилку.

После ужина Роб вопросительно посмотрел на мать.

— Мне пойти закрыть кур?

— Делай, что хочешь, — сказала она. — Но это же не работа для настоящего мужчины!

Роберт пошел к курятникам. Спустя некоторое время за ним последовал Чарли. Они вместе закрыли кур и потом постояли недолго у калитки. В долине прошел поезд. Чарли посмотрел на светящиеся стрелки часов.

— Это последний поезд в Бакстри, — сказал он.

— Хотел бы я оказаться на нем! — воскликнул Роберт.

— Ну, ты же так не думаешь!

— Может, и нет, но мать подняла такой шум…

— Все произошло для нее слишком неожиданно. Почему ты не сказал ей обо всем заранее?

— Тогда она отговорила бы меня… Она умеет играть на моем отношении к ней и манипулировать мной!

Чарли не мог с ним спорить. Он слишком часто наблюдал за действиями Линн. Но парень рос, он становился более уверенным, жестким и старался утвердиться в жизни.

— Мать все время командует мной. Дед все это знает и понимает. Он мне давно говорил, что мне нужно постоять за себя, и сегодня я понял, что он был прав.

— Но если ты станешь работать у мистера Меджа, то увидишь, что тобой все равно кто-то станет командовать.

— Это другое дело, — ответил Роберт. — Я не знаю, как это правильно выразить, но мне это кажется нормальным…

— Твоя мать тебя очень любит.

— Я это знаю.

Роберт переступил с ноги на ногу.

— Но если я стану ей слишком уступать, она все время будет вить из меня веревки. Мне лучше начать освобождаться от ее излишней опеки сейчас, пока не стало слишком поздно.

— Ну, ладно, — сказал Чарли. — Ты же не уходишь из дома! Твоя мать постепенно привыкнет.

Иногда, работая в полях Пигготтса, Роберт останавливался и обменивался приветствиями с дедом, работавшим на полях фермы Стент. Сначала его одолевало чувство вины, когда он видел, как старик трудится один. Но это чувство у него вскоре исчезло, потому что он понимал, что принял правильное решение, и знал, что дед его понимает.

Потом он совсем успокоился и был очарован этими огромными полями, где он работал днем и где летом, казалось, ложилось ночевать солнце. Каждое утро, отправляясь на работу, он испытывал возбуждение. Между пятью и шестью часами утра на ферме уже кипела работа, и Роберту это нравилось. Он гордился тем, что работал там. Ему нравилось кормить лошадей и запрягать их. Нравилось наблюдать, как бригадиры распределяли работу и возглавляли рабочие бригады. Он с нетерпением ждал, когда настанет время и он сможет занять это место и распределять работу в поле между работниками.

Но сейчас он был новеньким, и к тому же совсем молодым, и ему поручали работу попроще. День за днем он ломал спину, работая мотыгой в поле, где рос турнепс. Более опытные, старые работники время от времени выпрямлялись и массировали себе спину и даже могли поболтать минутку-другую, но Роберт не мог себе позволить этого, иначе он бы не угнался за ними. Он работал без остановки, и ни на секунду не отрывал глаз от ряда, потому что боялся, что может срубить нежные растения вместе с сорняками.

После такой работы ему казалось, что у него сейчас сломается спина. Мышцы рук дрожали. Когда он возвращался домой вечером, сил хватало лишь на то, чтобы помыться на дворе под насосом.

— Твоя болезнь называется «заболевание работника с мотыгой», — радостно комментировал Чарли.

— Я и сам это знаю, — отвечал Роберт. — Век бы не видать этот турнепс.

— Ты же сам это выбрал, — вклинилась Линн, — ты не захотел работать на своей собственной ферме!

Она достаточно часто делала такие замечания. Ей было трудно сдерживаться. Но она не могла отрицать, что Роберт выглядел более счастливым. Он больше старался не грубить ей и никогда не пытался скрыться от нее. Он всегда старался помочь, когда требовалась помощь на ферме. Понемногу начали налаживаться нормальные отношения. Они по-прежнему были близки друг другу, и хотя Линн была разочарована его «Изменой», она старалась не показывать этого. Ей было приятно, когда она встретила мистера Меджа, и он хорошо отозвался о Роберте.

— Ваш Роберт — хороший парень. Не так много ребят сейчас, которые согласны выполнять все, что им говорят, и еще стараться сделать что-то сверх. Он умный и все схватывает на лету. Мне бы хотелось иметь больше таких работников.

— Я знаю, — сухо ответила Линн, — Роберт мог бы добиться многого, если бы он не решил, что ему стоит работать на земле.

Маленькая ферма Линн процветала и начинала приносить доход. В августе им крупно повезло. Их соседи Тригги из Слипфилдса были уже не молоды и решили продать большую часть своих кур. Они предложили их Линн по сниженным ценам. Кроме того, это значило, что они больше не станут поставлять яйца дилеру в Бакстри, и Линн тоже выгадала из-за этого.

Сэм сказал ей:

— Если хотите, то контракт — ваш. Дилер просил меня, чтобы я порекомендовал ему кого-то, на кого можно положиться. Так что все зависит от вас. Я ему могу порекомендовать вас хоть сейчас. Как вы думаете, вы сможете справиться с этим?

— Все дело в транспорте, — ответила Линн. — Мне нужно доставлять яйца в Скемптон Холт.

— Джим Смит всегда отвозил туда наши яйца. Вы сможете с ним тоже договориться, если хотите.

— У меня есть идея, — сказал Чарли. — Мне кажется, что нам нужно купить фургон.

— Не болтай глупости, — ответила Линн. — Отец никогда не водил машину!

— Ну и что из этого? — спросил Джек.

— Но ты же не умеешь ее водить?

— Ты, наверное, считаешь, что я слишком стар, чтобы учиться этому сейчас?

— И потом, где мы возьмем для этого деньги?

— Ты можешь себе позволить купить фургон, — сказал Чарли. — Если ты купишь машину, ты вложишь деньги в нужное дело. Ты только подумай о том, сколько ты сэкономишь времени, когда тебе придется развозить птицу. Тебе стоит самой научиться водить машину.

— Нет, только не я! Я боюсь, — сказала Линн.

Линн сразу не могла принимать подобные новые идеи. Но все равно об этом стоило подумать. И она увидела в этом определенные преимущества, при условии, что ее отец захочет водить машину…

— Конечно, я хочу научиться водить машину, — сказал Джек. — Почему бы и нет?

Фургон купили в течение недели: это был подержанный «форд», и стоил он восемьдесят фунтов. Линн не успела оглянуться, как Чарли научил отца водить машину. Сначала Джеку мешало левое колено, пораненное в юности, но Чарли что-то переделал в системе сцепления, и потом все пошло как по маслу.

Итак, куры Сэма Тригга перешли к Линн, и ей достался его контракт. Она должна была поставлять сто дюжин яиц каждую неделю дилеру в Бакстри. Каждый понедельник Джек отвозил яйца в Скемптон, и в конце каждого месяца Линн получала чек от дилера.

— Ты скоро станешь миллионершей, — дразнил ее Чарли. — Если ты будешь зарабатывать деньги такими же темпами.

— Счета от торговца зерном слишком велики, поэтому мне не удастся разбогатеть, — заявляла Линн.

Но она все равно была довольна. Ферма работала нормально. Отец был доволен — у него было много работы, казалось, что счастье сопутствовало им.

— Я вижу, что вы купили себе фургон, — сказал Флеминг в гараже Чарли. — Сколько вы заплатили за него?

— Мы заплатили столько, сколько он стоит.

— Вам следовало обратиться ко мне. Я бы продал вам фургон с помощью моего кузена из Фрохема.

— Я всегда считал, что лучше покупать вещи подальше от дома, — сказал Чарли.

— Значит, поэтому вы не покупаете здесь бензин для своего фургона?

— Джек заправляется в Минглстоне, когда отвозит туда мою жену на рынок.

— Ваша ферма, наверное, процветает, если вы можете себе позволить покупать машины.

— Да, дела там идут совсем неплохо, — ответил Чарли.

Лето в тот год было теплым и сухим. И вскоре им пришлось убирать овес, используя лошадей Сэма Тригга и его жатку. Роберт, конечно, был слишком занят на ферме Пигготтс и поэтому почти не мог помочь дома, но Чарли каждую свободную минуту работал вместе с Джеком на поле в восемь акров. Ему часто приходилось чинить старую ржавую жатку. Хотя урожай был небольшим, Чарли сильно волновался и не мог думать больше ни о чем.

— Я сразу вспомнил, как раньше работал на ферме отца. Странно, как ничего не забывается! Наверное, можно сказать, что все остается в крови.

Поле тянуло его к себе, как магнит. Он спешил туда после завтрака, просто чтобы немного там побыть и «поставить парочку копен», постоянно из-за этого опаздывал на работу. Линн ругала его за это. Она шла за ним в поле и забирала у него из рук колосья овса.

— Ты же знаешь, как злится Флеминг, когда ты опаздываешь. Зачем его провоцировать и злить? Тебе от этого только будет хуже.

И точно, Флеминг ждал его у дверей гаража.

— На этой неделе ты опаздываешь уже в третий раз.

— Я же делаю всю работу, какое имеет значение — опоздал я или нет? — сказал Чарли, цитируя Клю из Херрик Кросса.

Но Френк Флеминг не был похож на Клю. Он просто бесился, когда Чарли опаздывал.

— Ты, черт побери, считаешь, что можешь делать все, что тебе придет в голову, только потому, что у вас есть эта чертова ферма?! Ты считаешь себя пупом земли?!

— Твое ворчание отнимает больше времени, чем мое опоздание.

Чарли проходил мимо Флеминга в мастерскую, где к их ссоре прислушивался Джерри Джексон.

— Флеминг просто не может спокойно жить из-за вашей фермы, правда? Он не может пережить, что она у вас есть!

— Ему стоило бы радоваться, что ему достаются дешево яйца и масло, — ответил Чарли.

Погода продолжала оставаться теплой и хорошей, и в третье воскресенье сентября снопы вывезли с поля и сложили их в конце амбара, где была крепкая крыша и где они не могли намокнуть. Чарли и Роберт помогали перевозить снопы и закончили работу к середине дня. Джек, как заметил Чарли, был на удивление молчалив, гораздо молчаливее, чем обычно, и когда последний сноп был уложен в амбаре, он вышел и сел на лавочку во дворе.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил его Чарли.

— Что-то мне жарко, и я немного устал.

— Мне кажется, что ты слишком много работаешь.

— Нет, это жара на меня так действует. Я посижу, немного остыну и спокойно покурю, — сказал Джек.

Хотя он вытащил трубку из кармана и держал ее в руке, Чарли заметил, что он ее не зажигает. Еще Чарли показалось, что он был как в трансе и смотрел внимательно вниз, как бы стараясь что-то вспомнить.

— Ты действительно себя нормально чувствуешь? — повторил Чарли.

— Я тебе уже сказал, что со мной все в порядке.

Джек раздраженно посмотрел на Чарли.

— Ты отведешь Триггам лошадь с телегой?

Чарли и Роберт переглянулись. Чарли кивнул, и Роберт влез на телегу. Чарли открыл ворота и затем закрыл их, когда Роберт выехал со двора. Он повернулся и пошел по двору. Джек продолжал еще сидеть на лавочке, но сейчас он привалился к стене, прижав руку к груди. По лицу и шее ручьем лился пот, и рубашка была совсем мокрая. Он тяжело дышал через нос. Чарли побежал к колонке и налил воды в кружку. Потом он подбежал к Джеку и дал ему напиться. Когда старик пришел в себя, он помог ему нормально сесть.

— Сколько раз тебе было так плохо?

— Один или два раза. Все дело в жаре.

— У тебя не станет болеть сердце из-за жары.

— Кто тебе сказал про боль в сердце?

— Ты что, меня за дурака считаешь?

— Ну, мне кажется, что это у меня перехватило дыхание, и еще у меня изжога, — сказал Джек и потер грудь костяшками пальцев. — Сейчас все прошло.

Он выглядел гораздо лучше, немного порозовел и дышал почти нормально. Чарли поднял трубку с земли и отдал ее Джеку.

— Тебе нужно сходить к врачу, — сказал он.

— Идти к врачу только потому, что я задохнулся и у меня изжога? Нет, мне это не нужно, я просто выпью немного соды.

Джек начал набивать трубку и вскоре он ее зажег.

— Тебе нечего меня караулить, со мной все в порядке.

— Я тоже хочу отдохнуть, — сказал Чарли.

Он сел и закурил сигарету.

— Думаю, ты не сболтнешь Линн об этой минуте?

— Она должна знать.

— Она и без того постоянно волнуется и суетится. Нам будет невозможно жить, если она решит, что я болен.

— Ты даже не помышляй, что я стану скрывать твой приступ от нее.

— Вот беда с мужьями. Они ничего не могут скрыть от своих жен.

Линн вышла из дома и увидела, что они сидят рядышком и курят. Положив руки на бока, она стояла и посмеивалась над ними.

— Это так-то вы работаете? — спросила она.

— Твой отец плохо себя чувствует, — сказал Чарли. — Ему было только что плохо.

Линн перестала смеяться и нахмурилась.

— Что с ним было?

— У меня закружилась голова, — сказал Джек. — Сегодня слишком жарко.

— У него болело в груди, — сказал Чарли. — Он сказал, что такое с ним случалось уже несколько раз.

— Отец? — взволнованно спросила Линн. — Почему ты мне ничего не говорил об этом?

— Я так и знал! Я же говорил тебе! — сказал Джек.

— Я спрашиваю тебя, почему ты все скрываешь?

— А я тебе сказал, что не собираюсь пока умирать!

— Если у тебя болит в груди, тебе следует показаться врачу.

— Со мной все в порядке, я просто постарел, а врачи не лечат от старости.

— Тебе все равно нужно сходить к врачу.

— Может, я так и сделаю, когда мне больше нечего будет делать.

Джек встал и выбил трубку.

— Сейчас мне нужно подоить коров.

— Я их сейчас пригоню, — сказал Чарли.

Чарли пошел за коровами, и Линн проводила его до ворот.

— Ты считаешь, что это у него сердце?

— Он сказал мне, что это просто изжога.

— И ты поверил этому? — спросила Линн.

— Кто его знает, — сказал Чарли и пожал плечами. Ему не хотелось слишком сильно волновать Линн.

В этот момент вернулся Роберт.

— Как дела у деда? С ним все в порядке?

— Он говорит, что все нормально. Но твоя мать беспокоится, что у него может быть что-то с сердцем.

— Ему, наверное, нужно сходить к врачу?

— Мы стараемся убедить его в этом, — ответил Чарли.

Джек вышел из сарая и крикнул Чарли.

— Ты же сказал, что сейчас пригонишь коров.

— Иду, — ответил Чарли. Он посмотрел на Линн и Роберта и улыбнулся.

— В нем еще есть сила! — сказал им Чарли.

На следующее утро, после того, как Линн снова приставала к нему, Джек поехал к врачу в Скемптон, и вечером за ужином Чарли и Роберт услышали о результатах визита.

— Доктор сказал, что дело в сердце. Оно уже не работает так, как нужно.

— Ты и сам, наверное, знал это, — сказал Чарли.

— Может и так. В этом нет ничего удивительного, если человеку уже за семьдесят.

— Он сказал, что тебе нельзя напрягаться и уставать?

— Ну, он так прямо этого не сказал, — ответил Джек.

— Он не сказал, можешь ли ты управлять машиной?

— Он сказал, черт побери, что я могу делать все, что хочу.

— Я уверена, что он не говорил тебе этого, — заметила Линн.

— Он только сказал — не перенапрягаться.

— Он сказал, что ты должен отдыхать в середине дня?

— Он сказал, что если я — бедный старый человек, то меня не следует мучить вопросами.

— Ты все это придумал, — заметила Линн.

— Он также сказал, и я передаю тебе слова доктора, что я не должен бездельничать и мне обязательно нужно пить пиво!

— Неправда! Ты все придумываешь! — воскликнула Линн.

Теперь, после того, как ее отец сходил к врачу и врач не сказал ему ничего страшного, у Линн сразу стало легче на душе, и ей даже хотелось пошутить над отцом.

— Ты нас разыгрываешь, насмешник ты эдакий! Я теперь вижу, что с тобой все в порядке.

И хотя ее страх как бы притупился, но тревога за здоровье отца осталась. Ночью она заговорила об этом с Чарли.

— Я надеюсь, что отец будет серьезно относиться к своему здоровью. Я боюсь, что он слишком много работает.

— Джек совсем не глупый, — сказал Чарли. — Он станет работать поменьше, а с тяжелой работой я ему помогу.

— У тебя есть своя работа.

— Ничего, я справлюсь и тут, и там.

Джек, правда, не стал работать меньше. Каждый день он отдыхал после обеда, чтобы только к нему не приставала Линн, но в остальном его нагрузка не стала меньше.

— Я не инвалид, — говорил он. — Просто я получил первое предупреждение, что уже постарел.

И однажды, глядя на Чарли, он сказал:

— Ты не должен потихоньку делать мою работу. Я тебе сам скажу, когда мне понадобится твоя помощь.

Но Чарли не ждал, когда его попросят. Он в пять утра уже был во дворе и кормил скот. Он всегда старался сделать наиболее тяжелую работу, и прежде всего связанную с подъемом тяжестей, еще до ухода в гараж. Роберт также помогал на ферме по мере своих сил и делал это до того, как шел на ферму к Пигготтсам.

— Как ты считаешь — насколько плохо деду? Мать постоянно намекает, что мне нужно там бросить работу и вернуться сюда на ферму.

— Я уверен, что тебе не следует этого делать, — сказал Чарли.

— Ты не считаешь, что ему трудно работать на ферме?

— Доктор Ривс так не считает. Я разговаривал с ним на днях, когда он заезжал в гараж за бензином. Он сказал, что твоему деду нет необходимости прекращать работать в ближайшие годы.

— Тогда все в порядке, — сказал Роберт. — Мать меня так расстроила.

— Просто он должен работать поменьше, а мы должны помогать ему.

Зима в том году была очень сырая. Дождь не прекращался неделями, и дороги на ферме превратились в бурные потоки. В начале нового года порывы ветра сорвали почти половину черепицы с крыши амбара, и рухнул один из старых загонов для скота.

— У меня будет достаточно дел, когда восстановится погода, — сказал Чарли.

В гараже в Скемптоне дождь залил маслоотстойник, и теперь потоки воды с остатками масла и бензина заполнили весь двор и текли прямо на дорогу. Чарли и остальные весь день работали метлами, пытаясь помешать воде и маслу залить мастерскую. Френк Флеминг метался по двору вне себя от ярости. Он не мог продавать бензин, так как из-за грязи во двор не заезжали покупатели. И сверх остальных бед пожаловал местный полицейский с предупреждением, что наложит штраф из-за того, что они загрязняют дорогу и окружающую местность и что из-за них могут возникнуть дорожные аварии.

Флеминг бесился много дней подряд. Даже когда двор очистили и возобновилась нормальная работа, он все равно везде видел непорядок и особенно беспокоился, что в печке мастерской сгорает слишком много угля.

— Если бы вы работали, то не мерзли бы! — обычно приговаривал он, отмечая, сколько было сожжено угля.

— Если бы вы сами покупали уголь, вы бы не расходовали его в таком количестве.

Как-то раз Джордж Кресси, промокший до костей, сушился у печки. Флеминг вошел в мастерскую и увидел Джорджа.

— Я думал, красные индейцы крепкие и терпеливые! Но ты такой же неженка, как эти двое бледнолицых у нас в гараже.

Джордж Кресси посмотрел на него. Его лицо ничего не выражало, а глаза были похожи на две серые льдинки.

— Ты не веришь, что я индеец?

— Черт бы меня побрал, конечно нет!

— Как-нибудь я тебе это докажу.

— Не стоит беспокоиться, — ответил Флеминг.

На следующее утро Джордж пришел на работу с ужасными ожогами на лице: две горизонтальные линии на лбу и по две на каждой щеке. Ожоги были глубокие, очень воспаленные и красные. Кожа вокруг них вздулась и покрылась пузырями.

— Бог ты Мой! — воскликнул Джерри, — что ты с собой сделал?

— Я приложил к лицу горячую кочергу, вот что я сделал, — сказал Джордж. Он оглянулся, и было видно, как он горд содеянным. Трое мужчин не могли отвести глаз от его лица.

— Я сделал это дома вчера вечером перед зеркалом, когда мать и отец легли спать.

— Бог мой! — Чарли был в ужасе. — Для чего ты это сделал?

— Я хотел проверить себя, — ответил Джордж. — Не так много найдется людей, кто сможет сделать себе такие метки на лице и даже не вскрикнуть!

Флеминг презрительно смотрел на него.

— Только индейцы, ты это хочешь сказать?

— Ты такого не сможешь сделать. Черт побери, я в этом уверен.

— Господи, конечно нет! Ты не ошибся! У меня пока еще есть мозги в голове, парень! — И он пошел к выходу. — Бери метлу и начинай подметать, и хватит идиотской болтовни. И не смей приближаться к моей жене и мальчику с таким ужасным лицом, или я сломаю тебе шею!

Спустя некоторое время, подметая пол, Джордж нашел ржавые болты и гайки и положил их в карман. Флеминг увидел это и заставил Джорджа вынуть их из кармана.

— Мне не нужны здесь воришки. Положи болты в специальный ящик или заплати за них.

— Сколько ты за них хочешь? — спросил Джордж, — за несколько ржавых старых болтов?

— Здесь пропадает слишком много разных вещей, и я намерен положить этому конец, — сказал Флеминг.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Чарли.

— Пропала парочка плоскогубцев и пара банок масла. Кто-то забрал их, они сами не могли исчезнуть.

— Надеюсь, что ты не думаешь, что я это, — заметил Чарли.

— Ты ремонтируешь свой фургон, не так ли? Ты никогда его сюда не привозишь. Тебе может понадобиться кое-что из деталей, масло, инструменты…

— Все, что мне нужно, я покупаю сам.

— Ты — такой богатенький, и меня это поражает.

— Что ты хочешь сказать?

— У меня часто нет денег, — сказал Флеминг, — но с тобой этого никогда не случается.

— Наверное, это потому, что я получаю хорошую зарплату.

— Да, и еще одно, — продолжал Флеминг. — Мне известно, как вы, парни, наживаетесь здесь на моем бензине. «Шиллинг мне, и шиллинг боссу!». Вы так считаете, не так ли?

— Ты все знаешь, правда? Ты сам так делал, когда работал в Минглетоне в гараже Саттона? Поэтому ты смог накопить денег и открыть здесь собственное дело?

— Ну-ка помолчи! — заорал, покраснев, Флеминг. — Я могу подать на тебя в суд за такие оскорбления!

— Ты же начал, а не я!

— Давай, иди работай, вот что я тебе скажу!

— Я давно хотел этим заняться, — заключил Чарли.

Днем того же дня Чарли послали ремонтировать машину в Глиб Хилле. Когда он в три часа дня вернулся в мастерскую, там был один Джерри, он сидел у печки и пил чай. Он показал Чарли на то, что валялось на полу, и Чарли увидел грязную засаленную бумажку достоинством в фунт.

— Одна из маленьких хитростей Флеминга?

— Да, он пометил ее крестом, чтобы поймать нас, если мы попытаемся ее присвоить!

— Он, наверное, повредился головой, — заметил Чарли, — если верит, что мы возьмем этот вонючий фунт.

Джерри пожал плечами.

Чарли наклонился и поднял бумажку. Он секунду смотрел на нее, потом скрутил в узкий жгут, какими пользуются при растопке печки. Чарли положил ее перед печкой.

— Не только он один умеет разыгрывать людей, мне это тоже знакомо.

Через некоторое время, когда они работали, пришел Джордж Кресси с метлой и совком.

— Можно мне здесь подмести?

— Опять? Ты собираешься подметать тут уже в третий раз. Но если тебе так хочется…

В половине пятого вернулся после перерыва Флеминг. Снаружи было уже почти темно, и в мастерской зажгли свет. Он некоторое время постоял у двери, поискал в карманах сигареты и потом подошел к печке, чтобы зажечь сигарету. Он зажег ее тем самым жгутом, что был скручен из банкноты. Он притоптал пламя ногой и бросил жгут на пол. Флеминг грелся у печки, наблюдая, как Джордж подметает пол.

— Ты подметал перед печкой?

— Да, только что. А в чем дело, разве здесь грязно?

— Ты, наверное, нашел кое-что на полу?

— Что именно? Болты и гайки?

— Ты знаешь, что там было, если ты поднимал это.

— Я ничего не поднимал, — ответил ему Джордж.

— Неужели?! — сказал Флеминг.

Он вдохнул дым сигареты и потом выпустил его через нос. Он обратился к Чарли и Джерри.

— Мне нужно кое-что сказать вам двоим.

— Звучит весьма зловеще, — ответил Чарли. Он повернулся к нему, вытирая руки о грязную тряпку.

— В чем дело?

— Только что здесь на полу валялись деньги. Хотел бы я знать, куда они к черту подевались?

— Ты знаешь, ты только что прикуривал свою сигарету с помощью этой бумажки, — ответил Чарли.

У Флеминга побагровело лицо. Он поднял с пола обожженный остаток жгута и развернул его. Бумажка обгорела на три четверти. Он оскалился и зарычал, как зверь, повернувшись к Чарли.

— На этот раз ты зашел слишком далеко. Убирайся отсюда, наглый ублюдок!

— Секунду! — воскликнул Джерри. — Ты не можешь так выгнать Чарли! Черт побери, Френк, ты что, не понимаешь шуток?!

— Не волнуйся, Джерри, — сказал Чарли, — я достаточно натерпелся! С меня хватит!

— Тебя это не волнует, вот как! — завопил Флеминг. — У тебя есть ферма, не так ли?

Он близко подошел к Чарли и вызывающе выставил вперед оскаленное лицо.

— Вот, в том-то все и дело. Ты считаешь, если у тебя есть ферма, ты можешь себя вести со мной, как ты пожелаешь?! Но ты ошибаешься! Я тебе покажу!

— Ты уже мне все показал, — сказал Чарли. — Ты меня уволил, тебе недостаточно этого? Ты меня предупредил, не так ли?

— Никакого предупреждения, убирайся прямо сейчас!

Чарли разозлился, но постарался принять равнодушный вид.

— Заплати мне за проделанную работу…

— Я тебе заплачу. Я тебе заплачу и отдам тебе твою рабочую карточку, и катись отсюда к черту!

Он был так зол, что, когда повернулся, столкнулся с Джорджем Кресси.

— Послушай, — сказал Джордж, загораживая ему дорогу, — если ты увольняешь Чарли, то увольняй и меня.

— Вот и чудненько, — сказал Флеминг, — ты тоже можешь катиться к черту. Одним ударом две птички!

— Джордж не это имел в виду, — сказал Чарли, — тебе не стоит вымещать на нем свою злобу.

— Чарли, я именно это имел в виду, — сказал Джордж, бросая метлу в руки Флемингу.

— Вот тебе! Она — твоя! Теперь ты сам можешь мести твои полы!

— Убирайся! — продолжал орать Флеминг. Он отшвырнул метлу в сторону.

Флеминг прошагал через мастерскую и вошел в огороженную комнатку, служившую его офисом. Все трое стояли и смотрели, как он роется в столе.

— Господи, что здесь происходит! — сказал Джерри. — Как вы теперь найдете себе работу? Только в Минглетоне тысяча безработных, и с каждым днем их становится все больше…

— Спасибо тебе, — сказал Чарли. — Я понимаю, ты стараешься поднять нам настроение!

Флеминг вышел из комнаты и сунул рабочую карточку в руки Чарли. Чарли проверил, стоит ли штамп, и пересчитал деньги, которые Флеминг положил внутрь.

— Два фунта и пятнадцать шиллингов? В чем дело?

— Я вычел тот самый фунт, который сгорел.

Флеминг радовался своей мести, и его светлые блестящие глазки радостно скользнули по злому лицу Чарли.

— Сынок, ты меня не переиграешь, вот так-то! Тебе нужно было сначала подумать об этом!

Он повернулся к Джорджу Кресси и всунул в его руку фунтовую бумажку.

— Ты не передумаешь насчет Джорджа? — снова спросил Чарли.

— Чтобы доставить тебе удовольствие? Черта с два! Вы, милая парочка, убирайтесь отсюда и не ждите долгого прощания!

Чарли надел куртку и шапку.

Он взял свою сумку для завтраков и пошел к двери. Джордж Кресси последовал за ним, и Джерри пошел, чтобы проводить их.

— Пока, Джерри, не расслабляйся. Даже зимой нас может поразить удар молнии, так что будь осторожен!

— Да, я это знаю, и если гроза разразится…

— Что тогда?

— Я буду стоять за тобой в очереди за пособием по безработице.

На улице лил дождь, и Чарли поднял воротник куртки. Он посмотрел на лицо Джорджа, все в красных шрамах.

— Тебе не следовало это делать из-за меня. Джерри правильно сказал — с работой сейчас очень трудно.

— Ты думаешь, что я останусь там, откуда так бессовестно выгнали моего приятеля?

— Ну, сейчас слишком поздно, чтобы идти на биржу труда, и слишком рано, чтобы идти в пивную, поэтому мне кажется, что нам придется разойтись по домам. Если я узнаю о подходящей для тебя работе, я зайду в паб «Хит энд Мисс», чтобы повидать тебя там.

— Я сделаю то же самое для тебя, — ответил Джордж.

Когда после пяти Чарли вернулся домой, там были Джек и Линн.

— Ты сегодня рано…

— Я потерял работу, — сказал Чарли. Он увидел, как улыбка сползла с лица Линн.

— Мы поругались — я и Флеминг. Но все назревало очень давно. — Он мне отдал деньги и выгнал вместе со мною Джорджа Кресси.

Чарли положил деньги на стол, как обычно это делал по вечерам в пятницу.

— Сегодня здесь на фунт меньше.

Чарли рассказал Линн о сгоревшей банкноте.

— Зачем ты пошутил так с ним? Ты же знал, что он ненавидит тебя.

— Да, я знал это, — ответил Чарли. Он пошел и повесил куртку и шапку на вешалку. — Ты, наверное, скажешь, что я сам навлек на себя его кару.

— Иногда ты просто сам вызываешь огонь на себя!

— В конце концов, это должно было случиться. Флеминг меня не переносил. В последние два месяца я ждал этого со дня на день.

— Тогда тебе следовало быть осторожнее, а не провоцировать его. Что будет, если ты найдешь работу, а от тебя потребуют рекомендации от Фреда Флеминга? Что ты тогда станешь делать?

— Я не подумал об этом.

— Каждый день у биржи труда собираются огромные очереди. Я всегда их вижу, когда приезжаю в город.

— Мне кажется, что среди этих людей нет хороших механиков.

— Ты считаешь, что сможешь сразу найти себе работу?

— Я ничего не знаю, пока не попытаюсь это сделать. Но я надеюсь на лучшее.

Хотя Чарли старался говорить спокойно, у него сердце замирало от страха. Он тоже видел эти безрадостные очереди у биржи труда, и бездельничавших молодых парней и мужчин в Минглстоне, и многих других, бродивших по дорогам и просивших денег или работы. Ему показалось, что он сделал что-то не то, и ему придется присоединиться к армии безработных, грязных и опустившихся людей, потерявших надежду. Но когда он вспоминал Флеминга и его гараж, то не испытывал раскаяния. Совсем наоборот, он испытывал чувство облегчения, как будто он наконец сбросил жуткую тяжесть с плеч и теперь сможет делать то, что хочет.

Чарли хотелось сказать об этом Линн, чтобы она поняла его чувства. Но по ее мрачному лицу и по тому, как она отводила от него взгляд, Чарли понимал, что сочувствия ему от нее не дождаться.

С Джеком все обстояло совершенно иначе. Он рассуждал, как настоящий мужчина, понимал Чарли и симпатизировал ему.

— Ты не можешь работать на такого человека, как Флеминг, который постоянно старается подловить тебя. Мне кажется, ты поступил правильно, что ушел от него.

— Ему нужно было оставаться там, — сказала Линн, — по крайней мере до тех пор, пока он не нашел себе другую работу.

— Как я там мог оставаться, если он выгнал меня?

— Ты сам виноват в этом.

Роберт, услышав, в чем дело, тоже постарался утешить Чарли.

— Если Флеминг тебе не даст рекомендации, тебе ее даст мистер Медж. Он всегда говорил, что ты первоклассный механик, и не откажет тебе в рекомендации.

— Что толку в этой рекомендации? — сказала Линн. — Чарли не работал у него.

— Но мне все равно приятно знать, что есть люди, которые хорошо думают обо мне.

— Мне кажется, что тебе. Не так уж плохо, — сухо заметила Линн. — Посмотрев на тебя, никогда не скажешь, что ты остался без работы.

— Зачем переживать раньше времени? Думаю, что мне обязательно подвернется какая-нибудь работа.

Он не мог объяснить Линн, что его работа в гараже Флеминга была своего рода рабством, а сейчас он чувствовал, что освободился. Он лежал ночью в постели рядом с ней и знал, что она никогда не поймет его.

— По субботам биржа труда открыта? — спросила она.

— Да, мне кажется, что она работает до двенадцати часов.

— Тогда тебе нужно отправиться туда пораньше, — сказала Линн.

— Ты права, прямо с утра, — согласился с ней Чарли.

На следующее утро в десять утра Чарли все еще возился на ферме. Линн выглянула из кухонного окна и увидела, что он нагружает в тачку кормовую капусту для свиней. Она вышла.

— Уже одиннадцатый час, ты это знаешь?

— Да, я слышал, как пробили церковные часы.

— Ты говорил, что собираешься в город.

— Ну, я переменил свои планы.

Он острым ножом обрезал кочерыжки замерзшей капусты, потом выпрямился и потянулся. Он сбросил кочан в тачку и вытер мокрые руки о комбинезон.

— Я тут подумал, — сказал Чарли, — мне кажется, что мне стоит немного подождать.

Он положил нож и закурил сигарету.

— На ферме сейчас много работы, и мне кажется, что мне стоит помочь немного, прежде чем я стану снова искать себе работу.

Он показал в сторону амбара, где от порывов ветра рухнул старый загон для скота и обрушилась пристройка.

— Мне нужно заново построить этот загон, кроме того, следует отремонтировать крышу амбара и зацементировать пол в коровнике. Нужно починить загоны для свиней и в твоей сыроварне поставить скамейки…

— Я знаю все, что требует починки, — заметила Линн, — по сколько времени у тебя займет весь этот ремонт?

— Недели две-три… Может, и месяц, сейчас сказать трудно.

— Ты только подумай, сколько ты потеряешь денег?

— Кстати о деньгах, ты подумай, сколько ты сэкономишь, если я сделаю здесь ремонт.

— Ты говорил об этом с отцом?

— Нет, я решил раньше поговорить с тобой.

— Ты согласишься с тем, что я тебе скажу?

— Ну, — сказал Чарли и улыбнулся, — мне бы хотелось знать, что ты думаешь.

— Я считаю, что тебе нужно идти искать работу.

— Я так и сделаю! Ты не волнуйся! Но здесь столько дел, что я уверен, что мне стоит…

— Если ты здесь будешь заниматься делами две или три недели, то ты можешь упустить какую-нибудь хорошую работу. Мне кажется, что неразумно тратить время на эти дела на ферме…

— Я найду работу, ты не волнуйся и верь в мою удачу.

— Я так и знала, что ты меня не послушаешь. Ты делаешь все, что тебе хочется. Таковы все мужчины.

— Я надеялся, что ты будешь мной довольна.

Он улыбался, но Линн скептически смотрела на него. Потом она отвернулась. Подойдя к калитке, она остановилась и посмотрела на него.

— Если ты хочешь услужить мне…

— Да? Все, что угодно…

— Тогда подои вместо меня коз.

Чарли откинул голову назад и захохотал.

— Если скажешь, я стану доить для тебя козла!

Он взялся за ручку тачки и повез ее по полю. Он шагал свободно и, подойдя к свинарнику, даже начал что-то насвистывать. Он чувствовал себя вольным человеком, ему было легко, как будто он заново родился на свет.

Не теряя времени, Чарли приступил к осуществлению своих замыслов. Вскоре грузовик привез на ферму доски и оцинкованное железо, кирпичи и плитку, песок и цемент.

Прежде всего он починил крышу сарая, а потом начал перестраивать пристройку.

Как-то утром, когда Линн шла в сыроварню и остановилась, чтобы понаблюдать, как он кладет кирпичи, он заговорил с ней о Джордже Кресси.

— Я подумал — нет ли у тебя для него работы?

— Нет, — сказала Линн. — Он опасен.

— Если с ним нормально обращаться, то он не причинит никакого вреда.

— Он же выжег себе знаки на лице, — сказала Линн. — Он когда-то подрался и ударил человека но голове пивной бутылкой.

— Джордж никогда не стал бы делать такие вещи, если бы только люди оставили его в покое.

— Вот я и хочу это сделать — оставить его в покое. Я не желаю, чтобы он появлялся здесь.

— Он потерял работу из-за меня, — сказал Чарли. Но увидел, что Линн не уговорить, и добавил:

— Нет, ты — права. Не стоит звать сюда Джорджа.

В следующую пятницу после работы Чарли пошел в паб «Хит энд Мисс», чтобы купить сигареты. Джордж Кресси сидел в баре и угощал выпивкой своих друзей.

— Я получил работу на железной дороге, — сказал он. — Работаю обходчиком на полной ставке, мне хорошо платят — почти четыре фунта, да еще за переработку Лучше, чем подметать пол в гараже, правда?

— Вот тебе и повезло.

— Но только мне не нравится мой босс. Как-нибудь я возьму молоток и стукну его по голове, а потом положу перед идущим поездом!

— Ты так не сделаешь, — ответил Чарли.

Джордж ухмыльнулся.

— Иди сюда, давай выпьем, — позвал он.

Чарли отказался. У него не было денег на выпивку. Последняя мелочь пошла на покупку пачки сигарет.

— Спасибо, Джордж. В следующий раз.

— В следующий раз!

— Обязательно.

Чарли перестроил пристройку и отремонтировал свинарник. В коровнике он зацементировал пол. С городской свалки привез твердые отходы и вывалил их на дорогу, чтобы выровнять и немного поднять ее. Но это только начало, в голове Чарли было еще много планов на будущее. Больше всего ему хотелось осушить и расчистить поросшее камышом болотистое поле величиной в десять акров, чтобы использовать его в хозяйстве.

— Но это займет много времени.

— Поэтому лучше начать рекультивацию как можно раньше.

— Но мы до сих пор обходились без этого поля. Мне кажется, что лучше его сейчас не трогать. Сначала нужно прочистить ручей.

— Да, ты права, — согласился Чарли, — надо поставить насос, чтобы качать воду в сыроварню.

Перед ним возникали все новые и новые задания. Он не давал себе отдыха от рассвета до заката, и самым приятным было то, что над ним не было начальников. За последние двадцать лет он не испытывал такой свободы. Так было только в его юности, когда он работал на ферме своего отца. Каждый новый день казался праздником, хотя Чарли работал с полной нагрузкой.

— Я вижу, что Чарли доит вместо тебя коз, — как-то заметил Джек. — Мне кажется, что он готов сделать для тебя все, лишь бы ты была довольна.

— Он это делает только потому, что ему этого хочется.

— Что ты хочешь сказать?

— Я не просила его оставаться дома и выполнять всю работу на ферме.

— Тебе же это только на пользу.

— Можно и так сказать, — ответила Линн.

Джек посмотрел на нее и нахмурился.

— Ты же понимаешь, что ему несладко работать без всякой оплаты.

— Теперь он не может ходить в пивную, и он не курил уже два дня. Он ничего не берет у меня! Чарли такой гордый! У него нет денег, и он старается обойтись без них!

— Кто в этом виноват? Только не я! — сказала Линн, — Чарли делает то, что ему нравится.

— Но он делает это для тебя!

В пятницу Линн, как обычно, выплатила недельную зарплату отцу, и он собрался идти в пивную. Он посмотрел на Чарли, который сидел у огня, прикрывшись газетой «Дейли Экспресс».

— Пошли со мной. Я куплю тебе пинту пива.

— Не сегодня, — ответил Чарли. — У меня еще есть работа.

— Как хочешь, упрямый нищий! — сказал Джек.

Дверь закрылась, и Линн и Чарли остались одни… Чарли встал со стула и положил газету на стол.

— Я, пожалуй, пойду и посмотрю корыто, которое ты просила меня починить.

— Оставь в покое корыто, — ответила Линн. — Ты достаточно уже сделал сегодня.

Она достала фунт из своей шкатулки и положила его на стол перед Чарли. Тот удивленно посмотрел на нее.

— Что за новости? — сказал он со смехом. — Мне не нужно платить за работу.

— Почему? Ты много работаешь, значит, твой труд должен оплачиваться.

— Да, но послушай меня. Мне это кажется неправильным. Я же сам не захотел идти искать работу.

— Это до тех пор, пока ты не найдешь нормальную работу.

— Ну, не знаю, — сказал Чарли. Он смущенно посмотрел на деньги.

— Бери, бери, они твои. Нужно, чтобы у тебя было что-то в кармане, и ты мог сходить в пивную вечером в пятницу, — сказала Линн. — Иди, догони отца. Ты же знаешь, что ему приятна твоя компания.

— Это Джек подсказал тебе эту идею?

— Не знаю, почему ты так думаешь. Я тоже кое-что могу сообразить!

— Хорошо, если ты так считаешь, тогда я возьму эти деньги.

Чарли положил деньги в карман и пошел к двери за курткой и шапкой.

— Я думаю, что ферма не разорится из-за одного фунта. Как ты считаешь?

Линн ничего ему не ответила, а посмотрела на него поверх очков.

— Вот что я тебе скажу, — заметил Чарли. — Как только я найду себе нормальную работу, я тебе все отдам.

— Ну, какие глупости ты говоришь! — заметила Линн.

Чарли улыбнулся и побежал догонять Джека.

Он никогда не пил слишком много, но ему нравилось время от времени выпивать пинту пива. И ему нравилась компания в этой пивной. Он и Джек садились с Сэмом Триггом в уголке паба и могли разговаривать часами.

— Вы никогда не дадите мне разбогатеть, — говорил им хозяин пивной Билли Грейвс. — Вы только полируете своими задами мои стулья!

В последнее время Чарли всегда встречал в пивной Джорджа Кресси. Ожоги на лице зажили, но на их месте образовались уродливые шрамы, оставшиеся на всю жизнь. Джордж гордился ими и считал символом чести и доказательством его выдержки и мужества.

— Не так много найдется парней, у кого хватит мужества так сжечь свое лицо, — обычно повторял он. Его дружки в пивной сразу же соглашались с ним.

— Я бы так не смог сделать.

— Да, и я тоже.

— Только храбрые мужчины могут сделать подобную вещь, Джордж. Мне кажется, что у тебя нервы, как сталь.

Но Чарли сказал Джеку, что ему не нравятся эти «дружки» Джорджа. Сейчас у него было больше денег, и он, не скупясь, их тратил. Он часто заказывал выпивку для всех. Молодые ребята научили его залпом выпивать пинту пива, а потом вдогонку порцию рома.

— Тебе не стоит разрешать ему слишком много пить, — предупредил Чарли Билли Грейвса. — В конце концов, здесь будет скандал.

— Это его деньги. Он может их тратить, как ему нравится.

— Ну да, они все равно оседают в твоих карманах!

— Всем нужно жить, — ответил Билли. — На то, что ты тратишь, я никогда не разбогатею.

Чарли работал на ферме уже больше месяца, но конца делам не предвиделось. Он был постоянно занят. Поставил ограду вокруг выгона для кур, потом перенес туда курятник. Вскоре можно будет начинать пахоту, если постоит хорошая погода. Сейчас было начало марта, земля начала подсыхать, и воздух был свежим и сладким. Роберт рассказал, что на ферме Пигготтсов родились последние ягнята.

— Мне бы тоже хотелось развести овец, — сказал Чарли. — Простаивает столько земли, и нам не помешали бы несколько овец.

— Кто станет смотреть за ними? — спросила Линн. — Ты же выйдешь на работу, правда?

— Я бы успевал присматривать за ними.

— Когда ты собираешься искать работу?

— Мне сначала нужно перепахать старый выгон для кур и посадить там турнепс и кормовую капусту.

— В прошлом году все пахал отец. Почему бы не оставить ему эту работу?

— Это было до сердечного приступа. Я не думаю, что он сможет теперь справиться с этой работой. Теперь такие нагрузки тяжелы для него.

Линн знала, что это так.

Отец чувствовал свой возраст, и хотя больше приступов не было, он теперь сильно уставал.

— Это все весна, — говорил он. — У меня от нее кружится голова.

Когда Чарли перепахивал выгон, он обратил внимание, что Джек на другом конце поля, поджигая кустарник и сухую траву, часто облокачивался на вилы.

— С тобой все в порядке? — спросил он, остановив лошадь.

— Немного не по себе, вот и все.

— Что тебе сказал врач, когда ты был у него в последний раз?

— Сказал, что я могу прожить долго, если не стану перетруждать себя.

— Вот и следуй его советам.

— Я так и делаю, — ответил Джек. — Поэтому я опираюсь на вилы, вместо того чтобы идти за лошадью.

В его тоне не было обиды. Он понимал, что тут уж ничего не изменишь. Чарли подумал, что это явный признак того, что старик примирился со своим возрастом. Но он не был дряхлым, он подмечал все промахи. Ничто не могло пройти мимо его взгляда.

Он вытащил трубку изо рта и показал на подкову лошади.

— Саймон скоро потеряет подкову. Ты приглядывай. Я принесу ящик с инструментами.

В воскресенье вечером к ним пришел Сэм Тригг, и потом они втроем отправились в «Хит энд Мисс». Джордж Кресси уже был в баре и к тому же здорово пьян.

— Как дела на железной дороге? — спросил Чарли.

— Не напоминай мне о ней! Меня оттуда выгнали! Я поругался с Джимом Тейлором и дал ему как следует по башке, тогда они мне заплатили и выгнали из обходчиков.

— Мне очень жаль, — сказал Чарли.

— Нечего тебе меня жалеть! Они еще услышат обо мне! Я им покажу, вот увидишь!

— Успокойся, — сказал Чарли. — Если будешь так болтать, можешь попасть в беду.

Он, Джек и Сэм Тригг сели, как всегда, в углу. Джордж Кресси остался у стойки среди своих дружков. Он заказывал им выпивку и пересказывал им о своей драке с боссом.

— Он здорово накачался, — заметил Джек. — Как ты думаешь, он правду говорит, что того парня отвезли в больницу?

— Когда имеешь дело с Джорджем, никогда ничего нельзя знать наверняка, — ответил Чарли.

— Его нужно запереть где-нибудь, — заметил Сэм.

Вечер проходил относительно спокойно, но потом Джордж понял, что потратил все деньги. Он перевернул свой стакан и вопросительно поглядел на своих дружков.

— Я вас поил, теперь пора вам поставить мне выпивку.

У стойки сидело пять человек, но ни один из них не собирался покупать ему выпить.

— Джордж, у меня тоже нет денег. Ты же знаешь, как бывает, когда у тебя есть семья.

— У меня тоже нет денег. Я зашел сюда за коробком спичек.

— Билли даст тебе выпить, если ты его вежливо попросишь и не станешь бить по башке!

— Ты всегда сможешь подработать, если станешь здесь мыть стаканы.

— Ты можешь заложить свой томагавк.

Джордж Кресси посмотрел на них. Его лицо побагровело, и еще резче стали видны шрамы на лбу и щеках.

— Как интересно, — заметил он. — У меня есть дружки, только пока я трачу на них деньги.

Чарли, Джек и Сэм уже шли к двери.

— Чарли? — сказал Джордж. — А ты? Ты мне не хочешь купить стаканчик?

— Мне кажется, что ты выпил уже достаточно, и тебе пора домой.

— Я не хочу идти домой!

— Прошу тебя, выйди на минуту со мной. Мне нужно кое-что тебе сказать.

Джордж последовал за ними из пивной, они остановились на узкой полоске дороги у входа. Чарли достал из кармана две полукроны и показал их Джорджу.

— Если я тебе их дам, ты пойдешь домой?

— Хорошо, как скажешь.

Чарли дал ему пять шиллингов, и Джордж положил их себе в карман.

— Я только на секунду загляну туда, чтобы выпить последний стаканчик!

— Джордж, черт бы тебя побрал, ты же мне обещал!

— От одного стакана со мной ничего не случится.

Джордж уже повернул к двери.

— Спасибо, Чарли, за то, что ты дал мне денег. Пока, я как-нибудь отплачу тебе тем же!

На улице остались Чарли, Джек и Сэм.

— Ты сделал огромную глупость, — заметил Сэм.

— Я готов избить самого себя, — ответил Чарли.

Они вместе отправились домой. Уже здорово стемнело.

Джордж, вернувшись в «Хит энд Мисс», потребовал, чтобы ему выставили пять пинт коричневого эля и пять стопок рома. Он вызывающе глянул на группу мужчин, стоявших неподалеку.

— Вы, наверное, думаете, что я предложу вам выпить! Ни черта подобного!

— Ты что, собираешься все это выпить сам?

— Да, а что? Вы только посмотрите на меня!

Все смотрели, как он выпил первую пинту пива и запил ее стопкой рома. Билли Грейвс ухмылялся, стоя за стойкой.

Джордж вытер рот ладонью. Он взял в руки вторую пинту пива и медленно поднес ко рту. Зрители насмешливо следили, как пиво с бульканьем исчезало у него в глотке.

— Псих ненормальный! — сказал один из них.

На ферме Стент незадолго до десяти часов Джек и Чарли вышли во двор, прежде чем закрыть все двери Северо-западный ветер принес с собой звуки проходившего по долине поезда.

— Это последний поезд, — сказал Чарли и посмотрел на небо.

— Видно, что сухая погода продержится. Уж очень хорошо слышно, как идет поезд.

Чарли и Джек пошли спать, дом погрузился в темноту. Маленькая ферма отошла ко сну.

Внизу в извивающейся долине с грохотом проходил грузовой состав. В темноте было видно, как светился огонь топки. От нее отлетали искры на деревья, из трубы клубами валил дым, подсвеченный огнем топки. На мосту в Реттер Лейн, где дорога проходила над железнодорожным полотном, на парапете стояла темная фигура с согнутыми, как для прыжка, коленями и расставленными в сторону руками.

Пока паровоз проходил под мостом, Джордж Кресси сморщил лицо, закрыл глаза и задержал дыхание, и клубы горячего пара полностью окутали его. Когда ветер отогнал от него клубы дыма, Джордж осторожно открыл глаза и посмотрел вниз в темноту, где под ним мелькали вагоны. У него раздулись ноздри, он глубоко вздохнул. Издав громкий леденящий кровь крик, он спрыгнул с парапета на открытую платформу с углем.

Джордж стоял лицом к хвосту поезда и затем быстро побежал в этом направлении. Он перепрыгивал с одной платформы на другую, сбрасывая с них все, что попадалось под руку: подпорки для шахтных стволов, железобетонные блоки, ящики с ранней капустой и фруктами. Три последние платформы были загружены железными балками. Они были длиной в двадцать футов, толщиной и шириной в десять дюймов. Верхние балки были скреплены веревками. Джордж пробежал между ними, пока не оказался на последней платформе. Там он развязал страхующие веревки.

Поезд проходил Скемптон Холт Джордж поднял одну из балок над платформой, потом с трудом поднял ее за другой конец и выбросил прямо на железнодорожное полотно. Поезд удалялся от нее, и Джордж видел, как она блестела под лунным светом. Он поднял следующую балку и послал ее вслед за первой. На лбу у него выступил пот, хриплое дыхание вырывалось из горла. Даже стало щемить за грудиной, пока он деловито поднимал одну балку за другой и бросал их на рельсы.

Внезапно раздался свисток. Поезд приближался к тоннелю Глиб Хилл. Джордж встал на край платформы и легко соскочил на землю. Он вскарабкался по крутому склону и скрылся среди деревьев. Поезд с грохотом въехал в тоннель.

Примерно в шесть часов следующего утра Чарли погрузил четыре ящика яиц в фургон, и Джек повез их в Скемптон Холт. Дежурный платформы Фред Митчелл должен был быть там в шесть, но, как правило, он опаздывал и, чтобы никого не задерживать, оставлял ворота открытыми. Джек выгрузил ящики с яйцами и отнес их на платформу.

Джек не был первым, кто появился на платформе в это утро: там побывали два местных фермера, но они, видимо, были здесь, когда еще было темно. На платформе уже стояли четыре бидона молока с фермы Флег Марш и два бидона с фермы Конец Света, дожидаясь молочного состава из Чантерсфилда в Китчинхемптон.

Джек присел на ящик с яйцами и посмотрел на часы. Уже было двадцать минут седьмого. Он прошелся по маленькой платформе, затем дошел до ее конца, зажег трубку, дожидаясь Фреда Митчелла. Солнце уже поднялось высоко. Оно освещало узкие пути и отсвечивало на рельсах. Неподалеку что-то клевала сорока.

Джек повернулся и хотел уже отойти, как что-то привлекло его внимание. Что-то виднелось, но никак нельзя было понять, что это такое. Он остановился и посмотрел вниз, прикрыв глаза рукой от солнца. Что-то непонятное блестело на путях. Джек сначала подумал, что, может, где-то отошел рельс и сильно приподнялся над путями. Потом ему удалось разглядеть, что это была металлическая подпорка. Один ее конец был приподнят прямо над рельсами.

Джек спрыгнул на пути и побежал в сторону торчавшей балки. Он нагнулся и взялся за ее приподнятый конец Джек потащил ее через рельсы и потом отшвырнул с путей на траву на склоне. Когда Джек выпрямился, его лоб был весь в поту, он вытер его рукавом куртки, положил трубку в карман и несколько секунд постоял, чтобы прийти в себя. Потом он посмотрел дальше на путь и через сотню ярдов увидел еще одну балку.

— Боже! Сколько же еще? — пробормотал Джек.

Джек вытащил часы и посмотрел на них. Было двадцать шесть минут седьмого. Оставалось двенадцать минут до первого поезда, который будет проходить через Скемптон Холт по направлению к Минглетону. Джек знал, что пройдет пассажирский поезд. Он видел, что Фред Митчелл все еще не пришел. Джеку не от кого было ждать помощи. Он также знал, что первое сигнальное устройство находится отсюда в двух милях в Аппер Ройне. Джек пошел дальше по рельсам, его шаги звучали глухо, когда он наступал на деревянные шпалы, а иногда под сапогами раздавался хруст камней насыпи. Джек спрашивал себя, сколько там впереди может еще валяться балок?

Пока он бежал по пути, ему показалось, что он слышит шум подходящего поезда, и ему даже послышался свисток, но это все звучало у него в голове — свист и шум. Он бежал довольно быстро, отбросил вторую балку и почти сразу заметил, что там дальше валяется третья. Джек, не останавливаясь, побежал дальше. Пот заливал ему глаза. Он пытался смахнуть капли пота, тряся головой. Ему было очень трудно дышать, он пытался захватить воздух открытым ртом, но воздух не проходил ему в грудь — ребра сдавливали легкие. Ноги стали свинцовыми, и несколько раз он чуть не упал, споткнувшись о шпалы. Он наклонялся вперед, расставив руки в стороны.

В последний момент ему удалось выпрямиться и продолжить свой бег, не останавливаясь. Он заставлял себя поднимать ноги и двигаться дальше.

Он убрал с путей десять балок. Он старался отшвырнуть их подальше, чтобы они не смогли снова скатиться на пути. Джек уже добежал до самого входа в тоннель Глиб Хилл. Он стоял и заглядывал в его черное отверстие. Что, если там тоже есть балки? Если они там есть, то он ничем не помог людям, потому что катастрофа внутри тоннеля могла быть более страшной, чем на открытом пространстве. Он прошел немного внутри тоннеля, глядя на исчезающие вдали рельсы. Потом Джек начал прислушиваться.

На этот раз это не было его воображением. Он действительно слышал поезд, ощущал, как начали варьировать рельсы. Он снова вернулся к выходу из тоннеля, думая, сможет ли он остановить поезд. Но Джек понимал, что, следуя изгибам путей и двигаясь со скоростью примерно шестьдесят миль в час, машинист не сможет его вовремя заметить. Поэтому Джек отошел на безопасное расстояние и немного поднялся вверх по травянистому откосу.

Ему показалось, что поезд идет удивительно медленно. Он продвигался в его сторону неумолимо, как судьба. Ему почему-то показалось, что поезд сейчас остановится. Но потом раздался резкий сигнал, и перед ним возникло огромное, пышущее жаром чудовище, и даже на своем безопасном месте Джек испугался, что его может смести эта бешеная неудержимая сила. Он почувствовал противный запах и услышал жуткий шум. Потом поезд прогрохотал мимо него в темное жерло тоннеля. Все вокруг заволокло дымом, который стремительно расходился в разные стороны. Джек задыхался от жара и отвратительного запаха.

Поезд состоял из пяти вагонов. Ему показалось, что он видел лица смотрящих на него людей. Пролетел мимо последний вагон, и он остался один. Джек со страхом прислушался, ожидая каждую секунду услышать грохот и скрежет ломающихся вагонов. Но поезд продолжал движение, и вскоре по изменившемуся звуку Джек понял, что он вырвался из тоннеля с другой его стороны. Он снова прислушался, наклонив вниз голову, и услышал звуки удалявшегося поезда. Джек понял, что балок не было на остальной части пути.

Когда он спустился с насыпи, ему показалось, что его тело превратилось в кисель. Слабость проникла в самые кости, и спазмы сжали желудок. Дрожащими руками он снял шапку и вытер ею пот с лица. Он прижал шапку к глазам и не отнимал ее некоторое время. Он старался отогнать темноту, которая зажала его в своих объятиях, как в тумане. Темнота начала проникать в его мозг. Вдруг он открыл глаза. Шапка выпала из рук и валялась у его ног. Он беспомощно смотрел на нее, понимая, что никогда в жизни ему не удастся ее поднять.

Боль пришла к нему уже давно, но он все еще не понимал и не осознавал этого. Теперь она овладела им, разрывая в клочья его грудь, и начала все сильнее и сильнее охватывать все его тело. Она накатывалась на него волнами, волна за волной.

Его левая рука не могла двигаться, боль полностью захватила ее. Прилив боли не давал ему вздохнуть. Он подождал, пока не пройдет удушье, но оно не проходило, а только начало расти, лишая натруженное сердце необходимого ему кислорода. Удушье лишило его последней надежды.

Рот был открыт, но Джек не мог дышать. Он почувствовал, как рассыпается на кусочки. Если боль станет усиливаться, она просто сметет его с лица земли. Он сделал несколько шагов вдоль путей и почувствовал, как летит сквозь пустое пространство.

Он резко вскинул вверх руки и потом развел их в стороны, пытаясь отмести невидимую опасность, но что это была за опасность, Джек так никогда и не узнал. С его губ начал срываться крик. Он упал лицом в землю и тихо лежал у путей. Вскоре состав с молоком вышел из тоннеля, он шел медленно, и водитель увидел Джека. Когда поезд подошел к платформе, машинист сообщил о лежащем рядом с путями Джеке.

Расходы на похороны оплатила железнодорожная компания. Чиновник компании приехал на ферму выразить Линн соболезнование и сообщить, что все расходы компания берет на себя. Он сказал, что это самое малое, что может сделать компания для человека, который геройски предотвратил страшную катастрофу.

— Если мы можем что-то еще сделать, миссис Траскотт, скажите нам об этом.

— Нет, вы больше ничего уже не сможете сделать для него, — ответила Линн.

Компания также прислала венок: очень дорогой и красивый, изготовленный из оранжерейных лилий, которые пахли так резко и сладко, что в церкви было трудно дышать. Предполагалось, что венок несколько утешит Линн, но вид венка, лежащего на гробе, неприятно волновал ее. Позже, когда они разговаривали об этом дома, Роберт выразил ее ощущения:

— Мне кажется, что этот венок совершенно не подходит деду. Он был всегда против показухи.

Линн не могла прийти в себя после смерти отца. Она никак не могла избавиться от жалости к нему, вспоминая, как он умер.

— Если бы он там был не один!

— Да, если бы… — сказал Чарли.

— Другие люди тоже отсылают товары из Холта. Почему никто из них не увидел эти балки? И если бы Фред Митчелл не опоздал…

— Перестань постоянно думать об этом, иначе тебе станет еще хуже… — сказал Чарли.

Сначала все подумали, что балки случайно свалились с платформы, но позже стало известно, что это было дело рук Джорджа Кресси. Чарли постоянно ругал себя.

— Если бы я не дал ему эти деньги, он бы не накачался до такой степени, и тогда бы этого не случилось, — повторял он.

— Мы ничего не можем знать, — утешала Линн. — Ты только хотел отправить Джорджа домой.

Позже они прочитали в газете, что его отправили в тюрьму в Глостере.

А потом Чарли слышал, что после освобождения из тюрьмы Джордж отправился в Ливерпуль и там устроился кочегаром на судно. После этого о нем никто ничего не слышал, и он снова появился в Скемптоне спустя пять лет.

Чарли продолжал работать на ферме. Он уже не собирался искать работу. Со дня смерти Джека он стал выполнять всю его работу и теперь был уверен, что так будет всегда. Подобное разрешение проблемы казалось совершенно логичным, явным и наиболее разумным. Настолько разумным, что он даже не стал ничего обсуждать с Линн. Когда как-то начался разговор об этом, он говорил о случившемся, как о решенной проблеме.

— Мне иногда кажется, что, наверное, это судьба, что я потерял работу в гараже и был рядом, когда умер твой отец, и я смог тебе помочь в работе на ферме.

Был пасмурный день апреля, Чарли и Линн находились в сыроварне. Линн обтирала свежие снесенные яйца, а Чарли сортировал их по величине.

— Между прочим, — заметила Линн, — я как раз хотела поговорить с тобой об этом.

— Говори, я тебя слушаю.

— Когда ты остался дома, предполагалось, что это будет временно, а потом ты станешь искать себе работу.

— Но теперь, после смерти Джека, все изменилось. Ты же не можешь сама делать всю работу на ферме.

— Если Роберт не станет работать у Пигготтсов, он может мне помогать вести хозяйство на ферме.

— Ты же уже пробовала этот вариант раньше, и он не сработал. Роберту не нравится работать здесь.

— Может быть, сейчас он уже передумал?

— Тогда почему он не говорит тебе об этом?

— Пока ты дома, ему неудобно говорить об этом.

— Ты хочешь сказать, что я стою у него на дороге?

Чарли застыл на мгновение и, нахмурившись, смотрел на решетки с яйцами. Потом его руки снова начали работу, раскладывая яйца на разные подносы.

— Мне кажется, что нам стоит поговорить с Робертом и выяснить все раз и навсегда!

— Да, я спрошу его об этом, — сказала Линн.

Но когда она заговорила об этом с сыном, он с изумлением уставился на мать.

— Уйти с фермы Пигготтсов? Ради чего? Я думал, что здесь работает Чарли!

— Разве ты не хочешь вести хозяйство на своей собственной ферме?

— Ну, не знаю. — Роберт неуверенно посмотрел на Чарли. — Если Чарли хочет пойти на работу…

— Это идея твоей матери, — сказал Чарли. — Мне здесь совсем неплохо.

— Тогда я не понимаю, ради чего поднимать весь этот шум.

— Разве это шум? — сказала Линн. — Если я хочу, чтобы мой единственный сын работал на своей собственной ферме?

— Мать, мы уже все это обсуждали и раньше, — сказал Роберт.

Видно было, что он начинал злиться.

— Ты знаешь, что если бы я действительно был здесь нужен, то я пришел бы тебе на помощь в ту же секунду. Но если Чарли хочет работать здесь, то…

— Да, Чарли это устраивает, — сказала Линн. — Чарли здесь уже совсем освоился и врос…

Чарли и Роберт посмотрели друг на друга. Парень возмутился, что мать может так непочтительно говорить о Чарли. Он уже был готов резко возразить ей, но Чарли покачал головой, чтобы Роберт дальше не развивал эту тему. Сам он заговорил спокойным голосом:

— Если я понимаю, как на самом деле у нас обстоят дела, тогда все в порядке, — сказал он. — Твоя мать считает, что я мешаю твоему возвращению на ферму. Теперь я точно знаю, что это не так, поэтому мне кажется, что мы между собой все выяснили.

— Да, — сказал Роберт. — Мне тоже так кажется.

Но позднее, когда они были одни с Чарли во дворе, Роберт снова завел разговор.

— Что такое случилось с матерью? Почему она вдруг устраивает такой шум?

— Она все еще переживает, — ответил Чарли. — Смерть твоего деда здорово подкосила ее. Ей не очень нравится, что я занимаю его место, но она со временем привыкнет к этому.

Теперь Чарли полностью отдавался работе на ферме, и у него было много разных планов и идей. Ему хотелось, чтобы каждый сантиметр земли был обработан и приносил пользу. И еще ему хотелось, когда все это будет выполнено, завести на ферме больше скота.

— Откуда взять деньги, чтобы выполнять все твои грандиозные замыслы?

— Если деньги идут на ферму, это выгодные инвестиции, — отвечал Чарли. — Тебе может сказать об этом каждый фермер.

Линн ничего ему не ответила, и он спросил:

— Тебе не нравятся мои планы?

— Мне не нравится рисковать своими деньгами.

— Ну что ж, это твои деньги. Ты сама знаешь, может ли выдержать ферма эти расходы или нет.

— Кстати, пока мы заговорили о деньгах. Я тут подумала, и мне кажется, что тебе стоит снова поискать себе работу.

— Мне казалось, что мы уже все решили.

— Ты, может, и решил, а я нет!

Линн что-то записывала в свою книгу учета доходов и расходов. Она перестала делать записи и посмотрела на Чарли.

— Если у меня здесь будет работник, я стану ему платить тридцать два шиллинга в неделю. А ты можешь заработать вдвое больше в гараже, потому что ты хороший механик.

— Наверное, ты и права, — согласился Чарли. — Но деньги — это еще не все.

— Да, это звучит так красиво, но тебе нравится тратить деньги.

— Ты хочешь мне сказать, что я не отрабатываю здесь деньги, которые расходуются на меня? Ты мне это говоришь, когда я делаю здесь такую огромную работу?

— Вот ты сам все и сказал!

— За тридцать два шиллинга никто не станет так работать, как работаю я.

— Мне будет вполне достаточно того, чтобы он выполнял все мои указания, — ответила Линн.

Чарли встал и зажег сигарету. Он смотрел сверху вниз на Линн, пока она переворачивала страницы своей книги учета.

— Мне кажется, что тебе все равно, кто будет здесь работать, лишь бы это был не я, — сказал он. — Это из-за твоего отца. Тебе не нравится, что я оказался на его месте?

— Это потому, что ты начинаешь здесь всем командовать.

Линн посмотрела ему прямо в лицо.

— Ты сначала решил не возвращаться на работу, а теперь ты решаешь здесь изменить все! Я уже чувствую, что это вообще не моя ферма!

— Я просто сделал некоторые предложения. Если они тебя не устраивают, тебе нужно было все сказать мне. Ты здесь хозяйка, и ты все решаешь.

— И кто обращает внимание на то, что я говорю? Я хочу, чтобы Роберт работал на ферме. Но из этого ничего не выходит!

— Роберт тебе четко объяснил, что не собирается работать здесь.

— Но тебя это устраивает?

— Да.

— Когда я впервые встретила тебя много лет назад, ты сказал мне, что никогда больше не станешь работать на ферме.

— Я не могу переменить свое мнение? Я вернулся к своим корням. Я же родился в семье фермеров.

— Я только одного не могу понять, как тебе может нравиться сидеть дома и получать деньги от жены.

— Какое это имеет значение? Твой отец получал у тебя зарплату, и то же самое было с Робом, пока он работал у тебя…

— Разница в том, что ты — мой муж! — воскликнула Линн. — Ты действительно ничего не понимаешь?

Чарли молча смотрел на нее. Потом он вздохнул, отвернулся и бросил окурок в печь. Потом он снова заговорил.

— Если меня это не волнует, — сказал он, — я не понимаю, почему это должно волновать тебя?

Чарли посмотрел на часы. Ему было пора начинать обход фермы. Он подошел к двери и остановился.

— Мне всегда казалось, что это естественно, что я работаю здесь, но, если ты против и для тебя так много значат деньги, тебе стоит сказать мне одно лишь слово, и я найду себе работу.

Но Линн уже сказала слово, и она понимала, что Чарли предпочитает не обращать на ее слова внимание. Она ясно все высказала Чарли, а он отмел все ее доводы. Что бы он ни говорил о том, что старается доставить ей удовольствие, он все равно все делал по-своему. И она ничего не могла с этим поделать.

Хотя со временем Линн примирилась с существующим положением вещей, ей все равно это не нравилось. Она пыталась как-то разобраться в своих чувствах. Чарли был прекрасным механиком, и он казался ей таким независимым, когда каждый день ходил на работу, она гордилась им. Но Чарли, работающий на ферме Стент и зависящий от нее, потерял ее уважение. Линн была сильно разочарована — он не стал добиваться высот в своей выбранной специальности, а выбрал более легкий путь и стал ее наемным работником.

Как-то она пыталась все объяснить ему, но Чарли обладал удивительной способностью сбивать ее с толку.

— Ты хочешь сказать, что уважала меня за то, что я зарабатывал деньги?

Но Чарли прекрасно понимал, что она пыталась сказать. Он в глубине души был недоволен тем, как он расстался со своим чувством собственного достоинства, но он старался возвратить его себе тем, что упорно работал на ферме. Он привел ее в идеальный порядок. Он постоянно что-то усовершенствовал, и ферма давала больше дохода.

На ферме все еще пустовала хорошая земля. Они вполне могли бы выращивать там овец, если бы только Линн пошла, на это. Кроме того, ему было нужно осушить поле в десять акров и избавиться там от камышей и тростника. Они могли бы там выращивать зерно. Но сначала нужно было потратить деньги, без этого ничего нельзя было начинать.

— Я не собираюсь тратить деньги, — заявила Линн. — Я не стану это делать, пока не наступит настоящая необходимость. Может, через год или два, и только после того, как я сама все решу.

Чарли оставалось ждать. На ферме все решала Линн.

Но так уж случилось, что Чарли не пришлось ждать слишком долго. Этой осенью Тригги решили расстаться с фермой Слипфилдс и переехать в Скемптон, и Чарли, который часто брал у Сэма на время лошадей, представилась возможность купить этих лошадей.

— Сэм сказал, что мы можем их получить за тридцать фунтов. Мы не должны отказываться от подобной возможности. Конечно, лошади далеко не молоды, но они проработают еще несколько лет, а у нас для них достаточно работы.

Линн, после некоторых раздумий, согласилась, и тогда Чарли спросил ее между прочим:

— Мне кажется, что было бы неплохо купить у Сэма несколько овец. У него есть двенадцать овечек, и они были покрыты бараном. Нам как раз было бы хорошо иметь здесь именно столько овец.

И снова Линн согласилась. Слишком хороший был шанс, чтобы отказываться от него. Вскоре две лошади — Саймон и Сматч — паслись в Стенте, и двенадцать овец щипали грубую траву рядом с лесом.

— Итак, Чарли наконец получил своих овец? — сказал Роберт Линн, когда овцы прибыли на фермы.

— Ты же знаешь, что Чарли всегда получает все, что пожелает!

— Я просто родился счастливчиком, вот так, — сказал Чарли.

Он очень гордился своим маленьким стадом и был безумно счастлив следующей весной, когда появились пятнадцать ягнят. Пять из них оказались баранами, и их продали летом. У Чарли остались все ярочки, и теперь его стадо было равно двадцати двум овцам.

— Сможем ли мы обеспечить их пастбищем? — сомневалась Линн.

Но в этом не было ничего трудного. Слипфилдс все еще не был продан, и Сэм разрешил Чарли, чтобы овцы паслись на его ферме.

— Что будет, когда продадут Слипфилдс?

— К тому времени у нас уже будет готово новое пастбище. Кроме того, они могут немного пощипать травку в саду. У нас есть много места для них, и есть много кормовой капусты, чтобы кормить их зимой.

Слипфилдс пустовал целый год. Никто не желал в это время покупать землю. Фермерство стало оскорбительным словом. Но внезапно ферму купил майор Алек Шоу с женой, которые приехали, как было сказано, сюда откуда-то из-под Лондона.

Майор Шоу был высоким симпатичным мужчиной, лет сорока пяти. Его видели шагающим по полям с тросточкой и биноклем. Он время от времени останавливался и делал какие-то записи на листке бумаги. Миссис Шоу была тоненькой и светловолосой. Казалось, что она боится посетителей. Когда Чарли зашел к ним и разговаривал с майором во дворе, миссис Шоу там не появилась. Она копалась в сарае и потом тихонько проскользнула обратно в дом, когда думала, что Чарли этого не видит. Но сам Шоу был достаточно приветливым.

— Я никогда раньше не занимался фермерством, поэтому я буду к вам приглядываться и все время спрашивать вашего совета.

Он хотел заняться разведением птицы и желал начать с малого — нескольких бентамок и цесарок. Позже он собирался развести свиней и, конечно, держать парочку коров.

— Я обычный солдат, но я прочитал об этом все книги, понимаете, и мне кажется, что я смогу со всем справиться.

— Ну если вам понадобится помощь, — сказал Чарли, — вы знаете, куда вам нужно обратиться.

Когда Чарли вернулся домой и Линн спросила его впечатление об Алеке Шоу, Чарли мало что мог сказать.

— Мне он показался вполне приличным парнем. С ним легко разговаривать. Ничего не могу сказать о его жене. Она была занята и вообще не показывалась.

— Как ты думаешь, они будут хорошими соседями?

— Такими, как Тригги? Не думаю.

— Ну ты это мог понять, когда услышал, что он военный человек.

— Ну-у-у, — протянул Чарли.

— Что ты хочешь сказать?

— Я не знаю… Мне кажется, что в этом человеке есть что-то фальшивое.

Вскоре в округе пошли разговоры, что майор Шоу был просто мошенником. Что на самом деле он никакой не майор, и даже высказывались подозрения, что он вообще не служил в армии. Как оказалось, Чарли был прав в своих сомнениях, и когда они позже встречались, каждая встреча только подтверждала старые подозрения и плодила новые.

— Он — выдумщик и шарлатан! Это точно! Какие он рассказывает истории! Можно написать целую книгу! Он говорит, что сопровождал короля и принца Уэльского на фронте. И еще он сказал, что как-то помогал генералу Робертсону выбрать лошадь!

Шоу сказал Чарли, что сражался при Монсе и был представлен к Воинскому Кресту.

— Вы же понимаете, что я только исполнял свой долг!

Но Чарли знал: Воинский Крест был учрежден в качестве высшей награды после тысяча девятьсот пятнадцатого года, и это была лишь одна из неточностей, на которой он поймал Шоу.

— Но если он будет хорошо обрабатывать свою землю, — говорил Чарли дома, — и что-то предпримет по борьбе с чертополохом на своей земле, нам не следует волноваться по поводу майора Шоу.

Чертополох процветал в Слипфилдсе, и всю осень и зиму летучие семена разлетались на чисто обработанные пары Чарли. И когда весной он посадил турнепс и кормовую свеклу, саженцев не было видно среди чертополоха, и ему пришлось потратить много сил, когда он начал мотыжить и рыхлить посадки. Как-то он сказал об этом майору, и тот стал рассыпаться в извинениях.

— Я, наверное, кажусь вам слишком медлительным и даже ленивым. Но я составил список неотложных дел и собираюсь подойти к проблемам в определенном порядке. Все дело в том, что я сейчас хотел бы купить несколько свиней, но вы понимаете, как сейчас обстоят дела с деньгами. Их почти у всех слишком мало.

— Мы вам сможем помочь, — предложил Чарли. — Через пару недель мы станем продавать поросят. Вы можете купить у нас парочку.

— Прекрасно! Великолепно! Как раз то, что мне нужно!

Только они никак потом не могли получить деньги за поросят. Прошло лето, прежде чем мистер Шоу вспомнил о долге, но выплатил всего лишь его половину.

— Я вам заплачу остальное, — обещал он. — Как только получу деньги от продажи свинины!

Он так и не отдал им остальную часть долга, и Чарли понял, какую он совершил ошибку. Он не стал ссориться с Шоу, но в дальнейшем тот получал от него помощь только в виде советов.

— Мне нужен, — говорил Шоу, — сильный человек, который мог бы мне оказать помощь.

— Все так легко, — отвечал Чарли, — кругом полно желающих получить работу.

Но всегда повторялось одно и то же. Шоу нанимал человека, но в конце недели платил ему только половину, а остальное обещал отдать в конце месяца.

— Он такой человек, — рассказывал Чарли Роберту и Линн, — он должен деньги везде и всем, и никто не хочет ничего давать ему в кредит. Что касается фермы… Если бы Сэм увидел ее сейчас, он бы умер.

— Иногда, когда я еду на рынок, я встречаю в автобусе миссис Шоу, — рассказывала Линн. — Она никогда ни с кем не разговаривает. Другие женщины считают ее гордячкой. Но я так не думаю. Мне кажется, что ей просто стыдно. Ей почти всегда нечего продать. Я не знаю, на что они могут жить?!

Чарли встречался с миссис Шоу только раз, в самом начале, когда они приехали в Слипфилдс. Потом он увидел ее в пабе «Хит энд Мисс».

— Шоу заставил ее играть на пианино. Она очень хорошо играет и может подобрать любую мелодию, и мы хорошо попели. Но потом он встал и передал по кругу свою шапку. Он делал вид, что это всего лишь шутка, но забрал все деньги, лежавшие в шапке. Больше она никогда не появлялась в пивной. Ты говоришь правду: ей, наверное, очень стыдно!

У Чарли постоянно было полно дел. Он начал осушать поле в десять акров и использовал каждую свободную минуту, роя там канавы, чтобы откачать воду с поросшей камышами кислой земли и отвести ее в ручеек, текущий неподалеку.

Линн не интересовали его новые замыслы. Она говорила, что он зря тратит время. Но Чарли не мог видеть, как зря простаивает хорошая земля. Он работал не покладая рук весь год, думая о тех будущих урожаях, которые они получат после того, как земля будет осушена и очищена от сорняка.

Поле трудно было выпахивать из-за твердого дерна и зарослей грубых трав и мелкого кустарника. Ею не занимались много лет, но постепенно Чарли справился с этим, и старая трава наконец сменилась темным цветом перепаханной земли. Но прежде чем посеять на этом поле, в него нужно было внести много извести, однако Линн отказалась давать деньги на это.

— Ты сам решил пахать эту землю, а теперь хочешь, чтобы я тратила мои деньги на покупку извести и семян, — сказала она. — И вообще для чего нам вкладывать деньги в эту землю?

— Мы бы могли завести больше скота.

— У нас его и так достаточно.

— Если я не достану извести, — сказал Чарли, — значит я напрасно надрывался на этом поле.

— Тебе следовало подумать об этом заранее. Я не просила тебя распахивать это поле.

Конечно, она была права, и Чарли не собирался спорить с ней. Но Роберт пришел к матери в сыроварню и начал с ней разговор по этому поводу.

— Почему ты всегда против того, что старается сделать Чарли?

— Нам не нужна лишняя земля.

— Почему бы тебе не дать возможность Чарли самому решать это? Это он делает всю работу на ферме. Он работал как раб все эти два или три года, стараясь привести в порядок эту ферму, и вместо благодарности постоянно получает нарекания от тебя! Ты все время стараешься унизить его!

— Не понимаю, почему ты все время принимаешь его сторону?

— Я не хочу вставать ни на чью сторону, но я должен высказать свое мнение. Чарли мой друг. Когда я болел, именно Чарли вернул меня к жизни. Я этого никогда не забуду!

— Я знаю, что для тебя сделал Чарли. И я тоже не забываю этого.

— Не забываешь? Я в этом не уверен!

Потом, немного успокоившись, Роберт продолжал:

— Мне очень повезло с отчимом, которого ты выбрала для меня, и мне неприятно, когда я слышу, как резко ты с ним в последнее время разговариваешь.

— Я не понимаю, какое право имеет сын так отчитывать свою мать?

Линн резко повернулась к сыну и посмотрела в его глубокие темные глаза. Роберту стало жаль мать, когда он увидел слезы в ее глазах. Но он знал, что не должен отступать. Это должна сделать Линн.

— Я понимаю, что ты, как всегда, прав, а я — не права. Почему-то всегда так получается.

Линн начала снова чистить сепаратор.

— У Чарли будет все, как он хочет, — сказала она. — У него всегда так бывало раньше и будет впредь.

В октябре тысяча девятьсот тридцать седьмого года Роберту исполнилось восемнадцать лет, возраст достаточный, чтобы пойти в паб.

— Ты знаком с моим пасынком? — сказал Чарли Билли Грейвсу. — Ему сегодня исполнилось восемнадцать. Мы хотим с ним отметить это событие.

— Ты его учишь, как вести себя в пабе?

— Конечно, но только все в свое время.

— В твоей компании он не научится ничему дурному.

— Я тебе за такие слова поставлю стаканчик!

Для понедельника в пабе было много народу. В субботу состоялась ярмарка в Минглетоне, и часть участников оставалась здесь в Скемптон Грине. Многие из них были теперь в баре, и Чарли, подойдя к ним, проиграл почти все свои карманные деньги человеку, который проделывал фокусы с тремя картами.

Компания была веселой, и повод был важный, поэтому Чарли и Роберт оставались здесь до самого закрытия. К тому времени у Чарли остался только шиллинг, и он остановился перед стариком со связкой воздушных шаров. Разноцветные и разрисованные смешными рожицами и шуточными надписями, шары были связаны вместе веревочкой.

— Даю тебе шиллинг за все шары, — сказал Чарли.

— Давай, бери, — согласился старик.

Чарли, весьма довольный собой, триумфально донес связку шаров домой, преодолевая все сложности пути, особенно когда пришлось перешагивать через ступеньки в воротах между полями. При этом Роберт, всегда готовый прийти ему на помощь и вырывавший связку из его рук, только осложнял эту дорогу. Они с трудом протиснулись через низкую дверь в дом со связкой цветных шаров, и им было очень весело. Потом Чарли, неуклюже размахивая связкой, стал передавать ее Линн.

— Вот тебе подарочки! Шарики! — сказал он.

— Вы явились очень поздно, — ответила Линн.

— Ты только посмотри, что я принес тебе!

— Я уже начала волноваться.

— Я тоже начал волноваться!

Чарли и Роберт переглянулись и снова захохотали.

— Роберт никуда не годится, он пьян, — сообщил Чарли Линн.

— Ты хочешь сказать, что ты трезвый?

— Я? Я трезвее любого трезвого!

— Да, я вижу!

— Эй, возьми свои шарики!

— Не нужны мне твои идиотские шары!

— Но я потратил на них свой последний шиллинг!

— Значит, ты совсем дурак! — воскликнула Линн.

— Ты только посмотри на этот шарик, — сказал Чарли. Он показал ей на круглое улыбающееся лицо, нарисованное белой краской на красном шарике. — Тебе не кажется, что он похож на Сэма Тригга?

Но Линн не хотела смотреть на шар и нетерпеливо оттолкнула его от себя.

— Тратить деньги на всякую ерунду! — сказала она. — Продержал Роберта допоздна, вы там пили и курили до самого закрытия!

— Ему придется привыкать ко всему, разве я не прав? Ему исполнилось восемнадцать лет, и он уже взрослый мужчина. И Билли Грейвс сказал мне…

— Не желаю я слушать, что он тебе сказал!

— Да-а-а, — сказал Чарли и подмигнул Роберту. — Ветер дуст с востока, вот уж точно!

Он тряхнул связку шариков, и они заплясали на веревочках.

— Какого черта, что мне теперь с ними делать?

— Положи их с собой в постель, — предложил Роберт.

— Я их отправлю в прачечную.

— Может, мне пойти с тобой и помочь тебе?

— Нет, я и сам легко в них запутаюсь, а тут еще ты…

Чарли, спотыкаясь проследовал через кухню и потом пошел в прачечную. Он снял крышку с котла и опустил туда шары. Он старался прижать их крышкой, но шары только поднимались и опускались, поэтому Чарли поскорее закрыл их крышкой, но не смог плотно прижать ее. Когда он вернулся в кухню, Роберт стоял один, глубоко засунув руки в карманы.

— Мать пошла в постель, — сказал он.

— Это для нее самое лучшее место, — проворчал Чарли.

— Мне кажется, что она недовольна нами.

— Мать недовольна мной, а не тобой, — ответил Чарли. — Она считает, что я веду тебя по неправильной дороге. — Он испуганно смотрел на Роберта. — Мы не должны были столько пить.

— Мы выпили столько, сколько нам хотелось, и в этом нет ничего дурного. В конце концов, не каждый день мне исполняется восемнадцать лет!

— Если бы мне сейчас было восемнадцать! — сказал Чарли. — Холостяк, и никаких тебе забот!

Он запер дверь.

— Наверное, мне лучше пойти спать и попытаться помириться с твоей матерью, пока у меня еще есть эта возможность.

— Доброй ночи, Чарли.

— Спокойной ночи, Роб. Не забудь потушить лампу.

Линн лежала в постели, повернувшись лицом к стене, когда Чарли тихонько вошел в спальню. Она не ответила мужу, когда тот попытался что-то сказать ей, Чарли задул свечу и разделся в темноте. Когда он лег, то почувствовал, что Линн еще не спит. Сначала он тихо лежал на спине. Но вскоре почувствовал возбуждение, когда его плечо, рука и бедро коснулись ее теплого мягкого тела. Потом Чарли повернулся к ней спиной, и они лежали тихо, и между ними было пустое холодное пространство, и казалось, что под покрывалом дул холодный ветер. Действительно ли Линн спала или нет? Этого Чарли не знал. Его глаза закрылись, и он погрузился в сон.

Утром за завтраком он попытался объясниться с Линн. Роберт уже ушел на работу, и они с Линн остались одни.

— Никто из нас не был пьян. Просто мы немного повеселились, вот и все. Ты не раз такое видела, живя с Джеком все эти годы.

— Не стоит упоминать имя моего отца.

— Да, он бы все понял…

— Ты, наверное, выпил больше двух пинт, если все твои деньги были потрачены, как ты сказал мне об этом.

— Дело тут не в этом. Я проиграл их парню с ярмарки, который показывал фокусы с тремя картами.

— Ты считаешь, что это лучше — потратить деньги на игру в карты, а не на выпивку?

— По-моему, это одно и то же. У меня просто больше нет денег…

— И что ты станешь делать всю оставшуюся неделю?

— Господи, да ничего. Посмеюсь над этим и успокоюсь, — ответил Чарли.

Деньги не были так уж важны для него. И, конечно, он никогда не станет просить их у жены. Если кончатся сигареты, ему придется обходиться без них. Что касается выпивки, то тут он тоже легко обходился без нее. Есть — хорошо, нет — вполне можно пережить. Это не было для него проблемой. Чарли знал, что вполне сможет прожить неделю без карманных денег.

Но в следующую пятницу, когда Линн ушла в деревню, к ним пожаловала жена викария с маками по случаю Дня перемирия. Чарли поднялся наверх и взял немного денег из шкатулки Линн. На обрывке бумажки он написал «ЯТД два фунта» и положил ее в шкатулку вместе с тремя маками, которые жена викария вручила ему за пожертвование.

Линн, вернувшись из деревни усталой, разозлилась, увидев в шкатулке записку.

— С каких пор следует мужу писать жене «Я тебе должен…»?

— Я просто не хотел никаких недомолвок. Это твои деньги, и я их тебе должен. Ты можешь вычесть эту сумму из моей зарплаты.

Но Линн полностью отдала ему деньги, и Чарли вопросительно посмотрел на нее.

— Ты забыла, что я брал у тебя деньги?

— Да, я забыла об этом, — ответила Линн.

— Значит, ты меня простила за то, что я вернулся домой навеселе в понедельник?

Чарли положил деньги в бумажник и посмотрел на Линн с улыбкой.

— Это — хорошие новости, и мне приятно слышать это. Я уже начал подумывать о том, что мне нужно сделать, чтобы снова заслужить твое расположение.

Линн сидела со своей бухгалтерской книгой и что-то записывала туда, но она чувствовала на себе его взгляд. Потом она мельком глянула на него с полуулыбкой.

— Я тебе скажу, что ты должен делать. Избавься от этих дурацких шариков, которые болтаются в прачечной.

Чарли наклонил набок голову и захохотал. Ему стало легче от взгляда Линн. И вся его холодность, которую он вынашивал в себе в последние дни, чтобы защититься ею от обиды, нанесенной ему Линн, сразу же растаяла, как снег под лучами весеннего солнца. Чарли поднялся на ноги, прошел рядом с ее стулом и легко коснулся пальцами теплой ямочки у основания шеи.

— Я хочу сказать тебе еще одну вещь, — заметила Линн.

— Да? Что такое?

— Тебе лучше не лазить в мою шкатулку, когда меня не бывает дома.

Тяжелое молчание повисло между ними. Чарли не отрывал взгляда от Линн. Потом, наконец, он промолвил.

— Я бы никогда не сделал этого, но у меня не было выбора!

— Понимаю, но я должна была предупредить тебя.

Она снова занялась расчетами и обмакнула ручку в чернила. Чарли пошел в прачечную, и оттуда послышались хлопки, один за другим он протыкал шарики. Она не посмотрела на него, когда он вернулся в кухню, только сказала, не поворачиваясь к нему:

— Тебе стало легче, да?

— Я иду в «Хит энд Мисс».

— Это становится навязчивой привычкой. Тебе что, деньги жгут карман?

Чарли вышел, ничего не ответив Линн.

Тысяча девятьсот тридцать девятый год. Год, когда волновался весь мир. Весной и летом этого года народ Англии многое узнал о Европе. Названия, о которых они никогда прежде не слышали, теперь стали им знакомы, как название улицы, проходящей рядом с домом, в газетах публиковались карты-схемы, и на них были обозначены все эти страны.

— Где расположена Албания? — спрашивала Линн.

— Между Югославией и Грецией, — показывал ей Чарли на карте.

— Что означает эта большая стрелка?

— Она показывает, как Италия оккупировала ее.

— Италия? Не Германия?

— Они стоят одна другой, и сейчас они пытаются поделить между собой Европу и захватывают себе все, что только можно.

— И когда-нибудь мы тоже можем оказаться на их разделочной доске, — заметил Роберт.

Линн перевела взгляд от маленькой карты в газете к большой карте в атласе, которую Чарли открыл на столе для нее. Она увидела, какая крохотная Албания и насколько далеко она расположена от Великобритании. Она закрыла атлас, отложила его в сторону и потянулась к своей корзинке со швейными принадлежностями. Для этого дня ей было достаточно географии.

Позже Роберт и Чарли продолжили разговор во дворе.

— Мать думает, что войны не будет. Она не ощущает реальности.

— Я и сам не могу в это поверить. Я думал, что мы уже с этим покончили, но, кажется, нам придется столкнуться с войной еще раз.

— И теперь будет моя очередь.

И Чарли с грустью посмотрел на него. Роберту было девятнадцать лет.

Именно в этом возрасте Чарли пришлось сражаться на Галлипольском перешейке и увидеть так много погибших друзей. Неужели еще одно поколение молодых ребят сгорит в топке войны как осенние листья? Неужели опять взорвется весь мир?

— Я сегодня ездил в город и записался в армейский резерв.

— Ты не хочешь сказать об этом своей матери?

— Нет, пока нет, — ответил Роберт.

Каждый вечер в «Хит энд Мисс» было много разговоров о войне, и главным проповедником был майор Шоу.

— Гитлера следует остановить прежде, чем он двинется дальше, — говорил он. — Не стоит большой собаке бросать в качестве откупного косточку, когда она нацелилась на вашу ценную дичь!

— Майор, вы с ним сами расправитесь? — спросил его Билли Грейвс, подморгнув своим клиентам.

— Я надеюсь, что с честью смогу выполнить свой долг, — любезно ответил Шоу.

— Легко рассуждать, что нужно остановить Гитлера, — заметил работник с фермы Флег Марш, — но как это сделать?

— Ему нужно запустить турнепсом по морде, — посоветовал кто-то.

— Привязать его к быку Беренджера.

— Напустить на него мою женушку!

По мере того, как проходило лето, и заголовки в газетах становились все тревожнее, и все чаще появлялись в них маленькие карты со зловещими стрелками захвата все новых земель, рассуждения в пивной потекли по иному руслу. Хотя люди еще шутили, но шутки уже не были такими беззаботными, как будто тяготы войны уже нависли над людьми и им открылась страшная правда.

В воскресенье третьего сентября все шутки, слухи, идеи и страсти, теории и предсказания потускнели перед реальностью. Англия и Германия вступили в войну.

Роберта призвали сразу же. Ему следовало прийти в призывной пункт в Бакстри, и оттуда он отправлялся на учебу в военный лагерь на севере Англии.

— Но ты не должен идти! — сказала Линн — Мистер Медж может освободить тебя от армии. Я в этом уверена!

— Там есть много работников постарше меня, и они станут выполнять мою работу до моего возвращения.

— Почему ты не хочешь попросить мистера Меджа? Хотя бы ради меня?

— Мама, ты что, ничего не понимаешь?

— Это ты ничего не понимаешь! Я была медсестрой на последней войне, во Франции, в самой гуще событий! Я лучше тебя знаю, что такое война!

— Почему ты пошла на войну медсестрой? — спросил он. — Ты считала, что тебе нужно это сделать, правда? Я тоже чувствую свой долг, и, что бы ты ни сказала, я не изменю своих намерений!

Он уехал почти сразу. Линн и Чарли остались одни, и она начала вымещать злобу на нем.

— Если бы ты работал где-то в другом месте, Роберт не пошел бы на войну, — сказала она. — Он бы остался здесь, чтобы работать на ферме.

— Я так и думал, что ты станешь упрекать меня, — ответил Чарли.

— Еще бы ты так не думал! Это же чистая правда!

— Роб ушел бы в любом случае, был бы я здесь или нет!

— Почему ты так в этом уверен?

— Я знаю Роба!

— А я его не знаю?! Своего собственного сына?!

— Судя по тому, что ты говоришь, ты его не знаешь.

Линн опустила глаза под его взглядом. Она знала, что Чарли говорит правду. Ни за что на свете Роберт не остался бы дома.

— Прости меня за то, что я тебе наговорила.

— Все нормально. Я знаю, что ты так не думаешь.

Со временем Линн примирилась с отъездом Роберта, и когда он приехал в отпуск, она встретила его с улыбкой на лице, выдавшей материнскую гордость при виде его в военной форме.

— Какой же ты красивый! И как тебе идет форма!

— Как чудесно, что твой отпуск пришелся на день твоего рождения!

В октябре Роберту исполнилось двадцать лет, но он выглядел старше своих лет. Она сначала чувствовала себя с ним неловко, но потом, когда Роберт переоделся в свои старые брюки и начал помогать ей по хозяйству, Линн увидела, что этот взрослый юноша остается ее сыном. Он спокойно подшучивал над ней и ласково смотрел на нее с высоты своего роста.

Он все еще разыгрывал мать, как делал это в детстве: прятал ее дуршлаг и клал картофель в ее сапоги, но она понимала, что ее маленького мальчика уже нет, и это навсегда.

Ее сын стал солдатом, и она по-новому воспринимала его. В его руках и в руках таких же, как он, ребят находилась безопасность Англии. Бог им поможет, и они защитят от врага Англию.

— Что ты делаешь в войсках связи?

— Я учусь работать с радиопередатчиком. Я буду устанавливать полевую связь и тому подобные вещи.

— Там, за морем? — спросила она его. — Во Франции, в окопах?

Роберт и Чарли обменялись улыбками.

— Мама, на этот раз война не будет идти в окопах. Теперь все механизировано. Танки, самолеты, дальнобойные орудия. На этот раз будет идти друга и война.

— Но опасность все равно остается!

— Только не в войсках связи, — заметил Роберт — Как все говорят, мне крупно повезло.

Линн ему, конечно, не поверила, но не стала больше задавать вопросов.

Вместо этого она начала разговор о ферме, и когда сорок восемь часов его отпуска кончились, она дала ему с собой яйца, масло и банки с домашним джемом из терновника.

В первые месяцы войны Скемптон и его окрестности полнились слухами, но это были всего лишь слухи. Пока еще стаи аэропланов врага не бомбили города и деревни. С неба не спускались вражеские парашютисты, и не был пойман ни один шпион, который бы пытался взорвать электростанцию в Минглетоне. В первые дни война шла далеко отсюда, и в спокойных английских домах пока слышалось лишь ее отдаленное страшное эхо, когда люди слушали радио или читали газеты.

Однако война внесла изменения в их жизнь, и это было заметно повсюду. Были сняты названия станций на железнодорожных станциях и платформах и вырыты столбы у ворот с указанием названий деревень и местечек. Непонятные грузы, тщательно укрытые камуфляжными материалами, перевозились товарными составами. По реке следовало больше барж. Больше молодых женщин и девушек стало работать на фермах. Недалеко от Шантерсфилда начали сооружать аэродром. На окраинах появились везде светомаскировочные бумажные щиты, и ночи освещались только луной и звездами.

В том году была суровая зима. Сначала выпало много снега, а затем последовали длительные морозы, и Чарли пришлось прервать работу, чтобы защитить птиц от холода и набегов лис.

Комбикорм было достать весьма сложно, и когда закончились запасы кормовой капусты, им стало нечем кормить свиней. Ему было больно смотреть на животных, с шумом пытавшихся сосать камешки и потом с негодованием выплевывавших их, или старательно вынюхивавших пустые корыта. Когда немного потеплело, Чарли не оставалось ничего другого, как только пригласить к себе забойщика скота.

— Правительство постоянно призывает нас увеличивать производство сельскохозяйственной продукции, но как мы можем делать это, если нам нечем кормить наших свиней?

— Не спрашивайте меня об этом, — ответил забойщик скота.

Весной, когда ягнились овцы, Чарли почти не бывал дома, проводя почти все время в овчарне. Иногда он совсем не спал ночами, потому что как член отряда гражданской обороны дважды в неделю патрулировал пустошь Флонтон.

Днем по субботам он занимался строевой подготовкой с остальными добровольцами в Скемптон Грине. На них были стальные каски и нарукавные повязки вместо формы, и упражнялись они с метлой вместо ружья, так как оружия, как и обмундирования, не хватало.

— Снова строевая подготовка, — сказал он Линн. — Как много лет назад! Я почти ощущаю запах старых бараков и плаца.

Среди добровольцев он заметил знакомое лицо в шрамах. Джордж Кресси возвратился из своих странствий. Он приветствовал Чарли как старого друга и, казалось, немного успокоился.

— Я теперь не ввязываюсь в драки, я коплю силы до того времени, когда здесь появятся фрицы. Вот тогда я им покажу!

Чарли рассказал о Джордже Линн.

— Кажется, ему пошли на пользу странствия по миру. Он немного пообтесался.

— Не говори при мне об этом человеке!

Линн была в плохом настроении, и Чарли знал почему Роберт должен был приехать в отпуск, но в последний момент сообщил, что проведет его с приятелем, карабкаясь по холмам Камберленда.

— Конечно, это нам обидно, — сказал Чарли. — Но я рад, что Роберт сможет развлечься со своими друзьями, пока у него есть такая возможность.

— Ты хочешь сказать, пока его не отошлют на фронт?

— Нет, я не это имел в виду. Просто пусть он поездит и посмотрит новые места.

— Но его все равно отправят за границу?

— Попытайся постоянно не думать об этом Ты только расстраиваешь себя.

— Как я могу не волноваться? Тебе легко так говорить. Ты настолько поглощен работой на ферме, что не можешь думать больше ни о чем.

Чарли вздохнул и отвернулся. Он никак не мог достучаться до нее. Она становилась все более нервной и раздражительной.

— Кстати о ферме, — сказал он. — Сегодня придет чиновник из Военного сельскохозяйственного отдела, поэтому мне лучше закончить работу до его прихода.

Многие фермеры в районе неприязненно встречали чиновника из Военного сельскохозяйственного отдела, который сообщал им о том, какое количество скота они имеют право держать на ферме и какие злаки и культуры и в каких количествах они должны выращивать на своих полях. Фермеры называли этот отдел отделом военной напасти, и один фермер из Аппер Ройна выгнал чиновника со своей земли, угрожая заряженным ружьем.

Но Чарли, когда чиновник пожаловал на ферму Стент, очень доброжелательно встретил его. Он сопровождал его, пока тот ходил по ферме, наблюдал, как тот брал образцы почвы и помогал ему всем, чем мог. Когда, наконец, визит закончился и чиновник написал все необходимые рекомендации, Чарли пожал ему руку, проводил его и вернулся в дом, чтобы поговорить с Линн.

— Нам нужно распахать сорок акров, — сказал он. — Ты только представь себе это! Восемьдесят процентов нашей земли! И сажать там картофель, зерновые, свеклу! Нам там столько придется выращивать, что я даже не представляю, как смогу со всем управиться этой весной.

Чарли был очень возбужден. Он начал перелистывать официальные бумаги, оставленные ему чиновником. Он разложил их на кухонном столе, водя пальцем от пункта к пункту и показывая Линн разрешение на приобретение удобрений и семян, а также на аренду трактора и плуга.

— Мне он кажется нормальным и разумным человеком, и он хорошо разбирается в своей работе. Я могу сказать, что он совсем не такой, как чиновник, присланный ими на ферму Конец Света.

Линн надела очки и склонилась над бумагами.

— Интересно, почему он не стал разговаривать со мной. Это же моя ферма!

— Почему ты сама не вышла? Ты же знала, что он пожалует в два часа.

— Тебе следовало привести его домой, — сказала Линн.

— Наверно, мне было нужно это сделать, но мне показалось, что тебе это неинтересно.

— Неинтересно? — воскликнула Линн. — Когда вся ферма должна изменить направление хозяйствования, и все без моего согласия?

— Ну, не так уж все изменится! Конечно, нам придется расстаться с овцами, но останутся куры, и мы даже сможем выращивать немного свиней. Просто нам теперь придется культивировать каждый сантиметр земли. Мне всегда хотелось привести всю землю в порядок…

— И вот теперь ты счастлив! Все опять вышло по-твоему!

— Послушай, — тихо сказал Чарли. — Все решает Военный сельскохозяйственный отдел, а наше дело — только выполнять их указания. Я не буду отрицать, что мне приятно видеть, что мои желания совпадают с их указаниями. Я был доволен, по крайней мере до того, как ты начала отчитывать меня, но дело не в этом. Сейчас идет война, и мы обязаны делать то, что нам предписывается! Черт бы все побрал!

Он начал собирать бумаги и складывать их в аккуратную стопку, но Линн выхватила их.

— Я их еще не читала, а они, в первую очередь, касаются меня.

— Обязательно прочитай их, — сказал Чарли и резко придвинул к ней все бумаги. — И в следующий раз, когда явится чиновник, черт возьми, ты станешь с ним разговаривать, а мне ты только передашь его распоряжения. Тогда, когда все пройдет через соответствующие отделы — Домашний отдел, Военный отдел, Палату лордов — может быть, тогда ты будешь удовлетворена, а я, наконец, смогу заняться работой!

Он схватил шапку и пошел к двери, там он остановился и посмотрел на Линн.

— Я прекрасно понимаю, почему ты злишься. Потому что маленький Роб не приехал домой. И я его в этом не виню, нет! Он знает, какие у нас с тобой отношения — мы большую часть времени ссоримся, — и могу тебе сказать, что меня не удивляет, что он предпочитает проводить время не дома, а в другом месте!

Чарли отправился работать в поле, и злость не оставляла его все время, пока он работал. Он просто чувствовал ее горечь на языке, обида раздражала его кровь. Но постепенно обида смягчилась, и ему стало стыдно, и он начал презирать самого себя. Почему он ударил ее по самому больному? Зачем он вообще припутал сюда Роба? Теперь ему будет трудно смотреть ей в глаза. Ему было очень стыдно и неприятно. Но он должен поговорить с ней, иначе разрыв между ними только углубится и помириться станет еще труднее.

— Извини меня, что я вмешал Роба в нашу ссору. Мне не стоило делать этого. Я хочу, чтобы мы забыли об этой ссоре.

— Я не могу стереть твои слова из памяти, как мел с доски! У меня слишком хорошая для этого память!

— Ты хотя бы попытайся меня понять. Если бы ты не стала упрекать меня в том, что я разговаривал с чиновником из этого отдела…

— Какой смысл в твоих извинениях, если ты продолжаешь считать меня во всем виноватой?

— Мне кажется, что виноваты мы оба. Мы иногда говорим друг другу страшные вещи… И в этом нет ничего нового, не так ли? У нас такие отношения уже много лет.

— Ты так считаешь?

— Ты же знаешь, что это правда.

Чарли стоял, засунув руки в карманы брюк. Он наблюдал, как Линн разжигала огонь. Он пытался придумать какие-то необходимые слова.

— Я сделал ошибку, должно быть, когда остался дома и стал работать на ферме? Ты ведь так считаешь? Мне следовало делать то, чего ты хотела и работать механиком где-то в другом месте.

— Теперь слишком поздно говорить об этом.

— Я сделал то, что считал нужным и правильным в то время.

— Ты сделал то, что тебе хотелось сделать, — сказала Линн.

— Но совсем необязательно считать все сделанное мной ошибкой.

— Теперь это уже поздно обсуждать. Сейчас это все в прошлом.

— Нет, ничего не в прошлом, это всегда присутствует в отношениях между нами. Я помню все, что ты мне говорила много лет назад, когда мы раньше выясняли отношения. Ты мне сказала, что относилась ко мне с большим уважением тогда, когда я ходил на работу и сам зарабатывал хорошие деньги. Вот в этом-то все и дело. Ты меня больше не уважаешь, не так ли? Я считал, что своей работой на ферме я могу вернуть твое уважение ко мне, но, оказывается, я ошибся.

— Какой смысл вести подобные разговоры?

— Я надеялся, что мы сможем все выяснить и исправить ошибки, пока еще не поздно.

— Не поздно? Что ты имеешь в виду? Ты мне что, угрожаешь?

— Я просто пытаюсь сказать тебе, что отношения между нами только ухудшаются, и мы должны попытаться улучшить их.

Линн подложила еще угля в печку и поставила чайник.

— Ты, наверное, ждешь, что я поглажу тебя по голове и скажу, что это моя вина и чтобы ты перестал об этом беспокоиться?

— Ты меня воспринимаешь только так? Как маленького мальчика?

— Интересно, а как ты сам себя воспринимаешь?

— Как твоего мужа, — сказал он. — Я считаю, что мы должны быть вместе, как положено мужу и жене — вместе работать и вести хозяйство на ферме. Но у нас все не так теперь. Мы — не одна команда, мы все время ссоримся.

— И чья же это вина? Когда приехал этот чиновник, ты даже не попытался позвать меня.

— Я уже извинился за это.

— Ты всегда стараешься отстранить меня от любых решений. Ты забываешь, что ферма принадлежит мне.

— У меня нет возможности забыть об этом, когда ты постоянно мне об этом напоминаешь!

Слова вылетели помимо его воли. Все его благие намерения были разрушены, и гнев снова подступил к нему. Он попытался овладеть своими эмоциями.

— Ты говоришь, что я стараюсь отстранить тебя от решения проблем на ферме, а как насчет тебя? Когда ты купила ферму, я старался помочь тебе с отчетностью, но теперь ты стараешься все сделать без меня.

Чарли с грустью смотрел на жену, обращаясь к ней. Но она была занята печкой, она открывала поддувало, старалась прогреть ее, чтобы начать готовить ужин.

— Ты все время стараешься отстранить меня от дел, — продолжал Чарли. — Ты все время делаешь так, чтобы я почувствовал, даже не знаю, как точно описать это ощущение… Чтобы я знал, что уже больше ничего не значу для тебя. Что я для тебя всего лишь наемный работник — батрак!

— Не будь глупцом, — ответила Линн.

Отвернувшись от плиты, она посмотрела в окно, во двор, где две лошади — Саймон и Сматч — объедали со стены плющ.

— Ты оставил лошадей во дворе, — сказала она. — Не лучше ли присмотреть за ними?

Он молча вышел во двор.

К счастью, у Чарли было много работы, и ему было некогда бездельничать и переживать их ссору. На ферму прибыл выделенный ему трактор, и Чарли принялся за работу Он распахивал поле под названием Спрингфилд. Пока держалась погода, он день за днем распахивал целину, останавливаясь только, чтобы второпях перекусить, и потом снова бежал на работу.

Иногда он работал даже по ночам — пахал, боронил и сеял. Линн, лежа одна в постели, не могла заснуть из-за шума трактора, который гудел в поле в полной темноте.

— Тебе обязательно работать по ночам?

— Да, если я хочу все сделать вовремя.

— Ну, если ты хочешь прикончить себя…

— Со мной не так-то легко расправиться…

Всю весну он работал без отдыха. Он был похож на одержимого. У него осталась только одна страсть — успеть подготовить и засеять землю.

— Эта война устраивает тебя, я права?

— Скоро ты станешь обвинять меня в том, что это я развязал ее.

Как только он посеял зерно, сразу же начал сажать картофель, ему помогали три человека из деревни Линн как-то выглянула в окно и увидела, как они работали на дальнем конце поля, она издалека слышала их голоса. Иногда до нее доносился их смех.

— Что это за люди, которые работают с тобой?

— Какое это имеет значение, кто они такие?

— Вот тот, с короткими волосами, — сказала Линн. — Это Джордж Кресси, не так ли?

И когда Чарли не ответил, она сказала:

— Мой отец умер из-за этого человека. Почему ты привел его сюда на мою ферму?

— Я работаю с теми, кого мне удалось достать.

И это было совершенной правдой. В те дни было сложно с рабочей силой. Но Линн казалось, что Чарли специально делает ненавистные ей вещи. Она не разговаривала с Чарли до тех пор, пока Джордж Кресси с его грубым обезображенным лицом не закончил работу и не перестал появляться на ферме.

Чарли впервые за много времени появился в пабе «Хит энд Мисс» и там узнал местные новости.

— Ты знаешь, что майор Шоу исчез?

— Как это? И куда он исчез?

— Он ушел на войну, чтобы победить в ней ради нас!

— Господи, — сказал Чарли.

— Я слышал, что он сбежал, так и не заплатив по счетам, поэтому его здесь никто не вспоминает добрым словом.

— А что его жена?

— Она еще на ферме, — сказал Билли. — Мне казалось, что ты должен знать об этом, они же ваши соседи.

— Нет, я. ничего не знал об этом, я был очень занят.

Дома Чарли рассказал об этом Линн.

— Я не могу себе представить, как она справляется там одна в Слипфилдсе. Майор, должно быть, совершенно спятил, когда уехал и оставил ее там одну.

— Может, тебе стоит зайти к ней и поинтересоваться, как у нее дела, и помочь ей?

— Да, — сказал Чарли. — Может, мне стоит это сделать.

Но когда он явился в Слипфилдс, то увидел, что его приходу там не были рады. Миссис Шоу была во дворе, она таскала ведра с болтушкой для кур. Когда она увидела Чарли, то поставила ведра на землю и встала, уперев руки в бедра и разминая спину. Ее незагорелое лицо осунулось и похудело, и под глазами были огромные темные круги. Она молча ждала, когда Чарли подойдет к ней.

— Я слышал, что ваш муж уехал, — сказал Чарли. — Это правда?

— Да, совершенно верно.

Миссис Шоу глядела на него холодными глазами.

— Вы, вероятно, пришли ко мне, как и все остальные, чтобы сказать, что он вам должен деньги? — сказала она.

— Нет, нет, — ответил Чарли. Он смутился. — Я пришел, чтобы спросить вас, не нужна ли вам помощь? — ответил он.

— Спасибо. Я справлюсь сама.

— Я почему-то в этом сомневаюсь, — сказал Чарли, посмотрев на запущенный двор: свиной навоз был навален у стены сарая, дверь криво висела на полуоторванных петлях, вокруг ходили тощие куры и что-то склевывали с земли, сам дом снаружи выглядел таким запущенным, у дверей в куче золы валялись две туши издохших свиней.

— Мне кажется, что вам так трудно со всем справляться одной.

— Если это даже так, то это все равно только моя проблема!

— Я боюсь, что она вскоре может стать и моей проблемой.

Он показал ей на ближайшее поле, где чертополох и другие сорняки вымахали высотой в три фута.

— Когда семена ваших сорняков перелетают на мои поля, то мне приходится проделывать лишнюю работу!

— Значит, вы пришли ко мне жаловаться?

— Нет, я пришел к вам как сосед, чтобы помочь, если вы нуждаетесь в моей помощи.

— До сих пор я обходилась без помощи соседей и надеюсь, что и в будущем смогу также справляться со своим хозяйством. Пожалуйста, уходите и оставьте меня, — сказала миссис Шоу.

— Хорошо, — ответил Чарли. — Как скажете!

Он не ожидал подобного разговора.

— Простите, если потревожил вас, миссис Шоу. Прощайте!

Чарли был возмущен, когда вернулся домой.

— Мне не следовало ходить туда. Ей придется всю кашу расхлебывать самой. Но она поймет, как это сложно, когда к ней явится чиновник из Военного сельскохозяйственного отдела.

— Ты ей сказал об этом?

— Нет, я не успел. Она просто нагрубила мне, вот и все!

— Наверно, она расстроена, что ее муж уехал. Может, мне стоит сходить к ней самой…

— Конечно, сходи, — сказал Чарли. — Но ты уже знаешь, что тебя там ждет.

Но когда Линн пришла в Слипфилдс, дверь была закрыта и никто не ответил на ее стук.

— Мне показалось, что она была дома, но не захотела разговаривать со мной.

— Ну, мы пытались ей помочь. Если она желает от всех прятаться…

— Она очень странная женщина.

— Что я тебе говорил? Ты бы слышала, как она разговаривала со мной! Она смотрела на меня сверху вниз!

— Она не имела права так с тобой обращаться, ты ведь только хотел ей помочь!

— Ну, все! Теперь ей придется со всем разбираться самой, — сказал Чарли.

Уже давно он и Линн не разговаривали так мирно друг с другом. Странное поведение миссис Шоу как бы соединило их, Линн даже засмеялась, когда Чарли резко заявил, что, может, у мистера Шоу были причины, по которым он бросил свою жену.

— Мне бы тоже не понравилось жить в доме, где куры гуляют по дому и клюют остатки пищи на кухонном столе.

— Уж это ты сейчас выдумал!

— Нет, ничего не выдумал. Это все правда! Дверь в дом была открыта, и я все видел своими глазами.

— Она, наверное, не может справляться со всеми делами. Может быть, когда у нее было время поразмыслить обо всем, тебе стоит еще раз зайти к ней? И, может, она теперь станет посговорчивей?

— Зачем мне идти туда еще раз, чтобы она опять мне нагрубила? Нет, нет! Это уж будет слишком!

Но Линн все настаивала, и спустя некоторое время Чарли с ней согласился. Он знал, что сделает все что угодно, Лишь бы у них с Линн снова наладились отношения.

Ему хотелось, чтобы они снова вместе обсуждали некоторые события и оценивали их одинаково и даже вместе посмеивались бы над чем-то. Он почувствовал, что они снова стали понимать друг друга, и все непонимание, которое возникло в прошлом, наконец кончилось, и они снова могут стать близки друг другу.

— Хорошо, я схожу, но только потому, что ты просишь меня об этом. По мне так пусть выкручивается сама!

На этот раз, когда он пришел к миссис Шоу, она пыталась насосом качать воду во дворе. Он слышал звук насоса, когда шел по полю, и сразу же определил, что с ним что-то не в порядке. Женщина напрасно выбивалась из сил. Она думала, что, если она будет быстро работать ручкой насоса, он сразу заработает, но Чарли понял, что был сломан клапан насоса.

Увидев его, она остановилась. Ее лицо блестело от пота, и она так тяжело дышала, что не могла промолвить ни слова. Она устало посмотрела на него, пытаясь убрать с лица пряди волос, прилипших ко лбу и нависавших над глазами.

— У вас непорядок с насосом, — сказал Чарли.

— Мне кажется, что колодец пересох.

— Нет, там полно воды, но вам нужен новый клапан.

— Откуда вы знаете?

— Я слышу это по звуку.

— Значит, мне придется вызывать мастера?

— Нет, я могу это исправить, — сказал Чарли. — У меня дома есть запасной клапан. Я сейчас за ним сбегаю и сразу же вернусь.

Когда он вернулся с клапаном, женщины не было во дворе. Она пошла кормить кур. Чарли поднял плиту, прикрывавшую колодец, спустился в него, встав на деревянную балку, вделанную внутри. Под ним в десяти или двенадцати футах в воде отражалось небо. Он вытащил гаечный ключ из-за пояса и начал откручивать болты на трубе. Пока он этим занимался, миссис Шоу вернулась во двор и наклонилась над колодцем.

— Здесь так глубоко.

— И очень много воды, как я вам и сказал.

— Что будет, если вы туда упадете?

— Я утону.

— Вы не умеете плавать? — испугалась она.

Чарли, продолжая работать, посмотрел вниз.

— Я просто не смогу там перевернуться, там слишком мало места для этого…

— Я бы хотела, чтобы вы мне ответили серьезно. Если вы поскользнетесь и упадете вниз, я должна знать, что мне нужно будет делать.

— Вам нужно будет сразу же вызывать пожарную команду. Если в вашем колодце останется мертвое тело, вашу воду будет невозможно пить!

— Я вижу, вам нравится пошутить.

— Я хочу шутить, пока у меня еще есть для этого возможность.

— Я могу вам как-то помочь?

— Да, возьмите это.

Он передал ей трубу и вылез из колодца. Она смотрела, как он менял клапан. Когда Чарли снова залез в колодец, она подала ему трубу и смотрела, как он закручивал гайки. Десять минут спустя Чарли уже качал насосом воду. Она наполнила ведро и продолжала литься в поилку, стоявшую под насосом.

Чарли посмотрел на лицо Хелен Шоу, когда полилась вода, и понял, что, пытаясь качать воду поломанным насосом, она израсходовала последние силы и храбрость. Теперь при виде воды она залилась слезами, и хотя постаралась поскорее отвернуться, смахнуть слезы и прийти в себя, ей не удалось скрыть облегчение при виде льющейся воды.

— Сколько времени вы так качали воду?

— Даже не могу сказать! Несколько часов! — ответила миссис Шоу.

Она с трудом улыбнулась.

— Я качала вчера и сегодня, и все пыталась накачать воду. Как глупо!

— Вам следовало попросить у нас помощи.

— После того, что я наговорила вам в последний раз?!

— Нам следует забыть об этом.

— Вы так добры. Я не заслуживаю этого.

— У вас есть еще ведра?

— Я с этим вполне могу справиться сама.

— Я накачаю вам воду, пока я здесь.

Чарли качал воду более двадцати минут. Потом он принес ее в пристройку, где миссис Шоу готовила болтушку для свиней, и наполнил водой все поилки для скота. Затем Чарли занялся навозом во дворе. Он накладывал его в тачку и отвозил в ближайшее поле. Пока он ходил вперед и назад, он наметил себе, что еще следует сделать для миссис Шоу.

У нее опоросилась свинья, и из десяти поросят было четыре самца — их следовало вскоре кастрировать. В старом полуразрушенном коровнике стояла больная беременная корова. Было похоже, что вскоре придет ее время телиться. Глядя на тощих кур, бродивших повсюду, Чарли подумал, что с ними следует что-то сделать, иначе они не оправдают съеденной пищи.

Но вообще-то на ферме было мало скота, и миссис Шоу, показывая ему ферму, объяснила, почему это произошло.

— Мне пришлось многое продать. Нужно было заплатить по счетам. Но, может, это и к лучшему — сейчас так трудно добывать для них корм.

— Ну, если дела будут у вас идти нормально…

Чарли посмотрел на запущенные поля.

— Но к вам, видимо, вскоре зайдет чиновник из Военного сельскохозяйственного отдела. Боюсь, что ему не понравится все, что он здесь увидит.

— Они уже заходили ко мне дважды, — сказала она. — Но я их заранее увидела и не стала выходить из дома. Они подсунули мне под дверь какие-то бумаги, но я боялась даже посмотреть их.

— Ну в конце концов они до вас все равно доберутся. И что вы тогда станете делать?

— Не знаю.

Она пожала плечами.

— Когда они что-то скажут мне, тогда и стану думать…

Чарли понял, что она не смеет думать о будущем. Она могла прожить жизнь только день за днем. Ей, наверное, было страшно, когда она оставалась одна, но при нем она пыталась храбриться и даже улыбаться, как бы желая сказать: «Ну, ничего, не то еще бывало…» — и даже улыбалась ему.

Он хотел спросить ее о муже, но понимал, что это будет весьма бестактно, поэтому он просто попрощался с ней и сказал как бы между прочим:

— Когда у меня будет время, я к вам еще зайду и постараюсь помочь. Но если я вам буду срочно нужен, вы мне дайте знать.

— Спасибо вам. Вы очень добры.

Она вытащила кошелек из кармана передника и открыла его.

— Я должна заплатить за клапан к насосу.

— Я не помню, сколько он стоил.

— Попытайтесь вспомнить, мне бы хотелось рассчитаться с вами.

— Тогда дайте мне просто пару шиллингов.

Миссис Шоу заплатила ему, и Чарли отправился домой.

В этот день Линн ездила в город и вернулась домой в двенадцать часов.

— Ты ходил к миссис Шоу?

— Да, и это ее счастье.

Он рассказал Линн о сломанном насосе.

— Она была просто в ужасе. Ты правильно сказала, что она не справляется с работой. Мне кажется, что она просто убила бы себя, если бы продолжала качать этот насос.

— Хорошо, что ты туда пошел, — сказала Линн.

— Хорошо, что ты послала меня туда, — сказал он.

После этого Чарли частенько заходил в Слипфилдс.

Он забегал туда раз или два в неделю и делал неотложные вещи. Он занялся родившимися поросятами-самцами, помог разродиться слабой корове и починил двери в сарае и коровнике. Он постоянно убирал навоз из свинарника и как-то прочистил ей кухонную трубу. Она была настолько забита сажей, что миссис Шоу не разводила огонь полтора месяца. Все это время она не ела ничего горячего и жила на хлебе с сыром и молоке.

— Мне кажется, что вы плохо питаетесь.

— Все нормально, я ем все, что мне хочется.

— Вы хотя бы сейчас сможете что-то приготовить, пусть это будут только яйца?

— Да, если куры снесут их для меня.

— Да, нам нужно что-то с ними сделать, — сказал Чарли. — Они должны нестись. Или они не знают, что сейчас идет война?

Как-то она робко сказала ему, что не может платить ему за работу, поэтому ему следует забрать у нее двух или трех поросят.

— Я не хочу, чтобы вы мне платили за работу. Что такого я делаю? Прибегаю на час или два…

— Но у вас так много дел на собственной ферме, а потом вы приходите и работаете здесь.

— Ерунда, — сказал Чарли. — Что такое работа для такого мужчины, как я?

Ему было легко с ней. Он всегда чувствовал, что должен ей отвечать; знал, как бороться с ее независимостью и как отметать в сторону все ее возражения; и он понял, что ему всегда удается развеселить ее. Как-то он принес с собой серп и срезал на ее поле весь чертополох. Она увидела его издалека, и когда он подошел к калитке, она открыла ее и смеялась, пока он входил.

— Что вам так смешно? — спросил он.

— Вы с серпом.

— Я могу изображать старика Время, — сказал Чарли, — а вашему чертополоху теперь придет конец.

От смеха ее бледное худое лицо преображалось, и иногда он даже мог увидеть в этой измученной женщине ту красивую и беззаботную девушку, какой она была до замужества. Это горе и заботы довели ее до настоящего положения.

— Вы что-нибудь знаете о своем муже? — спросил Чарли, когда почувствовал, что может задать ей этот вопрос.

— Да, он мне прислал два письма, — сказала она. — Он живет в Лондоне со своими друзьями. Он написал, что работает в разведывательном управлении. Все сверхсекретно, и поэтому он больше ничего не может мне сообщить.

— А, — сказал Чарли, — я понимаю.

Хелен Шоу посмотрела на него. У нее были чистые синие глаза.

— Конечно, это все неправда, — сказала она. — Вы уже, наверное, поняли, что представляет собой Алек. Он всегда сочиняет.

— Как вы думаете, чем он на самом деле занимается?

— Наверное, работает в пивной или где-нибудь еще. Это его любимое занятие.

— Наверное, он когда-нибудь снова появится здесь?

— Если я все еще останусь здесь, то вполне возможно.

— Вы собираетесь уехать отсюда? — спросил Чарли.

Она беспомощно пожала плечами.

— Когда до меня доберутся чиновники из Военного сельскохозяйственного отдела, у меня не будет другого выбора. Я не могу вести ферму, как положено, и они попросту выбросят меня отсюда.

— Ну, не все так плохо.

Но Чарли понимал, что миссис Шоу была права. Управление имело право отобрать у фермеров необрабатываемую землю и выгнать оттуда хозяев, предупредив их за месяц. И рано или поздно Слипфилдс может постигнуть подобная участь.

— Куда вы тогда поедете? И что станете делать? У вас есть какие-нибудь родственники?

— У меня есть тетя в Хартфордшире. Она, вероятно, приютит меня до окончания войны, и мне надо будет искать работу.

— Но вы хотите оставаться здесь, пока они вас отсюда не выгонят?

— Я не знаю. Мне нужно подумать об этом.

Миссис Шоу снова пожала плечами.

— У меня недостаточно воли, чтобы загадывать будущее, — сказала она.

* * *

Иногда, когда он работал, срезая чертополох, она приходила и наблюдала за ним. Она стояла у калитки, и он, переходя от заросли к заросли, поднимал голову и видел ее. Но он мог поднять голову, и ее уже не, было там. До него доносился грохот ведер во дворе и хрюканье и визг свиней, когда она вываливала их пищу в кормушки. Чарли иногда слышал кудахтанье кур, когда она поднимала их с гнезд в сарае.

Она, занимаясь своими делами, слышала, как он затачивает серп. Звуки доносились с поля: вжик, вжик-вжик, вжик-вжик, они эхом отзывались во дворе, и она слышала их повсюду, куда бы ни шла. Чарли знал, что она его слышит, и он лишний разок проводил бруском по серпу. И когда, наконец, он ловил ее взгляд, то махал ей рукой и снова принимался за работу.

Он теперь хорошо узнал ее, и ему было очень ее жаль. Его поражало как ее одиночество, так и то, что она оказалась заложницей этой фермы, где по-настоящему не чувствовала себя хозяйкой. И когда он заканчивал свои дела у пес, всегда старался постоять и поговорить с ней.

— У вас были какие-нибудь известия от вашего мужа?

— До, я получила от него открытку. Он надеется, что мои дела на ферме идут хорошо.

— Ему бы следовало приехать сюда и самому посмотреть.

— Алек всегда был таким. У него всегда было много разных поразительных идей по поводу бизнеса, и, как правило, с помощью чужих денег. Как-то это был магазинчик по продаже газет. Потом небольшая гостиница. В следующий раз он собирался заниматься разведением собак. Но ни одна идея не сработала. Нам пришлось убираться из множества разных мест, и мы кочевали по всей стране, и за нами тянулась дорожка неоплаченных счетов. Потом он решил, что ему нужна ферма… Он представлял себя этаким сельским сквайром…

* * *

— Где он взял деньги для покупки фермы?

— Он сказал, что выиграл на скачках.

— Это правда?

— Не знаю. С тех пор, как я вышла за него замуж пятнадцать лет назад, я не знаю, чему верить, а чему — нет!

— Как насчет его карьеры в армии?

— Он служил в армии десять месяцев. Помощник лейтенанта… Это было в тысяча девятьсот девятнадцатом году. Но были какие-то неприятности… Что-то связанное с деньгами на питание… Это случилось до того, как я познакомилась с ним, и мне кто-то рассказал об этом гораздо позже. Когда мы познакомились, он мне сказал, что прослужил всю войну, и потом постоянно придерживался этого варианта.

— Но у него не сходятся некоторые вещи, — заметил Чарли.

— Да, я это знаю, — ответила она с улыбкой, потом посмотрела на Чарли и добавила: — Наверное, мне не стоит обсуждать Алека подобным образом?

— Иногда становится легче, когда поговоришь хоть с кем-то.

Они стояли у ворот. Чарли взял свой серп и положил его на плечо лезвием вниз.

— Мне нужно идти. Старик Время! Старость — вот мое имя!

Он всегда старался оставить ее с улыбкой на губах. Он надеялся, что разговоры и шутки помогут ей скоротать одиночество до следующего его прихода. Кроме него она больше никого не видела. Он был единственной ниточкой, связывающей ее с миром.

Иногда он говорил о ней с Линн.

— Может, тебе стоит навестить ее? Ей было бы неплохо поговорить с женщиной.

— Да, конечно, — соглашалась Линн, — если только она будет мне рада.

Но она так и не сделала этого. У нее никогда не было времени.

— У меня просто не хватает времени. Я только и делаю, что заполняю все эти формы и бумаги, — жаловалась Линн.

Но Чарли считал, что это была всего лишь отговорка.

— Если бы ты по-настоящему хотела, ты могла бы выкроить время, — говорил он.

Как-то, когда он был в Слипфилдсе, миссис Шоу получила повестку из Военного сельскохозяйственного отдела.

— Они сообщили, что чиновник будет здесь в девять утра во вторник, и, если меня здесь не будет, они официально вызовут меня для беседы.

— Я так и думал.

— А я вообще старалась не думать об этом!

— Что, если я буду присутствовать при вашей беседе с чиновником в качестве вашего соседа и попытаюсь как-то вам помочь?

— Вы считаете, что сможете что-то сделать?

— Я не знаю, но мы сможем что-то придумать и как-то вам помочь, но если только вы хотите здесь остаться.

— Ну, — засмущалась она. — Здесь у меня хотя бы есть крыша над головой.

— Хорошо, тогда я приду, — сказал он.

Когда он собрался в Слипфилдс еще до девяти утра во вторник, Линн позвала его и попросила вытащить сепаратор и маслобойки из сыроварни, потому что она собиралась побелить там стены.

— Я не могу это сейчас сделать, — сказал Чарли. — Я должен идти в Слипфилдс. Сегодня там будет представитель из Военного отдела, и я обещал миссис Шоу присутствовать при их разговоре.

— Это не займет у тебя более десяти минут.

— Тогда я опоздаю, я обещал быть там ровно в девять.

— Ну, тогда не надо.

— Я обещал ей, понимаешь…

— Да, понимаю.

— Я там не задержусь и вынесу все после возвращения.

— Да, я понимаю.

Однако Линн не терпелось взяться за работу. Она уже вытащила из помещения все, что ей было под силу, и даже приготовила ведро с побелкой. Она посмотрела на сепаратор и маслобойки, мешавшие ей пробраться к стенам, и решила вытащить их сама.

Чарли, вернувшись домой в половине одиннадцатого, отругал ее за это.

— Ты таскаешь такие тяжелые вещи! Ты не могла подождать меня два часа?

— Нет, мне хотелось поскорее все закончить.

— Ты же могла надорваться…

— Ты же видишь, что все в порядке.

Линн, не поворачиваясь к нему, продолжала белить стены.

— Что там сказал чиновник? Они выгоняют миссис Шоу с ее фермы?

— Нет, я смог с ним договориться, — сказал Чарли, — они дали ей задание, но выполнять его буду я. Этот человек был вполне приличным, и, когда разговор зашел о семенах, они согласились повременить с деньгами за оплату семян. Они мне снова дадут трактор, и я сразу же начну пахать.

Линн перестала работать и уставилась на него. Прошло некоторое время, прежде чем она заговорила:

— Это придумала миссис Шоу?

— Нет, я! Я уже давно подумывал об этом.

— Почему ты мне ничего не сказал?

— Какой был смысл заранее говорить об этом, пока я не знал, согласится ли чиновник?

— Ты хочешь сказать, что хотел все решить, не выслушав, что я думаю по этому поводу?

— У тебя есть какие-нибудь возражения?

— Теперь поздно спрашивать меня об этом. Ты уже обо всем договорился. Если у тебя есть силы, чтобы работать на двух фермах, что ж…

— Да, в этом нет никаких проблем. Конечно, мне понадобится помощь, но мне в этом поможет управление. Если вместе сложить земли Стента и Слипфилдса, это получается всего девяносто акров земли. Я смогу с этим справиться!

Чарли ушел, посвистывая какую-то мелодию, и Линн слышала, как он возится во дворе. Она окунула кисть в побелку и шлепнула ею по стене. Он пришел к еще одному решению и опять не поставил ее в известность. Она злилась и возмущалась, но ничего не могла сделать.

Закончив работу, она вышла во двор и потащила маслобойку обратно в помещение. Чарли увидел это и бегом прибежал ей на помощь.

— Я же тебе сказал, что перетащу все сам.

— Мне нужно привыкать делать все самой, — ответила Линн. — Ты теперь будешь так занят в Слипфилдсе.

Чарли замер и нахмурился.

— Я никогда не буду настолько занят, чтобы не сделать все что нужно для своей собственной жены.

— Ой, какая красивая речь!

— Черт бы все побрал! — взорвался Чарли. — Ты же сама настаивала, чтобы я помог миссис Шоу!

— Я никогда не говорила, что ты должен вести для нее все хозяйство!

— Она не сможет ничего одна делать, да и Военный сельскохозяйственный отдел совершенно с этим согласен!

— Как насчет ее муженька? Это он должен вести все хозяйство.

— Ты же знаешь, что его здесь нет. Ей больше не к кому обратиться, только ко мне. Потом он вообще неумеха, насколько мне известно.

— Ты знаешь только мнение миссис Шоу!

— Я говорю о том, как он вел хозяйство на этой ферме. Мы все знаем, что он ничего не делал. Он всегда оставлял всю работу на нее.

Чарли поднял маслобойку с ее тяжелой дубовой подставкой и понес в сыроварню. Линн шла за ним с ведром для дойки коров и поставила его на лавку.

— Мы снова ссоримся? — спросил он.

— Я с тобой не ссорюсь! — воскликнула Линн.

— Да, но я тоже не могу ссориться сам с собой?

— Все дело в том, — воскликнула Линн, — что ты не думаешь о том, как станут сплетничать все вокруг! Ты проводишь в Слипфилдсе столько времени наедине с женщиной, чей муж находится далеко отсюда.

— Господи, какая чушь! Ты же прекрасно знаешь…

— Что я знаю, то я знаю, но из-за этого люди не перестанут сплетничать.

— Ты меня ревнуешь? — спросил Чарли.

Он с изумлением посмотрел на Линн. Если это ревность, то он мог ее понять.

Она даже могла снова толкнуть их в объятья друг к другу. Он взял ее за плечи и попытался внимательно посмотреть ей в глаза, стараясь прочитать ее тайные мысли и добудиться до ее чувств.

— Ты не можешь меня ревновать? — снова повторил он, и в его голосе звучала нескрываемая радость. — Если ты меня ревнуешь, я могу сказать тебе…

— Ой, не будь таким глупым. Ради Бога, не забывай, сколько нам лет!

Она нетерпеливо пожала плечами и резко отстранилась от него.

— Мне уже сорок четыре года, и мы женаты почти десять лет! Я уже давно тебя не ревную!

— Тогда все в порядке, — сказал Чарли. Он повернулся к двери. — Мы выяснили хотя бы это.

Он вышел во двор и внес сепаратор. Линн ходила туда и обратно и вносила ведра, кувшины и всю остальную посуду.

— Мне кажется, что если мы слишком стары, чтобы ревновать друг друга, то нам не следует волноваться по поводу сплетен! — заметил он.

Но мысль об этом продолжала волновать его, и он снова вернулся к этой теме во время обеда.

— Если бы ты зашла к ней и поговорила, как ты мне раньше обещала, то не было бы никаких сплетен!

Линн только посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом.

Союзники оказались в очень затруднительном положении. Нидерланды, Бельгия и Люксембург были оккупированы противником, и теснимые британские войска были вынуждены эвакуироваться из Дюнкерка. Позднее в июне пала Франция. Огромные вооруженные силы Германии теперь захватили всю Западную Европу, и с Великобританией их разделял только пролив Ла-Манш.

— Кажется, мы одни против них, — мрачно сказал Чарли, обращаясь к Линн.

— Ты думаешь, они вторгнутся?

— Одному Богу известно! Ходит масса слухов об этом.

Но дело было не только в слухах. Он знал из изданных распоряжений об организации отрядов самообороны, что угроза вторжения была реальной. Он был обязан две ночи в неделю находиться в дозоре в районе пустоши Флонтон, бдительно наблюдая за возможным появлением немецких парашютистов. Он был обязан стрелять в каждого, кто не исполнит его команду «стой» и не ответит на его оклик.

— Сколько немцев ты задержал? — спросил его Билли Грейвс в пабе «Хит энд Мисс». — Или они все невидимки?

Хотя парашютисты не сыпались с неба, и люди, подобно Билли, продолжали шутить по поводу вторжения, война приближалась к ним вплотную день ото дня. Ее пламя коснулось самой Англии. Она подвергалась сильным атакам через Дуврский пролив. Бомбили Бирмингем и Лондон, Портсмут и остров Уайт. Было много убитых, и еще больше людей лишилось крова. Сотни женщин и детей были эвакуированы из городов и с побережья. Кент обстреливала немецкая артиллерия прямо через пролив. В газете была помещена фотография одиннадцатилетней девочки, смотревшей на руины своего дома, под которыми от снаряда погибли ее мать и брат.

— А у нас в Скемптоне находятся люди, которые жалуются на то, что им велено запахать их поле для крикета! возмущался Чарли.

Лето было сухое, и он радовался хорошим денькам. Если он не был занят у себя на ферме, то работал в Слипфилдсе: окашивал пучки грубой травы на кочках и распахивал целину после укоса, затем боронил и укатывал желтую глинистую почву, готовя ее к севу осенью. Он постоянно сжигал кучи мусора на краю поля, и повсюду пахло дымом.

— Последней ночью одна из куч разгорелась с наступлением темноты, — сказала ему Хелен.

— Мне пришлось выйти и принять меры.

— Черт! Я об этом не подумал. Теперь буду более осторожным. Иначе мы привлечем их внимание, — сказал Чарли, указывая на небо.

Иногда ночью было слышно, как над ними пролетали немецкие бомбардировщики. Они летели бомбить города в центральных графствах Англии. Однажды бомба упала на Бакстри и разрушила там церковь, другая бомба упала на поле вблизи Фрохема, в результате погибли четыре коровы и теленок. Чарли стал следить, чтобы костер прогорал до его ухода вечером из Слипфилдса домой.

К середине августа он вспахал тридцать акров земли в Слипфилдсе. Поля оставались бурового цвета, пока не зазеленела сорная трава. Когда у него выдавалось время, он снова и снова боронил почву, используя своих лошадей: Саймона и Смэтча.

— Сколько же вы работаете, — сказала ему Хелен Шоу.

— Эта работа приносит мне удовлетворение, — ответил Чарли.

В сентябре Чарли убрал урожай овса на ферме Стент и уже готовился перевезти его в амбар, как приехал в отпуск Роберт перед отправкой на военном транспорте. Он оказался для Чарли хорошим помощником. Роберт хорошо выглядел, и на его рукаве была одна нашивка. Он ничего об этом не писал, чтобы сделать сюрприз матери. Линн была рада его приезду, но она испытывала страх оттого, что ее сын скоро покинет Англию.

— Куда они тебя отправляют? — спросила она.

— Я узнаю об этом на месте… Если бы я даже и знал, то все равно ничего не смог бы тебе сказать.

— Мне, твоей матери? Какой же ты глупый!

— Я могу тебе сказать только одно — там тепло. Но может, это всего лишь слухи, которые распространяют в учебном лагере.

Роберт думал, что это утолит любопытство матери и она перестанет расспрашивать его.

— В действительности это все, что я знаю.

Но все две недели, пока он был дома, она постоянно задавала ему вопросы, надеясь выдавить побольше признаний.

— А где тепло? В Италии? Или это британское Сомали? А, может быть, в Греции? Я хотела бы, чтобы ты сказал, где же тепло…

Она расспрашивала его снова и снова, пока он не выдержал и не сказал ей резко:

— Мать, ты не оставишь меня в покое? Ты мне испортила весь отпуск.

Днем он был в поле, помогая Чарли перевозить отвес. К его полному удивлению, на маленькой ферме многое изменилось. Иногда он останавливался и озирал поля. Он удивленно покачивал головой, не веря своим глазам. Слипфилдс — это выше всяких похвал. Он видел там аккуратно распаханные поля, когда бросал взгляд поверх межевых изгородей.

— Чарли просто выдохнется, если будет так работать, — сказал Роберт матери, когда они обходили поля.

— Чарли очень упрямый. Эта война даже подчинила его этой земле.

— Что-то не так? — спросил Роберт.

— Нет. Что может быть не так?

— Ты говорила об этом как бы насмешливо.

— Ты же знаешь Чарли. Послушать его, то и впрямь один он кормит всю нацию!

— Он участвует в этом, не так ли?

— Да, и еще больше того.

— Что ты хочешь сказать?

— Неважно!

Она скользнула своей рукой по руке сына.

— Давай поговорим о тебе. Я хочу знать, за что ты получил нашивку.

— Я уже говорил тебе.

— Расскажи мне еще раз.

— Мне нужно сходить в Пигготтс и поговорить с мистером Меджем.

— Хорошо, иди. Я надеюсь, что все же еще поговорю с тобой.

Над фермами все чаще пролетали самолеты противника, и иногда Чарли и Роберт выходили ночью во двор и прислушивались к их монотонному рокоту. От воздушных налетов все больше страдали английские города, теперь они уже не делали различий, Геринг и его ВВС старались сломить дух населения, в качестве первого шага завоевания Англии. Уже открыто говорили о вторжении немцев в Англию. Об этом говорил даже премьер-министр. Он же утверждал, что германские войска давно готовились к массированному удару против Западной Европы и только ждали сигнала. Мистер Черчилль выступал по радио и говорил об ужасных бомбардировках Лондона. Он призывал весь народ Англии держаться стойко и непоколебимо.

— Как ты думаешь, сюда придут немцы? — как-то спросил Роберта Чарли, когда они слушали радио. — И сможем ли мы их отсюда выбросить, если они смогут это сделать?

— Не знаю, — ответил ему Роберт. — В данный момент война идет в воздухе. Королевская авиация делает все, что может. Мне кажется, что от этого зависит очень многое.

— Я ничего не понимаю, — заметила Линн. — Если немцы высадятся здесь, зачем тебя отправляют из Англии? Твое место здесь, среди нас.

— Я оставляю здесь вместо себя Чарли.

— Здесь смеяться нечему!

— Ты бы видела его в каске!

— Что могут сделать местные отряды самообороны, — сказала Линн, — там, в основном старики да простаки.

— А куда я гожусь? — спросил Чарли. — Наверное, в обе категории сразу.

— На восточном берегу есть уйма всего, от чего немцам придется жарко, — сказал Роберт.

— Ты это видел?

— Да, кое-что.

— И что это такое?

— Я не могу тебе сказать. Но теперь мы оснащены лучше, чем в последний раз.

— В последний раз?

— Ну да, в тысяча шестьдесят шестом году!

— И с тех пор никто не пытался на нас нападать, так? Конечно, кроме испанской армады…

— Да, и вспомни, что мы с ними сделали.

Накануне отъезда Роберта в армию он и Чарли пошли в паб «Хит энд Мисс». Линн была расстроена. Ей хотелось, чтобы Роберт остался дома.

— Почему бы тебе не пойти с нами? — спросил он ее.

— Я не люблю пабы.

— Но ты же когда-то там работала.

— Но это не значит, что мне там нравилось.

— Хорошо, — сказал он. — Я остаюсь дома.

Но как только Роберт согласился с ней, Линн сразу же передумала. Она не хотела бы уподобиться тем матерям, которые настаивают на своем.

— Иди с Чарли. И хорошо проведите время. Я не должна удерживать тебя при себе. — Она с силой сунула в его ладонь десять шиллингов.

— Это вам на угощение. Вы заработали их в поле.

Рано утром на следующий день Линн и Чарли поехали в Минглетон и посадили его на поезд.

— Не забывай нам писать, ладно? Если даже ты окажешься Бог знает где.

— Да, я обязательно напишу, как только у меня будет возможность. Но ты не должна беспокоиться — письма сейчас идут так долго.

— Беспокоиться? Зачем мне беспокоиться! Хорошенькое дело! — Линн пыталась рассмеяться.

— Держись, Роб, — пожелал ему Чарли.

Когда поезд тронулся, он взял Линн за руку.

* * *

После возвращения дом показался им таким пустым. Чарли пошел проверить скотину и, вернувшись в дом, застал Линн в спальне Роберта. Она стояла у комода и смотрела на книги, которые Роберт перечитывал, когда он был прикован к инвалидному креслу.

— Я вспоминала о том времени, когда он повредил позвоночник. Неужели его вылечили только для того, чтобы убить на этой ужасной войне?

На следующий день, когда Чарли был в Слипфилдсе, Линн посетила жена викария. Она пришла как квартирьер в поисках жилья для эвакуированных и попросила, чтобы ей показали дом. Увидев свободную спальню с двумя односпальными постелями, сделала запись в специальном списке.

Чарли, вернувшись из Слипфилдса, нашел Линн расстроенной.

— Миссис Ропер была у нас и сказала, что к нам поселят эвакуированных.

— А я все хотел знать, когда она дойдет до нас?

— Незнакомые нам люди — в комнате Роберта! — сказала Линн. Даже сама мысль об этом была ненавистна ей. — Я слышала об этих эвакуированных. Они из ужасных домов в трущобах, да еще и со вшами!

— Ну не все же они такие!

— Мы не знаем, что нам достанется! Нам все равно придется их принимать: с вшами или без них! Нам не позволят выбирать.

— Будем надеяться на лучшее, и нам придется на всякий случай приготовить карболку.

— Тебе хорошо смеяться, но ухаживать за ними придется мне.

— Ради Бога, сколько их будет?

— Миссис Ропер сказала — один или два.

— Ну, это не так плохо. Ты так мне все расписывала, что я решил, что у нас будет жить, по крайней мере, полдюжины эвакуированных.

— Я вижу, — сказала резко Линн, — что для тебя это все пустяки.

— Мы все равно ничего не сможем сделать, поэтому нам следует относиться ко всему спокойнее. Сейчас идет война, и нам не следует забывать об этом.

— Интересно, как я могу забыть, если мой сын сражается на фронте?!

Чарли уже больше не мог сдерживаться, у него просто лопнуло терпение.

— За что сражается Роберт? Он старается защитить старушку Англию. Сейчас города сильно бомбят. Сотни и тысячи семей потеряли свой кров. Ты только постарайся себе представить, чем обернулась для них война, и самое главное, подумай об их детях.

Линн замолчала и отвела от него глаза. Ей стало неудобно за свои слова, но все равно, она не желала, чтобы в ее доме жили чужие люди. Чарли все понимал, ему было легко прочитать ее мысли. Линн избегала его взгляда.

— Нам повезло по сравнению с живущими в городах, — сказал Чарли. — И мы должны не отказывать в крове бедным детям.

— Да, я все понимаю, — сказала Линн. Она села на стул. — Я знаю, что в сравнении с ними нам повезло. Я просто очень расстроена… Да и миссис Ропер была такой бесцеремонной, совала свой нос буквально повсюду.

— Да, я знаю, как она себя ведет. Она не проверяла, сколько у нас заготовлено угля?

Чарли засмеялся, он пытался отвлечь Линн от неприятных мыслей, чтобы она немного пришла в себя.

— Но с начала войны она приютила у себя много ребятишек. И мы должны признать, что она делает очень много для бедных детей. — Чарли придвинул себе стул и сел у стола. — Когда приедут дети, которые будут жить у нас?

— Наверное, скоро. Так сказала миссис Ропер. Они стараются вывезти их из города поскорее, там стало очень опасно оставаться.

— У нас будут жить дети из Лондона?

— Да, видимо.

— Во время прошлой войны я пару раз был в Лондоне. Но мне бы не хотелось оказаться там сейчас, — сказал Чарли. — Кроме того, на меня просто давили все эти огромные здания… Они, как мне показалось, просто нависали у меня над головой… — Чарли взял Линн за руку. — Представляешь, у нас дома будут жить дети, а нам уже столько лет. Это немного нас встряхнет. Нам придется приободриться.

Линн кивнула головой, попыталась улыбнуться и сжала руку Чарли.

Ночью лондонское небо перекрещивали лучи прожекторов, искавшие в небе немецкие бомбардировщики. Эти лучи постоянно перемещались, и иногда в их свет попадались самолеты. Тогда все остальные прожектора присоединялись к общей сетке, и на небе образовывалась ярко освещенная белая дорога, по которой самолет вели по всему небу. В бой вступала крупная зенитная артиллерия. Разрывы ее снарядов смешивались с взрывами бомб. От двойных взрывов начинал вибрировать воздух и вздрагивали дома.

Филип не боялся бомб. Ночные воздушные налеты пробуждали у него интерес. Ему было девять лет, и он был слишком неопытным, как говорила его мать, чтобы представить себе всю опасность. Незаметно для всех он, конечно, испытывал страх. Но больше всего он боялся обнаружить, что он боится. Он терпеть не мог наблюдать, как дрожит и трясется его мать, опускаясь на колени и заползая по узкому коридору в кладовку под лестницей. Она так делала, когда бомбы падали близко. Ему хотелось, чтобы она была такой же спокойной, как его отец.

— Филип, отойди от окна и проверь, чтобы светомаскировка была плотно закрыта.

— Я только хочу посмотреть.

Электричества не было. В электростанцию опять попала бомба.

— Филип — такой же фаталист, как и я, — сказал отец. Но он отвел мальчика от окна и задернул светомаскировку. — Слушайся мать, — сказал он.

— Ты прав, я — фаталист, — повторил Филип. Ему доставляли наслаждение новые слова, которые он узнал. — Если выпадет мой номер…

— От кого ты это услышал?

— От Динни Квинна, — сказал Филип.

— Мне надо было самому догадаться, — сказал отец.

Миссис Квинн была у них приходящей прислугой. Динни, ее сыну, было семнадцать лет. Он иногда помогал отцу Филипа: красил дом и мыл его машину.

— Динни скоро в армию.

— Дай Бог, чтобы он попал на флот!

Мать Филипа редко покидала дом. Лишь иногда она выходила неподалеку в магазин. Но его отец любил прогулки, и в воскресенье он брал с собой на прогулку Филина.

У них всегда был один и тот же маршрут: на метро — до Норесли Грин, дальше — по спокойным солнечным улицам и через огромные ворота в парк, где была эстрада для оркестра, фонтанчик питьевой воды и пахло львиным зевом на солнце. Они поднимались на зеленый холм, с вершины которого был прекрасно виден весь парк. Они садились на скамейку Филип получал свой имбирный лимонад и большое круглое печенье из пресного теста, а отец выпивал рюмочку покрепче. Потом они возвращались домой.

— А кто эта леди с собакой?

— Просто знакомая, — отвечал отец.

Иногда у матери расстраивались нервы. Она целыми днями оставалась в постели, и ее приходил осмотреть доктор Эйнсворт. Он ссылался на ее жизненный цикл, прописывал ей тонизирующее средство и советовал соблюдать покой. Миссис Эш было сорок шесть лет.

Филип бывал и даже оставался на какое-то время у Эви Николлс, знакомой его отца Она жила с сестрой, маленькой собачкой и канарейкой в клетке. В ее саду росли темно-красные гвоздики, и у него перехватывало дыхание от их запаха. Ему всегда давали с собой букетик для дома, но мать выбрасывала эти цветы.

— Мне никогда не нравились гвоздики! — заявляла она.

Филип срывал у гвоздик лепестки, помещал их в стеклянную банку, заливал их водой и крепко закручивал крышку, надеясь законсервировать их запах. Но лепестки покрывались слизью, и когда он, открыв крышку, принюхался, то испытал тошноту. Он выбросил банку в мусорный ящик.

Мать понемногу приходила в себя, но она была еще физически слаба и иногда плакала.

— Слезы! Снова слезы! И что же теперь? — громко сказал отец.

— Ты забираешь моего ребенка! Ты не имеешь на это никакого права!

— Но кто-то должен за ним присматривать!

— Но только не она!

— Ради Бога, хватит сцен! Я уже не могу их переносить!

— Не кричи на мою мать! — сказал Филип.

Отец ушел, а он подошел к матери и, встав перед нею на колени, положил свои руки на ее колени.

— Я больше никогда не пойду туда, если тебе это неприятно.

— Нет, если хочешь, можешь туда ходить, — сказала она, перестав плакать. — Если твой отец позовет тебя, ты не отказывайся. Тогда ты сможешь рассказать мне обо всем.

Одной июньской ночью бомба попала в здание школы на Питтс Роуд. Зданию был нанесен сильный ущерб, и дети оставались дома в ожидании перевода в другую школу. Филип нисколько не сожалел об этом: школу он ненавидел. Теперь он мог заниматься всем, что ему было интересно. Ему нравилось читать книги.

Иногда его навещал Джимми Свит, и они вместе играли в саду. Джимми Свит был очень толстым, и все дети дразнили его Жирный Аэростат.

— Фил, у тебя есть Библия?

— Конечно, — сказал Филип.

— Принеси ее, и я тебе кое-что покажу.

Жирный Аэростат открыл Библию и показал Филипу место в Ветхом Завете, где было написано: «Разве не послал он меня к тем людям, которые сидели на стене, чтобы они ели свой кал и пили собственную мочу вместе с тобой?»

Жирняк захрюкал от удовольствия и, прищурившись, смотрел на Филипа. Тот с испугом захлопнул книгу.

— Тебя зовет твоя мать, — сказал он.

На улице Метлок Роуд располагался завод, где отец Филипа служил управляющим по производству. Иногда Филипу разрешалось посмотреть, как работают люди у плавильной печи. Там была огромная железная дверь, которая поднималась на цепях. С одного края печи было маленькое смотровое окошко. Позади печи была топка, и Филип стоял и смотрел, как Альберт Верни лопатой кидал туда блестящий черный уголь. Когда Альберт отвернулся, Филип швырнул в топку Библию.

— Что ты туда бросил?

— Так, чепуха.

Ветхий Завет был аморальной книгой. Филип никогда больше не станет ее читать. Но в Библии не все было таким. Если вспомнить историю про младенца Иисуса, лежащего в своей колыбельке, а рядом стояли вол и осел; или про мальчика в храме, чьи слова глубоко запали в душу Марии; или про бородатого мужчину с нежными руками, освящающего хлеба и рыбу.

— Я — еврей или нееврей?

— Ты, конечно, нееврей.

— Я нееврей, тогда? — сказал Филип.

Воздушные налеты на Лондон становились все более частыми. В их районе размещалось множество фабрик и заводов, которые часто подвергались налетам немецких бомбардировщиков. Но часто бомбы попадали в жилые дома.

— Тебе нужно ходить в бомбоубежище, — сказал Норман Эш своей жене.

— Находиться с этими людьми? Я не могу! — сказала она.

Но когда налеты усилились, она стала туда ходить. Она брала с собой подушки, пледы, складные стулья, печенье, чашки и термосы Бомбоубежище располагалось под заводом. Это было большое глубокое помещение, сильно укрепленное, и там пахло мешками с песком и креозотом. Оно было предназначено для всех, живших по соседству. Все сидели рядом на деревянных настилах или лежали на подстилках на полу. На стене висело объявление «Доступ собакам, кошкам и другим домашним животным запрещен. Уходя, заберите с собой весь мусор и постельные принадлежности» Подпись — Норман Эш, управляющий по производству.

— Это мой отец, — сказал Филип.

— А то я не знаю! — отпарировал Жирный Аэростат.

Когда налеты были особенно гибельными, туда приходили люди из отдаленных районов, что вызывало у Лилиан Эш негодование.

— Этой старухе Джоне здесь не место! Она живет на Аделаид Роуд!

— Я ей разрешил прятаться здесь, — сказал Норман. Старая Миссис Джонс была его приятельницей. Иногда он пил с ней чай. — У них там нет бомбоубежища.

— Это не твое дело разрешать ей, — отозвалась Лилиан, — твое дело следить за тем, чтобы люди не набивались битком.

Норман Эш никогда не бывал там, когда бомбоубежище было переполнено Он всегда находился в здании масонской ложи завода или в пожарном отделении.

— Господи, ты — в пожарном отделении! — восклицала его жена. — И ты надеешься, что я верю в это?!

— Какого черта! Мне все равно, веришь ты или нет!

Норман всегда приходил по утрам в бомбоубежище, чтобы отнести Филипа в постель домой — вверх по узкой лестнице из бомбоубежища, через узкий заводской двор и сад Филип, закутанный в теплый плед, не шевелился в крепких руках отца. Он чувствовал холодный воздух у себя на лице. На него смотрело серое небо, и в ушах звучал сигнал отбоя. Отец клал его в постель и до подбородка укрывал его одеялом.

— Счастливчик, поспи еще парочку часов, пока надо будет вставать. Пользуйся такой возможностью.

У старой миссис Джонс в кухне стоял большой деревянный ящик. Филип нарисовал на нем цветными мелками целый ряд ручек, и ящик стал похож на радиоприемник. Он залезал в ящик, миссис Джонс протягивала руку и поворачивала ручку.

— Говорит местная служба радиостанции Би-Би-Си. Сначала о новостях к этому часу. С вами Филип Эш.

— Минутку, минутку, я ничего не слышу. Мне нужно настроить приемник.

Миссис Джонс делала вид, что крутит ручку, и Филип начинал вещать громким голосом:

— Прошлой ночью Лондон подвергся самому сильному налету бомбардировщиков за всю войну. Бомбы упали на школьное здание на Питтс Роуд и на электростанцию на Херлстоун Парк. Было сбито двести шестнадцать бомбардировщиков противника…

— Вот это новости! — радовалась миссис Джонс. — Мы им на этот раз хорошо всыпали!

— …Остальные участники налета были вынуждены повернуть назад.

— Так им и надо, черти проклятые!

— «Велингтоны» королевской авиации осуществили налет на Берлин, выведены из строя стратегические цели противника. Нашим трем самолетам не удалось вернуться на базу.

— Бедные парии. Я надеюсь, что они выпрыгнули с парашютом.

— Мы заканчиваем передачу новостей к этому часу.

— Теперь ты можешь вылезать и попить свой чай.

Миссис Джонс была уже немолодой, но принимала активное участие в войне. Она собирала шрапнель и фольгу и всегда что-то вязала для солдат. Она даже пожертвовала своими алюминиевыми формами для желе, отдав их бойскаутам, которые собирали металлолом по домам.

* * *

— Может быть, они пригодятся для «Спитфайров», — сказала она. Если она замечала пролетавший мимо английский самолет, то всегда кидалась из кухни к двери и показывала на него своим запачканным пальцем. — Вон летят мои формы для желе, — говорила она. — Ты видишь и. Они у него на фюзеляже.

Сентябрь выдался солнечным и теплым. Англия находилась в состоянии войны уже год. Налеты становились все сильнее и сильнее, и иногда по утрам мать показывала Филипу, какой ущерб был нанесен за ночь. Была сильно разрушена Пемберли Роуд. Пять домов на этой улице лежали в руинах. Один дом был расколот пополам. На самом краю был виден рояль со стоящей на нем вазой с искусственными цветами. Рояль не пострадал от взрыва. Среди груды развалин на боку лежала детская кроватка, на которой висела и покачивалась кукла-пугало.

— Господи, какой ужас! Бедные души! И все это случилось неподалеку от нас!

Лилиан Эш вернулась домой совершенно разбитая. Она говорила, что все это стоит у нее перед глазами и что она не сможет из-за этого спать ночью.

— Зачем ты тогда туда ходишь и смотришь? — раздраженно спросил муж.

— Не стоит закрывать глаза на подобные вещи.

Налеты ужесточались, и начались разговоры о порядке эвакуации.

— Филип должен уехать, — сказал отец. — Ему следовало уехать в самом начале, но ты меня не слушаешь.

— Да, я теперь понимаю, что ему лучше уехать, но мне тяжело думать о том, что ему придется уехать.

— Почему бы тебе не поехать вместе с ним? Это было бы лучше всего. Мне было бы гораздо легче, если бы я был уверен, что вы в безопасности где-нибудь в сельской местности.

— Конечно, тебе было бы очень хорошо, если бы меня здесь не было!

Лилиан Эш отказалась ехать. Что бы ни угрожало, место жены рядом со своим мужем. Так она сказала сыну. Филип должен понять ее и поехать один.

— Я не боюсь бомб, — сказал он. — Я бы лучше остался дома с тобой.

— Тебя уже записали, — ответила ему мать.

Филип пошел попрощаться с миссис Джонс. Он принес с собой картонку со шрапнелью и крышками из фольги для молочных бутылок. Миссис Джонс знает, что делать с этим.

— Я больше не буду к вам приходить, меня эвакуируют, — сказал он.

— Куда?

— Я не знаю, это — секрет.

— Я буду скучать, — сказала миссис Джонс. — Кто теперь станет читать для меня по радио новости?

Она угостила его гренками к чаю.

У эвакуационного пункта на улице выстроились автобусы, они должны были отвезти детей на железнодорожный вокзал Пэддингтон. Филип стоял вместе с родителями. На плече у него висел на шнурке противогаз в картонной коробке. На пальто была бирка с его именем и фамилией.

— Я считаю, что они должны нам сказать, куда отправляют наших детей.

— Мне кажется, что недалеко. В Оксфордшир. — Отец Филипа был весьма оживленным. — Оксфордшир — это совсем недалеко. Мы сможем на уик-энд съездить к нему.

Детей начали сажать в автобусы. Мать крепко сжала в объятиях Филипа, и он ощутил на своем лице ее слезы.

— Не смей! Ты раздавишь мой противогаз!

— Пока, старина, — сказал отец. — Когда мы узнаем твой адрес, мы приедем к тебе. Если только сможем достать бензин.

— Пиши нам, Филип. Я положила тебе с собой марки.

Родители стояли на тротуаре и махали ему. Автобус отъехал, родители исчезли из вида. Начал моросить дождь, и Филип увидел, как отец раскрыл зонтик.

Когда они подъехали к вокзалу, прозвучал сигнал воздушной тревоги. Детей быстро отвели в подвал. Они стояли там в тесноте около часа. Филип держал за руку маленькую девочку, и она все это время тихонько плакала. Наконец кто-то крикнул: «Отбой!», и детям разрешили подняться наверх и вскоре погрузили в поезд.

Филип не знал, который был час. Когда остальные ребята в купе начали раскрывать пакеты с завтраками, он тоже решил посмотреть, что ему положили в дорогу. Потом он понял, что ничего не хочет есть, и снова закрыл пакет. Его тошнило от запаха сваренного вкрутую яйца и помидора. Позже он отдал свои сэндвичи девочке, сидевшей напротив и не спускавшей с него взгляда, и она проглотила все в одну минуту.

— Вот жадина! — сказал ей кто-то, и она показала язык обидчику.

Поезд двигался слишком медленно. Филип сидел у окна и смотрел на дождь, который делал неясным проплывавший за окном ландшафт. Вскоре стемнело. Он обратился к мальчику, сидевшему рядом.

— Мы что, подъезжаем? — спросил Филип.

— Подъезжаем куда? — ответил мальчик.

— Туда, куда нас везут.

— Откуда я знаю? Ты спроси их.

Две женщины, сопровождавшие ребят, расхаживали взад и вперед по коридору.

Они постоянно заглядывали в каждое купе и старались уладить все возникавшие ссоры.

— Ребята, давайте споем! Вам сразу станет веселее. Давайте споем «Катил парень бочку!».

Ребята запели во всем медленно идущем поезде, и им подпевали сопровождающие их женщины. Они пели до тех пор, пока у них не пересохло в горле. Филип тоже открывал рот, но он не умел и не любил петь. И его сосед толкнул его в бок.

— Почему ты не поешь?

— Не твое дело!

— Ты, петушок, в один миг зальешься слезами!

— Я? Ни за что, — ответил Филип.

— Господи, что за поезд, — сказала девочка, сидевшая напротив. — Он ползет, как улитка. Почему бы им не прибавить ходу?!

— Сейчас война, вот почему, — сказал кто-то. — Наверное, на путях лежит несколько бомб.

— Сигаретку никто не хочет?

— Пошел! Это простая конфета!

— Почему я не захватил с собой игру в блошки?!

— Черт, мне было бы лучше остаться дома!

На окнах опустили черные шторы и включили тусклые лампочки.

— Кто-нибудь знает, который сейчас час?

— Нет, я заложил свои часы в ломбард.

— Сейчас половина восьмого, — сказала одна из сопровождающих.

— Черт! Я думал, что сейчас уже двенадцать!

— Мисс, вы не можете сказать, куда мы едем?

— Вы сейчас все сами узнаете. Осталось недолго.

Она сама ничего не знает.

— Я надеюсь, что хотя бы этот чертов машинист знает.

— Мальчики, хватит болтать!

Наконец закончилось утомительное и медленное путешествие. Поезд подошел к темной платформе. Детей вывели и повели по темным улицам. В темноте они спотыкались и налетали друг на друга. Потом послышались голоса, и к ним протянулись руки. Их ввели в дом сквозь занавес, прикрывавший дверь. Они очутились в ярко освещенном зале, где стояли столы на козлах, и на них было разложено много еды. Женщины в белых униформах разливали чай из огромных термосов.

— Проходите, дети! Здесь всем хватит места! Бедные ребятки, вы только посмотрите на них! Им пришлось ехать на поезде более восьми часов. Проходите, проходите, дети! Идите сюда вперед! Ешьте, всем всего хватит!

Филип выпил чашку чая, но ему не хотелось есть. Он взял намазанную маслом пшеничную лепешку и сделал вид, что ест К нему перестали приставать с предложением еды. Потом он оставил лепешку на краю стола.

После того, как дети подкрепились, их выстроили вдоль стены зала, и одна женщина выкликала их фамилии по списку. С другой стороны рядами стояли их будущие приемные родители, и их тоже вызывали по списку. Организаторы разводили детей к приемным родителям, ведя их за руки. Филипа вызвали почти последним. Принесли его чемодан и поставили у его ног.

— Это — Филип, ему девять с половиной лет. Филип, ты будешь жить на ферме с мистером и миссис Траскотт. Поздоровайся с ними. Тебе повезло. Тебе понравится жить на ферме Стент.

На него смотрели мужчина и женщина. У мужчины были веселые подмигивающие синие глаза. Они были посажены далеко под светлыми бровями. Лицо у него было загорелым дочерна, и его рука, когда он сжал руку Филипа, была жесткой и теплой. Женщина была красивой, но Филип знал, что неприлично смотреть пристально на человека, поэтому он только мельком глянул на нее. Ее рука была гладкой и холодной.

— Ну, Филип? — сказал мужчина. — Ты нас берешь в приемные родители?

Филип не знал, что нужно отвечать, он посмотрел на леди-организатора. Она слегка похлопала его по спине.

— Конечно, он поедет к вам, ему повезло. Такой счастливчик! Вам выделили только его одного, но мне кажется, что он будет не против. Я в этом уверена. Он привык к одиночеству. Филип — единственный ребенок у своих родителей.

— Ну, если все в порядке, тогда… — Мужчина поднял чемодан Филипа. — Ты не хочешь попрощаться со своими друзьями?

Филип оглядел переполненный зал.

— Это не мои друзья, — сказал он и пожал плечами.

Когда Филипа везли на ферму, он сидел между ними в темноте автофургона, удерживая на коленях противогаз.

— Бедный малыш почти спит, — сказал Чарли. — Ему здорово досталось.

— Да, — сказала Линн. — У него был долгий день.

— Провести более восьми часов в поезде, чтобы проехать около сотни миль! Ничего себе путешествие! Неудивительно, что он так измучен!

— Наверное, ему лучше сразу же отправиться в постель. Как ты считаешь?

Автофургон с грохотом ехал по невероятной дороге. Потом Филип почти в полусне почувствовал, как его выводят из машины и ведут через двор к дому. В кухне был жуткий холод. От каменных стен пахло сыростью. Филип тихо стоял в темноте, пока Чарли покопался и зажег керосиновую лампу на столе, чиркнув спичкой. Филипа охватила дрожь. Он дрожал всем телом, уставившись на балки над головой. Потолок в кухне показался ему слишком низким.

— У вас не работает электричество?

Чарли засмеялся.

— Здесь нет электричества, — сказал он. — Ты находишься в деревне, и тебе придется привыкать к этому. У нас есть только керосин и свечи.

— Может, мне развести огонь? — спросила Линн. — С другой стороны, сейчас уже так поздно, что не стоит затевать это.

— Может, Филип, хочешь выпить теплого молока?

— Нет, — покачал головой Филип.

— Может, ты хочешь поесть? Печенье или что-то еще?

— Нет, я не голоден, — ответил Филип.

— Ты хорошо поел там в городе, да? — Чарли выпрямился и посмотрел на него. — Я знаю, что ты хочешь. Ты хочешь спать.

— Да, — сказала Линн. — Я займусь этим. Она зажгла свечу и повела мальчика.

Лестница была крутой и очень узкой. Тени со стен бросались на него, и он, стараясь увернуться от них, сильно наклонял голову. В спальне было две кровати. С одной стороны потолок имел наклон почти до самого пола. Комната была маленькой и темной. В ней пахло полировочной пастой и старым покрытым лаком деревом.

Линн поставила свечку на старый комод, а чемодан Филипа опустила на стул.

Она распаковала его одежду и убрала вещи в комод, оставив на постели только его пижаму. Из кармашка на крышке чемодана она вытащила его продуктовые карточки и его удостоверение личности. Филип стоял и смотрел на нее. Он не сделал попытки снять одежду.

— Ты хочешь, чтобы я помогла тебе раздеться?

— Нет, я все могу сделать сам.

— Может, ты что-нибудь хочешь?

— Ну… — он посмотрел на постель, — вы мне можете дать горячую грелку в постель?

— Тебе она точно нужна? — Она с сомнением смотрела на него. — Тогда мне придется разводить огонь в печи.

— Понимаю.

— Ну и прекрасно. На самом деле не так холодно! И у тебя несколько одеял, так что ты согреешься. — Она показала ему, сколько там лежало одеял. — Я вернусь к тебе через несколько минут и пожелаю тебе доброй ночи, — сказала ему Линн.

Она еще показала ему ночной горшок, стоявший под кроватью. Филип возмущенно отвел от него взгляд. Линн оставила его одного и спустилась вниз. Чарли обходил свой двор. Линн несколько минут занималась делами в кухне, потом снова поднялась наверх. Мальчик лежал в постели на спине и смотрел на старые коньки Роберта, висевшие на крюке над его головой.

— Чьи они?

— Это коньки моего сына. Его зовут Роберт, и это его комната. Эти книги на комоде тоже его. Он сейчас служит в армии, где-то за границей.

— Он сражается с немцами?

— Да, совершенно верно.

Линн стояла у постели, глядя на мальчика. Его лицо на подушке было бледным, как воск, и под глазами были темные тени. Линн наклонилась и поцеловала его в щеку.

— Доброй ночи, Филип. Добрых тебе снов. — Она взяла свечу и пошла к двери. — Ты уже согрелся?

Филип посмотрел на нее и кивнул головой. Его глаза сами закрывались, так он устал. Линн вышла и закрыла дверь, и Филип слышал, как она спускалась по лестнице. Потом он услышал голоса в кухне, а потом он уже ничего не слышал.

— Кажется, он неплохой ребенок и из хорошей семьи. И у него нет ничего такого в его волосах.

— Нет, он очень чистый мальчик, — сказала Линн.

— Мне кажется, что он станет смотреть на нас сверху вниз, — заметил Чарли.

— Почему ты так думаешь?

— У нас нет электричества. Ты обратила внимание на выражение его лица, когда я зажигал лампу? Он не верил своим глазам.

— Ничего, он скоро ко всему привыкнет.

— Ты знаешь, мне так странно, что у нас в доме снова появился мальчонка, — заметил Чарли.

— Да, — согласилась Линн. Потом она замолчала и посмотрела на фотографию Роберта в рамке, стоявшую на каминной полке. — Интересно, где сейчас Роберт, — заговорила она. — От него ничего нет уже целых три недели…

Чарли коснулся ее руки.

— Пошли спать.

— Ты не ешь бекон и яйца.

— Я не голоден, — сказал Филип. — Тебе нужно что-то поесть.

— Можно мне съесть гренок?

— Конечно, и ты сам можешь приготовить их.

Чарли отрезал кусок хлеба, и Филип понес его к кухонной плите. Он насадил его на вилку для гренок и поднес к плите.

— Нельзя переводить столько еды, — сказала Линн, глядя на нетронутую тарелку Филипа.

— Я съем это, — сказал Чарли. — Филип даже не подозревает, как это все вкусно.

Филип вернулся на свое место с гренком, поджаренным только с одной стороны.

— Ты забыл поджарить его с другой стороны, — сказал Чарли.

— Нет, я ничего не забыл, — сказал Филип, протягивая руку за маслом. — Это — французский гренок, и он гораздо вкуснее обычного.

— Да, я никогда не знал этого. Я сам попробую такой гренок в следующий раз, — сказал Чарли.

Чарли посмотрел на Линн и улыбнулся. Филип откусывал маленькие аккуратные кусочки и слизывал масло с пальцев.

— Где находится это место?

— Это ферма Стент.

— Это где-то в Оксфордшире?

— Нет, это — в Вустершире, — объяснил ему Чарли.

— Это в Англии?

— Конечно! А ты как думаешь? Что это Тимбукту?

Чарли засмеялся, и мальчик опустил глаза.

— Доедай свой гренок, парень, и я покажу тебе ферму.

Филип встал и повесил себе на плечо противогаз.

— Он тебе здесь не понадобится.

— Нам сказали, чтобы мы везде ходили с ним. Это строго обязательно. Разве вам это неизвестно?

— Хорошо, возьми его с собой.

Чарли повел мальчика, чтобы показать ему свиней. Он почесал им спину прутиком и потом отдал его Филипу, чтобы тот сделал то же самое.

— Ты, наверное, никогда раньше не видел свиней?

— Господи, я их видел сотни раз.

— Где? В Лондоне? У вас там свиньи разгуливают по Лейчестер-сквер? — поинтересовался Чарли.

— Конечно, нет, но я их все равно видел!

У Чарли было много дел. Он пошел в сарай за мешком с комбикормом, оставив Филипа во дворе. Когда он вышел из сарая, то начал хохотать. На мальчике был надет противогаз.

— Ты ожидаешь воздушного налета?

Мальчик покачал головой, его голос звучал приглушенно через маску.

— Мне не нравится, как пахнет от этих свиней, — сказал он.

На ланч был подогрет бекон. Филип посмотрел на порцию на своей тарелке и сморщил нос, увидев, что капли жира медленно просачиваются в подливку.

— Что такое? — спросил его Чарли. — Тебе не нравится даже вид этого?

— Нет, это чересчур жирная еда, — ответил Филип.

— Ты, наверное, опять хочешь французских гренок?

— Нет, я вообще ничего не хочу есть.

— Но тебе нужно съесть хоть что-нибудь, — сказала Линн. Она начала волноваться, убрала его тарелку и вместо нее поставила другую, на которую положила картофель и бобы, сверху — кусочек масла. — Ну что, теперь как?

Филип взял в руки нож и вилку. Он посмотрел, как Чарли ел бекон и как тот втянул полоску желтоватого жира в рот. Потом он перевел взгляд на свою тарелку, где масло медленно расплавлялось и стекало по горячим овощам. Он поел картофель и не стал есть бобы.

— Надеюсь, он не всегда так будет капризничать с едой.

— Бедняга скучает по дому. Как только привыкнет, он начнет есть лучше.

Филип сделал вид, что их не слышит. Подали пудинг. Это был яблочный пирог. Он управился с двумя порциями с сахаром и со сливками.

— Ну, он хотя бы любит сладкое.

Когда ланч закончился, Филип попросил у них конверты и бумагу. Ему хотелось написать письмо домой. Он забился в укромный уголочек с блокнотом на коленях.

«Я нахожусь в странном месте, которое называется фермой. У них нет ни ванной комнаты, ни пристойного туалета. Вместо последнего только место на задворках, где воняет. Мыться я должен при кухне. Их зовут мистер и миссис Траскотт. Она сказала, что я могу называть ее тетушка Линн. Я надеюсь, что у тебя все в порядке. Бомбят ли вас еще? Когда захотите приехать, то привезите мои книжки — «Тысяча и одна ночь» и «Робин Гуд» и вообще все мои книжки, здесь мне нечего читать. Они передают вам привет».

Чарли взял его с собой на прогулку. Во время прогулки они отправили письмо. Хотя было воскресенье, на ферме Пигготтс люди работали в полях, убирая последний урожай. Чарли хотелось как-то заинтересовать мальчика, и они остановились у ограды, чтобы понаблюдать за работой.

— Они сейчас убирают ячмень. Им нужно поспешить с уборкой. Теперь все работают по воскресеньям, потому что идет война. Ты видишь это поле позади дома? Там у них стоят трактора, и они уже начали распахивать поле после сбора урожая.

Филип не слышал его. Его уши уловили шум поезда, а его глаза рассмотрели, как, выпуская клубы дыма, шел поезд по извилистой долине.

— Он идет в Лондон?

— Нет, в Чантерсфилд. Это только окружная железная дорога. Поезда в Лондон отправляются не отсюда.

Чарли перенес его через ограду, отделявшую поля, и они отправились обратно на ферму Стент. Сверху послышался гул самолета, и они подняли вверх головы, чтобы взглянуть на него.

— Это один из наших, — сказал Филип.

Его поднятое к небу лицо было пустым и холодным. Чарли почувствовал, что рядом с ним стоит мальчик из другого мира, и он никогда не сможет достучаться до его сердца.

— Пошли, Филип, у меня есть одна идея. — Он протянул руку и крепко сжал хрупкую руку мальчика.

— Мы с тобой сейчас пойдем в Слипфилдс. Я хочу познакомить тебя с моей знакомой, — сказал Чарли.

В сельской школе в Скемптоне, которую посещали восемь-десять учеников, после приезда эвакуированных детей было сто двадцать. Столов для всех не хватало, и некоторые дети сидели на обычных скамьях. Филип сидел на самом конце скамьи, и его оттуда постоянно вытесняли. Тогда он сел на пол, подальше от детей, и начал читать «Приключения Тома Сойера». Никто не обратил внимания, чем он занимается.

— Я не ходил в школу, когда жил дома.

— Этого не может быть, — заметила учительница.

— Это — правда. Мою школу разбомбили.

И на спортивной площадке он продолжал читать книгу. Местная девочка подошла к нему и захлопнула книгу, прищемив ему пальцы страницами.

— Почему бы вам, лондонцам, не отправиться домой?

— Отстань от меня, или я тебя ударю, — сказал ей Филип.

Иногда после школы Филип бродил вдоль реки с тремя другими эвакуированными мальчиками с фермы Флег Марш. Они шарили по кустам и в камышах и швыряли камешки в реку и разгоняли уток. Как-то раз они спустились к железнодорожной линии и положили монетки на рельсы, чтобы поезд проехал по ним. Когда Филип вернулся на ферму, он показал плоскую, гладкую монетку Линн.

— Ты не должен ходить по железнодорожному пути, — сказала она ему. — Это наказуемо и очень опасно Она с беспокойством посмотрела на него. — Обещай мне, что ты больше не станешь этого делать.

— Да ладно, — сказал Филип и пожал плечами.

Филип больше не таскал с собой повсюду свой противогаз. Этого здесь не делал никто, даже в школе. На этот район ни разу не было налетов.

— Что здесь за люди, — как-то заявил он Линн. — Вы даже не знаете, что на свете идет война.

— Уж я-то знаю, мой сын сражается на фронте.

— Но вы не знаете, что такое воздушный налет.

— Нет так давно на Фрохем упало несколько бомб, — заметила Линн.

— Несколько бомб! Да, я слышал об этом! — Филип презрительно фыркнул. — Одна из них упала в поле, — сказал он.

Он прислонился к скамейке в сыроварне, наблюдая, как Линн взвешивала масло и формовала его в полуфунтовые куски.

— У нас дома выбило все стекла. По всем комнатам было разбросано разбитое стекло, и на моей постели валялись куски штукатурки. Вы бы видели улицы неподалеку от нашего дома! Вместо некоторых домов остались только груды камней, и люди были погребены под ними. Иногда людей разрывало в клочья!

— Это ужасно, — сказала Линн. Она часто не знала, как ей нужно отвечать этому мальчику, который, как ей казалось, оживлялся лишь тогда, когда говорил об этих ужасных вещах. — Ты должен быть рад, что теперь ты далеко оттуда.

— Сам я не боюсь бомб. — Я — фаталист, как и мой отец.

— В самом деле?

— Да, да. Это так.

Он повернулся и начал ходить по сыроварне, заглядывая в ведра и бидоны с молоком. Он наклонился над бидоном и подул на молоко, и сверху появились маленькие волны на поверхности жирного молока.

— Куда пошел дядя Чарли? — спросил он Линн. — Он, наверное, опять отправился в Слипфилдс?

— Пожалуйста, не дуй на молоко, — сказала ему Линн. — Я тебе уже говорила, что это негигиенично.

Когда дядя Чарли был дома, он всегда находил что-нибудь, чтобы занять Филипа делом, например, разливать керосин в лампы.

— Крепче держи эту разливалку передо мной, а я залью керосин в лампы.

— Почему ты говоришь «разливалка»? Дома мы это всегда называли воронкой.

На ферме Стент говорили много необычных слов.

Когда слегка моросил дождик, Чарли всегда говорил, что это «утиный морозец». Когда он хотел есть, то говорил, что «помирает с голодухи». Как-то он позвал Филипа, чтобы тот посмотрел «мордастика-пушистика». Филип решил, что сейчас увидит кота, но это оказался теленок.

— Вы так странно здесь говорите, — заметил Филип. Иногда он передразнивал Чарли.

— Низина! — сказал Филип. — Что это такое? Я не понимаю, что вы хотите сказать.

— Значит, ты считаешь, что говоришь правильно, а мы все разговариваем неправильно, так? — спросил его Чарли, слегка улыбаясь.

Филип помогал разыскивать маленькие кусочки битой посуды, которые могли валяться в саду и в поле Он дробил их на камне молотком, пока они не превращались в круглый песок, его давали курам, которые неслись со всех ног, чтобы поклевать его.

— Зачем нужно давать клевать курам этот песок?

— Это помогает им лучше переваривать их пищу, и потом у яиц будут крепкие скорлупки.

— Почему это?

— Ну-ка сам подумай.

— Я не верю, что это как-то повлияет.

— Мне кажется, что ты — неверующий еврей.

— Нет, неправда!

— А кто же ты такой?

— Я — нееврей! — сказал Филип.

Некоторые из кур стали нестись на стороне.

Чарли поручил ему отыскать места, где они откладывали яйца. Филип пробирался вдоль живой изгороди, всматриваясь в заросли. Один раз он нашел одиннадцать яиц и принес их домой в своей кепке.

— Молодец! У тебя зоркий глаз, — похвалил его Чарли и дал ему три пенса. — Купи себе что-нибудь из сладостей, — сказал он ему.

Филип ловко отыскивал яйца и часто получал от Чарли несколько монеток за это. Но Линн это не нравилось.

— Его родителям не понравится, что мы его балуем.

Филип копил деньги, чтобы купить воздушный змей. Он видел его в сельской лавочке. Он был синий с желтым и стоил три шиллинга и шесть пенсов.

Один раз, когда Линн в пятницу разбирала деньги в своей шкатулке с деньгами, Филип заглянул туда.

— Господи, сколько же тут денег, — сказал он.

— Не трогай, пожалуйста, — заявила ему Линн.

Филип смотрел, как она вытащила оттуда немного денег и протянула их Чарли.

— Зачем она дает тебе деньги?

— Это моя зарплата, — сказал ему Чарли. — Я получаю ее за то, что работаю на ферме. — Он положил деньги в бумажник. — Твоя тетушка Линн — мой босс, понимаешь. Ферма принадлежит ей целиком, до последнего гвоздя, и поэтому мне приходится мириться с тем, как она командует мною. — Чарли скривил ему рожицу и подморгнул. — Мне приходится ходить перед ней на задних лапках, иначе она меня уволит.

Линн закрыла крышку шкатулки и повернула ключ.

— Мне не нравятся такие разговоры. Что мальчик станет думать о нас?

— Его мыслей, вероятно, хватит на грошовую книгу, — ответил ей Чарли.

У Чарли было полно дел, так как ему приходилось вести хозяйство сразу на двух фермах. У него также было два ночных дежурства в неделю в ополчении. Иногда, когда Линн утром входила в кухню, она видела, как он спит в кресле у печи.

— Почему ты не лег в постель?

— Мне осталось спать всего час, так что не стоило даже раздеваться!

Сразу после завтрака он отправлялся в Слипфилдс.

— Я удивляюсь, что ты еще заходишь иногда домой!

Она часто говорила такие вещи в последнее время. Чарли уже привык к ним. Однажды он вернулся с дежурства в ополчении и показал ей порванный рукав куртки, которая зацепилась за забор.

— Почини мне рукав, пожалуйста, — попросил он.

— Почему ты не попросишь об этом миссис Шоу?

Чарли повесил куртку на крючок и вышел, не сказав ей ни слова. Позже он сам зашил дырку.

По предписанию Военного сельскохозяйственного отдела Чарли сеял пшеницу в Слипфилдсе. Они прислали ему старенький трактор, и он хрипел и грохотал в поле Хелен Шоу стояла на сеялке и смотрела, чтобы семена не кончались и сеялись равномерно.

— Они, наверно, достали этот трактор прямо из музея, — сказал Чарли, пытаясь перекричать шум. — Он является прародителем всех современных тракторов. Я могу биться об заклад, что нас слышно в самом Минглетоне!

— Ничего, зато он делает работу.

— Как дела с семенами?

— Они уже заканчиваются.

Чарли подъехал к телеге, где были сложены мешки с семенами. Когда он затормозил, то трактор задергался и Хелен упала вперед прямо на барабан сеялки и ударилась лицом о крышку сеялки. Чарли заглушил мотор и спрыгнул на землю. Он сильно волновался и поскорее побежал к Хелен. Чарли видел, как из двух ссадин на лице течет кровь. Одна из них была на лбу, и у нее была рассечена губа. Костяшки пальцев тоже были покрыты ссадинами, и кожа слезала с них кусками. Чарли взял ее за руки. Ему стало страшно при виде ее израненных рук. По рукам также текла кровь.

— Нам лучше пойти в дом, чтобы я мог обмыть ваши раны.

— Нет, нет, все нормально. Ничего страшного, — сказала Хелен. Она посмотрела на свои руки в руках Чарли. Потом она осторожно убрала их и засунула в карманы передника в поисках носового платка. — Сколько же всего в моих карманах! — Хелен посмотрела на Чарли и засмеялась. — Господи, куда же задевался этот платок?!

Наконец она нашла его — это был кусок старой тряпки. Она начала промокать им кровь на лбу и с пораненных губ. На лбу кровь уже начала наплывать ей на глаза.

— Давайте, я помогу вам, — предложил Чарли.

— Ничего, я могу с этим справиться сама. Не беспокойтесь, — сказала она. — Она снова засмеялась и показала ему кровь на платке. — Все по заслугам. От меня нет никакой помощи, только кровавый пот и слезы!

— Это я во всем виноват. Я так резко затормозил. Я перепутал рычаги управления.

— Вы сильно устали, вот почему все произошло.

Хелен посмотрела ему прямо в глаза.

— Вы дежурите в ополчении по ночам и работаете весь день. Вам следует пойти домой и выспаться.

— Ну и кто из нас напрасно волнуется? — спросил Чарли.

— Тогда давайте работать.

— С вами все в порядке?

— Да, все нормально.

Они пересыпали семена из мешков в барабан сеялки и снова продолжили работу, с шумом и грохотом ползая по полю. И за ними летала стая нахальных сорок и грачей. День был сырой, солнце едва проглядывало. Над лесом скопился белый туман.

Филип спрятался за живой изгородью и наблюдал, как трактор двигался взад и вперед по полю. В воздухе пахло керосином и выхлопными газами. Время от времени он слышал, как Чарли что-то кричал миссис Хелен Шоу, и слышал, как она смеялась ему в ответ. Он не мог разобрать, о чем они разговаривали. Они были слишком далеко от него.

Филип двигался вдоль изгороди, всматриваясь сквозь спутанные ветви. Неожиданно резко взлетел фазан и полетел по направлению к лесу. На лету он издавал громкие и гортанные звуки. Филип испугался и побежал прочь, зажав уши ладонями. Он ненавидел крики фазанов, у него из-за них начинала болеть голова. Он бежал всю дорогу до самой фермы Стент.

— Где ты был? — спросила его Линн.

— Так, просто играл.

— Надеюсь, ты не ходил к железной дороге?

— Нет, я был в Слипфилдсе.

Линн достала из печки две тарелки колбасы с пюре и поставила их на стол. Они с Филипом сели есть. Теперь они не ждали Чарли, потому что Линн не знала, когда его ждать домой.

— Для чего ты ходил в Слипфилдс?

— Просто так.

— Ты видел там дядю Чарли?

— Да, но я с ним не разговаривал.

— Почему?

— Он был занят, вот почему.

Линн взяла чайник и налила чай. Она поставила перед мальчиком его чашку.

— Что делал дядя Чарли? — спросила она.

— Он вел трактор, — ответил Филип.

— Ты видел миссис Шоу?

— Да, она стояла на сеялке.

Филип с помощью вилки и ножа играл с картофельным пюре, он его разглаживал и потом сделал из него белую горку. Филипу казалось, что он построил иглу, как у эскимосов. Но он постоянно посматривал на Линн. Не прямым взглядом, а искоса. Линн вдруг стало неприятно его лицо и то, как хитро и робко он улыбался. Внезапно она почувствовала, что он ее раздражает.

— Почему ты играешь со своей едой? Разве ты не можешь просто сесть за стол и поесть?

— Не нужно вымещать на мне свою злость, — пробормотал мальчик, как будто говоря сам с собой. — Если она вам неприятна, я здесь ни при чем.

— Что ты сказал?

— Ничего.

— Если ты говорил о миссис Шоу, то я даже никогда с ней не разговаривала.

— Все равно, она вам не нравится. —

— Заканчивай свой обед, — сказала ему Линн.

Когда Филип купил себе воздушный змей, погода изменилась, и стало очень сыро.

— Ты не можешь запускать змея во время дождя, — сказал ему Чарли.

— Нет, могу, — начал спорить Филип.

Змей намок и поник, его цветные планки, ткань и бумага были измазаны грязью. Филип промыл его под насосом и внес внутрь, чтобы высушить у огня. Потом он пошел играть в сарай, где Чарли повесил для него качели.

Когда змей высох, он сильно наклонился к огню и кусочки загоревшегося дерева и ткани упали у печки и прожгли дырки в коврике. Линн была наверху, застилала постели. Она почувствовала запах гари и побежала вниз. Она быстро затоптала тлеющий коврик и потом схватила то, что осталось от недогоревшего змея и все засунула в топку печи. В этот момент вернулся Филип. Когда он увидел, какая судьба постигла его змея, он завопил от ярости:

— Проклятая корова! Ты сожгла моего змея.

— Не смей со мной так разговаривать! Ты только посмотри, что ты здесь натворил! — крикнула Линн. — Ты постоянно занимаешься глупыми и опасными вещами! Ты мог сжечь весь дом!

— Так и нужно было сделать! — продолжал кричать Филип. — Хорошо бы сгорел твой проклятый дом!

Он повернулся и вылетел из дома и не возвращался до самой темноты. К тому времени Чарли уже был дома, и он сурово сказал мальчику.

— Почему ты обзывал тетю?

— Она сама виновата! Она сожгла моего змея!

— Ты его сам сжег, парень! Не надо было оставлять его так близко к огню.

Чарли стоял у печи. Он показал Филипу на дырки с черными обгоревшими краями в коврике.

— Ты только посмотри, что ты здесь натворил. Что было бы, если бы тетушка Линн не подоспела вовремя?

Филип отвернулся от Линн и подошел посмотреть на прожженные дырки. Он коснулся одной из них ногой, и ее обгоревший край рассыпался под его ботинком в черную пыль.

— Ну? — все еще строго спросил его Чарли. — Что ты на это скажешь?

— Я могу купить вам новый коврик.

— И где ты возьмешь на это деньги?

— Я напишу домой и попрошу у них денег.

— Ты ведешь себя, как маленький дурачок, — сказала Линн, — и никто не требует от тебя нового коврика.

— Твоя тетушка ждет, чтобы ты извинился перед ней, — сказал Чарли.

Филипу стало неприятно. Он быстро взглянул в лицо Линн и потом снова уставился на коврик.

— Простите, — пробормотал он и крепко сжал губы.

— Да, натворил ты бед, нечего сказать! — заметил Чарли. — Ты не слушал меня, когда я тебе сказал, что воздушных змеев не запускают во время дождя. Тогда ничего бы не случилось, ты хоть это понимаешь?

Чарли протянул руку и взъерошил Филипу волосы.

— Ну ладно, теперь уже все в прошлом. Ты извинился, вот и хорошо.

— Садись за стол, Филип, — сказала Линн. — Твой чай уже давно ждет тебя.

Позже вечером, когда мальчик уже был в постели, Чарли разговаривал о нем с Линн.

— Вся беда в том, что он постоянно один. В школе он не завел себе друзей, и мы живем вдалеке от остальных ферм. Если бы у нас жил еще один эвакуированный ребенок…

— Спасибо, мне хватает этого одного. У меня и без него достаточно дел.

Линн писала письмо Роберту, а Чарли заполнял официальные формы.

— Мне кажется неправильным, что нам навязали этого ребенка, когда на ферме столько разных дел.

— У всех остальных точно такое же положение!

— Как насчет твоей приятельницы миссис Шоу? У нее никто не живет. Как ты думаешь, почему?

— Не знаю, — сказал Чарли. — Миссис Ропер приходила к ней и ничего… Мне кажется, что это потому, что она живет совсем одна.

Он посмотрел на бланк и нахмурился.

— Мне это кажется неправильным. Было бы неплохо, если бы у нее жил какой-нибудь ребенок. Мне кажется, что она была бы неплохой приемной матерью.

— Ты мне рассказывал о миссис Шоу, что она не может присмотреть за своим хозяйством и за собой, не то что присматривать за ребенком.

— Я так говорил раньше, теперь я переменил мое мнение. Она справляется со всем вполне прилично.

— Ну да, с твоей помощью!

Чарли смотрел Линн в лицо и пытался прочитать ее мысли.

— Я понимаю, что тебе не нравится, что я туда хожу, но теперь уже ничего не поделаешь.

— Господи, какое это имеет значение, что мне нравится, а что — нет. Уже давно ты делаешь все, что хочешь.

— Ради Бога, Линн! — сказал Чарли.

— Ты, наверное, считаешь, что это не мое дело, если ты работаешь на износ, да?

— Все осенние работы уже сделаны. Теперь до весны будет полегче.

Чарли не сводил с Линн взгляда, пока она писала. Он знал, что она пишет Роберту, и сказал ей:

— Ты ему написала, что Дейв принесла нам двух телят? Ты можешь ему написать, что это ее вклад в дело победы в войне! Роб всегда любил Дейзи, и ему будет приятно услышать, что Дейзи тоже очень старается.

— Я уже давно все это написала моему сыну, — ответила ему Линн.

Она писала Роберту каждую неделю, на многих страницах, описывая ему все новости на ферме, но от него не было писем уже целых два месяца. И у нее не переставая болели сердце и душа.

— Я даже не знаю, жив ли он! — каждый раз приговаривала она, отправляя письмо. — Господи, с ним могло случиться все что угодно!

Затем в начале декабря в один день пришло сразу три письма, правда, они были очень короткими, всего по страничке, но Линн как бы ощутила присутствие сына. Она видела его в этой комнате и слышала его голос, который читал ей эти небрежно написанные карандашом страницы.

«У нас здесь стало повеселее, и очень приятно, что ты можешь сделать что-то полезное и важное», — писал им Роберт в последнем письме.

«Я не могу вам больше ничего написать, но вы вскоре все сами узнаете. И надеюсь, что это будут приятные новости. Когда вы их услышите, вспоминайте обо мне!»

Ниже Роберт приписал:

«Вы помните козла, который был у нас? Вы помните, как называл его Чарли? Там, где я сейчас, он почувствовал бы себя дома».

Роберт подчеркнул последнее предложение.

— Козел? Что он хотел этим сказать? — спросила Линн.

Чарли снова перечитал приписку.

— Я как-то называл этого старого козла Моисеем.

По лицу Чарли расползлась улыбка, и он весело посмотрел на Линн.

— Мне кажется, что он сейчас находится в Египте. Наш Роб сейчас в Египте, и он намекнул нам об этом.

И вскоре распространились новости о британском наступлении в Северной Африке. Чарли достал атлас и показал Линн Египет на карте. Он крестиком отметил Сиди-Баррани на побережье.

— Именно здесь заварилась каша, и наш Роберт находится здесь! Он написал, что «делает что-то важное!». Он абсолютно прав! Они показали там итальяшкам, почем фунт лиха. Мне также кажется, что они их вскоре погонят оттуда!

Затем пришло еще одно письмо, и оно было еще короче прежних.

«Все прекрасно, и у меня все в порядке. Но сейчас нам предстоит много работы, так что не волнуйтесь, если от меня некоторое время не будут приходить письма. Большой привет от козла… Счастливого Рождества! Пока-а-а!».

Чувства Линн разрывались между гордостью за сына и страхом за него.

— Счастливого Рождества! — повторила она с дрожью в голосе. — Бедный мальчик, какое будет Рождество у него?

Филип вошел в кухню и увидел письмо у нее в руках.

— А мне не было письма?

— Сегодня нет, — сказал Чарли. — Ты же получил письмо на прошлой неделе.

— Да, но я уже написал им ответ.

— Подожди, они тебе еще напишут.

Филип помогал Чарли собирать яйца.

— Почему плачет тетушка Линн?

— Разве она плачет?

— Вы же сами видели это.

— Понимаешь, она получила письмо от нашего Роба. Он сейчас воюет, и она волнуется за него.

— Дело не в этом.

— А в чем?

— У нее сейчас трудный период в ее жизни, — сказал Филип.

Он написал матери, попросив разрешения провести Рождество дома.

«Вы так и не приехали навестить меня. Почему вы не приехали? Мне уже здесь надоело. Я хочу приехать домой и провести Рождество вместе с вами. Пришлите мне деньги, и я приеду на поезде».

Но мать написала ему, что он должен оставаться на ферме.

«У нас до сих пор продолжаются воздушные налеты. Там, где ты живешь, тебе безопаснее оставаться. Мистер и миссис Траскотт очень добры, так что будь хорошим мальчиком и помогай им по возможности. Я скоро пришлю тебе к Рождеству подарок».

Филип бросил письмо в печку, и Линн, наблюдавшая, как он его читал, увидела помрачневшее лицо мальчика. Он сильно разворошил пепел в печке.

— Может, после Рождества, в Новом году твоя мама приедет сюда и побудет у нас, — сказала Линн. — Напиши ей, что мы ее приглашаем.

— Нет, она не приедет. Я знаю, что она не приедет. Она не хочет оставлять моего отца.

Когда письмо сгорело в печи, он положил кочергу и подошел к столу, где Линн раскатывала тесто.

— Ей бы здесь не понравилось.

— Вот как? Почему же?

— Ну-у-у, — Филип пожал плечами, — у вас нет нормальной уборной и ванной. Ей это не нравится. Она закатывала бы истерики.

Он подошел к окну и выглянул наружу, вытирая вспотевшее стекло.

— Моя мать не выносит подобных неудобств. Она не смогла бы оставаться здесь больше пяти минут.

— Тогда ты прав, и ей лучше не приезжать сюда.

Линн взяла кусок теста и начала его энергично раскатывать, время от времени посыпая мукой.

— Значит, ты все время пишешь ей об этом? Обо всем, что плохо на нашей ферме?

Филип смотрел на дождь за окном, сделав вид, что не слышит. Вдруг он отвернулся от окна и начал что-то бормотать себе под нос, а потом стал подниматься к себе в спальню. Его постоянно недовольный и насупленный вид раздражал ее время от времени. Она иногда испытывала желание приласкать мальчика, и часто его холодный неприязненный взгляд вызывал у нее желание дать ему как следует по шее. Чарли мог легко болтать с ним, но ее попытки сойтись с Филипом поближе, кажется, только вызывали у него презрение.

Филип был в спальне и смотрел на книги, стоявшие на комоде. Они его совершенно не интересовали. Названия книг вызывали у него презрительную улыбку, он презирал и того, кто их написал, и того, кто их читал. Он был уверен, что их содержание скучное и сухое. «Элементарная физика», «Метеорология для начинающих», «Жизнь великих астрономов». Филип взял в руки последнюю книгу, она была старой и потрепанной. Он начал равнодушно перелистывать страницы.

Он отнес книгу к подоконнику и достал коробку цветных карандашей. На незаполненной странице в конце главы он нарисовал лиловый дирижабль, а вокруг него изобразил взрывающиеся бомбы. В книге было несколько иллюстраций, и все они были черно-белые. Он раскрасил звезды на диагрессе, изображавшей Большую Медведицу, потом подрисовал синие усы Кеплеру и прочитал подпись под рисунком: «Кеплер был одним из великих астрономов своего времени и многое открыл нам в понимании движения планет».

— Ну и что? Наплевать на это! — сказал он с презрением.

Перед Рождеством похолодало и выпал снег. Чарли взял лошадь и телегу и поехал в лес за фермой. Филип поехал вместе с ним и помогал собирать сухие сучья, валявшиеся кругом. Чарли распиливал их на короткие поленья, а Филип складывал их потом в телегу. Они проезжали через Слипфилдс, и миссис Шоу встретила их во дворе.

— Я привез вам дрова, как обещал.

— Да, я вижу. Вы очень добры. — Она протянула руку и помогла мальчику сойти на землю. — И вы привезли ко мне Филипа.

Пока Чарли сбрасывал сучья на землю, миссис Шоу и Филип бегали туда и обратно, складывая их как можно дальше от входа в сарай. Они смеялись и, задыхаясь, пытались перегнать друг друга, иногда спотыкались о мокрые скользкие поленья и старались поднимать сразу два или три, иногда одновременно хватали одно и то же полено и потом вдвоем несли его к дверям сарая. Чарли спрыгнул с телеги и присоединился к их веселью, и поленья стали скакать в сарай все быстрее и быстрее — шлеп-шлеп, шлеп-шлеп, пока они не были все сложены в сарае.

— Ну, я и запыхался! — сказал Филип. Он прижал руку к своему боку. — Господи! — воскликнул он. — У меня даже в боку закололо.

У него покраснело лицо, и шапка лихо сдвинулась на один бок. Он посмотрел на сияющее лицо Хелен и увидел, что у нее был замазан грязью нос.

— Эй, вы только посмотрите! Вы вся грязная! — сказал он.

— Где?

— На носу, — сказал он Хелен.

— Так лучше? — Она потерла нос.

— Нет, вы все размазали! — Филип звонко захохотал. — Ой, у меня опять закололо в боку, — смеялся мальчик.

Хелен сняла его шапку, нежно поправила волосы, а потом снова надела ему на голову шапку.

— Заходите в дом, я угощу вас горячим какао.

Чарли и Филип вошли в кухню, и она угостила их какао в коричневых кружках и предложила имбирное печенье. Филип взял печенье и макнул его в какао, пока печенье не стало мягким. Чарли курил сигарету и смотрел, как Хелен суетилась в кухне.

— Скоро настанет Рождество.

— Да, уже через три дня.

— Я подумал, — сказал Чарли. — Может, вы придете к нам на Рождество?

— Спасибо, нет. — Хелен покачала головой. — Мне кажется, что мне не следует делать это.

— Мне неприятно думать о том, что вы здесь будете совсем одна.

— Ничего страшного. Я уже привыкла к одиночеству.

— Да, но это же праздник Рождества Христова, — заметил Чарли. — Вам будет не по себе одной.

— У меня есть приемник, — сказала Хелен. — И благодаря вам у меня будет яркий огонь.

— Вам пригодятся дрова, если верить прогнозу погоды. Они сказали, что впереди у нас сильные морозы.

— Не беспокойтесь обо мне. Все в порядке.

— Я понимаю, что не смогу вас убедить прийти к нам.

Чарли допил какао и поставил кружку на стол.

— Нам с Филипом пора идти. Бедняга Сматч наверно замерз.

Хелен проводила их до дверей. Филип пробежал по двору и залез на телегу. Он сел на сиденье возчика и взял в руки вожжи.

— Я видела вашу жену на прошлой неделе, — сказала Хелен тихим голосом. — Мы ехали в одном автобусе.

— Она поговорила с вами? — спросил Чарли.

— Нет, просто кивнула головой, — ответила Хелен. Она пристально посмотрела на него.

— Мне кажется, что ей не нравится, что вы ходите сюда.

— Какая чушь! — воскликнул Чарли. — Она сама предложила, что бы я ходил к вам и помогал, чем могу.

— С тех пор она могла изменить свое мнение. Мне кажется, что будет лучше, если вы перестанете ходить сюда.

— Если я перестану сюда ходить, она все равно будет недовольна! Ей сейчас ничем не угодишь!

Он просто выпалил эти слова, но потом ему стало неудобно.

— Не слушайте вы меня! — добавил Чарли.

— Тогда я права, что ей все это очень не нравится!

— Да нет, дело не в вас. Ее все раздражает. Что бы я ни делал, все плохо. Это возникло не сейчас, а много лет назад, еще до того, как вы приехали сюда.

— Все действительно так плохо?

— Иногда все именно так, — сказал Чарли. — Иногда я чувствую… Даже не знаю, как сказать…

Он смотрел вдаль, на Филипа в телеге.

— Наверное, я несправедлив к ней. Понимаете, ее сын на фронте, и она постоянно переживает из-за него. Потом проблемы с Филипом. Иногда он так ее злит…

— Чарли, посмотрите на меня.

Он посмотрел на Хелен: это лицо ничего не выражало.

— Что такое? Я смотрю на вас, — сказал он.

— Я хочу, чтобы вы смотрели мне прямо в глаза и сказали, может, это все из-за меня?

— Вот что я вам скажу…

— Что? — спросила Хелен.

— У вас грязное лицо!

Чарли пошел по двору и залез на телегу. Хелен стала открывать им ворота. Чарли поднял руку, проезжая мимо нее, а Филип помахал шапкой.

— Спасибо за какао, миссис Шоу!

После завтрака в канун Рождества Чарли и Филип отправились в город. Автофургон сломался, и Чарли хотел купить кое-какие запасные детали. Пока он ходил в гараж, Филип отправился за покупками. Для Линн он купил желтую метелку для смахивания пыли. Чарли он решил подарить пакетик бритв и носовой платок для миссис Шоу. Для себя он купил бумажные яркие цепи и три маленькие сосновые шишки, выкрашенные золотой краской.

Они возвращались обратно через поля, но когда они приблизились к деревне Скемптон, Чарли повернул к железной дороге. Он посмотрел вдоль путей, приподнял Филипа над заграждением и быстро перепрыгнул через забор вслед за ним.

— Мы сократим дорогу, пройдя вдоль путей.

— Нам за это не попадет?

— Если нас никто не увидит, то все в порядке.

— Тетушка Линн не разрешает мне ходить к железной дороге.

— Она абсолютно права.

Чарли глянул на часы.

— Поезда не будет до двенадцати часов. У нас в запасе примерно минут тридцать, а мы весь путь пройдем за десять минут.

Он взвалил на плечи мешок с запчастями, и они спустились вниз по крутому откосу на узкие пути. Внизу было довольно тепло, а снег лежал отдельными островками.

— А что будет, если пойдет поезд?

— Он не пойдет, сейчас еще рано, — ответил Чарли.

— А вдруг пойдет? — продолжал настаивать Филип.

— Ну и что? — сказал Чарли. — Ты услышишь издалека.

Они продолжали шагать, и он добавил:

— Тебе нечего бояться. Если ты сойдешь с путей, тебе ничего не грозит.

— А я ничего не боюсь, — ответил Филип.

Чтобы показать, что он ничего не боится, Филип зашагал по шпалам между блестящими рельсами. Ему нравился стук башмаков по шпалам. Ему приходилось делать широкие шаги, чтобы дотягиваться до следующих шпал. Потом Филип остановился и посмотрел вперед и назад вдоль пути.

— В какую сторону нужно ехать в Лондон?

— Я тебе уже говорил, — ответил Чарли. — Здесь не ходят поезда до Лондона. Здесь кольцевая железнодорожная линия.

Филип нахмурился, он не мог понять этого.

— Нам нужно ехать в Минглетон, чтобы сесть на поезд в Лондон, — объяснил Чарли. — Ты разве не помнишь, когда вы сюда приехали, то приехали в Минглетон.

— Значит, в Лондон можно ехать оттуда, — сказал Филип.

Он посмотрел назад, откуда они шли, где узкая колея становилась совсем незаметной.

— Сколько миль из Минглетона до Лондона?

— Примерно сто пятнадцать миль.

Чарли посмотрел на грустное лицо мальчика.

— Ты собираешься идти туда пешком, а?

— Нет, это слишком далеко, — ответил Филип.

— Тогда пошли домой, — сказал Чарли.

Когда они подошли к Скемптон Холту, им пришлось идти по склону, скрываясь за деревьями, чтобы их не заметили дежурные на платформе. Они даже пригнулись, как краснокожие индейцы, осторожно пробираясь мимо платформы, потом снова пошли вдоль рельсов.

Во многих местах среди гранитных осколков, заполнявших пространство между шпалами, валялись разбитые ракушки. Они были желтого и коричневого цвета с черными спиралями. Филип остановился, пытаясь получше разглядеть их, и увидел, что это были кусочки домиков улиток.

— Почему их здесь так много?

— Это работа дроздов, — ответил Чарли. — Они приносят улиток на линию и бросают их на гранитные камни, потом из разбитого домика они поедают улиток, а ракушки остаются.

— А что будет, если пойдет поезд?

— Ну, они достаточно умные и взлетают, когда идет поезд.

Но они прошли еще сотню ярдов и увидели мертвого дрозда, лежавшего прямо между рельсами. Чарли перевернул его носком ботинка.

— Этот поднялся в воздух слишком поздно, — сказал он.

Филип нагнулся и поднял мертвую птицу. Он никак не мог поверить, что дрозд мертв, настолько теплым было его тело в руках Филипа. На грудке были яркие перышки. Но он все равно мертв, его головка болталась на сломанной шее и вместо глаз были два сгустка крови.

— Бедная птичка, — сказал Филип. — Он прижал птицу с лицу, касаясь мягких перьев губами. Он почувствовал дыхание смерти, и у него закололо в груди. — Бедная птичка, — снова повторил он. Он погладил ее хорошенькую грудку в пестрых перышках. Филип гладил ее осторожно, кончиками пальцев.

Ему не хотелось, чтобы мертвый дрозд лежал на путях. Следующий проходящий поезд мог разбросать по сторонам его тело. Филип положил птицу на склоне в густую траву под куст терновника и завалил ее сухими листьями.

— Пойдем, Филип, — позвал Чарли. — Если мы не поторопимся, то опоздаем к обеду.

Они прошли еще примерно полмили — Чарли шагал впереди, потом поднялись вверх по откосу, перебрались через забор у моста и вышли на Реттер Лейн. Они уже дошли до фермы, когда проследовал двенадцатичасовой поезд. Он шел внизу в долине точно по расписанию. Чарли повернулся и посмотрел в ту сторону.

— Ты его видишь? Что я тебе говорил? Ты его можешь слышать за милю, правда? — сказал он.

Они постояли и посмотрели, как движется поезд. Над ним поднимались клубы дыма. Филип подумал о бедной птице, которая замешкалась и теперь лежала под кустом терновника, присыпанная сухой листвой, на откосе среди высокой травы.

Вскоре после Рождества повсюду распространились новости об ужасном налете на Лондонское Сити и его доки самолетов с зажигательными бомбами.

— Я надеюсь, что с родителями Филипа ничего не случилось, — сказал Чарли. — Они, конечно, не были в районе доков, но им все равно пришлось туго.

Ему стало гораздо легче, когда Филип получил письмо от матери сразу после Нового года.

— Как дела дома? — спросил он мальчика.

— У них лопнули трубы и пришлось приглашать сантехника.

— Видимо, у них такая же плохая погода, как и у нас.

— Да, мама пишет, что очень холодно. Опять вылетели все стекла, и она пишет, что ветер гуляет по дому.

— Их до сих пор бомбят?

— Конечно, — сказал Филип.

Мать в своей рождественской посылке прислала Филипу коричневый вязаный толстый шлем, пару перчаток и толстый шерстяной шарф, Как только похолодало, Филип все время надевал эти теплые вещи.

— Она как чувствовала, что будет так холодно, — заметил Чарли, — прислав теплые вещи.

— Но она не прислала никаких книг, — заметил Филип.

— От книг тебе не станет теплее, — заметила Линн.

— Скажите мне что-то, чего я не знаю!

— Тихо, тихо! — нахмурился Чарли. — Не следует грубить тетушке Линн.

А позднее он сказал мальчику:

— А как насчет книг наверху? Книг нашего Роба? Может, тебе стоит почитать их?

— Нет, они такие скучные, — ответил Филип.

— Будет неплохо, — заметила Линн, — если этот молодой человек снова пойдет в школу.

— Если только он сможет до нее добраться, — заметил Чарли. — Судя по всему, мы скоро будем отрезаны от всего мира.

Часто по утрам, когда Чарли ходил кормить скот, ему приходилось прокапывать сквозь снег дорожку. Снег заносило ветром во двор, и он лежал высокими кучами, загораживая двери в сарай и коровник. Свинарник был завален снегом по самую крышу, и то же самое случилось с курятниками, стоявшими в поле. Теперь Чарли ходил по ферме всегда с лопатой, он прорывал в снегу дорожки и разбивал лед в поилках.

Несколько дней ферма была отрезана от внешнего мира.

Булочник не мог вывезти свой хлеб на дорогу, и Линн выпекала хлеб сама. Чарли запряг лошадей в снежный плуг, сделанный из грубых досок, немного расчистил путь до Реттер Лейн.

Потом муниципальные власти расчистили главные дороги, и по ним, хотя с трудом, но можно было пройти пешком. Линн снова стала поджидать почтальона — от Роберта опять ничего не было уже больше месяца, — но почтальон не приходил на ферму.

— Мне кажется, что он просто ленится, ему не хочется идти сюда по плохой дороге. Не может быть, чтобы мне не было письма!

— Я схожу в Скемптон и проверю, — сказал Чарли.

Он с трудом добрался до деревни, проверил письма на почте и вернулся домой ни с чем.

— Постарайся не волноваться, если Роберт сражается где-то в Северной Африке, — просила Линн.

Официальные новости были очень хорошими. Англичане захватили Бардию в Египте и торопились войти в Ливию.

— Кажется, у нас там дела идут хорошо. Мы все время даем прикурить этим итальяшкам!

— Это не означает, что с Робертом все в порядке.

— Если бы с ним что-то случилось, ты бы немедленно все узнала. Если нет новостей, это уже хорошо. Это значит, что с ним все в порядке. Можно сказать, что он в безопасности.

— В безопасности? — возмущенно повторила она. — Роберт не может быть в безопасности, пока не кончится война и он не вернется домой! И кто знает, когда это будет? Последняя война длилась четыре долгих года. Сколько продлится эта война, как ты думаешь?

— Но мы все равно победили, ты об этом помнишь?

— Но только после того, как погибли тысячи людей! Тысячи жизней были потрачены, можно сказать, зря!

Чарли ничего ей не сказал, он понимал, что все равно не сможет ее успокоить.

В течение двух или трех дней не переставая шел снег. Когда он перестал, начались сильные морозы. После стирки, когда Линн повесила белье на веревку во дворе, оно сразу же промерзло и застыло на веревке. Ей пришлось нести его на кухню и пытаться с трудом высушить у огня. Через кухню протянулись веревки, и все утро с них капало, а на полу стояли лужицы. Весь дом пропах мокрым бельем. В воздухе стоял пар, и окна затуманились, со стен капало. Когда открывалась дверь со двора, из печи вырывались клубы дыма, и все выстиранное белье покрывалось копотью.

— Почему ты ходишь туда и обратно? — возмущалась Линн, отчитывая Филипа. Она сердито отругала и Чарли.

— Я тебе говорила, что следует прочистить трубу, но ты всегда чем-то и где-то занят, и тебе некогда сделать то, что нужно, в своем доме.

— Пойдем, Филип, — сказал Чарли. — Нам здесь нет места.

— Вот ворчливая старуха! — сказал Филип. Он начал пробираться через мокрое капающее белье.

Сидя на ящике в дровяном сарае, он смотрел, как Чарли колет дрова.

— Я не нравлюсь тетушке Линн. Она так странно смотрит на меня.

— Ерунда! Ты ей нравишься! Она только иногда бывает несколько суетливой и даже вредной, но это ничего.

— Мне наплевать на это. Я сюда не навязывался!

Филип взял пучок соломы и начал крутить его в руках, пока не получилось крепко связанное кольцо.

— Как ты думаешь, сколько еще будет идти война?

— Не знаю. Ну и вопросы ты мне задаешь! Мы все хотели бы знать ответ на этот вопрос.

— Если бы война закончилась завтра, я бы сразу мог поехать домой, правда?

— Конечно, ты бы отправился сразу к маме и папе.

Чарли опустил топор на полено, оно разлетелось на две половинки, и обе упали на пол. Он отбросил их туда, где уже лежала порядочная куча расколотых поленьев. Он на секунду остановился, не выпуская из рук топора и глядя на грустное лицо мальчика.

— Мы больше тебя не увидим после того, как закончится война, так? Ты сразу побежишь на поезд в Лондон, и все Правда?

— Может, я когда-нибудь приеду навестить вас.

— Не знаю, не знаю, — сказал Чарли.

Он засмеялся и потрепал мальчика по голове.

— Мне кажется, когда ты будешь дома, ты даже не вспомнишь про нас. И правда, почему ты должен помнить о нас? Для этого нет никаких причин. Ты же сам сказал, ты к нам не напрашивался!

Чарли поставил полено на колоду, одним ударом расколол его на две половины и снова отбросил в кучу.

— Как только погода изменится, Фил, я поведу тебя к пустоши Флонтон и покажу пост наблюдения, где я дежурю.

— А почему не сегодня?

— У меня сегодня много дел.

— Ты собираешься идти к миссис Шоу?

— Может, схожу, если только будет время.

Филип соскочил с ящика, на котором сидел, и отбросил в сторону кольцо из соломы. Он ближе подошел к колоде, глядя, как Чарли колет дрова.

— Миссис Шоу, наверно, твоя близкая подружка, да?

— Нет, конечно нет! — ответил Чарли.

— Кто же она тогда такая?

— Просто соседка, вот и все.

Чарли поднял с пола полено, поставил его на колоду и секунду помедлил, держа топор в руках.

— Тебе не следует говорить такие вещи, — сказал он.

— Почему? Что здесь такого?

— Я уверен, что ты сам знаешь, в чем дело. И еще я знаю, что ты пытаешься разозлить меня.

— Что, если да?

— Тебе не стоит этого делать.

Чарли замахнулся топором, высоко подняв его над головой. Топор начал опускаться, неумолимо, как судьба, когда внизу промелькнула рука Филипа и столкнула полено с колоды. Чарли увидел руку и окаменел. Его сердце рванулось ему в горло, и жуткий жар превратил кости в воск. Топор летел вниз — его уже невозможно было остановить, — и лезвие глубоко вонзилось в колоду. Филип, увидев выражение лица Чарли, визгливо и громко захохотал и начал скакать вокруг Чарли. Чарли смотрел на мальчика, чувствуя тошноту, не в состоянии пережить ужас от той опасности, которую удалось избежать мальчику Его грудь разрывалась раскаленными клещами.

— Черт тебя побери, зачем ты это сделал?! — с трудом сдерживаясь, сказал он. — Если бы я топором угодил тебе по руке…

— Но ведь этого не случилось? Я все сделал очень быстро!

— Если ты еще хоть раз попытаешься такое сделать, я тебе задам такую взбучку, что ты запомнишь ее на всю свою жизнь. И перестань улыбаться, я с тобой не шучу!

Чарли дрожащей рукой вытер пот с лица. До сих пор у него перед глазами была маленькая изуродованная ручка мальчика, вся в крови валявшаяся на колоде. Он просто ослеп от этого видения и почернел от ярости.

— Убирайся отсюда, ты, маленький мерзавец! Я не могу тебе больше доверять. Убирайся, говорю тебе!

— Нет, не хочу! — закричал Филип.

— Ты что, не слышишь, что тебе говорят?

— Я все слышал! Ты меня обругал!

— Ты со мной играешь в такие шуточки! Тебя нужно как следует выпороть!

Чарли пылал от ярости. Он грозно смотрел на мальчика, и тот, крепко сжав зубы, ответил ему неприятным, вызывающим взглядом. Потом они услышали голос Линн, которая звала их есть. Что-то непонятное пробежало по лицу мальчика, он недоверчиво посмотрел на Чарли.

— Пора идти есть, она зовет нас.

— Кто она? Мать кота?

— Ну хорошо, тетушка Линн.

— Ну ладно, иди, не задерживайся.

Когда мальчик оказался рядом, Чарли схватил его руку и крепко сжал ее.

— Ты больше не станешь так делать? Обещай мне это!

— Отпусти, ты делаешь мне больно! — сказал Филип.

— Я хочу, чтобы ты дал мне обещание!

— Хорошо, обещаю. Клянусь тебе в этом.

— Надеюсь, что ты выполнишь свои обещания, — заметил Чарли.

Он отпустил руку мальчика и как следует шлепнул его по заднице.

* * *

Наступили дни, когда морозы спали. Подул западный ветер, и снег вдруг начал подтаивать. Во дворе стало скользко, и Чарли старался расколоть и убрать весь лед. Но как только он его убрал, с крыш начали съезжать целые горы снега, и двор снова стал таким, каким он был до уборки.

На полях оставалось много снега; он там осел и даже кое-где немного подтаял, но почти везде еще лежал плотной, мокрой, белой шубой, блестевшей на солнце.

— Еще будет выпадать снег, — сказал Чарли. Он был прав: на пятое утро задул северный ветер, и небо потемнело от тяжелых черных снежных облаков.

— Сейчас снова пойдет снег, я в этом уверен!

У Чарли перед снегопадом начинали болеть кости и спазмы схватывали желудок.

Линн выглянула из окна и увидела, что по дорожке идет почтальон.

Она выбежала во двор, но он принес ей счета за комбикорма для свиней и кур.

— Еще есть что-нибудь? — спросила Линн.

— Извините, миссис Траскотт, больше ничего.

Линн посмотрела ему вслед. Прошло более шести недель со времени последнего письма от Роберта. Она волновалась все сильнее и сильнее. Сегодня была суббота, и до понедельника почту не принесут в Стент. Дрожа, Линн пошла в дом. Филип надевал резиновые сапоги.

— Мне ничего нет? — спросил он.

— Нет.

— Хоть бы они прислали мне мои книги, — сказал он. — В этом ужасном месте просто с ума сойдешь от скуки.

— Почему бы не пойти погулять?

— Вы что, не видите, что я собираюсь сделать это?

Чарли был в сараюшке, он наполнял канистру керосином, наливая его из большой бочки, стоявшей на скамье. Когда канистра была полна, он закрыл кран бочки, вытащил воронку из канистры и закрыл крышкой.

Во дворе недалеко от двери Филип поджидал его. У него в руках был мокрый расползшийся комок снега. Он нацелился прямо в лицо Чарли. Захлебнувшись, Чарли поставил канистру на землю, стал сгребать с носа снег, а потом двинулся к мальчику.

Филип повернулся и побежал к дому, Чарли двинулся за ним, по пути делая снежок.

— Парень, я тебя все равно достану, — сказал он.

Линн была в кухне, она шла мыть посуду, когда туда влетел Филип, захлебываясь от смеха. За ним вслед вбежал Чарли. Дверь от сильного толчка ударилась о стену, стул упал, стукнув по кухонному столику, и загрохотали на полках чашки и тарелки.

— Что еще такое! — закричала Линн. — Посмотрите, что вы наделали!

Сквозняк снова вытянул дым из печи, и Линн побежала к входу, чтобы закрыть дверь. Чарли, не выпуская комок снега из рук, догнал Филипа у лестницы и схватил его за воротник куртки.

— Так, парень, теперь ты попался, — сказал он. — Посмотрим, как тебе это понравится!

— Так нечестно! — вопил Филип. — Не смей засовывать мне снег за шиворот, ты — проклятая свинья!

— Извинись!

— Нет, я лучше умру!

— Хорошо! Ты сам на это напросился! Ну берегись!

Снежок коснулся щеки Филипа, и вода побежала по его шее. Он начал извиваться и ударил Чарли по руке. Снежок упал на плитки пола в кухне и разорвался, как снежная бомба. Филип громко захохотал и поддал его ногой, и снежок полетел дальше, сильнее растекаясь по полу. Чарли схватил его за руки и начал трясти, потом он подкинул его вверх, Филип почти касался головой потолочных балок.

— Ну, я справился с тобой, понял? Что ты теперь на это скажешь?

— Я тебе сейчас такое скажу, такое скажу;

— Что же ты скажешь?

— Черт тебя побери, ублюдок! Будь проклят и пошел в зад!

— Тебя научили говорить такие вещи дома?

— Не твое дело! Отпусти меня!

— Попроси меня об этом вежливо, и тогда я, может, отпущу тебя!

— Перестань меня щекотать! Пусти меня!

Филип начал визжать, и у него побагровело лицо. Чарли сильно щекотал его. Он так прижал его руки, что мальчик ничего не мог сделать. Филип размахивал руками в воздухе и бил ногами, но он ничего не мог сделать Чарли.

— Перестань, говорю тебе, мне сейчас станет плохо!

— Бога ради! — вмешалась Линн. — У этого проклятого мальчишки сейчас начнется припадок!

— Пусть он сначала извинится.

— Черт! Черт! Отпусти меня!

Филип с красным лицом смотрел на Чарли. Тот, смеясь, смотрел вверх. Его пальцы не переставали щекотать Филипа, а тот продолжал извиваться. И вдруг Филип, вытянув губы трубочкой, наклонился вперед и плюнул прямо в лицо Чарли.

— Ах ты, грязный, противный мальчишка!

Плевок отрезвил Чарли, и он отпустил мальчика. Он достал платок и вытер лицо.

— Где ты научился таким гадостям!

Линн, с выражением отвращения на лице, рванулась вперед и схватила Филипа за руку. Она сильно встряхнула его.

— Тебе не стыдно? — закричала Линн. — Как ты смеешь плевать людям прямо в лицо? Я не знаю, что нам с тобой делать. Ты — просто отвратительный. Грязный, ужасный, вредный мальчишка!

Филип побелел. Его лицо перекосилось, губы были крепко сжаты. Он вырывался из рук Линн и стал бить ее кулаками в живот. Линн замахнулась и как следует ударила его по лицу. Он вырвался от нее и побежал вверх по лестнице. Он сильно хлопнул дверью, и они услышали скрип половиц над головой.

— Как он себя ведет! — воскликнула Линн. — Его нужно как следует выпороть!

— Я сам виноват, — сказал Чарли. — Мальчик очень нервный, и он возбудился! Вот увидишь, ему потом станет стыдно!

— Ничего подобного! У него совершенно нет совести!

— Может, мне стоит подняться к нему?

— Может, тебе вообще лучше оставить его в покое?

Линн принесла половую тряпку и начала вытирать испачканный пол.

Чарли стоял рядом.

— Я сейчас ухожу, — сказал он. — Я хотел взять с собой мальчика.

— Наверное, мне не стоит спрашивать, куда ты идешь?

— У миссис Шоу почти кончился керосин. Я хочу отнести канистру с двумя галлонами керосина.

Он начал надевать куртку и шапку.

— Скоро опять пойдет снег, и она останется вообще без керосина, — сказал Чарли.

— Как насчет нас? — спросила Линн. — Если пойдут сильные снегопады, нам тоже понадобится керосин.

— У нас еще много осталось в бочке.

— Он быстро кончится, если ты станешь раздавать его направо и налево.

— Два галлона керосина! Неужели тебе жаль поделиться с соседями?!

— Я надеюсь, что она нам за них заплатит, вот и все! Это я плачу здесь за все, и не забывай, пожалуйста, об этом!

Линн повесила просушить половую тряпку и вернулась к мытью посуды. Чарли посмотрел на ее холодное, замкнутое лицо. Иногда она казалось ему чужой, и он удивлялся — неужели все браки кончаются подобным образом, когда оба супруга перестают испытывать друг к другу все чувства, кроме разочарования. Он и Линн все еще любили друг друга, их жизни все еще были тесно связаны многими нитями, но сколько еще сможет выдержать любовь, когда одна сторона постоянно придиралась и обижала другую, которая из-за каждодневных обид все дальше отдалялась и переставала доверять и делиться своими мыслями и чувствами.

Он вытащил из кармана несколько монет и шлепнул их на стол.

— Вот тебе деньги! — сказал он.

Чарли прошел по кухне и позвал Филипа.

— Филип, ты пойдешь со мной? Спускайся вниз. Я иду в Слипфилдс. Если хочешь, то пошли со мной.

Ответа не было, и Чарли, немного подождав его, пожал плечами и вышел из дома. Он взял во дворе канистру с керосином и отправился в Слипфилдс через поля. Сильно дул холодный северный ветер, и черные облака собирались над головой. Они обещали обильный снегопад. Чарли поднял воротник и наклонил голову под порывами ветра.

Филип стоял у окна и видел, как Чарли пересек двор и потом пошел по полю вдоль тропинки, протоптанной в снегу. Мальчику хотелось побежать с ним.

— Да, я иду! Подожди меня!

Эти слова почти вырвались из его рта. Но, когда он протянул руку к ручке двери в спальне, что-то остановило его. Он вновь увидел взгляд Чарли, в котором было столько отвращения, когда Филип плюнул ему в лицо. Это воспоминание заставило его вернуться. Когда он снова глянул в окно, фигура Чарли уже скрылась из вида.

В маленькой спальне был полумрак. Филип взял подушку со своей постели и положил ее на подоконник. Он взобрался на нее с коробкой цветных карандашей и одной из книг Роберта. Филип открыл книгу, где на титульном листе было аккуратно и четко написано имя: Роберт Мерсибрайт. Он перечеркнул фамилию красным карандашом и начал писать письмо домой.

«Дорогие мамочка и папочка и миссис Квин…»

В комнате было очень холодно. Он начал дрожать. Он посильнее закутался в куртку и вытянул рукава свитера так, что они наполовину прикрыли кисти рук. Пальцы, державшие карандаш, совсем онемели. Филип подышал на них, чтобы немного разогреть.

Внизу в кухне Линн закончила мыть посуду и убрала ее в буфет. Потом она начала убирать на кухонном столике — вылила грязную воду в раковину, вытерла стол и повесила сушить кухонное полотенце. Филип сидел в своей комнате уже тридцать минут, она считала, что этого вполне достаточно для наказания. Если он там еще останется, то простудится. Она понимала, что ей придется подняться к нему наверх, иначе он так и не спустится вниз.

Филип, услышав ее шаги по лестнице, соскочил с подоконника и закрыл книгу, в которой писал письмо. Он так торопился, что уронил книгу и рассыпал коробку карандашей. Они разлетелись по всей комнате. Филип ногой затолкал книгу под кровать, но она проскочила по полированному полу, вылетела с другой стороны, раскрывшись, упала на коврик между кроватями.

Прежде чем он смог убрать ее, в комнату вошла Линн.

Она увидела книгу и подняла ее, и ее лицо, когда она перевернула одну из страниц, стало багровым. Весь титульный лист был исписан, на каждой странице чистые поля также были исписаны хулиганскими глупыми надписями: «Пиписка, Пиписка!» «Что делает дома Коперник?» «От Ньютона воняет, и от тебя тоже!» «Говно и моча! Ха! Ха! Ха!».

— Как ты посмел написать такое в книгах моего сына?!

Она рванулась к комоду и начала перебирать остальные книги. Их было примерно дюжина, и они все были исписаны. На страницах были глупые рисунки и надписи, они просто бросались ей в глаза с каждой страницы и ранили ее, наполняя невыносимой яростью. Книги Роберта, которые он так сильно любил, были изгажены так равнодушно этими грязными, глупыми, идиотскими словами и рисунками! Дрожа, Линн перелистала все книги, а Филип наблюдал за ней бледный, со злыми глазами. Когда она, наконец, повернулась к нему, ее переполняли отвращение и возмущение. Она никогда не сможет простить ему этот проступок. Он всегда будет ей отвратителен.

— Как ты посмел портить книги Роберта? Ты, противный мальчишка, смотри мне в глаза! Тебя нужно выпороть за то, что ты сделал!

— Не смейте меня трогать! — заорал Филип.

— Не бойся, я не стану тебя трогать! Но я обязательно напишу твоим родителям и все расскажу, как ты себя ведешь! Как ты посмел плюнуть в лицо Чарли и писать всякие гадости в книгах Роберта! Мне просто непонятно твое поведение. Мы тебя приютили у себя и старались, чтобы тебе здесь было хорошо…

— Я не просил, чтобы вы меня брали к себе!

— Мы тоже не просили, чтобы ты стал у нас жить, но мы старались, чтобы тебе жилось у нас нормально, мы разрешили тебе спать в комнате моего сына… Чарли и я старались…

— Проклятая вонючая комната! — продолжал орать Филип. — Проклятая вонючая грязная прогнившая ферма! Здесь все просто ужасно, и я все написал об этом домой!

Линн сделала шаг к Филипу, но он наклонил голову и попытался проскочить мимо нее. Его нога зацепилась за край коврика, он упал, больно ударив колено о железную спинку кровати.

Встав, он начал тереть разбитую коленку и пробираться к двери, глядя ненавидящими горящими глазами на Линн.

— Мне наплевать на твоего сына! — сказал он, неприятно скривив губы. — Чтоб он не вернулся с войны! Пусть его разорвет снарядом на мелкие кусочки!

— Убирайся отсюда! — сказала Линн, она едва сдерживалась. — Убирайся! Убирайся, и чтобы я тебя не видела!

— Не беспокойся, я сейчас уйду! — кричал Филип. — Я больше никогда не вернусь сюда.

Он выбежал из комнаты и с грохотом сбежал по лестнице. Она слышала, как хлопнула входная дверь. Затем она услышала его шаги во дворе. Когда Линн посмотрела в окно, то увидела, как он исчез в сарае. Она повернулась к комоду, собрала все книги и отнесла их к себе в спальню.

Филип стоял посредине сарая и смотрел на веревку, свисавшую с балки. Раньше корова и два ее теленка некоторое время находились в сарае, и на этой веревке им подвешивали сено. В петле веревки еще оставалось немного сена. Филип выдернул оттуда сено и швырнул его на землю, потом пошел и притащил деревянный ящик. Задыхаясь от злости, он взобрался на него и накинул петлю себе на шею.

Веревка была старая и очень жесткая, она растирала его нежную кожу. Он поднял руки, чтобы затянуть петлю, но узел был тоже заскорузлым и не двигался. Он содрал кожу с пальцев и на мгновение прижал их к губам и начал облизывать, чтобы немного успокоить боль. Глядя вниз на свои ноги в башмаках, Филип осторожно подвинулся к краю ящика.

Петля была слишком широкой, его шея болталась в ней, и, хотя нижний ее край был у него под подбородком, узел находился высоко над головой. Филипп осторожно поднял руки вверх и опять попытался затянуть узел.

Неожиданно деревянный ящик, поставленный косо на плиточный пол, покачнулся, и Филип упал на пол. Веревка выскользнула у него из-под подбородка и, больно рванув его вверх, содрала ему нос и губы. От боли у него выступили слезы. Он поднялся, его сердце сильно билось. Веревка раскачивалась над его головой на высоте двух или трех футов. Некоторое время он стоял, поскуливая и глядя на веревку, потом выглянул через щель в стене.

Из сарая был виден дом, и его дверь находилась прямо напротив этой щели. Филип уселся на кучу мешков, чтобы понаблюдать и переждать. Черное небо низко нависло над землей, начали падать первые снежинки. Они летели по воле ветра, и их разносило в разные стороны, как будто им не хотелось в конце концов упасть на землю. Через узкую щель в стене сильно дуло, и у него заслезились глаза. Высоко над головой под крышей среди балок он услышал песню ветра. Ветер шептал и шуршал, позвякивая, играя с отставшими пластинками черепицы.

Спустя некоторое время дверь дома открылась, и он увидел как оттуда вышла тетушка Линн.

Она прошла через двор, вошла в сыроварню и закрыла за собой дверь. Филип переждал несколько минут и потам выбрался из сарая. Он пробежал по двору и вошел в дом.

Тепло кухни окутало его, вызвав мурашки на его коже и дрожь в теле, как у щенка. Филип снял с вешалки пальто, надел его, застегнув на все пуговицы, потом он надел шлем и теплый шарф, которые мать прислала ему на Рождество. Он нашел своп теплые перчатки и засунул их в карманы пальто.

Филип выглянул в окно и увидел, что дверь в сыроварню все еще закрыта. Тогда он подошел к буфету и вытащил оттуда шкатулочку тетушки Линн. Она была заперта, но Филип знал, где было нужно искать ключ. Он вытащил оттуда бумажки по фунту и какую-то мелочь и аккуратно засунул деньги в карман брюк Он запер шкатулку и поставил ее на место, затем повесил ключ туда, где он всегда висел. Трясущимися руками тихонько Филип закрыл и запер дверцу буфета.

Во дворе ветер ударил холодом и, как только он завернул за угол дома, бросил ему в лицо горсть колючего снега. Но на нем был надет теплый шлем и шарф, а теплое пальто было застегнуто на все пуговицы, и ему не был страшен ни снег, пи ветер. Филип быстро пересек двор и перелез через запертую калитку. Выйдя на дорогу, он пустился бежать. Его резиновые теплые сапоги шлепали по раскисшему снегу, и ветер подталкивал его в спину. Ему казалось, что так он может бежать вечно.

По дороге он никого не встретил, даже на Репер Лейн. Так что, когда он перелез через забор у моста и спустился по откосу к железнодорожной линии, никто его не видел и не смог задержать. Он был один в белом безмолвии под темным небом с тяжелыми, низкими облаками, грозящими пролиться снегом. Он чувствовал себя первопроходцем, и это чувство согревало его.

По обеим сторонам вдоль путей снег достигал высоты двух футов, поэтому Филипу пришлось идти по путям, где проходившие поезда примяли снег и он лежал совсем невысоко. Он был грязный, с пятнами нефти и почти не прикрывал деревянные шпалы. На этом участке пути не было заносов, потому что высокие откосы защищали его от ветра, но кое-где во время оттепели небольшие лавины снега по склону северного откоса съехали на рельсы. Снег лежал отдельными кучками на тех участках пути, где на склоне не было кустов, которые могли бы задержать его падение.

Филип сам был свидетелем падения одной лавины буквально в двадцати ярдах впереди него. Он услышал грохот и остановился, испуганно глядя по сторонам откосов. Снег как белое полотно несся вниз по северному склону, потом последовал глухой стук, который отдался эхом вдоль всего железнодорожного полотна. Но снег не заблокировал путь, Филип уже раньше видел перед собой подобные кучи, разбросанные и спрессованные проходившими поездами и черные от копоти. Филип двинулся дальше, но теперь он внимательно следил за северным откосом и постоянно прислушивался к звукам, предшествующим сходу лавины. Это должно быть ужасно, подумал он, оказаться погребенным под такой лавиной.

Здесь почти не чувствовался ветер, высокие откосы не пропускали его в долину, и завывание ветра было слышно только в телеграфных проводах, протянутых вдоль путей. Над головой высоко в небе сильнее повалил снег, и вскоре большие влажные хлопья упали на его лицо. Они таяли на щеках и сверкали на бровях и ресницах.

Время от времени Филип опускал руку в карман и нащупывал деньги. Они стали теплыми от его тепла. Когда он дойдет до Минглетона, он купит там билет и потом сядет на поезд, и, если кто-либо спросит его, он скажет, что заболела его мать и что его отец прислал телеграмму, чтобы он сразу же ехал домой.

Чарли сказал, что до Минглетона, если идти по путям, всего две мили. Филип решил, что две мили — это ерунда, и он спокойно прошагает это расстояние. Ему нравилось, что здесь так тихо и спокойно и что идет снег и мочит ему лицо. Он чувствовал себя храбрым путешественником, когда шагал здесь один и никто не знал, где он находится. Иногда он оглядывался и через плечо смотрел назад на быстро падающий снег.

Он так делал на всякий случай, если вдруг его станет нагонять поезд. Но он знал, что он в безопасности, потому что Чарли в тот раз сказал: «Если поезд идет, ты можешь услышать его еще за милю». Вот так-то!

Где-то на откосе было то место, где он похоронил дрозда. Но Филип не мог точно определить, где оно, потому что сейчас все было погребено под снегом. Воспоминание о дрозде, погибшем здесь, странно взволновало мальчика. Боль и удовольствие слились воедино и начали таять в сердце, как горячие слезы. Когда он вспоминал Чарли, ему становилось очень стыдно, и он испытывал чувство вины — Чарли был его другом, а он плюнул ему в лицо. Это дьявол подтолкнул его к этому. Он ненавидел дьявола и с удовольствием прикончил бы его. Но он жил внутри него, и ему не с кем было поговорить об этом, потому что никто бы его не понял.

Продолжая шагать вдоль путей, он чувствовал, что оставил грех позади, спрятанный и похороненный, как мертвый дрозд, где-то в тайном месте, где его не могли найти. Холодный снег падал на его лицо, и он низко опустил голову. Филип почувствовал, что его шерстяной шлем начинает намокать и струйки растаявшего снега стекают ему за шиворот. Оказывается, до Минглетона далекий путь. Он даже еще не дошел до Скемптон Холта. Тогда он зашагал быстрее.

Линн закончила возиться в сыроварне и заглянула в сарай.

— Филип? — громко позвала она. — Пора выходить отсюда, иначе ты простудишься. — Она пошире приоткрыла дверь, чтобы там стало светлее, но мальчика, видимо, не было.

— Филип, ты что, прячешься? — позвала она.

Потом Линн прошла по двору и вошла в дом. Огонь еле горел в очаге, поэтому она разгребла золу и подкинула туда дров. Затем она подошла к лестнице.

— Филип, ты здесь?

В доме было тихо как в могиле. Она поднялась наверх, там никого не было. Когда Линн вешала на крючок берет и жакет, она увидела, что нет одежды Филипа. Наверное, он забегал сюда, пока она возилась в сыроварне, и побежал за Чарли в Слипфилдс. Линн подумала, что хорошо, что он надел свой шлем и повязал теплый шарф.

Снег валил, не переставая. В кухне было темно, и Линн зажгла лампу. Когда она надевала стекло на лампу, послышался громкий стук в дверь. Линн открыла, перед ней стоял почтальон, закутанный в плащ с капюшоном. Он отдал ей письмо, оно пришло на почту днем.

— Я вижу, что письмо от вашего Роберта, поэтому сразу принес его вам, — сказал почтальон.

Линн была вне себя от радости и благодарности, она не ожидала такого внимания.

— Может, выпьете чашечку чая?

— Спасибо, мне нужно идти. Что-то мне не нравится этот снег. Надеюсь, что принес вам хорошие новости от вашего сына, — сказал почтальон.

Линн села за стол под лампу, надела очки и начала читать письмо. Ей показался странным его почерк, но вскоре она поняла, в чем было дело.

«Пишу вам письмо левой рукой, поэтому получается такая мазня. Сейчас я в госпитале, не могу написать где именно. У меня трещины в двух ребрах и сломана правая рука. Хотите верьте, хотите нет! Но я упал с лестницы! (Надеюсь, что мне дадут за это медаль.) Одно из ребер проткнуло легкое, поэтому у меня будет отпуск по ранению, и я надеюсь приехать домой. Я думаю, что ты, мама, будешь гордиться своим сыном-солдатом. Ждите меня вскоре в гипсе. Роб.»

Линн обхватила себя руками и заплакала. Она просто не могла поверить своему счастью. Роберт, ее сын, скоро будет дома. Она представила его в госпитале, в сотнях миль от нее. Он страдал от боли и, может, ему было гораздо хуже, чем он об этом написал ей. Но несколько сломанных костей — это все ерунда по сравнению с тем, что он жив и снова возвращается в Англию!

Она подумала, что даже его пораненное легкое тоже ничего, потому что он будет дома, где за ним можно будет ухаживать. Хотя бы некоторое время он будет в безопасности, и может, им так повезет, что к тому времени, когда Роб полностью станет здоровым, война уже кончится, и они победят, наконец, в пустыне.

Линн снова и снова перечитывала письмо. Она смеялась и плакала одновременно. Когда же он, наконец, приедет? На письме не было даты, и оно могло быть написано несколько недель назад. Может быть, он уже сейчас едет домой. Она представила себе, как он сходит с поезда, весь закованный в гипс, и смотрит на нее своими темными глубокими глазами.

«Надеюсь, ты гордишься своим сыном-солдатом!»

Она все еще улыбалась сквозь слезы, когда услышала, что пришел Чарли и стал отряхивать снег с сапог на коврике у дверей. Когда он вошел в кухню, она стояла и смотрела на него, и Чарли сразу понял, что у нее есть для него новости.

— Роберт?

— Да, он едет домой.

— Я просто не могу этому поверить!

— Это правда!

— Ты получила телеграмму?

— Нет, письмо…

— Дай мне посмотреть!

— Он сломал руку и два ребра, — сказала Линн, глядя, как Чарли читает письмо. — Бедный мальчик весь в гипсе. Он упал с лестницы. И одно ребро продырявило ему легкое.

— Господи, это все не так уж хорошо, — сказал Чарли.

— Да, бедный мальчик. Он перетерпел, наверное, такую боль!

Но ее выдавали ее глаза, ее улыбка, ее голос, и Чарли понимал, что для нее все не было так ужасно, что все случившееся было ответом на ее молитвы.

— Как ты считаешь, он сможет сюда нормально добраться?

— Конечно, мы позаботимся об этом.

— Интересно, когда он приедет?

— Как бы мне хотелось поскорее все узнать, — сказала Линн.

— Он не указал дату в письме, глупый мальчишка. Он может приехать завтра, а может и сегодня! Может, это письмо путешествовало много дней, и теперь у нас не останется времени, чтобы подготовиться к его приезду!

— Я не могу этому поверить! — восклицал Чарли. — Ты только подумай, наш Роб возвращается к нам! Не могу поверить, что это правда!

— Я тоже, но это правда! Правда!

У Линн светилось лицо. Она смеялась сквозь слезы. Чарли не видел ее такой уже много лет. Она снова стала прежней Линн и смотрела на него сияющими лучистыми глазами. Ей хотелось, чтобы он разделил с ней её радость. Ей хотелось, чтобы Чарли был с ней рядом в этот момент и делил с ней общие мысли, чувства и симпатии. Линн протянула ему руки, и он крепко сжал их. Они смотрели друг на друга, и между ними было теплое чувство, их связывала эта чудесная новость: их Роберт возвращается домой.

— О Чарли, как я хочу, чтобы он скорей приехал!

Линн просто не могла сдерживаться.

— Я хочу, чтобы он сейчас подошел к нашей двери, сию минуту!

— Ты же знаешь, что он не может приехать к нам прямо сейчас. Он заранее пришлет телеграмму.

— Ты прав, конечно, это глупо с моей стороны надеяться, что он будет именно сейчас.

Смеясь, она отняла от него руки и прижала их к разгоревшемуся лицу.

— Я должна быть терпеливой, правда? Но зато я могу подготовить все к его приезду.

— Он приедет домой в ужасную погоду. Сейчас идет такой сильный снег. Наверно, будет буран.

— Роберт не боится снега! — сказала Линн. — Он будет рад видеть его после этих постоянных песков!

Но она вдруг вспомнила о Филипе и, нахмурившись, посмотрела на Чарли.

— Разве мальчик не был с тобой? — спросила она.

— Нет, он сидел наверху, когда я уходил.

— Да, но он скоро ушел из дома. Я решила, что он пошел за тобой.

Ей стало неприятно при мысли о Филипе, потому что, когда Роберт вернется домой, он увидит, что стало с его книжками. Это было черное пятно в такой хороший день, и оно портило ей настроение. Линн рассказала Чарли о том, что случилось после его ухода и почему она выгнала из дома Филипа.

— Я так разозлилась из-за книг! Он их все разрисовал. Это же книги Роберта, он их так любил, и этот мальчишка исписал их глупыми грязными словами и везде сделал идиотские рисунки. Все книги теперь испорчены.

— Что ты ему сказала? — спросил Чарли.

— Я не помню! — Линн широко развела руками. — Ты же знаешь, что я могла ему наговорить.

Она замолчала и посмотрела на Чарли. — Ты же не станешь со мной спорить, что он очень трудный мальчик. Ты был к нему так добр, а он плюнул тебе в лицо. И то, что он постоянно говорит мне!

— Что он тебе сказал?

— Он пожелал смерти Роберту и сказал — хоть бы его разорвало на кусочки!

— Неудивительно, что ты его выгнала!

— Он сказал, что ненавидит этот дом и ферму и что здесь все просто ужасно!

— Ну, он так не думает, — сказал Чарли. — Все дети такие, ты же это знаешь! Они иногда говорят подобные вещи.

— Да, я понимаю и сама себе это повторяю. Кроме того, он тяжело переживает разлуку с домом… Я понимаю, что мы должны ему многое прощать.

Линн вздохнула и отвернулась. Она вложила письмо Роберта в конверт и поставила на каминную полку.

— Но я все равно вышвырнула его из дома. Он пошел в сарай, я это видела из окна спальни, но мне кажется, что его поблизости нет, если только он не прячется где-то.

— Я пойду поищу его.

— Да, уговори его вернуться и вести себя нормально. Скажи ему, что сегодня у нас будет чай пораньше и что он может сам поджарить себе гренки у огня. Ему они нравятся, это его любимое лакомство.

Чарли снова вышел в снежную метель, а Линн поставила чайник на огонь. У нее изменилось настроение — это сделало письмо от Роберта, — и теперь, когда она думала о Филипе, неприятные чувства от его проступка немного смягчились. Он ведь ребенок, и ему, конечно, было скучно на ферме. Может быть, как уже говорил Чарли, им нужно взять к себе еще одного ребенка. Если у Филипа будет друг его возраста, может быть, он не будет таким трудным ребенком. Ей следует подумать об этом.

Готовя чай, она постоянно выглядывала из окна. Чарли ходил по всему двору, заглядывая в каждый сарай и амбар. Она слышала его голос, слышала, как он звал мальчика по имени снова и снова. Снегопад усилился, небо сильно потемнело, а Чарли никак не мог найти Филипа. Где может быть мальчик? — спрашивала себя Линн, и тут она почувствовала неясную тревогу.

Пассажирский поезд из Чантерсфилда в Китчинхемптон, который должен был проходить в двенадцать часов, опаздывал на час. Поезд задержался в Чантерсфилде, потому что не явился кочегар, и было потеряно много времени, пока искали ему замену.

Теперь, после остановок в Бакстри и Фрохеме, он преодолевал последний отрезок своего путешествия — уже без остановок до Китчинхемптона. Здесь, на этом участке, можно было нагнать потерянное время. Впереди все было спокойно, и машинист решил прибавить скорость. Кочегар открыл дверцу топки и без остановки подбрасывал туда уголь. Шел снег и таял у него на спине, с шипением летел на топку паровоза. Кочегар захлопнул дверцу топки и выпрямился.

Он бросил лопату на пол и вытер пот с лица. Машинист, не снимая руки с регулятора, смотрел на ползущую вверх стрелку скорости.

— Мне кажется, что мы сможем сократить опоздание! Мы сделаем им подарок! — сказал машинист. Он имел в виду пассажиров поезда. — Покажем им, как мы умеем работать! — Ему приходилось кричать, чтобы его мог услышать кочегар. — Мы будем в Китчинхемптоне в половине четвертого, поэтому им особенно не на что будет жаловаться.

Стрелка все еще поднималась и уже показывала скорость в восемьдесят пять миль в час. Машинист посмотрел на густой падающий снег.

— Чертова погода! — воскликнул он. — Похоже, что она продержится довольно долго. — Он вытер лицо. — Прогноз на этот раз оказался верным. Скоро начнется метель, это уж точно!

Кочегар постучал по груди и закашлялся, потом выплюнул большой ком черной слизи.

— Ты не почувствовал удар? — спросил он.

Машинист потянул за ручку регулятора. Он не сводил взгляда с манометра.

— Наверное, на путь опять съехала небольшая лавина. На этом участке пути они нам будут встречаться постоянно.

— Интересно, где мы сейчас.

— Мы приближаемся к Скемптон Холту.

— Этот участок для меня новый, я его совершенно не знаю, — сказал кочегар.

— Ты не много потерял, — ответил машинист.

Поезд с грохотом проехал через Холт, и Фред Митчелл у себя в конторке стоял и смотрел на проезжавший мимо поезд.

— Господи! Ну и раскочегарились они сегодня! — проворчал он себе под нос. — Они совсем не жалеют угля.

Потом он услышал приглушенный из-за снега гудок паровоза, когда он въезжал в тоннель Глиб Хилл.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

1

Pole — небо, полюс, а также поляк (англ.)

Content

Мэри Пирс
Возвращение

1