Татьяна Алексеевна Мудрая

Доброй смерти всем вам…

1. Хьярвард

Мы практически неотличимы от вас. Хорошо, но без вызова одеты — нет, ни в коем случае не в чёрное, последнее обрело статус пошлости куда раньше известного сериала о «мэнз ин блэк». Серый, в еле заметную полоску костюм-двойка для мужчин, кремовый свитер-поло и бледно-голубые джинсы для женщин. Обувь экологичных фирм и рациональных форм. Лайковые перчатки или нечто не менее изящное, если нельзя обойтись вообще без них. Это весьма обобщённый абрис. Мало кто замечает, например, какая рубашка или джемпер надеты под пиджак и что за надпись украшает узкую полоску между отворотом брюк и краем башмака, серебром какой пробы отмечены старомодная булавка в петлице или этнический браслет на запястье. Неброское совершенство. Золота мы, кстати, избегаем, как и прозрачных самоцветов с их нагловатой игрой. По причинам исключительно эстетического характера. Вот яшмовый или халцедоновый булыжник в тонкой оправе попадает в самый центр мишени.

Если мы поселяемся в местах, где наблюдается регулярная смена сезонов, поверх всего накидывается монти-коут: любимое маршалом Монтгомери двубортное полупальто из «верблюжки» с капюшоном и клетчатой подкладкой, застёгивающееся на роговые пуговицы в виде волчьих клыков. На голове красуется лихой берет сдержанных тонов. Разумеется, экватор диктует иную моду, но по обычаю мы все равно закрываем тело вплоть до щиколоток и кистей рук. В Сибири и на Аляске, к тому же, носим национальную меховую одежду; так что беспокоиться о том, чтобы мы не замёрзли, не стоит труда. Абсолютно не стоит. Имею в виду — вообще. Температура тела стабильная, рукопожатие крепкое, по пульсу можно сверять секундомер.

Мы практически никогда не ездим на велосипедах и скутерах, мотоциклы и автомобили выбираем солидных, но не роскошных и уж, во всяком случае, не «продвинутых» и «знаковых» марок. Нет нам нужды и в повышенной проходимости транспорта. В личных геликоптёрах и авиетках — тоже.

Простите, «вертушках» и самолётах-мини. За выбором слов зачастую приходится следить — иначе рискуешь быть неверно понятым. Или понятым слишком верно.

С виду мы не такие уж европеоиды — при нынешнем смешении расовых признаков это бы слишком бросалось в глаза. Опять же, как в случае ювелирных предметов, — признак дурного вкуса. Хотя благородно темнокожих среди нас не встретишь, увы. В этом никто из нас не повинен — так сложилось исторически.

И писаных-переписанных красавцев и красавиц тоже не найдёшь. Хотя мы отнюдь не уроды: умеренно высокий рост, лёгкая (раньше говорили «аскетическая», нынче — «спортивная») худоба, чистая кожа, приятные черты лица. Смесь не более чем двух расовых типов, находящихся в ладу с самими собой. Выдам небольшую тайну: правый и левый профили у нас абсолютно сходны, если не считать мелких родинок (довольно часто) и шрамов (почти никогда). Популярнейший опыт, ставший таким лёгким благодаря спецэффектам рисовальных программ, в нашем случае вместо пары сестёр или братьев выдаёт совершеннейших близнецов. Возможно, оттого мы не двуличны, в противоположность большинству смертных. На уровне подсознания это их привлекает, но чаще — отпугивает. Ещё чаще происходит то и другое сразу. Учёные давно заметили, что человеческая физиономия, по своей природе изменчивая настолько, что обратить её в портрет — весьма непростое дело, обретает искомое постоянство и симметрию лишь в восковом подобии. Иначе говоря — в посмертной маске. Смерть делает идеальным.

Также мы не склонны оседать на одном месте и, так сказать, врастать в него корнями. Если выпало в Империи родиться, лучше жить в глухой провинции у моря, не так ли? А возвышение и низвержение империй с городами происходит постоянно — вот и приходится кочевать, ища не лучшего от хорошего, но всего лишь места, где тебя если обчистят, то умеренно, а коли прибьют, то не до самой смерти. (Хотя смерть в философском смысле — условное понятие.) Так действовали родовитые космополиты; в нынешний век миграций это не указывает ни на какую прирождённую зловредность.

В общем и целом, если собрать достаточное число нас в одном месте, мы невольно выдадим себя как родовым сходством, так и отчётливой инаковостью. Но это нужно ещё немало постараться. Исхитриться, одними словами. Я имею в виду в равной степени и тех из нас, кто бросает приманку и сопоставляет, и тех, кто приманку заглатывает — с единственной целью демаскировать себя. Поохотиться на охотника и подцепить на крючок рыболова. Раньше приходилось быть настороже и защищать наших дерзких отпрысков.

Теперь никому из людей не хочется давать нам какое-либо определение.

А ловить ловцов ныне без надобности. Сами набегают.

Наш народ гораздо меньше вашего: пропорция примерно один к десяти тысячам, банзай! Вас двадцать пять миллионов — нас две тысячи с половиной. Вас семь миллиардов — нас семьсот тысяч. Ложка соли в океане пресной воды. В мире сплошных мегаполисов концентрация возрастает, но это нисколько нам не вредит, напротив: святому отшельнику труднее сохранить инкогнито, чем грешному гражданину Вселенной, с головы до пят обложенному правильно составленными бумагами. Хитрить со всеобщей паспортной системой мы, кстати, начали ещё тогда, когда вид на жительство вдавливался остроугольным стилем во влажную глину. Это никакая не проблема: в многомиллионной деревне проворачивать наши дела куда проще, чем в обычной, тем более когда везде имеются свои люди.

Главное село государства по имени Стекольна — великолепная, сверхсовременная крыша для моей личной семьи. Поскольку невдалеке расположена резиденция Патриарха, местные секонд-хенды и салоны подержанных иномарок переполнены элитным товаром, коему лёгкая потёртость и обкатанность лишь придают стиль. Продукты можно купить, если захочется, у мелких фермеров, которые избегают химии и генных модификаций, а что дом или квартиру приходится арендовать — оно при наших родовых и семейных привычках несравненно удобнее, чем без конца вступать в отношения купли-продажи.

Да-да, вы поняли верно. У нас тоже есть семьи, которые любят держаться вместе, невзирая на то, что вероятность обнаружения оттого повышается. Терминология, как и несколькими фразами выше, — не моя; полицейская. Мне приходится обеспечивать взятками спокойствие моей жены, милого паренька по имени Трюггви, названых дочерей Рунфрид и Синдри — а кроме них, трёх (обычно — даже более) наших почек, которые пока не имеют истинных имен: только фигурирующие во взрослых паспортах.

Нет, люди ошибаются, именуя наших детей «птенцами» и считая, что мы инициируем самих смертных. Также тех, кто отчасти посвящён в наши тайны, нередко повергает в непристойный трепет идея, что жена имеет одинаковый с мужем пол. Нам же, напротив, кажется сущей нелепостью такой поистине человеческий вопрос: «Неужели Рун — не ваша родная дочка, Хьяр? Вы похожи почти как две капли воды, не считая цвета волос».

Люди не то чтобы не осведомлены. Им просто не хватает логики понять: не-смертный мужчина способен родить только мальчика, девочки — прерогатива наших женщин. Или, быть может, у них иное представление о половой принадлежности: родил — значит безо всяких «она». Или они не вникают в грамматику и смысл наших истинных (и по большей части тайных) имён.

Между прочим, моё собственное означает «Друг Меча», Трюггви — «Верный», Рунфрид — «Прекрасная Тайна», а юной Синдри — «Искорка». Зная это, вникнуть в суть дела весьма легко. Но не в нашу собственную суть: здесь любой разум лишь царапает когтем по поверхности закалённого стекла.

Как все, кто способен стать отцом или матерью, мы после того стареем. Это словно качели: вверх-вниз. От зрелости — снова к юности. Каждая клетка человека, взятая сама по себе, не знает смерти. Не ведает её и крошечная, с полсантиметра в диаметре, медуза, которая, размножившись, переходит в ювенильную форму. Так и мы. Рождение дитяти обновляет наши собственные живые частицы, поворачивая время вспять.

Вы спросите, как мы, в таком случае, родим?

Не как млекопитающие и яйцекладущие. Не как амфибии и рептилии, вовсе нет.

В этом, как и в долголетии, мы подобны деревьям. От нас отделяются клоны: один фантаст назвал такое существо дагором и уверил людей, что оно — злостный паразит. Но это не так, напротив.

Что происходит, когда мы зачинаем ребёнка?

Сначала репродуктивные органы одного из нас разбухают и начинают слегка ныть. Затем клетка с одинарным набором хромосом выделяется из слипшейся массы таких же, расщепляет себя надвое, и начинается внутриядерная кадриль. Во время неё вся клетка дрейфует к поверхности тела, укореняется напротив солнечного сплетения и обращается в тугую гроздь винограда. Затем, вырастая, опускается к точке высшей искренности, называемой у японцев «хара». Женщинам нетрудно замаскировать подобное подобным, нам, к великому сожалению, невозможно. Иметь тугое брюшко — позор для тех, кто держит себя прямыми денди. Приходится не выходить на люди… Сомнительная острота.

По счастью, с момента первичного деления до того времени, когда новое существо проклюнется полностью и повиснет на толстой мясистой ножке, минует не более шестидесяти дней. С этим можно справиться. Другое дело — когда пуповина отсохла или перерезана и надо тщательно скрывать от смертных взглядов крошечную, бледную куколку-индиго размером в ладонь. Куколка ничего не ест, жадно пьёт из сосцов родителя — хоть и не обычное молоко; всё поглощённое без остатка идёт в дело, ей почти не приходится менять подгузники, но сама она с бойким лепетом передвигается на карачках по всей квартире, впитывая знание со скоростью двести километров в час, и унять это никак невозможно!

Ибо мы гордимся нашими гениальными детьми и не хотим своей волей низводить их до уровня просто разумных. Скажем, таких, какими большинство куколок становится уже в стадии личинки, плавно перетекающей в имаго. Мысли наших подрастающих питомцев по-прежнему обретаются внутри головы, они говорят не лучше и не хуже прежнего, им по-прежнему необходимо чередовать день с ночью и сон с бодрствованием. И они во всех смыслах бескрылы. Такими и вырастают — годам примерно к двадцати. Типичные люди по виду.

И всё же по-настоящему жаль одного: и дети, и разочарования в них возникают у нас редко.

Я не открыл вам, мои предполагаемые слушатели, самого главного. Чем живы мы сами и что побуждает наших отпрысков обособляться.

А теперь забудьте все незаданные вопросы и все полученные ответы. Я, старый Хьярвард с внешностью мужа в самом цвете лет, приказываю это вам и запечатываю приказ своим сильным словом.

До поры до времени пусть и остаётся так.

2. Трюггви

Папочка Хьяр выражается очень метко, но в то же время кудряво и витиевато — и меня тому же учит. Своего бессменного летописца, ага.

Не обинуясь говорит сплошными обиняками: сказывается благородное воспитание.

Денди, тоже мне. Когда мы в четыре руки перетряхиваем весовой секонд в поисках особо прикольных вещиц, местные жители морщатся и знай косят горячим глазом на симпотную парочку натуральных геев. Что я по человеческим меркам гожусь ему в сыновья, не спасает никак. Глупость полная: многое ли в нашей жизни меняется от того, что у одних особей имеется некое триединое украшение, а у других приятная впадинка? Родим-то все на одинаковый манер. Пожалуй, если ты крепко влюблён, почки возникают чаще: раз в пятьдесят-шестьдесят лет против ста. Но вовсе не по причине, лежащей на поверхности.

Раз мой супружник подсунул мне фантастическую повестушку про высокоразумный смерч. Там малец отделился от папочки, когда тот был увлечён человеческой женщиной и повсюду носил её на руках… Простите, в вихревых извивах. Потом и сынок, благодаря ущербной наследственности, втюрился в похожую красотку. Чем-то не вполне гламурным это закончилось, однако. Разочарованием и смертями. Одну уронили, а некто и сам отказался от чересчур экстравагантной любви и родов.

У нас получается очень похоже, но совсем не так. Для начала требуется хорошенько напиться, а под конец — повторить. Кустарю-одиночке это даётся нелегко.

Я раньше времени ступил на скользкую почву. Зайду-ка с другого конца, пожалуй.

Мы, то бишь макарони, денди, франты, фланёры и метросексуалы, любим насыщенный стиль жизни. Это порядочные деньги даже с учётом всяческой экономии. Мы не имеем права быть скупцами — ноблесс оближет. Мы не так богаты, чтобы иметь сколько-нибудь личных накоплений.

Как мы зарабатываем на жизнь?

Честно исполняя заказы. Нанося визиты. Подправляя официальным властям циферки в отчёте.

Как бы это сказать поизящней. Чем более развита цивилизация, чем более она благополучна и далека от проблем элементарного выживания, тем выше процент самоубийств. Когда тебе влом думать над смыслом своего личного бытия и пока ты ещё во многом зверь — этот психоз тебе никак не грозит.

Но как только человек осмелился подняться с колен…простите, рухнуть с дуба наземь…

Ну, вы поняли.

Тут его как раз подстерегли мы.

Далеко не такие культурные и уравновешенные, как теперь, но чертовски умные.

О нас, диргах или дергах — это словцо прилепилось давно и накрепко, — шла дурная слава. Мы нюхом чуяли слабину прямоходящих иного рода, чем мы, и когда в них начинала иссякать жизненная мощь, нападали и выпивали их досуха. Убивали, одним словом.

Но, повторяю, лишь тогда, когда сами они на это отчасти напрашивались. В том числе и дети; и женщины с малыми детьми; и беременные.

Вот что не осмелился выговорить вслух мой славный Друг Меча.

Мифы и легенды говорят, что мы пришли на Землю задолго до появления человека — вместе с теплокровными, с которых мы тоже брали свою дань, однако не соединялись так плотно, как с царями природы. Хищники среди более мелких хищников — и только. Лишь потом мы совершенствовались от рождения к рождению — медленно и верно. Когда появление потомства не ограничено полом, это способствует эволюции. В отличие от длины жизни и невозможности выносить под кожей более одного младенца, которые, наоборот, эволюции мешают.

В самом начале, говорят наши учёные, мы жили не дольше мастодонтов. Это потом природа расщедрилась, подарив нам практическое бессмертие. Нас можно лишь убить: с великим трудом и на определённых условиях. Когда захотим сами.

Ну да, вы поняли: мы вампиры. Мрачная тень человека. Тёмный эльф. Слова «дирг-дью» (женщина-кровопийца) и «дирг-даль» (мужчина-кровосос) именно это и означают. Мы видим здесь ещё и символику оружия: дирк — это длиннющий кинжал. Того же рода занятий, что и мы.

А ещё нас прозывали «бледными волками» — как серые братья, так и мы производили в человеческом стаде направленную селекцию. Надо было очень активно любить жизнь, чтобы суметь противостоять Одинокой Охоте. (В отличие от наших четвероногих собратьев, мы редко нападали стаей.) И как самих волков, нас тоже ненавидели и пытались истребить. С несколько меньшим успехом. В одном из западных городов стоит памятник волку: в честь нас монументы пока сооружать не пытались. Зато научились уважать и тех, и других. Тут ещё вот какое дело: североамериканские индейцы и один милый европейский народ, литвины, издавна гордятся своим «волчьим» происхождением. У индейцев тотем, у литвинов все знаменитые вожди ходят в оборотнях.

Что до наших потомков — тут папа Хьяр наговорил много чего. По-моему, это никак не клоны, в том смысле, что не наши абсолютные двойники. Ну да, они почти все поголовно светленькие и хорошенькие, зубки с первого же дня на месте — но и только.

А чтобы понять почему, надо снова отступить в историю.

До наступления христианской эры к нам относились как к злобным, но богам. Никто не смел и думать, что мы обитаем на одном уровне с людьми.

Когда, как водится, нас всем скопом присоединили к нечистой силе (сатиры, нимфы, никсы, кентавры, псоглавцы и иже с ними), нам это польстило и стало неиссякаемым источником исторических анекдотов. В самом деле! Анафема нам как с гуся вода. Отрубленная голова втихомолку прирастает и даже при необходимости притягивается к телу. Петля не душит — мы обходимся крайне малым количеством кислорода — и собственный вес не рвёт нам позвоночник, крепкий, будто у фокстерьера. На кострах мы сжигаемся неэффектно. Тлеем себе помаленьку, обращаясь в плотный уголь. Вы тут же вспомнили противоположное? А-а. Дело в том, что обычная смерть переживших себя диргов — самовозгорание. Помните, как его боялись в восемнадцатом-девятнадцатом веках все, вплоть до писателя Диккенса, пока не решили, что это полная чушь? А «Секретные материалы» по ти-ви небось смотрели? Холодный термояд внутри молекул и прочее. Организм как планетарная система — расстояние от частицы до частицы, как промеж небесных тел. Отчего и одежда не горит — не достаёт до неё внутренний огонь. Эстетная и практически безболезненная гибель. В общем, решайте сами, верить или нет. Мы даём людям такую возможность, в отличие от… от некоторых их соплеменников, одарённых сугубой духовной харизмой, скажем так.

Война с нами шла, таким образом, по преимуществу на идеологическом уровне. «Чёрный» пиар. И что проку? Если какой-нибудь смертный, завидуя телесной броне и долголетию диргов, обращался к нам с просьбой обратить его в нашего соплеменника, мы не могли этого сделать. Никак. Снова нарушение стереотипа? Не совсем. Люди, как и вампиры, могут обращаться в ходячих мертвецов. С той же степенью вероятности и достоверности. Только первые, по слухам, гораздо активнее и опаснее последних — а кому охота иметь заботы на свою голову! И не нужно пока о зомби.

Но вот когда правоверное христианство окончательно сформулировало и распространило почти по всей планете понимание суицида как великого греха перед Всевышним. Стало отказывать в погребении, волочить труп за ноги по всему городу, судить и казнить с помощью палача тех, кому не посчастливилось сделать такое самостоятельно, ругаться и издеваться — а потом забирать в пользу церкви и короны тощие пожитки осиротевших семей.

Тогда некоторые стали обращаться к диргам приватно — ради обоюдной пользы. В обычной жизни нам не нужен океан крови: мы вполне обучились аскетизму и самоконтролю. Мы не оставляем улик в виде ран и полного опустошения. Мы впрыскиваем в чужую плоть наш собственный эндорфин — оттого процедура изъятия проходит безболезненно и даже бывает очень приятной для донора. (Между прочим, из-за этого впрыска и возникло суеверие насчёт того, как создаются вампиры-новички.) У человека останавливается дыхание, сладко замирает сердце, кружится голова, как при подъеме на горную вершину. Потом мозг отключается. И — всё. Пристойный труп, достойные похороны, не вызывающая нареканий смерть. Все как один довольны.

В том числе, как оказалось, и государства, в границах которых мы обитали.

Это их правительства первыми навели мосты. Сначала — когда поняли, что убеждённым суицидникам нужна не причина — она всегда одинакова, — а повод, причём любой. А всё возрастающее благополучие и есть та самая причина. С поводами ещё можно справиться — но как одолеть естественное стремление человечества к счастью?

Мы всегда рядом. Мы надёжны. Мы традиционны. Нас не приходится обдумывать, взвешивать и запасать по фальшивому рецепту. С нами нет нужды спешить и угадывать момент. Мы одним своим наличием улучшаем статистические показатели и повышаем чужую рождаемость.

Это я о чём? Видите ли, у людей стремление продолжить свой род на психическом и даже на физиологическом уровне связано с острым ощущением жизни. Наслаждение, а не постылая ноша. Риск, но не прозябание. Как-то так. Уж поверьте молодому диргу и его приятелям — врачам, припечатанным клятвой и дипломом.

Скажу ещё.

В ритуале есть два непременных условия — их должны соблюдать все дирги. Но это нисколько нас не обременяет. Вот только чуточку лень постфактум записывать излияния старинным способом, на бумагу. И каждое утро делать особого вида маникюр. На всякий случай — вдруг пёрышка поблизости не окажется.

И, разумеется, нас должны сначала вызвать. Стандартная процедура. Секрет, как говорится, Полишинеля: все знают и никто не признаётся об этом знании даже под сексуальной пыткой. Поскольку правая рука не хочет знать, что творит левая, всё обставляется как частное дело: шифрованный звонок по телефону, письмо обтекаемых форм, такой же ответ. В последнее время — сношение по Инету. Договорённость о деловом или, по выбору, любовном свидании. Никто не захочет помешать, потому что и у него может возникнуть нужда в нас. А самые упёртые наши противники к тому же и трусливы. Они не знают нашей силы и влияния — и нипочём не пожелают их измерить, тем более испытать на себе.

О. Простите покорно, я, кажется, давно уже говорю выспренним голосом моего старшего. Секретный секретарь. Вот засада!

3. Хьярвард

В конечном счёте религия борется не с нами. Она постоянно скрещивает шпаги со своей любимой служанкой. «Есть лишь одна по-настоящему серьёзная философская проблема — проблема самоубийства. Решить, стоит или не стоит жизнь того, чтобы ее прожить, — значит ответить на фундаментальный вопрос философии», — говорил мой друг Альбер Камю, курсив мой. Для клирика и его кротких подопечных названной выше проблемы не существует. Дар Божий — и точка. Что дарящий по большому счёту не имеет право указывать тебе, как именно распорядиться презентом, и тем более забирать его назад своей властной волей — этого они не учитывают. Не хочешь принимать подарок на таких условиях — не принимай. Но если от тебя (вброшенного в холод и орущего с перепугу слизняка) ничего не зависит, то ты ничем и не обязан высшей силе. При этом сами дары (не одна только жизнь) можно употребить по-всякому. Почему их непременно надо проживать, как состояние? Родительское, имею в виду. Отец мой Ингольв, Волк Короля, уделил мне изрядную толику своего здравого смысла. Однако в день моего совершеннолетия этого оказалось до прискорбия мало. Пришлось поставить на карту и прокутить всё, что во мне тогда имелось.

Начнем, однако, с начала. Когда старшие в семье объявляют молодого дирга взрослым и как следует обученным, по его первому вызову идут сразу двое. Чтобы проконтролировать новичка и при случае поддержать своей мощью, телесной и нравственной. Вмешательство старшего допустимо, лишь если молодой конкретно проваливает дело. Ставит на грань провала, вот именно. (Кажется, мальчишка Трюггви заразил меня своей лексикой.

Не в те времена: тогда его ещё и на свете не было.)

Августовским вечером тысяча семьсот семидесятого года, вынув документ из потайного места, мы с моим старшим братом по имени Гудбранд Добрый Меч, ныне покойным, спешно взяли экипаж и отправились в Холборн. Это был один из бедных, но довольно благополучных районов столицы, поэтому брат удивился, когда застал дверь чердачной каморки запертой: при том, что ошибиться адресом или смыслом вызова мы не могли никак.

— От нас отказались? — спросил я на ментале и весьма быстро.

— При моей жизни такого не бывало, — ответил брат в той же манере. — Нет, разумеется, сие допустимо, но ведь все они понимают, что запираться не имеет никакого смысла.

— Ключ торчит с той стороны скважины.

Он кивнул.

Вцепиться в бородку узко заточенными ногтями и поработать этой импровизированной отмычкой не составило мне никакого труда. Гудбранд вошёл сразу за мной и вернул ключ в прежнее положение даже раньше, чем…

Чем мы почувствовали нестерпимый запах рвоты, жидкого кала, пота и чеснока. Совсем юный мальчик в рубахе, кюлотах и с босыми ногами скорчился в свете сальной свечи на убогой постели, длинные волосы прекрасного рыжего цвета мотались по подушке, кое-где уже сбившись в колтун.

— Мышьяк, — сказал я. — Клянусь святым Полом, он же вульгарно отравился! С какой стати?

Мальчик пытался что-то объяснить. Чёрт нас всех побери, он пробовал даже улыбнуться навстречу, но губы тотчас свело пароксизмом, как и всё тело. Я вопросительно поглядел на него, на брата.

— Твоё решение, — пробормотал он.

Тогда я уселся рядом на ложе, притянул юнца за плечи, откинул ему голову и без особых церемоний кольнул клыками под челюсть, вводя свой натурный опиат.

— Боль ты так снимешь, конвульсии — нет, — передал мне Гуди. — Притом на этой стадии он полностью обречён. Кончай уж без затей.

— Я хочу знать, — пробормотал я вслух, на миг оторвавшись от своей работы. — Керл, я хочу знать, что с тобой случилось.

Почему я употребил это простонародное и не очень британское обращение? Керл — не юноша, а паренёк? Но мальчик на миг пришёл в чувство и вцепился в меня, пытаясь себя сдержать.

— Т-том.

— Знаю, — успокоил я, — Томас Чаттертон. Не говори пока, ладно? Не тужься.

— Т-ты так йу-ун.

— Молодой, почти как ты, ну да.

Во что бы то ни стало мы должны его развязать, думал я, это, вопреки суеверию, не сделает из Томаса наше с Гудбрандом подобие. Напротив, уменьшит то, что осталось от его смертного бытия.

И моего почти бессмертного.

Я прислонил свои губы к его рту (проклятый, невыносимый чесночный дух, вот уж тут легенда не соврала!) и стал с силой вдыхать внутрь насыщенный своей кровью воздух. Словно утопленнику. Где-то внутри меня — в лёгких, в печени? — лопались мелкие сосуды, во рту запахло гарью и железом, но это было неважно.

— Погоди, — сказал брат. — Ты сейчас до того себя вымотаешь, что сам ляжешь костьми.

Отстранил меня и начал делать то же, что я, но с куда большим успехом. Томас чуть обмяк и повис на наших руках, сердце забилось неторопливо и ровно, глаза прояснели.

— Ну, веди Ритуал, — Гуди высоко уложил мальчика на подушки и кивнул мне, чуть кривя губы.

Я набрал воздуха в израненную грудь.

— Это моя плата — задавать вопросы, Том, ты об этом знаешь, — сказал я. — И плата необременительная. Если ты собрался пойти на попятный, тебе только и надо было, что попросить. Почему?

— Теперь мне куда легче говорить, — он снова улыбнулся. — Об этом тоже. Сам виноват.

Он чуть закашлялся, но потом продолжил.

— Я…я пишу стихи. Хорошие, правда-правда. На старинный манер, как у мастера Макферсона в его «Песнях Оссиана». Меня крепко били за подлог. Что я прикрылся одним старым монахом. Но потом кое-как обошлось. Пришли небольшие деньги. Жить можно было и в нищете. Но…тут я в придачу заболел. Стыдной хворью.

— Люэс?

— Гонорея. Даже без весомой причины. Через чужую грязь, как малое дитя.

— Это ж чепуха, а не болезнь.

— Ну да, но я сломался. Верблюжья соломинка. Был жутко разозлён. Из-за этого проклятого трипака меня не взяли в плавание. Тогда и послал валентинку. Вы… сами по себе вы не смертельный диагноз.

Гудбранд из своего угла кивнул, подтверждая.

— И тут меня подучили, как враз избавиться от этой пакости. Во сне.

— Смесь белого мышьяка с лауданумом. Рискованное дело, если не знать верной пропорции, — подтвердил брат. — Легко было угадать и то, и другое по запаху.

— Если бы вышло… открыл бы на зов и отправил восвояси, немного потрепав языком. Я ведь такой жулик.

— Фальшивые дворянские грамоты? Стихи на псевдосредневековом?

— И они. И другие. Сами собой написались. «Я ухожу для неземных услад, Но вы — по смерти вы пойдете в ад».

— Кто — мы? Дирги?

— Нет. Вы добрые. Добрей олдерменов и врачей. Добрее Бога. Я как-то сказал: «Возможно, убивать себя и грешно, и неразумно, только это — благородное безумство души, которая тщится принять подобающую ей форму. А коли мы не помогаем обществу и от него не получаем помощи, то не наносим ему вреда, слагая с плеч бремя собственной жизни».

— Интересное дело. Ты хоть понимаешь, что выбрал длинную каменистую дорожку вместо короткой и ровной? В обеих половинах света — этого и того?

Вместо ответа Том тоже спросил:

— Я у тебя первый?

Отозваться на это можно было лишь одним образом.

Когда я вернул себе всё влитое в него с небольшой придачей и кое-как пришёл в себя, мальчик был уже мёртв. Он лежал на спине посреди скомканных и порванных листов, трухлявой мебели и горького дыма от потухшей свечи. В окне разгоралась розовоперстая заря, на устах цвела улыбка.

А мы еле спустились по лестнице — так были вымотаны.

— Прикрыть его не получилось, — сказал Гудбранд. — Типичное felo de se, как говорят крючкотворы.

— Не думаю, что оттого он сильно пострадает, — ответил я. — Благопристойные похороны его вдовой матушке явно будут не по карману. А стихи… Знаешь, я успел заглянуть в кое-какие бумаги, пока мы приводили его и себя в порядок. Это гениально и теперь уж не потеряется в веках. Запечатано болью и кровью.

— Что же, остаётся утешиться этим обстоятельством. Больше ведь нечем, верно?

Диргу иногда удаётся уже в день инициации захватить столько плотских частиц, что они превышают критическую массу. И тогда, орошённое кровью своего невольного дарителя, является в этот мир дитя и плывёт внутри тканей, раздвигая собой клетки, как хилер. Такое благословение судьбы случается крайне редко, а к тому же я отдал мальчику слишком много своего.

Но всё же… Через сто с небольшим лет…

Молчу.

4. Рунфрид

Кровь диргов целительна и животворна, но далеко не панацея. Отец опускает многие чисто медицинские, в том числе акушерские подробности — в этом он никакой не профессионал. Это лично у меня сложносочинённое образование повитухи. Маевтика — удел отнюдь не Сократов. Это удел нелогичных женщин. Логика не способна родить живое: живое асимметрично и подвижно, это поток частичных смертей и бесконечных мелких рождений, неустойчивое равновесие, бег на ходулях, эквилибристика нейронов и хромосом, митохондрий и плазмонов, атомов и электронов.

Теперь о деле. Несмотря на то, что дирги вылеплены по двум внешне различным образцам, внутри мы сходны гораздо больше человеческих мужчин и женщин. (Впрочем, наши мужчины все как на подбор жилисты и тонкокостны, соски у них даже в нерабочем состоянии слегка выпуклы, а пенис мал. Женщины же девически стройны, узкобёдры и обладают по виду неразвитой грудью. Современный бисексуальный тип.)

Так вот. У нас, как и у людей, первые шесть недель беременности невозможно определить пол эмбриона: гонады, то есть зачатки половых органов, совершенно идентичны даже под микроскопом. Расхождения — в полном смысле слова — появляются позже. У человеческих младенцев гонада определяет свою половую принадлежность и делится, у нас, вырастая, слипается более плотно. Репродуктивный орган дирга, который мы называем «клубком», делается сходен одновременно с тестикулами и яичниками. Он двойной, хотя, в отличие от такового у людей, нечётко разделён пополам, и от него не отходит ни фаллопиевых труб, ни семенных канатиков. Расположен чуть выше пупка, между тонким кишечником и мышцами брюшного пресса. С виду не так надёжно, как у человеческой самки, но нам хватает.

Клубок опутан сетью мелких кровеносных сосудов, которые связаны с ротовой полостью. Из неё соки человеческого донора (безразлично, мужчины или женщины) спускаются непосредственно к клубку, отдельные клетки проникают внутрь через тончайшую оболочку, что служит своего рода щадящей мембраной для инородного белка. (Имеется в виду, что порог тканевой несовместимости у дирга значительно ниже, чем у хомо сапиенса, однако имеется.) Когда клубок переполнен, причем довольно-таки разнородным ядерным материалом, и напитан принадлежащими диргу-хозяину соками, достаточно очередного «кровяного толчка» извне, чтобы запустить репродуктивный процесс. Одна из клеток сбрасывает оболочку и начинает свой дрейф наружу, по пути захватывая и присоединяя к себе нечто из мембраны хозяина (до сих пор идут оживлённые дискуссии по поводу того, цельные ли это клетки, или подобие выделившегося из клетки вируса, или готовый результат мейоза). Делится, формируя из себя зародыш, плод — и почти сразу же возникают гибкие, наполненные питательной жидкостью защитные оболочки, своего рода матка, одновременно играющая роль всеобъемлющей плаценты. Короткий канатик, что, как и плод, впоследствии будет защищен материнской кожей. Плотная рубашка, в которой дитя будет рождено для счастья. Плацентариум, внутри которого оно видит звёзды и где может не страшиться Великого Змея-Душителя.

Вот такой кораблик и плывёт внутри нас к поверхности, пока не коснется эпителия. И тогда наш долгожданный ребёнок, наконец, обнаруживает себя перед всем миром.

…То письмо сбросили мне в электронную почту. Хотя ничто в сетях не может быть защищено паролями более чем на девяносто девять процентов, когда нужно бы на сто с большим довеском, мы удовлетворяемся этим. Власти нам потворствуют, что имеет под собой далеко не одну причину, — мы сглаживаем шипы их деятельности и к тому же засекречены много лучше, чем кажется на первый взгляд.

Время и место обговорили быстро. Когда мой белый «Кавасаки» с яркими надписями и наклейками притормозил у изгороди ухоженного загородного дома, женщина вышла навстречу. Интересно, как они все узнают дирга безошибочно — в любом уборе, даже в кожаной куртке, прошитой зипперами, и шлеме с тонированным забралом.

Подобное стремится к подобному, как жаждущий — к источнику влаги. Вынашивая свою первую почку, таких риторических вопросов я уж не задавала: глаз с первого захода вычленял из толпы моих двойников: в одежде, слегка оттопыренной в необычном месте, и с танцующей походкой начинающего игломана или игломанки.

Но эта женщина двигалась тяжело, как пахотный вол.

— Надеюсь, я не ошиблась адресом? — сказала я, сходя с седла. — Маргарита Даровски.

— Нет-нет, всё в порядке.

— У нас много времени?

— В том, что от меня зависит, — конечно. Я живу одна и, можно сказать, более чем одна. С тех пор, как…

Она внезапно прервала себя:

— Вы ведь не откажетесь выпить со мной домашнего вина? Сама делала закупоривала прошлый год. В этот не тянет: не ко времени. Время давить виноград в жоме и время пить его сок. Хотя на самом деле это яблоки или пшеничные зёрна.

— И то, и другое — знак грехопадения, вы это хотите сказать, Маргарита?

— Можно пользоваться знаками двух разных религий, но исповедовать третью. Я, знаете, склонялась к последнему от самого рождения.

Каждая фраза наша, как нарочно, сплетается с другой ассоциациями, думала я. Будто ткётся паутина, хотим мы обе или не хотим.

Открытая терраса, через которую меня провели, и комната, где усадили в кресло-качалку, были полны того изящества и уюта, которым окружают себя безмятежно одинокие пожилые женщины. Как эта. Курчавые, с проседью, волосы, круглые щёки, симпатично расплывшаяся фигура в льняном платье с вышивкой и даже в доме — кожаные туфли на каблуках.

— По правде говоря, сначала я приняла вас за молодого человека, — сказала Маргарита, раскладывая печенье на блюдце красивым веером и вытягивая из бутылки настоящую пробку.

— Это было бы неверным ходом с нашей стороны? (Нарушением договорённости — безусловно.)

— Не знаю. Больше бы стеснило, пожалуй.

Мы выпили, не чокаясь. Сидр был отменный: не хуже моего родного бретонского и явно из собственного сырья. Потом добавили — и так докончили всю бутылку, заедая градус крошечными облатками из мезги или протёртых ягод. И нынче яблони с иргой и коринкой были все в завязи, хоть и говорят, что в наших прохладных местах все деревья плодят через год.

— А теперь вы готовы рассказать мне, в чём проблема? — спросила я. — В общем, мы в курсе. Но это вроде нашего бонуса, понимаете?

Ей было нелегко собраться с силами, тем более что история не была такой уж заурядной. Некий маньяк и подонок полгода назад единолично взял в заложники огромный «Грейхаунд», в котором она с подругами и мужем одной из них возвращалась с горнолыжного курорта, и отогнал с трассы. Пока готовилась операция то ли по ублаготворению, то ли по освобождению, он измывался надо всеми, расстреливал мужчин и безо всяких пользовался теми женщинами, которые подвернулись под разгорячённый член. Моей клиенткой, похоже, лишь для круглого счёта.

Когда его захватили в плен и отправили пассажиров на реабилитацию, выяснилось, что среди грязных, голодных и наполовину растерзанных женщин одна беременна от негодяя. Маргарита, моя нынешняя заказчица.

Аборты для жертв насилия, собственно, были нормой. Но месяца два назад до здешних краёв дошла так называемая шестьдесят шестая поправка: что по религиозным соображениям такие операции делаются при наличии стандартных медицинских показаний.

— О мою кожу не тушили сигарет. Ни одного значительного вывиха и перелома костей. Почки, печень и прочая требуха в полном порядке. Ни хронического пиелонефрита, ни диабета, ни сердечной недостаточности. Прекрасная спортивная форма. Безупречная психика.

— Ваша или его?

Моя дама рассмеялась с горечью:

— Обоих родителей. Кстати, ему дали пожизненное, что и требовалось доказать: любой гражданин нашего государства имеет право на сей божий дар. А мне категорически запретили избавляться от его выродка. Отец о нём знает, между прочим.

В тоне, каким это было сказано, ненависти не было и грана. Впрочем, как и любви.

— Кажется, родить — было бы если не лучшим, то наиболее приемлемым выходом. Вас ведь не обязали держать младенца при себе, разве нет?

Моя собеседница покачала головой почти с укоризной:

— У вас немало прав, только ни одно из них не заключается в том, чтобы отговаривать клиентов.

Извилистая фраза говорила… о чём? О специфическом образовании, например, юриста или менеджера высшего звена?

— Я констатирую факт. Так вы не хотите отдавать младенца в Дом Ребёнка, даже самый респектабельный. Где не нужно подписывать отказные документы, пока не приищут нового родителя.

— Именно что родителя. Одного. Девушка, вы знаете, что даже насильник имеет право на свою кровь и плоть? Тоже с недавних пор — и тоже по религиозным соображениям.

«Девушка…» Маргарите даже не пришло в голову, что я могу быть гораздо старше. Кстати, она почти не ошиблась. Разница пять лет в мою пользу.

— Дитя, зачатое и выношенное в ненависти. Выкормленное чужими людьми — в любом случае у меня не будет для него ни молока, ни большого здоровья. Разрываемое на части своими генами. И в придачу ко всему — регулярные свидания с признавшим его отцом, который лет через двадцать вполне может быть амнистирован. За безупречное поведение.

— Вас это так пугает? Я не возражаю, — ответила я, — только хочу разобраться кое в чём помимо конкретно взятой темы.

— Собственно, я страшусь иного, — сказала она. — Того, что уже вышло из меня наружу словами, я лишь опасаюсь. Словами этого не выскажешь. Давайте-ка выйдем во двор — раз уж у вас имеется свободное время. Вы ведь по сути лишь палисадник видели.

Свободное время? Время от заказа до заказа. Один дирг на десять тысяч людей, большинство из которых существует в перманентном пространстве скуки. Нет, это заведомо не наши пациенты, их погребла система. Погребла под собой и насадила сверху пышные окультуренные цветы.

Но вот сад нашей Гретхен был диким. Даже не одичавшим, а холящим свою причастность к лесу и лесной поляне.

Рабатки душистой фиолетовой буквицы с удлиненными листьями, покрытыми пухом. Легчайшие облака розовато-лиловой смолки. Резные листья, белые, жёлтые и густо-розовые зонтики валерианы, тысячелистника и пижмы. Гордые своими прозвищами раскидистый лопух и подобный золотому скипетру коровяк. Во влажной тени — опахала гигантских папоротников и метровых палеонтологических хвощей, подушки кукушкина льна и брусники. Сосны и ели, выросшие прямо здесь или взятые из соседнего бора. Гирлянды хмеля, что висячим мостом перекидываются с ветки на ветку. Роскошный, весь в голубовато-сизых гроздьях, можжевеловый куст, терпко благоухающий на солнцепёке. Лабиринт из терновника, полного цветов и ягод, — о том, что в природе не может быть ничего подобного всему этому смешению запахов, оттенков и узоров, я тогда забыла напрочь.

А ещё здесь был водоём. Не яма, дно которой устлано искусственной плёнкой: не пруд в бетонированной чаше. Небольшое рукотворное озеро, сквозь стенки и дно которого непрерывно сочились грунтовые воды, проходя через несколько слоёв природного фильтра. Заросли таволги, диких золотых ирисов, бузульника и вербейника по краям, лилии и водяные гиацинты в отдалении от берега.

— Нравится, я вижу. Приют для всех сезонов, — усмехнулась Маргарита. — Я ведь тоже… совсем немного биолог.

— Вот как? Я считала, что скорее нотариус или знаток всяких постановлений и уложений. Манера выражаться, понимаете.

— Параллельно с другими хлопотами пришлось узаконивать и спешно искать наследника. Не такая у меня родня, чтобы…

Она сделала паузу и вдруг спросила, властно и даже резко:

— Вы не будете мне возражать? Я оформила завещание на то имя, которое стоит в вашем паспорте. Мой инет счёл данные о вас не такими уж секретными. О вас лично — и даже вашем племени.

И, видя, что я буквально вросла в землю, как один из здешних молодых дубков, добавила:

— Я так думала — уж вы-то знаете. Геном дирга оказался гораздо ближе к человеческому, чем это предполагали ранее. Уберём отрезки, что отвечают за ограниченную продолжительность жизни, резкую половую дифференциацию, которая у человека проявляется уже на двенадцатой неделе внутриутробной жизни, склонность к сумеречному освещению, а также некоторые особенности питания…

(Ничего себе — некоторые. Самое в нас главное.)

— Вы пили сидр и даже для приличия взяли несколько крекеров. Это для вас, пожалуй, как для человека жевать лебеду и сырые виноградные листья: засоряет ёмкости, но все ж, получается, не отрава. Под самый конец я устроила невинную проверку.

— Зачем это всё?

И тут я поняла. Не может такой активный, такой земной человек, как Маргарита, отчаяться в жизни. Трудно себе представить, чтобы она не сумела до сих пор избавиться от плода — если ей того хотелось. Нелегально, переехав в другую страну, где это разрешено. А если мои заключения верны…

— Дирги — это плавильный котёл, — произнесла я медленно. — Реинкарнация своего рода. Возможность для вашей дочери родиться чистой.

— Дочери?

— У дирг-дью не может быть сыновей.

— У меня сын. Копия своего невольного производителя, где от меня — ничтожная часть. Это и добило меня под конец. А ведь и правда. Я не учла обстоятельства, но оно послужит к лучшему. Под конец была одна мысль в голове: с женщиной, с медиком — куда легче говорить и делать.

Мы помолчали. Потом Маргарита произнесла:

— Довольно с меня, пожалуй. Вы узнали всё, что вам было интересно? Тогда, может быть, пойдём обратно: кстати, ознакомитесь с бумагами.

В доме я постановила конкретно изменить роли.

— Готова подождать, пока вы примете душ, — сказала я. — Но недолго и не слишком горячий: не вздумайте греться до малинового звона, как в финской бане. Можете принять простой анальгетик. Если вы полагаетесь на мои эндорфины — зря, они могут повредить стволовым клеткам и прочему. Ситуация близка к патологическим родам, когда из двоих выживает один.

Это было двойным преувеличением. При изъятии мы причиняем вполне терпимую неприятность, только вот нашим донорам также полагается бонус. И брать материал придётся как от матери, так и от дитяти — это сложно до чрезвычайности, как физически, так и психологически. На такое не решится ни один сколько-либо разумный дирг, уж я такое по себе знаю. Сознательно мы никогда на это не идём: один заказ — одно целостное существо, и точка. Закрываем глаза на реальность? Возможно.

(Как часто вы режете курицу с десятком разновеликих яиц внутри? И потрошите икряную белугу? Ах, вы не сельский житель и не браконьер?)

Рита вышла из ванной, накинув на плечи лёгкий халат. И босиком. Кусок мяса, завёрнутый в полупрозрачную плёнку. Толстуха, похожая на тесто, вышедшее из опары. Допотопный знак плодородия, выкопанный из троглодитской захоронки. Эти чувства промелькнули и ушли, сменившись лихорадкой, что сотрясла меня от мозга до кончиков пальцев. Всех двадцати.

— Что дальше-то делать, девочка? — заговорила она первой.

Но я уже подхватила её на руки и уложила рядом с собой на вымытый до блеска пол.

Клыки у нас под верхним нёбом, выкидные, как у гремучника, и соединяются с желёзками, вырабатывающими морфин. Зрелище не для зубных врачей, кои, по счастью, нам не нужны, и вообще не для слабонервных: правда, для всасывания мы их не используем. Только для введения наркотика. Я дотронулась ногтем, в одно мгновение изменившим форму, до набухшей паховой артерии, и пробормотала:

— Вот здесь.

Молниеносно рассекла жилу своим природным стилетом и поцеловала.

Через небольшое время:

— И вот здесь.

Что чувствовала Маргарита, пока я поочерёдно касалась языком и губами тонких струек крови, ветвящихся по коже, такой нежной и бархатистой? Вбирала, всасывала их в себя вместе с плотью? Сначала, когда ещё была остра та первая боль, которую я ей причинила, она молчала, но потом её стоны не выражали по видимости ничего, кроме наслаждения. Страсти, которую она — в отлетающей от неё жизни — не испытала ни с кем.

Вопреки сплетням, нам не нужно полностью обескровливать человека, чтобы убить. Дело в том, что от быстрого натиска у него не выдерживают внутренние органы. На сей раз я превысила безопасную для дирга норму и лишь тогда отодвинулась в сторону, когда перестала слышать оба сердца — большое и малое. Пятьдесят пять лет и пять лунных месяцев.

И ещё четыре солнечных месяца — до того момента, когда я не появилась в этом уединённом месте, держа у сосков мою крошечную искорку. Мою Синдри, прекрасную тайну и дочь Прекрасной Тайны.

Разумеется, юридические аспекты нас не затруднили: напротив, послужили ширмой. В смысле — одна подруга навестила другую, чтобы обсудить некие юридические тонкости, связанные со внезапным ухудшением здоровья последней. Слов «суицид» и «лесбиянки» деликатно не произносил никто из полисменов, коронёров, служителей анатомички и нотариусов. Что запрещено, того не существует в пространстве закона. В равной степени как не существует и нас, диргов.

Забавно, что Синдри по документам числится не внучкой, а дочерью Хьярварда. Тот же юрист, что возился со вступлением в наследство, пояснил, что моё право собственности зиждется на достаточно хрупких основаниях и может быть в любой момент оспорено, если начнутся разговоры о насильственном уходе любого рода. Суицидникам в этих землях по-прежнему наследуют Государство и Церковь, а не рядовые граждане. С другой стороны, из положения удочерённой отнюдь не вытекает, что и её потомство будет автоматически принадлежать семье. В Стекольне взятие в отпрыски — разовый акт, не имеющий далеко идущих последствий.

Так что мы в один голос решили обеспечить мой распустившийся листок как следует и по возможности уберечь от тех превратностей судьбы, которые встречаются на пути любого дирга.

5. Трюггви

Бывают культурные растения, но случаются и дички. Дички неказисты, зато куда жизнеспособней. Старейшины диргов отчего-то думают, что у них всё под контролем, а что среди кровопийц имеются свои ренегаты или те, кто элементарно промахнулся мимо гильдии, — не изволят замечать.

Так с чего начнём?

Пожалуй, с пафосной фразы, а то и с двух-трёх. Что мне, я думаю, простится: по неким причинам, которые будут понятны дальше, эти высокоумные речи — не мои собственные.

Отбурлила франко-прусская война. Во Франкфурте-на Майне заключили и поделили мир. 10 мая 1871 года было решено аннексировать в пользу победивших богатые стратегическими рудами Эльзас и Лотарингию и в придачу наложить на побеждённых пять миллиардов штрафа. Князь Бисмарк пожинал плоды своей небольшой, но успешной провокации. Он был как нельзя более удовлетворён тем, что ему удалось сплавить и сплотить Германию в предвидении грядущих боёв за национальное самоопределение. Французские буржуины морально готовились возвести циклопический собор Святого Сердца на Монмартре — на том месте, где стояли версальские пушки. Я говорю с чужих слов по очень простой причине: до тридцатого октября этого года обретался в латентном состоянии.

Если вы помните, чей это день рождения, — триколор вам в руки. Хотя, если честно, при тогдашней плотности населения в день рождались сотни человеческих младенцев обоего пола: патриотически настроенные матери стремились восполнить убыток, причинённый отъятием территорий, блокировкой столицы, расстрелом и изгнанием повинных в её героической защите. И также в пожарах, едва не погубивших прекраснейший город на земле, — их разжигали обе враждующих стороны, хотя конкретный приказ уничтожать всё при отступлении получили коммунары.

Когда люди с такой охотой истребляют друг друга, диргам нет особой необходимости в специфических акциях. Во всяком случае — культурным диргам. Резня способствует лихорадочной наполненности бытия и придаёт особый смысл и смак быстротечной жизни. Во всяком случае, во Франции тех времён не было замечено ничего подобного «сезонной эпидемии самоубийств» (термин, внедрённый периодической печатью), которая терзала спокойную и застойную Россию. Весь девятнадцатый веке французов сотрясали войны и революции, к англичанам прикинулись синдром победителя и сплин, к русским — то же и так же, разве что сплин именовался хандрой.

Моя покойная матушка не носила тайного скандинавского имени. Незатейливая Мишель Соньер — и то, я так думаю, лишь по паспорту: если тогда у простолюдинов были паспорта в нашем теперешнем понимании, в чём сомневаюсь. Сэт в департаменте Эро, провинция Лангедок-Руссильон — город морской, по воде приходит и уходит немало всякого народу. Венеция Лангедока — болотистая лагуна, каналы, мосты и набережные. Здесь великое и трагическое прошлое, выраженное в очертаниях горных вершин и мощных замков, не давит на человека, а мирно стоит в отдалении. Диргов называют здесь на северный, бретонский манер лограми и считают, что у них как минимум две сущности, две жизни — и, соответственно, далеко не одна смерть.

Примерно в этом подозревались рыцари Короля Артура, пока из них не сотворили примерных христиан.

А Парижские Коммуны, как первая, так и вторая, ничем не зацепили этот край. Хватило с него и катарских всесожжений прошлого.

Вот теперь о кострах и пожарах. Кое-кто из «чистых» вышел оттуда жуть каким обугленным и почерневшим, но живым: огонь лишь облизывал кожу до костей. Некоторые из них, оставшиеся на родине предков, имели ограниченный доступ к легендарным тайнам Монсегюра, в основном материальным, а не духовным. Это дало им возможность затаиться и вести скрытную, тусклую, но жизнь среди себе подобных. Даже сотрудничать и руководить ими.

О Договоре и работе по Вызову отщепенцы почти не имели понятия и действовали от случая к случаю. Держались порознь, чтобы меньше бросаться в глаза, и всё больше культивировали суеверия. Например, считали, что для зачатия логра необходимы две разнополых особи — и не во имя одной лишь респектабельности, — что католический брак вреден для здоровья, а будущие матери непременно должны поддевать вниз плотные кюлоты. В целях маскировки особого рода припухлостей.

Мишель тоже нацепила под юбки нечто вроде жёсткого дородового бандажа с завязками, что слегка уравновесило убогий турнюр. Её приятель (таких в нынешнее время называют «партнёр») не выражал восторга по поводу чужой брюхатости, но и не протестовал: его собственные проблемы могли оказаться похуже. Наш сильный пол не толстеет и не худеет вот так запросто.

Любимая хозяйка Мишель, мадам Валери, в то время была месяце на восьмом, беременность проходила в тревогах, и думать о том, виноват ли в случившемся кто-то из прислуги или, не дай Боже — хозяин, ей было недосуг. Почему юной логре вообще понадобилась огласка? Дело в том, что плод, хоть и небольшой по сравнению с человеческим, за два месяца внеутробного существования растёт бурно, двигается внутри своей маскировки порывисто. К тому же будущая мать хорошо знает, что через небольшое время ей придётся объяснять резкий прилив молока к грудям, а то и продольный шрам, идущий от пупочной вмятины к лобку — тогда уже вовсю практиковали кесарево сечение под хлороформом.

Итак, тридцатого октября ребёнок благополучно отпочковался. Сам я, естественно, того не помню, но мне описывали запредельный ужас матушки, когда, перетянув пупочный канатик и бережно вскрыв яйцевидную оболочку, она убедилась в том, что я противоположного с ней пола.

Девица (лет семидесяти с небольшим), родившая незаконного младенца, ловила на себе косые взгляды людей. Логра, произведшая на свет явного уродца, подвергалась остракизму соплеменников. Если учесть, что всё племя спасали только предельная сплоченность и виртуозная скрытность и что решение по поводу нужно было принимать немедленно, можете себе представить, какие флюиды исходили от бедной Мишели!

Примерно такие же, как от человека, который пробует телепатически вызвать.

А Мишель лихорадочно размышляла.

Попросить дружка признать младенца своим? Невозможно: он испытает то же отвращение, что и прочие логры. К тому же приятель Мишели был на удивление худощав даже для не-смертного, а насчет её беременности знали все, кому положено знать. Не-смертные дети были редкостью и благословением. Скрыть ото всех? От людей — привычное дело, от своих — практически невозможное. Убить? Родитель-логр, почти как во времена античности, был властен над своими чадами, смертные люди в худшем случае обнаружили бы нежизнеспособный выкидыш, но всё внутри Мишель протестовало. Я так думаю, оттого, что убить дирга куда более хлопотно, чем свернуть шею курёнку. То же — детенышу ощипанной курицы, то же — поросёнку длинной свиньи. Эвфемизмы человечины, если кто понял.

Мысли бедной родильницы метались в суматохе, губы кривились. Руки сдавливали крошечное тельце куда плотнее, чем было нужно для его безопасности.

В это самое мгновение на пороге потайной каморки, где происходило описанное выше, появился некто, по виду человек. Мишель смутно припомнила всё, что знала о нём от «чистых» старейшин: как Белэ, Малона и Тейсса, его скрытно отпустили после суда надо всеми коммунарами. Он был из тех предводителей, кто спасал Париж, а не жёг его на глазах у версальцев, и теперь искал корабль, чтобы отплыть из страны во избежание огласки — хотя бы в те колонии, куда отправляли прочих коммунаров, но свободным.

Отворить заложенную крепким засовом дверь было для него пустяком. Взять мальчика из дрожащих рук матери и прислонить к накрахмаленной до хруста рубашке — делом секунды.

Теперь она могла кое-как разглядеть и оценить мсье Ламбуа. Лет сорока навскидку, лощёный, как аристократ, изысканный, будто денди, белокож и белобрыс почище любого северянина из тех, что вынужденно поменяли страну. Плодные воды и слизь, которые остались на трепещущем багровом тельце, испачкали не только ладони, но и грудь, но этому господину, казалось, было всё равно.

Тот, кто не дорожит чужим мнением. Пожалуй, анархист, как те, кто организовал сопротивление в столице. Но явно не бунтарь. И вовсе не человек. Теперь, с глазу на глаз, Мишель поняла это куда как отчётливо.

— Сударь, кто вы? — пролепетала она. — Эльзасец или лотарингец?

— Он усмехнулся.

— Возможно, во мне задержалась и эта кровь, как многие иные. Густая германская. Тягучий британский эль. Благородное игристое вино из местных виноградников. Моё имя для братьев и сестёр — Хьярвард, но и оно не означает национальности. Только принадлежность к клану, если ты поняла.

— Вы логр? С самого начала похожий аромат, да.

— Мы называем себя диргами, у нас иное представление о своей сути и назначении, чем у вас. Я хочу удочерить твоего сына.

— Зачем вам урод? — Мишель как-то пропустила мимо ушей странное выражение.

— Он не таков, вернее — не будет таким, если о нём хорошенько позаботятся. У смертных подобное бывает куда чаще, чем у нашего с тобой народа: частицы внутри клеточного ядра делятся неверно и прилипают друг к другу не в том сочетании, которое привычно. Ты слыхала о Рудольфе Вирхове и его учении или он для тебя — просто очередной бош?

— Я… я должна дать ребёнку грудь, — кое-как проговорила Мишель.

— Возможно, у меня тоже возникнет молоко — как у собаки, которой подложили чужого щенка, — хмыкнул «мсье Ламбуа». — Не беспокойся, уж мы найдём выход из положения. Тем более что нежная мамаша в тебе только что помышляла насовсем избавиться от своей почки.

— Убить птенца лучше, чем обрекать на муки, — возразила Мишель.

— Ответственная мать, право. Успокойся — никто из нас не будет подвергать это создание рискованным опытам. Мы отлично знаем, что такое кормить и ухаживать. Но поскольку и ты в этом дока… Я заберу дитя с радостью, но поставлю условие.

— Мадам говорила, что если я отдам ребёнка в сиротский приют, то возьмёт меня кормилицей: своей личной камеристке она доверяет больше, чем кому иному. Я отказалась, но…

— Они пока не нашли надёжной няньки, а их сын уже на подходе. Ты пойдёшь и согласишься.

— У меня другое молоко! Мсье Ламб…Мсье Хярв…

— Я знаю, — он кивнул. — Лишь оттого ты и воспротивилась. Это было недальновидно. Скажешь, что твоя девочка родилась мёртвой: так надёжнее и меньше вранья.

— Потому что девочки не было и никто не спросит, почему я её не навещаю.

— Разве что могилку единожды в год. Мы это устроим, — Хьярвард кивнул снова.

— Но зачем и как…

— Ручаюсь, у тебя хватит жидкости, если ты по-прежнему будешь подсасывать у людей. Розоватый цвет молока объяснишь тем, что дитя жадное и сильное, чуть соски тебе не отрывает. Кусается — у него рано прорежутся зубки.

— Но…

— Пока мы здесь, вы с малюткой Полем будете наносить визиты его молочному брату Трюггви. Я думаю, именно таково будет его истинное прозвание: возможно, я даже признаюсь кое-кому, что он — твоё кровное дитя. Месяца через три, когда он выровняется. Это чтобы мадам вошла в понятие, а месье не ревновал — или наоборот, а? И тоже, дай Бог, приложу усилия к воспитанию обоих детей. В старинном смысле: вскормлению или пропитанию.

— Не поняла, — обречённо вздохнула она.

— Молоко дирга может быть своеобразным источником Иппокрены. Игры творческих начал в смертном человеке. И твоё, и в куда большей степени моё. Видишь ли…

Хьяр помедлил.

— Видишь ли, лет сто назад я задолжал миру поэта.

6. Синдри

Дома у нас живётся очень весело. Птички-почки щебечут во всех укромных закоулках, клюют поклёвку и гадят на лету. На слух, вкус и запах даже приятно: не то что человечье гавканье. Сестра-мамуля Рун режет, перелицовывает и штопает всё подряд, что подвернётся под хирургические ножницы с иголками. Дедуля Хьяр на вполне законных основаниях что ни день шпилит лапочку Трюггви в нетопленой — на британский манер — спаленке. Типа для закалки: греются одним совместным пылом. Они даже типа повенчаны — не в правоверной Стекольне, ясное соло: в Швицерланде, штадт Генова. Веяние времени, вещает наш дедусь. Умора слышать такое от перса, зацикленного на проблемах вечности. «Смерть — оборотная сторона жизни. Лишь изведав её, понимаешь, что, собственно, нет обеих: существует лишь одно прекрасно-изменчивое Бытие», — такие заявы я слышу поминутно. Но! Не в критические дни заказа и той мерзкой недели, которая следует за ними.

Трюг, при всех своих мозговёртных умениях и патологической гениальности, характером ещё больший мальчишка, чем я. Или лучше сказать «девчонка»? Говорит, в детстве, лет этак до пятнадцати, его наряжали в короткие платья с кружевными панталончиками: пока дедуле Хьяру не стало западло играть в отцы-матери из-за игры совсем иных гормонов. В общем, мне на днях исполняется восемнадцать, Трюгу давно перевалило за сотню, а иногда гонит такой наив, что прям уши обвисают вялыми лоскутками. Судьбоносная роль, санитары Вселенной, правая рука света и левая рука тьмы и далее по списку. Это при том, что после посвящения он едва дотронулся до полусотни смертников.

А что мы так долго живём, потому что заимствуем чужое, — об этом все семейные члены молчок молчком. Ты времени заложник у вечности в плену. Жизненная сила, которую дирги отбирают у наших страдальцев, очень даже конкретно переходит к ним самим. Дед бы сказал «страдников» и «без изъятья», мама фыркнула бы на мою «хилософию», сказав, что это ненаучно. Различная прочность клеточных оболочек, иное строение ядра, немного другой геном. (Другой в самом главном, между прочим.) Добавила бы нечто про сосуществование, искупление, свободный выбор и такую-сякую лабуду.

Но факт остаётся тем же фактом. До совершеннолетия никто из диргов не причащается чужой крови — но хиляет по городскому асфальту и сельской грунтовке самым распрекрасным образом. Растёт и мужает, как бурьян в перегное. Возможно, пользуется теми калориями, что накоплены предками, а может быть и нет. Но вот когда произойдет это самое — мигом перестаёт меняться. Двуногий консерв. Прекрасный духом и телом зомбак. Как-то не очень это вызывает симпатии, верно?

По крайней мере у меня.

Не слыхала ни об одном дирге, у которого бы получилось самовыпилиться из реальности. Который хотя бы попробовал. (Не слыхала — значит, нету или как?)

Я хочу быть первой. Эксперимент — святое дело. Не принимать лекарств, продлевающих жизнь, плавно скользить в зрелость, старость и дряхлоту. По меркам человеков — это не суицид, а совершенно естественный процесс. Только когда вы заболеете, вы оцените здоровый образ жизни. Лишь когда умрёте, можно будет стопроцентно догадаться, что вы жили. Большинство людей прозябает с отчётливым ощущением, что окружающее до смерти им надоело. Я вот-вот присоединюсь к большинству. Наши вечные старцы — такие зануды! Ждать, пока тебе исполнится двадцать лет, а до того — губки в ниточку, ротик — на молнию, зубки на полке, язык на привязи.

Кстати, а экстремальный спорт: гонки под косым парусом, боевые искусства, историческое фехтование, альпинизм, дайвинг, бобслей, паркур. Это поправка здоровья или самоубийственная склонность? Кто скажет?

Наша отважная церковь считает, что последнее. Надо бы уточнить у тех из них, кто попроще, — мне всё такое очень даже нравится. Самое главное, в похожих науках я преуспеваю, в отличие от классических.

Вот только беда: при общении с себе подобными у меня вечные проблемы. Похоже, я типичный интроверт. С людьми обхожусь проще простого: безответственный трёп меня не грузит. Вливается-выливается без натуги и особых проблем. А что такого? В Стекольне и окрестностях десятилетнее среднее обалдевание носит статус закона. Преступишь — нехило поплатишься. И хотя дирги легко умеют откосить — здоровье там или напротив, гениальность и по причине всего этого нужда в частных уроках — но нельзя же это делать всякий раз. Конспирация. Тем более что я резко выделяюсь на среднестатистическом фоне: рост метр восемьдесят пять без шпилек сорок второго размера, румянец во всю щеку так и полыхает, кровь с молоком, как говорится. И резко белые, даже не белокурые, патлы. Хваталки тоже не лезут ни в одни рукавицы: раньше я пялила мужские, а чтобы не болтались на костях и не рвались поверху, дырявила заранее и ушивала. Потом до меня допёрло, что проще сшить на заказ или научиться кроить-вязать самой. Ничего, я ж юный гений!

В среднеобразовательном долбилище, как все целенаправленные мутанты и продвинутые дети, хватаю сплошные трояки и четвертинки с приговорами: вот если бы ты, Леночка, не была так несобранна даже в последний год обучения… В лени из преподов меня не упрекает ни один: с чувством языка у них в порядке.

А что делать? Меня готовят к выпуску (и вылету) ещё и в совсем другом месте: это напрягает по самое не могу.

Одна отдушина: отметелить по-чёрному городские миазмы, которые мешают плодотворно готовиться к экзаменам, и свалить на дальнюю дачу. Её купили по дешёвке на моё имя: не Подстеколье и не совсем юга, но вроде них. Сплошь меловые холмы и столбы, которые здесь именуются дивами, церкви и лесные заказники. Местами густой жирный чернозём. Сосны растут островками, дремучие дубы стоят привольно. А фоновая картинка — в реале Шишкин: ковыльные поля и нивы, посреди которых возвышается одинокий, коренастый представитель флоры, цветущие степи до самой каймы окоёма, полынь, шалфей, чабрец, тимьян и иссоп. Мёд, растворённый в тёплом дыхании ветра. И далеко в вышине кречет парит, покачивая широкими крылами. Самое что надо для заценителя одиноких прогулок под палящим солнцем — вроде меня самой.

Ехать надо всю ночь, зато являешься на место ранним утром. Ну конечно, я привезла с собой полный рюкзак учебников. Какая-никакая человечья еда встречается на месте, а паковать горное снаряжение под бдящими взглядами родаков было неразумно. Вообще-то я фанат особого вида альпинизма, когда полагаешься на свои природные средства: не закидывать удочек и крючков, почти не забивать крепежа и ползти по склону ящеркой, вжимаясь в него всем корпусом. Что до меня — мне и того не нужно: когти на руках и ногах у меня покрепче молибденовой нержавейки, а длиной — сантиметров восемь-десять. Тоже рекорд. Как-то мерялись с Трюгом и кое-какими условными сверстниками: он, конечно, мужик, но не акселерат, а другие хоть и акселераты, но статью всё равно против меня не вышли — что «дали», что и «дью», без разницы. Тайский ножной бокс плюс индийский спорт раджей — поединки на ручных грабельках из стали. В смысле упороться можно от счастья. Правда, шрамы от прикосновения сотоварищей заживают мигом, так что всё ништяк.

Я сбросила поклажу в домике под заплесневелым шифером, наскоро оглядела всё вокруг: проверить, не поржавело ли насквозь крашенное голубой нитроэмалью железо, которым здесь принято обивать снаружи навозную глину и хлипкий сосновый брус, и не завелся ли на дворе посторонний. Скажем, землеройка, дикий зобатый кролик или ручная эфа: не знаю в точности.

Обулась в крепкие сандалии на широких ремнях и без носов — чтобы легко выходили ножные когти. Сунула в рюкзачок самодельные байкерские перчатки без пальцев, флягу с водой, аптечку и ксеноновый фонарик. Три последних позиции — для отвода глаз человекам. Хотя отводить понадобится, если уцопают на ровной земле. Стоит начать работу, то есть в моём конкретном случае восхождение, — как дирга накрывает такой особой «дымкой»: кому не надо, сквозь неё не видит.

Меловое «диво» в виде толстоногой триумфальной арки я приглядела ещё в прошлый визит. При виде неё вполне себе верилось, что когда-то в далёкие времена здесь было море. Вполне обустроенный аквариум вёдер этак на миллион, с коралловыми гротами и дворцами из ракушек. Корка на поверхности была плотная: никакого сравнения со школьными и рисовальными мелками, которые сыплются, крошатся и пачкают пальцы. Пальцы и ладони они нехило царапают. Когда-то из этого материала возвели крепостные стены: я бы и туда вскарабкалась, но их давно уже стёрли с лица планеты. Они оказались довольно хрупкими — не выдержали удара цивилизации.

Кажется, я начинаю говорить пышно, совсем как деда Хьяр. Гипнопедия, сказал бы Трюггви.

В общем, чтобы прекратить словесный понос, я смерила горделивым взглядом объект, что высился уже метрах в пятидесяти от меня, и стала заново прикидывать, как и что. Если поднапрячься, на одной стороне там рисуется нечто вроде лестницы с нерегулярно выбитыми ступеньками. Натуральная показуха, если учесть, что неясно, какая цель была у воображаемого зубила: облегчить подъем, добавляя — или затруднить, уничтожая сотворённые природой выпуклости и впуклости. Однако если рискнуть, ветер окажется на твоей стороне: дует прямо в спину. Вжимает в пыльный склон и держит вмёртвую.

Как только я подумала про это обстоятельство, оказалось, что я уже в метре от ровной земли. Передумывать и спрыгнуть можно, да не весьма халяльно.

Муха ползёт дальше, вся в белом сиянии, что размывает ступени, словно кисточка акварелиста — краску. Утро начинается с противоположной стороны дива — я не такая лохиня, чтобы наплевать на солнце, — но тени отсутствуют и здесь. В точности как у посона Данте. (Не имею в виду ничего такого, Господи: встретилась в инете фразка — Джон Посон, архитектор света и пустоты — вот и состыковалось малехо.)

Я застыла, прижмурилась и невольно представила, как буду при случае валяться там, внизу, вся в фиолетовой кровище, потихоньку сползаясь в кучку на глазах у потрясённых зрителей. Это если я от боли потеряю контроль над собой, а вездесущая вуаль скажет «вуаля». Летать мы, младшенькие, пока не шибко научились, только планируем, ага. Вниз и с жёстким приземлением.

А когда раскрыла глаза — увидела конец лесенки. Далее, по моим наземным прикидкам, должно было начаться русло глубокого потока, по которому легко ползти врастопырку или прыгать горным козлом, соединяя противоположные склоны невидимой «верёвочкой».

Но там был порог. И над очень горизонтальным порогом — вполне вертикальная дверь. Даже с начищенной латунной ручкой в виде симпотного дракончика с кожистыми крыльями.

— Ни фигасе трип, — пробормотала я, тихонько общупывая в дубовую клёпку. — И куда это отворяется? Если наружу…

Конечно, «это» услужливо втянулось в глубину вместе с моей правой рукой, инстинктивно взметнувшейся к туловищу тварюжки, и верхней половиной туловища. Левая рука с риском отдавить себе пальцы вонзилась в косяк, ноги болтались в воздухе — босоножки вырвало из песчаника с корнем, а на коленях, как их ни подгибай, коготков и клыков не появится.

Хорошо, что дверь была тяжелая, инерция — мощная. Меня проволокло тощим пузом по камню и оставило в прихожей.

Я вскарабкалась на четвереньки, потом стала прямо, удивляясь, куда подевалась знаменитая дирговская мощь.

Впереди светилась тенистая галерея с закруглёнными сводами. Толстенные свечи на воткнутых в белые стены рогульках пахли воском и липовым мёдом. Ну, может быть, луговым или цветочным — не знаю. По ногам тянуло вольным ветром, факт образовавшимся без участия кондиционера. Пол был устлан каким-то сухим гербарием, который слегка ерошился и пружинил под ногой. Я подняла руку: немного подпрыгнуть — и пальцы коснутся потолка в самой верхней точке. Там то и дело попадались круглые бронзовые штуковины с гравировкой — тот же дракон, что на дверной рукояти, перемежался с четырехконечным крестом или мечом. Я давила на них, пробовала поворачивать на лету — никак не поддавались.

— Ни одного выхода, сплошной вход, — сказала я себе. — Такой прикольный сеттинг.

Повернуть назад и отчалить было бы полнейшим тупизмом. Нора с одним входом в любом случае нонсенс: не ты, так хозяин знают второй.

Вот и отыщем сначала хозяина.

Как только я так подумала, меня шатнуло вперёд, и мой бедный румпель воткнулся в побелку. Нет, в натуральную меловую или там песчаниковую перегородку. С небольшой дверцей из того же выдержанного дуба, на этот раз филёнчатой.

— Глюки, — произнесла я вслух. — Ненатуральные.

И вошла, повернув ручку-защёлку такой же работы, что наружная, но в виде летучей мыши с перьями.

В келье было тихо и тепло. Никаких отверстий в стенах. Никакой мебели, кроме распятия, высокого матраса с покрышкой, тумбочки с чудным плоским светильником на ней и ночной вазой внутри — и кресла на колёсиках, с откидным пюпитром. На пюпитре боком стояла порожняя эмалированная миска, глаза прям затянуло в её пухлые розаны, и лишь потом…

Старик в кресле почти сливался с прочей обстановкой, но факт ею не был. Хрупкое, глазастое тело в бесформенной серой хламиде и плюс к тому — в одеяле, стянутом вокруг тела вроде кокона, воззрилось на меня очень даже осмысленно и с юмором.

— Я ожидал кого-нибудь покрупнее, — проговорил он, облизнув сморщенные губы.

— М-м?

— Девочка, я не имею в виду ваш баскетбольный рост. Вы ведь совсем юное дитя. Верно?

— А с какой стати вы кого-то там ожидали? — обиделась я.

— Вам что объяснить: технику действий или причину? Да садитесь на ложе, оно ортопедическое. Кокосовая стружка, пружины каждая в отдельном чехольчике. Экологический бархат. Ну, допустим, я приманил кого-то из вашего народа особенным запахом, как бабочку или пчелу.

Аромэ и в самом деле царило специфическое: пресной еды и питья, изнурённого лекарствами тела, совсем чуточку — кала, пота и мочи. Вытяжка в камере была отличная, но нюху дирга это обстоятельство никакая не помеха.

— Ладно уж, приманили. В колдовство я не верю.

— А в свободу воли?

Интересный получается базар. Философски заточенный.

— В свободу воли — так себе.

— Правильно. А в свободу выбора?

— Верю.

Он кивнул.

— Так вот. Я почувствовал, что именно в эти несколько дней настал пик моей независимости. Особенная легкость разрыва уз. Не то чтобы мне совсем не нравилось моё тягостное положение. Видите ли, я наполовину парализован и к тому же привык к одиночеству. Настолько, что не будь у меня свободы покончить самоубийством, я бы уже давно отравился и сдох от одного вида всех этих волонтёров, сиделок и прочих христарадников. Я тут устроился так замечательно, что не только прежде, но и теперь могу обслуживать себя всю неделю напролёт.

— Ох, а почему дальше так не получается, дядюшка?

— Прости, малыш. Как тебя…

— Синдри-Искорка. Я должна была назваться первой, что ли?

— Отец Пелазий. Крокус, Шафран, где-то даже Первоцвет.

— Священникам церковь запретила покушаться.

— Как и всем. Только вот мне девяносто лет с солидной прибавкой. Говорят, у молодых самоубийство — мольба о помощи, которую никто не услышал, у стариков — только мольба о смерти. Помочь-то можно почти всему и практически всегда. Вопрос — каким образом. Допустим, по большому счёту мне не хочется больше ничего.

— Но это в точности наоборот, — вдруг я вспомнила еще один афоризм из цитатника, содержимым которого мы перебрасывались. — Самоубийца именно потому и перестаёт жить, что не может перестать хотеть. Это Шопенгауэр сказал.

— Ты от природы умна и учёна, как все пралюди. Логры. Дирги.

Я пустила промеж ушей то, что меня удивило: успею ещё подумать насчёт троглодитов.

— Так пойдёшь мне навстречу? Если что-то у меня выходит не по правилам и ты отказываешься — зачем я буду тратить время на договорную болтовню. Мне это, представь себе, нелегко без морфина. Одышка доняла и в лёгких как огнём палит.

— Каждому из нас суждено умереть — но не стоит класть голову в пасть льву, — провещала я нечто в восточном духе. Саади Ширази, кажется.

— А кто здесь лев — ты, что ли?

Он даже чуть приподнялся. Коварная миска только того и ждала: сорвалась ему на колени, потом на гладкий пол и поскакала дальше, расплёскивая со дна жидкую харкотину.

— Так. Синдри, ты точно не знаешь всего обряда. Не умеешь вести разговор по чину. Судя по всему, у тебя это вообще впервые. Так какого же рожна, извини, ты идёшь сюда без сопровождающего?

— А я вовсе не затем, дядюшка Крокус, — пробормотала я. — Порочное любопытство, знаете ли. Адреналинчику в катакомбе хлебнуть.

Мы никак не могли договориться насчёт брудершафта. По крайней мере такого.

— Ладно, ныне отпущаеши. Жаль, в кой-то веки граница по мне проходит. Такая штука вроде мембраны: здесь мы с тобой, там — Великое Может Быть. Может, ещё успеешь послать мне своих взрослых. Да, ты возьми в ящике тумбочки, мне упаковку хорошего зефира принесли, на агаре, свежего. Наверху, в саму тумбочку не лазь. Я уже не смогу.

— Я тоже.

Наверняка горшок в нижней части был, скажем так, не очень мытый. Опорожнялась посуда факт над малой дыркой в полу, куда экономно сливали все ополоски.

— Синдри, я ведь знаю, что вы умеете кушать. Только вам это не очень нужно.

Сказал это — и понял. Сначала одно, потом другое.

Нет, я бы сумела одолеть первичную брезгливость, но как-то враз поняла, что никаких прощаний сейчас не будет. Что отцу Пелазию именно что требуется скалолаз и авантюрист. С пустым желудком.

— Родичи далеко, а перемещаемся мы не одним махом, — ответила я с ледяным ужасом в душе. — Давайте уж как-нибудь сами. Вы точно-точно жалеть не будете?

— Деточка, у меня была такая разнообразная жизнь, что ты удивишься. А теперь только и осталось, что плеваться в стерильный сосуд. Ну да, можно согласиться на медицинскую суету вокруг дивана. Кресла там, матраса, ну, ты понимаешь. Но лучшего времени явно не предвидится. Боль, тоска, тягомотина, забери меня, Господи, и прочее. А Он скажет: «Я ведь тебя давно уже куда надо послал».

— Только я не очень умею насчет зубной наркоты.

— Да полно тебе. Со сверстниками, что ли, в кустарнике не возилась? Шрамики от чужих когтей у тебя совсем свежие. А после боя вы же друг друга лечите. хм… вливаниями.

И устраиваем озорную тусню на манер щенков. От эндорфов голова делается свежая-свежая и звонкая, в теле никакой усталости, в том числе и там, где пониже. Обмен ихором — тоже часть любовной игры.

Нет, но откуда он знает? Исповедником нашим работал?

— Дядюшка, вы не обижайтесь, если я…ну того…больно вам сделаю.

— Что ты. Только скажи твоим старшим: пускай не дожидаются, пока из меня получатся нетленные мощи. Тут воздух, как в лавре, а в стеклянную витрину мне класться неохота.

Всё получилось на автомате. Кажется, с морфином я перестаралась, а пробовать чужую кровь было так же кайфово, как впервые закрутить косячок. Типа спасибочки, но второго раза не нужно.

Если вас ещё не корёжит от моих признаний, добавлю, что совесть меня не угрызала. Вроде как баюкать младшего братика. Да, я ещё напоследок вынула старикана из кресла, распрямила и уложила на матрас, а потом с головой прикрыла его драным пледом. Он ведь и сам мог так устроиться, верно? И вообще — не к лицу новообращённому диргу заметать следы, будто он преступник.

Возвращалась я по коридору, обставленному по обеим сторонам дверьми. Должно быть, отец Пелазий умел отводить глаза. Кажется, такое состояние, как было у меня, называется «ментальной слепотой». Таким оно и оставалось на некоторое время: надо же, и в головку не стукнуло поискать за одной из ближних к келье дверок лифт с противовесами, на котором прибывали-отбывали обычные посетители!

Как сползла вниз с горы — вот этого никому не скажу. Самое жуткое, что было в моей молодой, неокрепшей жизни.

А на следующее утро, представьте себе, заявился душа-моя-Трюг. И первое, что сказал, вытащив похмельную меня из постели:

— Чего смартик отключила? Наши волнуются, как твоё крещение прошло.

Я впялилась с него прямо-таки восьмигранными очатами.

— Анахореты не любят, чтобы дирги ходили парой, — добавил он. — Напоминает им адвентистов Седьмого Дня.

— Вот засада! Ну, ты и паскуда, кун.

— Не один я, тогда уж мы все, милейшая тян. Посуди сама: ты бы согласилась, если бы тебе расписали всё как есть? Факт бы отказалась с негодованием.

— Ты ещё зубками скалишься?

— Синдри, если б не этот случай подвернулся — было бы куда хуже и тошнее.

А что я вообще не хотела ничего такого. Что думала завязать…

Нет, я была идиотка, и притом идиотка вдвойне.

Первое: дирги смертны, но в любом случае не как люди. Чужая планида мне никак не грозила.

И второе. Будь я человеком — мне что, хотелось бы испытать, каково быть немощной, дряхлой, набитой хворями по самую верхнюю пробку — и от всего этого глухой к верхним зовам? Такой, каким страшился стать дядюшка Пелазий?

Я хотела бы для приличия ещё повыламываться перед Трюггви. Ну, типа того, что такому уважаемому попу-исповеднику диргского народа полагался бы сильный муж. Тем более что так принято: вспо-мо-ществование в будущих родах одному и какая ни на то реинкарнация другого. Я если и сумею внести частичку этого шафрана, то в одну почку-девочку. И прочее, и прочее…

Только в форточку прямой цитатой из писателя Набокова влетела коричнево-золотая бабочка вполне тропических размеров; описала круг под потолком и легко выпорхнула назад. Разумеется, это дурацкое совпадение, но глаза у неё на крыльях были такого же голубого оттенка и так же обведены густо-серым, как у моего первого человека.

7. Трюггви

Народ мы чадолюбивый, оттого содержимое наших семей способно вызвать у посторонних не один вопрос. Ладно — взрослые, чей наглядный возраст колеблется от двадцати до тридцати пяти. Ладно — «почки»: месяцам к четырем внеутробного развития они уравнивают себя с человеческими детёнышами во всём, кроме подвижности и болтовни. И сообразительности: поэтому при случае легко переносят маскировочный свивальник и кляп в форме соски-пустышки. Это когда к диргам заявляются гости.

Гораздо труднее приходится их родителям, когда они пытаются объяснить, кто из младенцев чей. Вернее, сочинить по этому поводу приемлемую сказочку для непосвящённых и посвящённых наполовину. Как говорится, врать легко, трудно сговариваться. Если учесть, что уровень диргской откровенности должен очень тонко изменяться в зависимости от собеседника-человека (вот с покойным Пелазиусом было легко — он был посвящён почти во всё, что мог понять), — все не-смертные постоянно балансируют на грани срыва.

Дети в нашей семье подкопились совсем недавно. Мы с Хьяром сотворили в узаконенном браке двоих мальчишек — одного он, другого я. Так иногда бывает с удачно слаженными парами. Руна уже после Синди отъединила от себя ещё девчонку. Не в таком толерантном обществе, как современное, отцом всей звёздной тройчатки считался бы Хьяр. Нет, пожалуй, что и я: приёмная дочка не годится и в любовницы, не то что в жёны. Сами детишки тянутся к родной крови — никакой мистики, просто нюх у них щенячий, — и это сильно ухудшает нам конспирацию. Мордахами они мало друг на друга похожи, хотя пепельно-блондинчатый генотип выручает. Кроме того, своих крестильных имён — Ивар, Марта и Влад — наши почки не любят. Уно, Дуа, Тре — куда ни шло. А Истинные Имена наши потомки получают, когда вполне проявятся склонности и характер.

Вот и притворяйся после этого нормальной полинуклеарной общиной… По всему по этому мы вынуждены приспосабливаться и вписывать себя в исторический контекст.

Внутри наши большие дома напоминают, в зависимости от ситуации, — анабаптистскую коммуну, сообщество хиппи или чистенький сквот, заставленный антикварной мебелью. За патриархальную семью типа деревенской или сектантской мы сходить не пытаемся: очевидные прародители — ну, предки, родаки, шнурки, — просто не имеют шанса попасться на глаза посторонним. «У вас тоже имеются дома престарелых?» — спрашивают наивные приятели из смертных. Ага, счас. Когда дирг или диргесса перестаёт выглядеть на сорок, от силы сорок пять (имеются в виду представления двадцать первого века), ему самая пора подумать о совершенном уходе. Как — уже было по сути описано. Стал на выложенную базальтом площадку посреди ночной равнины, раскинул руки, а потом одно резкое волевое усилие — и живой костёр. Это практически не опасно для окружающего. И не страшно: возжигать и тушить нас тренируют. Жгучий укол напротив сердца или резкое сжатие в районе диафрагмы — а дальше всё зависит от твоего самообладания.

Ручаюсь, Искорка боится не нашей жизни. Она не хочет такой вот смерти: стать прахом на земных ветрах. Оттого и бунтует, мечтая о доле простой смертной гражданки, — даже сейчас, когда её счёт, наконец, открыт.

Потому что за большую часть людей решает нечто или некто. Нам, если мы не хотим пресмыкаться до второго потопа, приходится распоряжаться собой по личному усмотрению.

Возможно также, что робость — чисто женская реакция. Для того, чтобы его возлюбленный сын (сын тире возлюбленный) этак не трусил и, кстати, не производил на свет андрогинов, папа Хьяр подсовывал ему для исполнения наиболее героические суициды. Свойственные крутым мужчинам.

«Боль и страх не абсолютны, — учили меня старшие. — Испытывать их — что вести лодку меж камней, по бурлящим пеной порогам. Опытный и смелый лавирует, труса может захлестнуть с головой».

Получаем ли мы такое знание вместе с человеческой кровью, думал я. И сомневался. Но всё же когда приспело моё совершеннолетие, подчинился приёмному отцу — других титулов для него у меня пока не было.

Шёл к концу девятнадцатый век. Семь тысяч человек погибли от грандиозного землетрясения в просвещённой Японии эпохи Мэйдзи. Эхом будущей мировой бойни прогремели выстрелы в Майерлинге, лишив Австро-Венгрию кронпринца Рудольфа и его возлюбленной Марии Вечоры. Париж вознёс к небу Эйфелеву башню — пока не символ, скорее жупел и путеводный маяк для всех потенциальных суицидников. Невдалеке от собора Сакре-Кёр открыли кабаре «Мулен-Руж», в России — Высшие Женские Курсы. Мормоны отказываются от многожёнства, крутые амазонки Дагомеи — от службы в королевской гвардии: впрочем, и то, и другое — под давлением превосходящих сил противника. Электричество, телефон и радио создают для человечества грандиозную возможность распространять горячие сплетни, а нам — быстрее связываться с клиентами. В Британии родились метро и Шерлок Холмс, в Соединённых Штатах Америки — баскетбол и электрический стул.

Мир успешно двигался по дороге прогресса. Но по-прежнему самым лучшим способом расплатиться с долгами для мужчины была пуля в висок или рот, как описал сие Дюма в модном тогда романе «Граф Монте-Кристо».

Жили мы тогда в Хэмпстеде, не рискуя глубоко погружаться в Великий Фурункул, и занимали вместе с четырьмя другими небольшими семействами недурной кирпичный особняк, чьи два этажа с высоким фронтоном благополучно пережили Великую Чуму и Большой Пожар. Слуг у нас не было, мы редко такое себе позволяем. Просто кое-кто из наших играл роль «саиба и мемсаиб», а кое-кто — «господ студентов из колоний», которым покровительствовали их номинальные хозяева. Вряд ли под колониями подразумевалась Индия. Чуточку не та масть, однако.

В ответ на телефонный звонок мы с отцом не без некоего труда наняли кабриолет — простите, кэб.

После выхода в свет «Этюда в багровых тонах» на этот вид транспорта возникла эфемерная мода. Всем было интересно заглянуть в лицо тому, кто правит лошадьми, независимо от того, сидит ли он на козлах или на запятках.

(Хм. По мере того, как я это вспоминаю, моя речь всё больше архаизируется. Запятки — и вообще не о том.)

Двухэтажный особняк был расположен в Челси — из тёсаного камня и очень респектабельный, он больше других на улице потемнел от смога и вроде бы весь поник, начиная с крыши, откуда на тротуар спускались фигурные водостоки. Мы отпустили кэбмена и позвонили в высокую дубовую дверь.

Открыла нам немолодая женщина без наколки и фартука, в простом тёмном платье, без лишних слов поклонилась и указала наверх.

Хозяин ожидал нас в кабинете, слегка похожем на тот, который лет через сто растиражируют в сериале про Бейкер-Стрит: книжные полки в нишах, галерея верхнего этажа, нависающая над диванами, креслами и столиком нижнего, на столе — трубки, бокалы, скомканная льняная салфетка и бутыль хорошего бордо из французских виноградников. Точную марку я не запомнил, да и странно было бы для того, кто не пьет спиртного.

Но вот лицо нашего клиента и как он был одет — это отчего-то врезалось в память накрепко.

Высокие скулы. Чёрные, как смоль, жёсткие волосы и такие же глаза с упрямым выражением.

Сросшиеся на переносице густые брови. Тонкие губы, почти коричневые, и нос с горбинкой. Наш хозяин как две капли воды походил на тех демонических героев, что так любили описывать сёстры Бронте. Совершенство изысканной и чарующей некрасоты.

Недавно Британия открыла для себя Страну Восходящего Солнца, и через границы хлынул поток изысканных и легковесных фальшивок. Но это стёганое косодэ с едва заметным рисунком криптомерий и широкие хакама поверх него выглядели настоящими. Когда-то их носили всерьёз.

— Нам нужно называть свои истинные имена или спрашивать ваше? — спросил Хьярвард после церемонных приветствий.

— Нет необходимости. Мой предок числился среди тех, кто помогал вам укорениться на острове, и с тех пор вкладывать в вас деньги под минимальный процент было нашим семейным делом. Ваши настоящие имена я знаю, мистер Хьярвард и мастер Трюггви. Хотя юного джентльмена мне представили впервые

— И мы знаем ваше, мистер Гордон.

— Возможно, оттого с меня снимается обязанность исповедоваться?

Мой Хьяр пристально глянул ему в глаза:

— Не хотелось бы. Мальчик не так давно отпраздновал своё совершеннолетие, так что понимаете сами.

— Должен набраться опыта? Ладно. Я стою на пороге банкротства. Если о нём еще не объявлено в специальном суде, ведущем дела несостоятельных должников, — то это не более чем поблажка. Всё началось с краха знаменитого Банка Глазго. Я не был таким простаком, чтобы ничего не знать об усилиях директоров удержаться на плаву. Но достаточным безумцем, чтобы сначала вкладывать немалые средства в ценные бумаги, цена которых была намеренно вздута, а потом удерживать их при себе даже когда почти не стало надежды. Из чувства солидарности, что ли. В правлении были, как я полагал, мои друзья, и они сами скупали свои акции, чтобы удержать высокий курс. Это понятно, что управители банка переводили деньги в другие финансовые учреждения на счета родственников. Я же не подозревал воровства столь наглого и банкротства столь мошеннического.

Ну, а потом, когда скамья была сломана о головы, я оказался в числе пострадавших вкладчиков. Нет, тогда мне удалось выстоять. Если бы ещё не афёра торгового дома Герлдстонов, куда я вложил практически все свободные средства и заёмные деньги…

— Идея обратить фунты стерлингов в сырые алмазы не так уж плоха, — отозвался мой отец. — Сейчас цены на них резко упали из-за разведки нового месторождения, но обработанные камни по-прежнему котируются высоко. Репутации самих Герлдстонов крепко повредила та уголовщина, в которую они ввязались; попытка насильственного брака с богатой родственницей и покушение на её убийство. Это бросило тень на все их начинания. Но, уверяю вас, сэр Гордон: года через два-три молодая наследница с супругом восстановят честь дома и решительно переломят ситуацию.

— У меня нет этого времени, — спокойно ответил тот. — Мне рекомендуют скрыться из страны, но это бесчестно и не решит ничего. Однако…

— Буквально на днях парламент принял билль о раздельном владении имущества в браке, — папа Хьяр с готовностью подхватил оборванную реплику, так что я даже заподозрил нарочитость.

— Косвенный плод суфражизма, — усмехнулся наш собеседник. — Мужчинам расхотелось платить по долгам, которые делают их супруги. Сами же представительницы слабого пола увлеклись работой и мелким предпринимательством и не желают, чтобы муж бил их, вымогая заработанное, а суды оправдывали домашнее насилие.

— В известной мере за это следует благодарить отца и сына Герлдстонов, дело которых переполнило чашу, — кивнул мой старший в роде.

— Некое время назад я значительно пополнил имущество моей жены и дочери. Они страстно любят недорогие ювелирные украшения из колоний, вы понимаете. И если я поведу себя так, как ожидает от меня общество, ей достанется богатство, не слишком обременённое долгами. Кредиторы легко пойдут на отсрочки и уступки.

Гордон вздохнул и очертил между собой и нами полукруг одним из своих чудных носков — белых, с застёжкой на щиколотке и с большим пальцем, выставленным вперёд, как указка.

— Вы жертвуете собой. И одновременно делаете уступку общественным приличиям, — сказал отец.

— Да. Смешно подумать, насколько всё обставляется церемониями. Вполне возможно, что человек кончает с собой из чувства самосохранения — лишь бы избежать грязной суеты вокруг своего угасающего тела. Так вы удовлетворены или хотели бы ещё кое-что услышать?

Мы с батюшкой кивнули одновременно, как будто наши головы соединял некий механизм. Китайские болванчики. Снова Восток.

— Тогда осмелюсь попросить об одной не совсем обычной услуге. Сразу после того, как я потеряю сознание, возьмите это, — Гордон отодвинул салфетку, и из-под её что-то длинно сверкнуло, Дуло револьвера, понял я. Незатейливый и надёжный «Британский бульдог».

— Выстрелите мне в висок, — тем временем продолжал он, — а потом уберите ткань и положите рядом с рукой. Постарайтесь найти естественный угол выстрела. Отпечатки пальцев на рукояти я уже оставил и, надеюсь, Скотланд-Ярд удовлетворится увиденным.

На наших лицах отразилось лёгкое удивление. На физиономии отца, по крайней мере. Я среагировал куда более выразительно.

— Всё наоборот, — заметил мой Хьяр. — Мы являемся ради декорума, но не чтобы потворствовать лжи и трусости. Почему бы вам самому не взвести курок и не нажать на гашетку, если для приличий необходимо именно это?

Гордон покачал головой.

— Возможно, да: трусость. Однако иного рода, чем вы полагаете. Не хочу, чтобы на той стороне меня упрекали, что я сам наложил на себя руки. Хотя бы это. Не противиться тому, что тебя убивают, — тоже грех, но, пожалуй, меньший, чем преодоление самого главного инстинкта.

«Самосохранения. Следующий после него — плодиться и размножаться», — подумал я сумбурно.

— Мальчик сделает одно, я другое, — кивнул отец. — Но не даром. Вашей жизненной силой мы кормимся, однако помимо этого вынуждены вращаться в культурном обществе: снимать жильё, заказывать одежду у хорошего портного, отдавать детей в частные школы. На какую сумму вы не затруднитесь выписать чек?

Сколько в этой фразе было насмешки и цинизма, а сколько простой констатации фактов, я бы не сказал и сейчас. Гордон не пошевелил ни одним лицевым мускулом. Извлёк из недр кимоно толстую книжечку и свинцовый карандаш, черкнул по листку, оторвал и вручил Хьяру.

— Весьма бы рекомендовал получить в течение часа-двух. Позже все мои распоряжения будут опротестованы. Я бы смог выплатить и наличными, если бы вы об этом упомянули.

А потом он раздвинул ворот, чуть запрокинул лицо и испытующе посмотрел на меня.

…Мы, наверное, казались со стороны копией эротической гравюры «Буси и его шудо», во всяком случае, односторонней. Конечно, я тогда смотрел на живописную композицию изнутри, а не снаружи.

Нет, я почти успокоился. Единственное, что меня волновало, — вдруг отец не справится с маркой оружия, причинит боль или выстрел получится чересчур громкий.

Да, кстати. Себя самого я не чувствовал убийцей ни в коей мере — я только, по нынешнему выражению, «вырубил клиента». Подумывал, правда, что мы с Хьяром могли бы остановиться на этом и попросту удрать, прихватив чек, но отбросил идею с порога. У него — честь марки и у нас тоже. Честь марки.

Когда мы спускались с лестницы, та женщина стояла у приоткрытой двери, вытянувшись в струнку, и вертела в руках копию платка, что Хьярвард уносил в жилетном кармане. Только изорванный в клочья зубами и ногтями.

— Я войду в кабинет мужа через полчаса, — сказала она совсем тихо и со слегка улыбающимся лицом. — Ещё по крайней мере час уйдет на обморок — мой корсет, да и вся обстановка будут предельно этому способствовать. И лишь потом последует звонок в полицию. Вы вполне успеете выполнить его последнее распоряжение.

Нет, эта верная жена самурая не подслушивала, во всяком случае, специально. Она знала своего мужа куда лучше нас обоих — вот и всё.

А ироническое описание сцены с платком я нашёл много позже у моего любимого Акутагавы Рюноскэ. Когда решилась умереть и миссис Блеккингтон, оставив нам на попечение свою несравненную, свою прекрасную дочь.

8. Хьярвард

Этель Ривз, бывшая миссис Гордон Блеккингтон (имена взяты из головы и из повествования Трюга, а также неких дальнейших событий), распорядилась своим имуществом на редкость удачно. Или напротив — как кому угодно будет решить. Супругу своему устроила скромные, но достойные похороны — заострять внимание на скользких материях показалось ей неосмотрительным. Расплатилась с присмиревшими кредиторами — по более высоким ставкам, чем кто-либо настаивал. Распродала всё недвижимое имущество и часть движимого и удалилась с острова на континент. Как выяснилось, навсегда.

Как выяснилось дополнительно, пятидесятилетняя женщина (двумя годами старше покойного мужа) оказалась в большой тягости. Когда прекращаются регулы, большинству из викторианских дам кажется, что исчезает всякая надежда на продолжение рода. Также большинство викторианских джентльменов полагает, что супруга — не сосуд для их эротических устремлений, тем более что бесплодна. На чём основывается их уверенность, непонятно. Вот почему в них напоследок взыгрывает мужское начало — это как раз ясней ясного. Смотри новеллу Юкио Мисимы о двойном харакири самурая и его жены, перед которым они любили друг друга с особенным, утончённым пылом. Если мои слова покажутся вам анахронизмом по причине того, что Мисима в то время ещё не родился, — подставьте имена двух пар: Генриха фон Клейста с Генриеттой Фогель и супругов Лафарг, которые жили и умерли раньше здесь описанного.

Только в нашем случае дама не осмелилась наложить на себя руки. Возможно, потому, что почувствовала себя в тягости ещё до нашего прихода.

Родилась девочка: крепкая, темноглазая и темноволосая, как отец, так что в авторстве никто не усомнился. Мать, кстати, — тусклая блондинка: предки были родом из Нормандии.

Вот только отцовского ума дитя не унаследовало: ласковое, привязчивое, с приятной внешностью, но — классический случай дебилизма. Почти не говорит, чуть что — ходит под себя, на ногах не ходит практически вообще. (Стоило бы сказать — «не держится», ибо здесь неуместны даже потуги на юмор.)

И поглощает все материнские доходы, состоящие из процентов от очень скромного капитала, которым обернулись лучшие друзья девушек. После выплаты всех долгов и покупки симпатичного домика на бретонском взморье. В городке с многообещающим названием Карнак.

Разумеется, с Древним Египтом эти места никак не связаны. Здесь к материку примыкает полуостров Киберон, знаменитый, прежде всего, своими мегалитическими памятниками — дольменами, кромлехами и менгирами. Поле, на котором стоят мегалиты, разделяется чем-то вроде дорог. Кое-какие камни были утеряны, но все равно осталось около трех тысяч камней, выстроенных в десяток линий, ориентированных на запад или северо-запад. Говорят, что дольмены, возведенные за сорок столетий до пирамид, — самые старые из оставшихся на земле человеческих построек.

Вторая история, связанная с Кибероном, — морское сражение Семилетней войны между флотами Великобритании и Франции, состоявшееся в бухте. Тогда англичане ухитрились уничтожить практически весь французский флот, осмелившийся напасть на их суда с большой дерзостью и без малейшей осмотрительности. Да что там — в конце концов был сожжён или захвачен весь наличный флот Франции без четырех кораблей, которые укрылись в устье мелководной реки. Должно быть, у них была более высокая осадка, чем у бриттов.

Малые поводы рождают большую страсть.

Третья история повествует о неудавшемся десанте эмигрантов-роялистов в июле 1795 года Узкая полоса земли длиной в двенадцать километров щедро залита кровью правых и неправых. Роялистов, республиканцев, аристократов и крестьян, солдат и духовных лиц.

Вода и земля здесь пропитаны кровью. В остальном здесь прекрасно. Целебно всё: соль, йод, камень, песок и морские виды.

Вот сюда-то и привезла миссис Этель свою скорбную головой дочку.

Я считался другом семьи и оттого имел честь видеть дом, где они поселились. Массивный гранитный прямоугольник с черепичной крышей, доходящей едва ли не до земли, весь заплетённый кельтским орнаментом, на зигзагах которого прорастают готические цветы, стрельчатые окна и двери. Один обжитой этаж и обширная мансарда, забитая почтенной рухлядью. Внутри резная дубовая мебель, что буквально проросла корнями в нехитрую мозаику пола. В гостиной — тяжеленный по виду буфет с навершием в форме венца, богато украшенный цветочным рельефом, и такой же шкаф для одежды и белья с орнаментом в виде мифологических или героических сцен: люди, звери и кельтские кресты. Все обложено и оббито фигурной медью — замки, задвижки, накладные медальоны, даже гвозди. Стулья с высоченными спинками похожи на трон древнего владыки, стол — на алтарь с витыми ножками, В спальне — две широких кровати типа «lit clos», типичные коробки с распашными дверцами: здесь принято спать в шкафу, чтобы кутаться в тепло собственного тела. Кажется, именно из суровой климатом Бретани по всему миру двинулась мода на балдахины и «комнаты в комнате», а, возможно, и на двухъярусные лежбища для детей и арестантов.

А ещё здесь присутствовал сундук совершенно неповторимого стиля, уникального даже для здешних мест, где все вещи несут двойную или даже тройную нагрузку. Широкая и длинная крышка — хоть ложись на ней, — подлокотники, высокая спинка; по фасаду, как и везде в доме, — выпуклая резьба и колонки с каннелюрами.

Вот здесь по преимуществу и обитала юница Мириэль: чтобы не шокировать посетителей прямо с порога и быть под круглосуточным надзором матушки, в то время уже редко встававшей с ложа.

Должно быть, проблемы с личной гигиеной подростка к тому времени утряслись, ибо наряжала её мать в роскошный наряд бретонки: складчатая юбка до пят с фартуком, обтяжной лиф, откуда выбивалась блуза из тонкого батиста, а самое главное и нелепое — парадный куафф на гладко причёсанной головке. Куафф, то есть буквально «причёска», — это сложнейшее сооружение из накрахмаленных кружев, имеющее вид опрокинутого дном кверху ведра, крыльев бабочки или колонны высотой в нельсоновскую. Дома такое не соорудишь — существуют специальные мастерицы-крахмальщицы, я даже не был уверен, что подобный хай-класс имелся в самом Карнаке.

И вот что интересно: в комнате экскрементами не наносило вообще, больным телом — также. Возможно, благодаря хорошо подобранной отдушке, напоминающей утро в росистом саду: на запахи трав и луговых цветом навиваются тонкие струи индийского жасмина, временами расходясь и приоткрывая смолистый стержень благоухания. Стоило девочке слегка двинуться — за ней шлейфом тянулись свежие запахи мяты и сосновых игл. И еще нечто знакомое скрытно таилось под благовонием — то, к чему я привык настолько, что обращал внимание лишь в непривычном контексте. Близкое к коже, как у нас говорят.

Что ещё приходило мне в голову. В Бретани слабоумных до конца жизни обряжают в детское, невзирая на пол: незатейливое платье и панталоны. До конца жизни брозег, то бишь «носящий женскую одежду», обладал ещё и длинной бородой, чем отличался от гладко выбритых бретонцев. Существо никакого пола. Скиталец всех земных дорог.

Но вот госпожа Этель намеренно и всеми возможными средствами подчёркивала взрослость, женственность и даже избранничество своей родной крови и плоти.

И заодно — то, что её потомство принадлежит не дороге, но семье и дому. Кажется, девочку плоховато слушались руки или она стеснялась. В моём присутствии матери приходилось кормить её с ложечки, да и то после долгих уговоров. Грубая местная пища, отчасти похожая на принятую в Стекольне, — гречневая и овсяная каши, пресные блины, варёный картофель и густая мясная похлебка со свёклой и морковью — не для нормального желудка. Если Мириэль и соглашалась отведать чего-либо в моем присутствии, так лишь деликатесной рыбы, мидий и иных даров моря. Также ни разу меня не отсылали из спальни, чтобы дать Мириэль возможность воспользоваться судном необычной формы — с вытянутым носиком, который просовывался под пышную, как восточный мак, юбку. Нечто нарочитое виделось мне в этом — или неземное? Однако домысливать было недосуг.

Парадокс диргов. Исключения подтверждают правило, даже если их больше, чем самих правил. Мы не производим из людей себе подобных, потому что у нас несколько иной, как теперь говорят, генетический код. Межвидовое скрещивание теплокровных может дать хилый плод и евнуха, прекрасный плод, не дающий поросли, — но иногда и существо, во всех смыслах безупречное. Пример собаки и волка стоял у нас перед глазами ещё раньше, чем о нём начал рассуждать Конрад Лоренц.

Но тогда рядовые великой Темной армии лишь смутно догадывались об этом.

Отчего мы (вернее, мы с Трюггви) вообще наблюдали за матерью, которая вступила с природой в неравную битву? Из ответственности за одного наших клиентов? Нисколько. Такие эмоции до нас не достигали. Наши закрома пополняло слишком много народу разного склада. Благодаря необычности того случая? Возможно. Плод, в широком смысле произрастающий из того лондонского курьёза, сулил нечто такое же смутно узнаваемое, как и парфюм нашей живой статуи.

Нет, я, пожалуй, кривлю душой, силясь задним числом оправдать своё назойливое внимание к безумной девочке. В конце девятнадцатого — начале двадцатого веков мы были заняты по всему миру, и везде происходило или ожидалось нечто невероятное. Многие из смертных балансировали на грани меж унынием и пафосом. Появлялось на свет несметное число наших отпрысков, по преимуществу мужского пола — знамение войны для людей, свидетельство бесплодия диргских женщин, куда более чутких к недобрым переменам, чем сильный пол.

И по всей Бретани и Нормандии проявлялись и расцветали те силы, которые простонародье считает магическими.

Я исколесил вдоль и поперёк Пампонский лес, Артурову Броселиану древности, и не отыскал там ни рыцарского оружия, ни заветного кубка со святой кровью.

Через заливаемый волной перешеек я проник на Мон-сен-Мишель, где возвышается циклопический замок, невероятный настолько, что его сотворение приписывают сатане, проигравшему спор со святым.

Но единственное, что поистине впечатлило мою всё испытавшую душу — мегалиты Киберона.

Они сродни британскому Стоунхэнджу. Предание повествует, что именно отсюда вывез Мерлин главный камень для своего Хоровода Камней. Побывав в Срединной Земле и посетив Стекольну-на-Семи-Холмах, я сдружился с учёным путешественником и великим знатоком гор, который показывал мне меловые останцы на юге своей страны и с пылом утверждал, что фотографии не дают ни малейшего представления о величии этих «див» или «дивов». Он, по его словам, намеревался ходатайствовать перед императорским Географическим Обществом и самим императором о том, чтобы учредить рядом с хутором обширный заповедник, который так бы и назывался — «Дивногорье». К слову, позже он так и сделал, но немногого добился.

Так вот, из его уст тоже прозвучало слово «Стоунхэндж». Движимый любопытством не вполне научным, я спутешествовал туда до Великой Войны. В селах, монастырях и часовнях мне рассказывали местные легенды, довольно-таки простодушные. О рае и аде, что можно почувствовать на вершине белоснежного Дива, о чудотворном предотвращении чумного мора, но больше всего — о двойниках.

Будто бы некоторые люди встречали здесь своих знакомых, которые были моложе и красивее, чем позволяли им обстоятельства, или одеты не по сезону. К примеру, в лёгком длинном платье посреди зимы, которая, впрочем, тут еще мягче французской. С этими привидениями можно было поговорить и получить некий расплывчатый совет. До них вполне было можно дотронуться и ощутить их теплоту. Единственное отличие от прочих: они появлялись как бы из ниоткуда и исчезали там же — не успеешь глазом в сторону повести.

Среди тамошних мела и чернозёма я не встретил ничего подобного: некому было предупредить чужака о будущих житейских потрясениях. Однако в Карнаке случилось иначе.

Надо сказать, что мадам Ривз купила или заказала у ремесленника удобное кресло на колёсах — не инвалидное, но из тех, в каких специальная санаторная прислуга возит отдыхающих на модных курортах вроде Брайтона или Бата. В нём она вывозила дочку на променады, причем снимала с одного сиденья и перемещала на другое, поставленное рядом, собственноручно. От помощи нас с Трюгом мадам отказывалась под любым предлогом, так что сын отпускал ехидные шуточки по поводу девичьего целомудрия. К тому времени Мириэль созрела: кажется, у неё — с большим опозданием — начались регулы, что несколько усложнило матери жизнь.

И, разумеется, они изъездили вдоль и поперёк всю косу, иногда останавливаясь на отдых в какой-нибудь деревне или просто неподалёку от какого-нибудь особенно приметного дольмена. Возможно, чтобы поесть или укрыться в непогоду.

В то нежное сентябрьское утро тысяча девятьсот тринадцатого года стоял туман, и ряды менгиров выступали из него, как паруса старинных кораблей, выстроенных в сложный боевой порядок. Мы с Трюгом двигались, держась за руки, чтобы не растеряться. Два по виду ровесника — здесь нам приходилось называться кузенами, но всё равно от тех обвинений, которые испортили жизнь Оскару Уайльду, нас спасала одна покладистость местных жителей. Как истые бретонцы, они не умели глубоко погружать нос в чужие дела.

Внезапно я увидел впереди тень, раза в два большую нормального человеческого роста, и указал на неё сыну.

— Туман, — объяснил он кратко.

— Конечно, туман всё отражает с увеличением. Театральный задник в лучах прожектора. Только ты вниз погляди: что именно в него впечаталось.

Это была женщина, облачённая в народный костюм, настолько пышный и яркий, что краски его разгоняли вязкий полусумрак и ложились на ближний менгир ослепительным силуэтом. Золото, багрец, индиго и лазурь. Широкие ленты и оборки белоснежного куаффа птицей трепетали от порывистых движений, руки были широко распростёрты в танце, словно вторые крылья, чёрные волосы, распущенные по плечам, — третьи. И, вдобавок ко всему, она пела по-бретонски. За это я мог поручиться, хотя слова доносились до нас с пятого на десятое.

Причём то была не старинная легенда, как можно было допустить, но дитя национального «крестьянского» Возрождения. Итог многолетних стремлений запретить бретонцам родной язык, которые потерпели окончательный крах.

Здесь я постараюсь соблюсти прихотливые рифмы-перевертыши, свойственные древним образцам лирики, но никакая сила не передаст тёмного очарования этого голоса:

Всех мужей на подбор, кого целует мой рот,

Соблазняют из кружев мой рог и коралловый грот,

И весельем плоти приважу всех, кто живёт:

Саму смерть зачарую, коль её час придёт.

— Шестикрылый серафим, — пробормотал Трюггви. — Отец, это ж полное колдовство среди бела дня.

— С какой стати тогда поминать ангела?

— Восхищаюсь.

В этот миг девушка, которая вряд ли услышала наше перешёптыванье, скорее почуяла, остановилась и обернулась на голоса. Очи, от края до края залитые сплошной глянцевой чернотой, так что не было видно белка, пронзили нас раньше, чем мы оба успели понять, кто именно перед нами.

Копия Мириэль.

— Она же… пролепетал Трюг.

Он не успел договорить, как видение исчезло.

— Двойник, — докончил он. — Такой, как ты рассказывал. В меловых холмах.

— В тумане, — ответил я. — Неверном.

— Туман прибивает запахи к земле. То были её запахи. Тут меня не обманешь.

О ком говорили мы оба, не было смысла уточнять.

В конце концов нам пришло в голову нечто рациональное.

— Сколько широких укатанных троп выводит отсюда к городку? — спросил я.

— Одна вроде, — ответил Трюг.

— Вроде или точно? Всё равно, идём-ка отсюда.

Заметно потеплело, подул ветерок, пелена стала прозрачней или порвалась: лишь небольшие клочья запутались в ветвях и прилипли к коре тисов. Тропа была пуста по всей обозримой длине. Сын хотел было стать на неё, однако я указал ему на кустарник, что вырос у корней.

Какое-то время не происходило ровным счётом ничего. Потом из самой сердцевины каменного сада выплыла некая вяло движущаяся точка. Она росла, приближалась…

Это было кресло на колёсиках, которое с усилием толкала перед собой мадам Этель. В кресле, потупив голову, неподвижно сидела её взрослая дочь.

9. Трюггви

— Вот теперь пошли, — сказал мне Хьяр. — Не думаю, чтобы кто-то из двух обернулся, а если поймут, что мы за ними следим, — что же. Легче сложится разговор.

Однако нам даже не пришло в умные головы, чем конкретно нас встретят. Дверь особнячка была закрыта изнутри на засов, инвалидную коляску факт успели затащить внутрь. Однако едва я дотронулся до дверной ручки, как она повернулась и вдавилась в центр моей диафрагмы.

На пороге стояла Мириэль.

— Входите скорей, — проговорила она как ни в чём не бывало. — Матушке плохо. Если бы мне знать…

— А тебе вовсе того и не надо, — глухо донеслось из спальни. — Проводи джентльменов ко мне.

Надо сказать, что обе женщины говорили с нами по-английски, причём дочь едва ли не безупречней матери.

Коляска была придвинута к одной из постелей, но Этель так и не вышла оттуда.

— Сильный приступ, — объяснила Мириэль. — Может быть, разрыв сердца. Никак нельзя трогать. Едва успела лечь на моё место.

Зачем было заставлять пожилую даму таскать тяжести, промелькнуло у меня в голове. Я глянул на Хьяра — он слегка покачал головой из стороны в сторону, будто отвечая на мои мысли.

— Сэр Хьярвард, только ни в коем случае ничего со мной не предпринимайте, — сказала Этель. — Для умирающей я вполне прилично себя чувствую. Вы один обо всём догадывались или ваш молодой человек тоже?

— Один, — проговорил Хьяр. — Я так полагаю.

— Говорите.

— Девушка практически не ест и не выделяет. Летящая, буквально крылатая походка. Весит так мало, что никому нельзя касаться, кроме посвящённых в секрет. Не по-человечески сильна. Узы на руках, ногах, губах и языке, наложенные специально, дабы дитя не выдало себя раньше срока. Хотел бы знать, кто именно это сделал и по какую сторону пролива.

— По эту и с её полного согласия. И не мной. До того удавалось уговорить лежать тихо и косить глазами вовнутрь, — усмехнулась Этель.

— Совершеннолетие наступает в двадцать один год, в точности по европейскому законодательству. Но нетипичное — ибо отчего-то физическое развитие замедлено так, как не бывает ни у обыкновенных детей, ни у тех, кто признан ограниченно способным.

Клянусь, папаша употребил именно этот термин, который вошел в обычай лет этак через сто!

— Я так думаю, с Мирой всё ясно. Но вот с её матерью…

— Мать тоже логр, — Этель снова изобразила подобие улыбки. — Мы далеко не всегда понимаем в полной мере, кто мы есть. Мы едим и пьём — причём вовсе не насыщенное кровью дыхание. У нас могут быть нормальные дети от обычных людей. Мы так же, как они, страдаем от регул, поллюций, родовых болей и неудовлетворённой страсти. В отличие от наследников Чаши, мы даже болезням подвержены. Не говоря о смерти. И вынашиваем детей внутри, а не снаружи.

— Мы и южане — наследники Чаши, вы — Клинка, — проговорил отец. — Сообщества диргов отличаются друг от друга лишь степенью анархии.

— Но они с лограми — один биологический вид, разделённый на подвиды, — вмешалась Мириэль, видя, что мать начинает слегка задыхаться. — Ведь и ваше самоназвание напоминает если не о мече Экскалибур, то уж точно о длинном горском кинжале.

— Я почти ничего не знала о других Древних Людях, кроме того, что они есть и могут помочь, — Этель отстранила дочку тихим движением руки. — Можете представить мой ужас, когда я увидела клычки под нёбом. Нет, еще раньше — когда зачала не ребенка, а наружную опухоль!

— Дирга, — поправил мой отец. — Возможно, ваш покойный муж обладал скрытой наследственностью логра, и это подтолкнуло.

— Не «возможно», — ответила вдова. — Оттого и понадобилось убивать его дважды. Хотя… я не подозревала, а он от меня скрыл. Не догадываясь ни о дочери, ни — тем более — о том, какой она будет.

— Нас куда меньше, чем южан, — пояснила Мириэль. — Мы не держимся кучно и не стараемся непременно заключать браки среди своих.

— Мы живём, сочетаемся и умираем по одной любви, — заключила её мать. — Всю свою долгую-предолгую жизнь.

…Они уверены, что инициировать молодого логра может лишь кровь его блюжайшего родича. Немного — примерно столько, сколько выделяет из себя зрелая женщина. Возможно, такая жидкость и в самом деле творит чудеса. По крайней мере, там, в роще менгиров, она в единый миг развязала все узы, которые ещё оставались нераспущенными.

Кончина пожилой дамы была мирной и безболезненной — нам даже не пришлось ей ничем помогать. Потом пришли скорбные, прифранченные мужчины в чёрных широкополых шляпах с лентами и серебряной пряжкой и чёрных траурных жилетах. Через день к ним присоединились и женщины. На похоронах Мириэль рыдала взахлёб, что, по-видимому, было хорошим признаком, и даже кое-как разговаривала. Отсюда я заключил, что мы, в общем, находились среди своих.

Когда всё завершилось, Хьярвард сказал Мире:

— Видел я здешних рыцарей Клинка и говорил с ними. Горделивые простолюдины. Они, разумеется, готовы тебя принять в своё условное сообщество, но, уж прости, будешь им лишней обузой. Дом они для тебя сохранят. Возможно, со временем пустят туда паломников или туристов, но не жильцов.

— Зачем вы мне об этом говорите? — спросила она.

— Дирга может воспитать и обучить только дирг, — ответил Хьяр. — Не логр и не человек. И вот что: тебе уже исполнилось больше двадцати. Самое время пройти через наш обряд и принять истинное имя. А магические камни отыщутся и у нас в Пристеколье.

В общем, если кто поинтересуется, отчего Рунфрид так мощно заточена под генетику, — вот вам всем исчерпывающий ответ. Правда, только правда и ничего кроме правды, как говаривают наши друзья-штатники.

10. Синдри

Ойй. Ну и подарочек к совершеннолетию получился, анон. Нет, это я не о папочке Золотой Шафран, который был контрольной работой. Когда меня громогласно объявили перед собранием и выдали виртуальный диплом, сестра-мамочка Руна до кучи разложила перед моими глазами редкий анатомический атлас года этак девятисотого и древнеарабской работы. А может быть, люксембургский тысяча девятисотого. Тяжёлая мелованная бумага под слоновую кость, высокая печать, натиск иллюстраций в три краски. Типография неизвестна, напечатано за счёт автора. Картинки роскошные, со всеми аппетитными подробностями.

Так вот, там был разрез репродуктивной системы андрогина. Все как мне говорили, но рядом была матка. В зачаточном состоянии, величиной с инжирину. Упороться! Это и была та загадочная вторая часть инструмента, на которую намекали. Не сросшиеся яйцеклады. Не внутренняя мошонка.

Нет, ты не въезжаешь. Что мне говорили неправду, не всю правду и много чего, кроме правды, — даже не обсуждается. Ничего не докажешь. Вскрытие человека в те времена было очень сомнительным хобби. А уж не-смертного нечеловека, который умеет самовозгораться…

В какие «те»? ЛОЛ. Думаешь, я вот счас укажу год издания с точностью до десятитысячного знака после запятой? Ну, думай себе.

Нет, получается вот что. Мои дед и прадед по материнской линии (других нет, и это такие лулзы, ты бы знал) — оба логры. Катары, у которых не получилось сгореть в костре Монсегюра. Запечатлённые «совершенные». Ты знаешь, анон, что заурядный человеческий трупак и то остается целым — кости не горят, приходится их разбивать большими щипцами? Вот такие и уползли с места аутодафе, как только стража отвернулась в другую сторону. Напились крови мучителей и постепенно начали оживать. Забрали из тайников сокровища…как их…тамплиеров.

Не фапай на желтяк и не перебивай. Самое главное имущество всё равно переходило по эстафете из одного тайного общества в другое. Тебе до него, как до молока из лунных доек.

Часть — те, кто хотел и дальше кормиться по традиции, — осталась в Лангедоке. Остальные мигрировали на дальний север и там скрестились с местным населением. Я так понимаю, в ту пору они могли немного управляться со своей генетикой. Лучше, чем мы.

А вот теперь — что хотела внушить мне Руна. Или не хотела, а просто так вышло.

Я не человек. Я не логр, но могу стать им обратно. И даже человеком без дураков. Нет, не я сама — мой род и мой ребёнок. Два рецессивных гена диргости в логре дают доминантного дирга. Дирга-альфу. Два рецессивных гена человекости в дирге или логре могут дать человека. Если такой же логрочеловек, как я, или диргочеловек скрестит со мной шпаги… Ну, сделает мне внутриматочное или внутримышечное вливание. То, возможно, моя личная фига активизируется. И — возможно — за её стенку зацепится обыкновенный ребёнок, как на следующей картинке в этом атласе, которая изображает брюхатую человечицу в разрезе. Беременность пикрелейтед. Обратное мутирование, вероятность фифти-фифти.

Нет, не считай, что если я мету перед тобой языком, то ты можешь меня вычислить по скрину, взломать защиту и напустить на меня пативенов. В форменные брюки вы все напустите, вот что. Нас берегут и ласково называют левеллерами, уравнителями возможностей. Перед нами благоговеют. Без нас им всем достанется разгребать по сотне суицидных дел в каждом энпэ ежемесячно да ещё подтирать выплеснутые наружу мозги, соскребать клюквенный кисель с асфальта и молофью из-под солидного крюка для ванных полотенец. Извини за конкретику.

Ну, а если на нас решат конкретно наехать — мы показываем нердам вроде тебя только концы верёвочек, которые легко обрубить. Острым-преострым кинжалом. Очень близко к вашей стороне.

И вайпать ты меня тоже не будешь. Себе дороже. Откуда ты знаешь, что мой пруф в голом и беззащитном виде — подстава? На самом деле это так и есть, потому что в жизни я куда лучше. В натуральную величину и с наружной температурой тела тридцать восемь и пять по Цельсию. Как собака или кошка. Это с наружной, а внутри, в дырочке, — можешь себе предста…

Заказать меня обычным порядком? Послать реквест по дипнету? Нет, ты это серьёзно, кун?

Ойй. Я прямо кончаю вместе с твоей милой жизнью. Твоя бессмертная лоли-тян ждет твоего инвайта.

Не вздумай принять игру за реал. Только не это, тупица хренов.

Подпись: ЮЗЕРНЕЙМ.

11. Рунфрид

Во мне мистическая бретонская, кельтская кровь сочетается с бретонской же тяжеловесной рациональностью. Что мои родители получили на берегах туманного Альбиона — не знаю, но, должно быть, поровну и того, и другого. У обоих в роду числились и рыжеволосые скотты, и синекожие англы — род отца превосходил своей знатностью Вильгельма Завоевателя, только что располагался в основном с левой стороны гербового щита.

В общем, по всему по этому я куда больше понимаю мою Синдри, чем остальные представители семейства. Во всяком случае, тешу себя надеждой что понимаю.

Она до сих пор тинэйджер, хоть ей перевалило за второй десяток. С нами, долгожителями, такое случается. Удивительно красива, если слегка уменьшить масштаб. На одной из иллюстраций к ирландскому эпосу таким изображали Талиесина — Серебряную Прядь: светлые волосы до плеч, смугловатая кожа, точеные черты лица, фигура, стройная как лук. Способность ко всем говорам и всем ремёслам.

Если Трюггви, строго говоря, девушка, потому что родился «от девы», то Синдри с некоторым допуском можно считать юношей. Мать её смешала в себе поровну обе составляющие, и если бы она, то есть я, была человеком хотя бы в такой мере, как ма Этель, то мой ребенок мог бы выбирать, кем родиться. В каком-то смысле, опять-таки. Если бы я была дочерью одной родительницы, никакого выбора у Син не было бы вообще.

Но теперь я всё чаще вспоминаю и упорство моего собственного отца Гордона, и злой норов погибшего в утробе Маргариты мальчика.

Некоторое знание всё же передаётся генетически, хоть такое утверждение не слишком научно и уж не медику бы его повторять.

Синдри получила в наследство от предков вечную неудовлетворённость бытием. Авантюризм и способность к почти мгновенной мимикрии. Первое способствует суициду, второе заставляет черпать хмель жизни горстями, третье дарит защиту даже тогда, когда потомок ни о чём таком не думает.

Вот отчего мы подвергли Синдри такому испытанию в день инициации. И вот почему позволяем открываться перед всякими сомнительными личностями, не имеющими ни аватары, ни пароля и допусков — одну варьирующуюся легенду. Чтобы ей научиться отстаивать свою безопасность тогда, когда мы уже не будем иметь права её подстраховать.

Почему для нас вообще наступает время испытаний, когда лишь самые близкие, лишь друзья и побратимы не отодвигаются в сторону от юного дирга? (Ибо даже мать не имеет права считаться такой же близкой, как друг.)

Мы — верхнее звено в пищевой цепочке. Место, на которое претендует человек. Оттого нам приличествует иногда поддаваться ему в порядке возмещения — чтобы пощадить гордость. Происходит это, как правило, инстинктивно или наполовину осознанно. Мы не любим совершать ничего самоубийственного, кроме самого последнего ритуального жеста, которому нас почти вынуждают бессмертие и неуязвимость. Однако человек убивает нас до конца крайне редко. Что по теории вероятности значит — никогда.

Ну вот. Пока Синдри увлечённо играет в поддавки с неким условно юным типом, якобы жаждущим убежать из реальности куда подальше, моя бретонская основательность прилагается к сугубо основательным (скверный каламбур) и вполне реальным предметам.

Иначе говоря, я получила заказ. С нарушением правил — к мужчине должен был по традиции идти мужчина. Но, как объяснил наш Старший, Рагнлейв, или Волк Власти, там нужно было попробовать уговорить. Слишком необычной казалась причина вызова.

Когда же Рагнлейв хочет — того неизбежно хотят все.

Место, которое назначил клиент, слегка удивляло: не квартира, не гостиничный номер, снятый на день или два, но заброшенный лесопарк, который лет десять назад хотели облагородить во имя того, чтобы там развлекались жители Стекольны и ближнего Подстеколья, однако, похоже, помешали местные лепреконы. Бортовой камень троп кое-где повыкрошился, плитки проросли травой и оделись мхом, скамейки потеряли изначальный цвет, руины платных игровых площадок пережили не одно нападение близлежащих дачников, и деревья разрастались невозбранно на обломках униженной цивилизации. Ясени и каштаны стояли все в тусклом янтаре, ёлочки с меня ростом — сплошь в малахитовых бусах, клёны — в стыдливом румянце.

Словом, здесь была прежняя благодатная, чистая, бесплатная тишина.

И был он.

Элегантный менеджер высшего звена в темно-сером костюме-тройке с чёрным пластроном поверх белой сорочки и бежевом тренче. Одет слегка старомодно, как принято у малых властителей дум: биржевиков, журналистов, торговцев зарубежной недвижимостью. Седина и морщинки еле прорезались, что для европейца означает рубеж между шестым и седьмым десятками.

Мы поздоровались. Он меня узнал, я его тоже. Это нетрудно и без фотографий, вернее — вообще нетрудно, когда вы оба изготовились. Клиент излучает недвусмысленный призыв, а дирг на иконке, прикреплённой к письму, выглядит стандартным человеком со смазанными жизнью чертами, приоткрывая свою инаковость лишь перед лицом События.

— Простите, вы не меня ждёте? — произнесла я с кокетливым смущением. Довольно хорошо наигранным.

Мужчина лаконично кивнул.

— Назовитесь на всякий случай, — тон мой охладился до окружающей температуры и стал таким же деловым, как его костюм.

— Нобиру Тагноль.

Ник, выбранный им для секретной переписки. Неоригинальное куда надёжней всяких словесных вывертов.

— Могу поручиться, в вашем паспорте значится не это.

— В льготном страховом полисе на миллион евро — тоже.

— Объект страховки?

— Моя жизнь.

— Когда истекает срок?

— Через четыре дня, четыре часа и пять минут. Мой шестидесятый день рождения. После этого полис аннулируется, и мои дети не получают ничего.

— Похоже, вы до последнего полагались на случай. Возмещение частичного ущерба предусмотрено?

— Нет. Стать калекой меня страшит ещё больше, чем сделаться мёртвым.

Хм. Подчеркнём для себя «ещё».

— К тому же риск не стоит таких денег. В любом случае компания проведёт своё собственное расследование.

— И самоубийца, так же как покусившийся на суицид, не получает за свои хлопоты ничего.

Он молча подтвердил мои слова.

— А мы вполне сходим за несчастный случай. Или за скоротечный инфаркт. Да ещё сравнительно дёшево обходимся заказчику.

— Разве у вас нет нужды в людях? — ответил мой заказчик. — Продукт питания, опять же детей с нашей косвенной помощью зачинаете. Кстати, два однокоренных слова в стоящих рядом фразах — плохой стиль. В рекламе неуместен.

Выражение лица у него по-прежнему было серьёзное. Не знаю почему, но это мне понравилось.

— Я имею право получить более подробное объяснение вашим резонам, чем вы пока дали, — ответила я, — но это не значит, что от вас требуется демонстрировать эрудицию.

— Да, вы предупредили заранее. Возможно, потому я и не стал ограничивать свою исповедальню стенами, — он пожал плечами и отчего-то поглядел мне через плечо.

— Чтобы нас услышали другие.

— Услышали деревья. Здесь не бывает людей, кроме самых последних чудаков, уж поверьте.

А потом — разве мы занимаемся чем-то нелегальным, что надо скрываться ото всех? Так я подумала про себя и усмехнулась, будто соглашаясь с ним.

— Видите ли, — продолжил он с той же лёгкой, почти безразличной интонацией. — Я ведь тоже из племени чудаков и оригиналов. С другой стороны, история моей жизни настолько заурядна и благополучна, что не заинтересует никого. Страховщики не додумаются проверить кровь на избыточные эндорфины — но, кстати, вы знаете, что через небольшое время ваши обезболивающие становятся идентичны человеческим?

— Практически идентичны, — поправила я. Черт, что там был за намёк на флору и фауну?

— У людей гормоны тоже слегка различаются в зависимости от конкретной особи. То есть видеть можно, доказать нельзя, — гнул свою линию Нобиру. — Моя компания серьёзно этим обеспокоена.

Моя компания. Льготный тариф — для своих. Ну разумеется, такие вещи мы заранее проверяем. Однако…

— Я не числюсь в рядах официально. Слишком стар для такого, — Нобиру как бы не замечал моих сомнений и продолжал подкидывать дрова в топку.

На что он намекает? Его наняли поработать подсадной уткой? Ну да, разумеется. И дорогостоящей.

Нет, я чётко спрошу.

— Каков предельный срок, когда ещё можно заключить договор с вашей организацией и начать выплачивать взносы? — сказала я с самой любезной и равнодушной улыбкой из возможных.

— Сорок пять лет.

— В вашем случае правило было соблюдено?

И по глазам вижу, что нет. Сверхльготная страховка была, по сути, подкупом.

И всё же отчего тогда этот субъект проговаривается, откровенничает и напрашивается на сочувствие?

Нет, на некоторых заурядных встречах тоже стоило бы присутствовать вдвоём. Я ж его и так и этак убью: как заказчика или как провокатора. Будет похоже на страстный «французский» поцелуй. Следов можно не оставлять никаких — нужно ли говорить, что даже отточие под нижней челюстью делается практически незаметным минуты через две. А вообще наш морфин — это бонус, который не всякий человек ещё и получит. Чего от меня хотят официальные лица — поймать на выходе из парка? Так я первая подниму тревогу по поводу внезапной кончины любовника.

И тотчас я соображаю, что сверхмеры предосторожности я могла бы и не принять, если бы он кое-чего не выдал. Или всё-таки приняла бы — учитывая хороший обзор местности на просвет?

— Вы хотите сыграть в навязанную свыше игру? — говорю я куда тише прежнего. — Вам этот миллион необходим прямо до смерти? Вы так привязаны к своим взрослым детям? А, любопытно, — они к вам тоже?

— Да. И три «нет», отвечает он гораздо твёрже прежнего. — Только игра не их. Игра, по сути, моя собственная. То есть я согласен был рисковать до последнего предела, но не ради денег. И не для своей компании. Для вот них.

На последних словах я почувствовала в осеннем воздухе нечто. И вскинула голову.

Они выступили из-за каждого ствола. Нет — вышли из древесных стволов: тонкие, как двумерные тени, которые плавно разворачиваются в трехмерную проекцию. Тёмные кавалеры в старинных костюмах времён Регенства и светлые дамы в кружевных корсажах и фижмах поверх кринолинов.

— Я немного лукавил, говоря про людей, — проговорил Нобиру Тагноль. — Хотя, по правде говоря, мог бы ожидать, что вы поймёте.

Белый Длиннокот Нобиру и Чёрный Длиннокот Тагноль. Призраки интернациональных имиджборд. Белокот и Чернокот. Белобог и Чернобог. Чёрная Кошка и Белый Кот режиссёра Кустурицы. И Которёк — Великая Шутейная Битва добра и зла, которая закончится воцарением вселенской гармонии.

Кажется, я в благоговейном восторге прикоснулась ладонями к щекам.

Предки нашего племени — или оплотнившиеся воспоминания о них?

Но тут рациональная половина моей бретонской натуры взяла верх над иррациональной.

— Похоже, логры Арморики с лихвой вернули себе прежнее влияние, — проговорила я. — Несколько пошатнувшееся в связи с разгромом альбигойцев, клеветой на тамплиеров и поголовным атеизмом эпохи всеобщего просвещения. И дошли до того, что хитростью выманивают на себя отколовшийся род, пожелавший обрести независимость.

— Четвёртое «нет», — сказал мой как-бы-клиент. — Мы ждали лишь возможности предъявить себя так, чтобы вы все уверились в нашем реальном — и вовсе не иллюзорном существовании. Кому как не вам, друидесса Каменных Деревьев, говорившая некогда с духами древнейших, могут быть доступны такие вещи!

— Так вы в самом деле один из Древних? — спросила я в замешательстве.

— Я состою в их братстве, но как простой смертный, — улыбнулся он. — Таких становится всё больше. Возможно, глобальная Сеть виновата — она ставит знак тождества между плотным бытием и тонкими материями.

Он помолчал, наблюдая, как призраки дриад мягко скользят за кулисы, откуда появились.

— И что — я их больше не увижу? — спросила я.

— Сегодня — точно, — ответил человек с глубокомысленной кличкой. — Потому что нам с вами предстоит доделать нашу работу. Я так думаю, большая-пребольшая куча монет не повредит даже тем, кто овладел легендарными сокровищами Соломона. Видите ли, я неточно выразился насчет детей. Мне наследует старшая дочь — она скорее логр, чем людское исчадие. Оттого я испытываю к ней большое, всепоглощающее уважение. Ну, а с моей страхолюдной конторой и её махинациями можно разобраться и не на таком высоком уровне.

…Я, еле передвигая ноги от усталости, но спокойная и довольная, шагала к выходу из парка. Гладкошёрстый пепельный котяра с белой манишкой на груди, разделённой черным галстучком, некоторое время следовал за мной по пятам, но мало-помалу отстал и, наконец, скрылся в кустарнике под заполошные вопли воробьёв.

Счастливой ему охоты…

12. Этельвульф

Что такое оборотничество, спрашивает себя аноним по кличке Благородный Волк, как не умение кровно родниться со всем живущим? Сущность не замыкается в оболочке, которую предписывает социум, оболочка не превращается в жёсткий кокон. Умение в идеальном пределе стать всем — значит понять и принять всё: поток и дерево на его берегу, воздух и ястреба в чистом небе, море и дельфина, огонь камина и саламандру, жреца и жертву, убийцу и убитого. Только на монолитном фундаменте всеобщности всего сущего можно позволить себе стать изменчивым и пересчитать собой все формы. Только будучи в идеале таким же причастником вечности, как наша родная планета, можно излить себя в сосуд, безупречно повторяющий тело её царя-самозванца.

Я повторяю — безупречно. Когда никакая из проб на отцовство-материнство не уловит малости, отличающей неподвластного произволу смерти от того, кто полностью этому произволу подвластен.

Дирга от того, кто всю свою краткую жизнь мается от кабальной зависимости.

Сверхразумное существо — от разумного человека, с какого-то неизреченного Божьего бодуна одарённого свободой воли.

Как сказал мой учитель жизни, мысль о самоубийстве — могучее утешение, с ней проживаешь много трудных ночей. Акцент на «много». Отчего-то народ считает, что всё то неисправимое рачьё, которое нагружает треды культурными вопросами о доступных способах суицида, заигрывает с маскотами в виде пи, тау или глаголя, скелета, подвешенного на верёвочке, опрокинутого черепка с серебряной окантовкой по краю или, наоборот, свечой на костяной лысине, — так вот все эти самовлюблённые битарды, судя по всему по этому, нехило озабочены проблемкой самовыпиливания (лобзиком по фанере, ага). Вот уж нет. Они погружены в одну-единственную проблему — попасть на выживач и впустить туда все имеющиеся в наличии корневища.

Рождение трагедии из духа блатной музыки.

Несерьёзно это, посоны. Даже если их кривлянье на мотив suicide a-la mode приведёт к реально значимым результатам.

Только не говорите, что я моралфаг. Когда я слышу «мораль», «духовность», «евроцивилизованность» и «активная гражданская позиция», моя рука тянется к вишмейкеру.

Ибо желание индивидуума гордо свалить на волне всеобщего бегства — голимый дебилизм и лишь доказывает его сугубую и неисправимую стадность. Так же и даже куда хуже, чем по-самурайски распороть себе пузо краем конверта или на манер проигравшего или отказанного в сатисфакции офицера пробуравить дурой-пулей остатки своего серого вещества.

Почему хуже-то? Да потому что буси хотя бы сражается с болью, офицер — со скотским инстинктом. Оба спасают фантом сословной чести от забвения — и оба же имеют в прикупе хорошую порцию БДСМ.

А модник полагает, что ему со всего того получится одна сплошная приятность. И от чифиря с ремантадином знатный кайф с глюками, и траектория прерванного полёта угодит прямиком в стратосферу. Тут он зафейлит, прямо вам говорю. Так же, как те, кто умирает за фатерлянд, что давно уже выполнил свою единственную функцию: создал декорации вокруг твоего роддома. Едва вылупленных рачков уверяют, что это святое, — помереть за отчизну. До жути героично: кормить собой пещерную дикость лозунгов, доставшихся нам в наследство от борьбы первобытных племен. Вперед — и ихняя земля, жратва и бабы станут нашими. Нарожаем деток и с их поддержкой никому не отдадим ни пяди! А как же ностальгия, говорите? Всего лишь отсутствие привычных феромонов. Кто-нибудь из вас, непроходимая школота, читал стих Майкова о полыни, так и называется — «Емшан»? О том, как заблудшему кочевнику, который, заметьте, дослужился до звания шаха или там султана, дали понюхать пучок родимой травы, и он — представьте себе! — вернулся пастушить в степь. Ах, не читали классику? Ваши личные проблемы. Но, во всяком случае, настоящая родина не требует от вас ни оседлости, ни защиты от пришельца, ни расширения границ. Это не место для произрастания, тем более не почва, накрытая тенью государственного флага, но лишь исходная точка Великого Кочевья.

Между прочим, тот же самурай, отправлявшийся в поход, давал три обета: навеки забыть свой дом, забыть о жене и детях, забыть о собственной жизни. Те, кто его обучал, знали своё дело туго.

Я к тому, что кочевать от души и от себя самого можно везде. По всем параллелям и меридианам, на той стороне и на этой — и практически без дополнительных средств.

И везде иметь приварок в виде букета разнообразных эндорфинов.

Сабж в том, что желание воевать и противостоять так же неизбывно, как потребность гадить после еды и питья. Оно заложена в природе человеческой, и это лучшее, что в ней, природе, есть. Религии могут его смягчить, усмирить, отодвинуть — но не победить окончательно. То есть воинственность — это норма. Вот жестокость как оборотная сторона воинственности….С этим человечество всегда пыталось нечто сделать — по преимуществу тем путём, который многие высмеивают как романтическую лакировку или там рокировку.

Но «романтические бредни» — так же необходимы (дабы не оскотиниться вконец), как очевидна тяга прекрасно-слабого пола к воинам и оружию.

Миротворцы нежизнеспособны во всех смыслах: драчливые пассионарии и самцы-альфа куда легче размножаются, даря любовницам свои безусловно доминантные гены в качестве условно рецессивных.

Это не самое скверное — слившись из двух семян в одно, допустить проявку и фиксацию чёрно-белого кино… генома. И родить очередного пассионария или Пассионарию. (Долорес Ибаррури.) Знаете, что скажу? Нет ничего страшнее прирождённого миротворца, сошедшего с рельсов от идеологического передоза. Он начинает крушить вокруг себя без оглядки — особенно если ему присущи мораль, духовность и ответственность за состояние планеты. Серое вещество этим передозом блокируется напрочь, а внушённые добродетели и прочие качества не становятся врождёнными.

В современной механизированно-дистанционной физической войне такая праведная жестокость нагружает собой периферию — мирное, безоружное и о зле не помышляющее население.

В нынешней схватке идей и идеологий вольная мысль даже и не ночевала: боится, что изнасилуют во сне.

Как же хочется иногда, чтобы в этом мертвящем и глухом тупике, dead end`е for dead body, прикончили нас обоих, мысль и её грошового размыслителя-промыслителя!

Я вроде как перестарался с антизащитной мимикрией. Сыграл ботана, а потом до кучи — битарда. Увлёкся. Надо завязывать с этим. Со всем этим.

Только вот что ещё. О реальной причине моих вывертов.

Моих земных богинь и двачевых багинек аж две — адрес одной я легко вычислил по матану, другая не общается в лурке, но просто живёт бок о бок с первой. Сёстры или типа того. Не Син и не Руна по паспорту. Елена, Леночка, Ленуся — и скромная Мари, Машенька. (Не люблю этих имен, а уменьшительных — и того пуще.)

Двухголовый зверь, который выходит прямо на ловца по бобровой струе крепкого человечьего запаха. Раз или два в неделю они проезжают на двух наикрутейщих байках или, чаще, на одном — живой печатью нищего ордена тамплиеров. Иногда прямо с седла покупают хрупкие меренги в гламурной сластильне. Волосы толстенным веером падают из-под шлема, чёрные косухи вдоль и поперёк прострочены серебряными молниями Тора, короткие белые с алым плащи тяжело бьются за спиной, напрасно грозя попасть в спицы. Старшая — чернявка, зрачки на пол-лица, очень серьёзная. По слухам, отличный пиздяной лекарь — выражение стащил прямиком из Улицкой, так что не цапайте меня за жодекс, братья и сёстры. Младшая — гораздо её выше и такая белокурая, что кажется седой или перекрашенной в серебро. Смешлива, раздаёт вокруг улыбки, как утреннее солнышко. Но те же, что у старшей, тёмные брови вразлёт. провальные глазища и бледная кожа — загар не липнет и солнечные ожоги не трогают. Девицы наштукатурены по уши? Вот не похоже. Натуральные до упора. До тошноты и жути.

Эти. Которых нет, но все люди о них знают.

И в особенности знаю я.

13. Трюггви

Из моих собственных слов может следовать, что пол реального дирга — всего-навсего конфетный фантик, обёртка, а красненький леденец внутри — всегда один и тот же. Голенький обсосанный ландрин. Моя сестрёнка-бретонка подвела под эту сомнительную истину нехилый медицинский фундамент — но забыла про гормоны, блджад! Простите, смертные, подхватил словарную инфекцию от другой сестрёнки — по совместительству племяшки.

По обычаю древнего народа логров, всех малых детей наряжают в условно бесполое. Ничего такого особо выдающегося.

Другие народы мира тоже этим грешат.

Однажды в родную DC-Стекольну привезли выставку живописи Соединённых Штатов. Восемнадцатый век, примитивно и очень мило, в стиле лубка: индейские вожди в парадной форме, фермеры в хлеву, квакерские барышни в церкви. Естественно, я побывал в Безобразительном Музее. Портреты двух дворянских младенцев-одногодков, брата и сестры, отличаются только пропорцией между длиной платьица и панталончиков — у мальчика первое чуть покороче и открывает не только кружевную оторочку невыразимых, но и кое-что повыше. Если учесть пропорции — примерно такое же, как у музейной копии Давида работы Микеланжело Буонаротти, на которого я в натуре заглядывался. То есть когда в общеобразовательных целях побывал во Флоренции. И сильно фраппировал этим папочку Хьяра, отчего он и прозвал так наш Изобразительный Пантеон Изящных Искусств, возведенный вокруг полного близнеца сей статуи. Именно — Безобразительным.

Вот ещё пример. На старинной коричневатой фотке предка нашей верной служанки Екатерины сей предок восседает в кресле, свесив ножки в тупоносых пинетках, еле видные из-под роскошного батистового платьица, и глядит на зрителя блестящими тёмными глазами.

К чему это я? Да к тому, что у бретонских крестьян есть такой обряд — надевание на малька первых в жизни брюк. Лет в шесть, кажется, Или десять. С праздником и приговорами: «Вот теперь ты настоящий мужчина», «Да что уж говорить — в коллеж пора отдавать, чтобы не женить совсем неучёным». И это куда как хорошо, что в сильный пол производят ещё до школы. А то иногда до самой свадьбы такое затягивается.

Вот ещё вам пример. Та самая Катерина — родом из хохлушек и очень резва на анекдоты из сельской жизни. Вот как-то тому самому юбконосному предку довелось венчать односельчанку — попом он стал, понимаете. Невеста в венке из маков, намистах и намитке, красные сапожки до колен, красавица. Жених родом из другого места, чуть припоздал, запыхался, но стоит тоже нарядный: рубаха с витым поясом ниже колен, такая длинная, что городские хромки под ней прячутся.

Для дальнейшего надо объяснить, что подзадержался он справить в поле великую нужду. А поскольку впервые на него штаны надели — москальские брюки на пуговицах — то он их снял, чтобы не замарать, а кольцо невестино из кармана отдал дружке. В сапоги влез — осока или там стерня была колючая — и дальше заторопился.

В разгар венчания диакон на выдохе громогласно шепчет:

— Простофили. Обручальные кольца почему до сей поры на блюдечко не выложены?

Что тому парню в башку вступило, но задрал жених подол своей фустанеллы прямо перед алтарём, полез в потайной кармашек…

И оказалось, что брюки остались в чистом поле под ракитой — версты за две от храма. Аккуратно сложенные.

То-то легко ему было на свадьбу поспешать…Привычно, скажем так.

Ну, а что было дальше и правда ли это вообще — про то наша любимая гувернянюшка не сказывала. Верней, не получалось у неё от поголовного смеха.

Ещё одна история в общую копилку.

Шевалье д`Эон, прославленный и несравненный мастер клинка, в детстве и отрочестве имел такой нежный состав, что матушка специально наряжала его девицей. Потом он и сам приучился шутить такие шуточки — нечаянной жертвой маскарадного розыгрыша стал сам король Луи Пятнадцатый. Типа ухватился в постели за нечто неожиданное — и восхитился этим фактом. После бурных приключений и злоключений д`Эон утвердился в роли «мадемуазель де Шевалье» и зарабатывал приварок к королевской пенсии показательными поединками. Равных ему в этом деле не находилось даже среди известнейших мастеров.

По совести, нужно бы добавить, что популярная тогда малая шпага — оружие смертоносное, язвящее, но лёгкое, будто эпиграмма Сирано де Бержерака. К нему нет необходимости прилагать старинного викинга. Но я всё-таки не буду о том распространяться: ловкость практически всегда побеждала грубую силу.

Это я к тому, что очевидные признаки маскулинности или фемининности значат не так уж много и для людей. Длинные волосы иногда означают не бабу, а благородного кавалера, коса — не красную девицу, но опытного воина, бритый подбородок — уж точно не гея, а дремучая борода в крошках ладана — не правоверие, лишь неряшливость.

И ритуал посвящения может быть составлен из знаков, имеющих в разных культурах прямо противоположные смыслы.

К чему я говорю об этом?

Когда мы с Хьяром наблюдали за обрядом в лесу менгиров — двое вполне взрослых и знающих диргов, — мы честно полагали, что нас связывают вертикальные, так сказать, узы. Иерархические. И были гораздо больше озабочены не отцовством-сыновством, а тем, чтобы понять глубинный смысл и цель колдовства двух женщин, матери и дочери.

В следующем году мы этим смыслом прониклись по самые подвздошные кости. Началась Великая Война, та самая, которую стали звать Первой Мировой после того, как разразилась Вторая. Оккупация Франции и Нидерландов, газовые атаки, шимозы, госпитали, покрывшие добрую треть земной поверхности, крушение четырёх великих империй, подобных столпам мироздания, революции в России и Германии, вши, сыпняк и испанка. Потрясение духовных и материальных основ было куда более сильным, чем во время второго по номеру побоища. Должно быть, люди свыклись.

Погибло десять миллионов на фронтах плюс втрое больше — по косвенным причинам. Из этой массы около трехсот тысяч пришлось на долю Бретани.

Но её земля и море тогда ещё оставались неосквернёнными — будто бы оттого, что среди камней был проведен некий мутный логрский обряд, связанный со вступлением в зрелость и развязыванием телесных пут. Памятуя о событиях Столетней Войны и героической Жанне, местные жители называли этот эффект «Покровом Девы». Возможно, карнакцы решились бы и вторично призвать ту же магию, но нас троих — Хьярварда, меня и девицу Мириэль, ipse Рунфрид, — к тому времени уже перенесло через Атлантику. Жители САСШ имели достаточно рассудка в голове, чтобы не лезть во всеобщую круто заваренную кашу, хотя их деньги ввязались в заваруху крепко. Здесь нам было можно работать и по общественному договору, а не по одному принципу частного найма, как приходилось в Европе.

Особенно, кажется, в небольшом городке на Юге, где мы сняли для безопасности отдельный дом в колониальном стиле — нескладный и на все четыре стороны продуваемый сквозняками.

Вот именно это нас с Хьяром и напрягало. Не сквозняки — общая атмосфера. Здесь девушки почти не подходили в юнцам призывного возраста и не вставляли голубиное перо им в петлицу, плакаты с призывами типа «А ты записался в армию? Чёрная дыра зовёт!» не пользовались такой популярностью, как в Европе. Но те молодые люди, которые не были заняты в постели дам, которые нанимали девиц, которые развешивали плакаты и вставляли перья, сами остервенело порывались в горячие точки.

Нам же обоим было нельзя. И не только из-за нашей подопечной. Не только из-за других подопечных — нашей потенциальной клиентуры. Их число, кстати, резко сократилось: даже безнадёжные калеки с сожженными лёгкими и гниющими культями, живущие на морфиновой игле и кокаиновых понюшках, страстно желали продлить свои болевые ощущения лет этак на десять.

Но, видите ли, учить логрессу кормиться, маскироваться, лавировать в неспокойных водах Договора и просто письму, счёту и сравнительной анатомии — важное дело.

Но суметь разобраться с причинами своей личной депрессухи — наиважнейшее.

Не забывайте, что в глазах людей мы казались почти ровесниками. И хотя я легко представлял себе утончённого изгнанника, прижимающего к груди дитя, едва возникшее из утробы, отцом я его называл по большей части в шутку. Кузеном, старшим родичем — да. Хьяр относился в своей патерналистской роли куда как серьёзней. Скажем так, драматичнее. Трагичнее.

Хотя трагедия или там драма была во мне. Нашим девственницам хорошо — они не страдают кровями. Они чисты вдвойне: и от регул, и от соития. Зато нетронутые молодые мужчины испытывают двойной страх. То, чем набухает наш тройной орган, легко выделяется наружу — и это не семя, но тот самый ихор. Простыни после сна иногда имеют устрашающий вид, а почерпнутый из книг предрассудок насчёт того, что мастурбации и любое пролитие семени истощают организм, может буквально нас добить. К сожалению, о любви диргов не отыщешь никакой беллетристики, а специальная литература научного плана нн слишком достоверна. В ней нет самого главного: эмоций.

Младшему следует делиться тревогами, в том числе и по поводу своего целомудрия, со старшим — такое у диргов обыкновение. Но я не смел и приблизиться с этим к… Ну, всё-таки к родителю.

И разговор затеял именно Хьярвард.

Поздним вечером у притухшего камина, когда наша подружка уже удалилась наверх. Она куда больше нас обоих уставала от деятельности «для нужд фронта».

— Руна жалуется, что ты с ней не флиртуешь. Не кокетничаешь, — внезапно проговорил Хьяр, повертев в руке полный бокал и вернув на подставку. — Не носишь поутру кофе в постель, не присаживаешься вечером на край узкого девичьего ложа…

Размером два на два метра, чтобы оградить соблазнительную картинку еле прикрытого нагого тела пустым полем. Этакое натурально-художественное паспарту.

— С какой стати?

— Что — тебе кокетничать или ей жаловаться?

— И то и другое. Мы её вроде как удочерили. Мне она вообще как сестра.

— А я? Я тебе отец или вроде как отец? — резко ответил он.

Я не совсем понял. Ну да, мы с ним официально назывались двоюродными братьями и были вынуждены держать себя похоже. Только я все равно чуточку «подстилался под старшего», и Хьяр был этим не очень доволен. Но до сих пор не язвил по поводу.

— Ты никогда не пьёшь наравне со мной, хотя это означает рюмку в два дня, — продолжал он филиппику. — Никогда не садишься рядом — только в кресло напротив или на другой конец скамьи в парке. Требуешь стелить себе в отдельной комнатушке, несмотря на то, что Кэти умаялась раздувать пламя в здешних очагах. Ещё не хватало, чтобы ты ото всех запирался. Можно подумать — почивать мешают.

Ирония сказанного заключалась в том, что мы не спим по-человечески: нам требуется лишь отдых, желательно в лежачем виде, и… как это… прострация. Часа на два от силы.

— Нас ведь никто не видит, когда мы у себя. Кроме старушки Кэт. Если ты считаешь, что я нарушаю маскировку и должен поднажать на интим…

Хьяр снова ухватился за сосуд — и я прямо побоялся, что он раздавит хрустальную ножку и запустит в меня остальным. Только тогда я понял, что именно сказал и о чём проговорился.

Он вызывал у меня далеко не сыновние чувства. Я пытался прятать это от себя, а вот Хьяр, похоже, уловил выходящие наружу флюиды.

— Сынок, — проговорил он тем временем, — похоже, ты надорвался изображать благополучную семью. Благополучную пуританскую семью. Не рано ли на тебя мужские панталоны нацепили?

Выпрямился из кресла и одной рукой выдернул с места меня. Как непостижимо хорош он был в своём гневе — пятна румянца, выступающие скулы, прикушенный алый рот! Внезапный огонь отражался в зрачках, бросал рыжие блики на русые волосы, длинные, как у Оскара Уайльда, и разбросанные по плечам, таким шелковистым и гладким под стёганой атласной курткой…

Тут меня в полном смысле озарило. Как реанимированный нашими порывами камин, где с новой силой вспыхнуло пламя.

— Я сделаю всё, что прикажешь, — ответил я. — С радостью.

…Кажется, он возносил меня наверх на руках, когтями сдирая с меня и заодно с себя оболочку и рассеивая её клочки по всей лестнице. Во всяком случае, в его будуар мы прибыли изрядно облупленными.

А потом…

Ногти наши умалились. Привычный метаморфоз. Тяжесть лонной крови перестала меня пугать.

Хьяр неторопливо стянул с себя рубашку — единственное, что оставалось на нём. Смял в кулаке, бросил — и переступил через батистовый комок обеими узкими ступнями. На миг мы соприкоснулись всем, что было у нас спереди.

Мускулистые плечи зрелого мужа, сосцы девы, стан и живот гимнаста, пенис эфеба.

Безволосая кожа, только между ногами влажные от пота завитки. Скользит под пальцами, как шёлк. Щекочет, будто лапки огромной бабочки. Зализывает свежие царапины. Дразнит моё орудие. Поднимает как для решающего выстрела.

На этом Хьяр мягко оттолкнул меня и улёгся поверх постели ко мне спиной. Свернулся рыхлым клубком. Сказал негромко и чуть сдавленно:

— Твоя воля, не моя. Хочешь — приди, не хочешь — останься там, где стоишь. Если я сейчас тебе прикажу, так и останусь в отцах навсегда. Не хочу подобного изврата.

Я лёг, прижался и почувствовал, как всё внизу мигом подплыло кровью и разбухло. Ужас и восторг. Мой возлюбленный подался ко мне, выгнулся абиссинской кошкой. Странный, сдавленный, прерывающийся голос, будто бы не его, ударил в виски вместе с биением моего сердца:

— Тебе не нужно проделывать всё с начала до конца. Только вложи его мне между ног и ни о чём не заботься.

Он был прав. В таких случаях твоя плоть творит за тебя всё. Я даже не заметил своих движений, быть может, и было два или три, но внутри меня будто накипел и лопнул огромный пузырь, которым вдруг стало всё мое существо. Хьяр ужом выскользнул из моих тисков, извернулся и начал пить, как из фонтана, почти не касаясь губами моей крайней плоти. Кажется, одно это соединило нас, как запах. Так, как дирг узнаёт дирга, как людской мужчина — женщин или как гей — гея. По игре феромонов. Игре воды и света.

А потом он сжал мои покорные запястья крепко-накрепко и с тихим смехом произнёс:

— Кажется, я слишком мало кормил тебя сильными мужскими телами, девочка.

Вот он — он дошёл до конца. Притиснул, обернул и распростёр, а потом поднял из праха на колени. Подарил мне боль первого соития. Пронзил меня насквозь, как стилет — кусок масла, и напоил своей жаркой телесной жидкостью.

Ну как, убил я твои страхи? — спросил Хьяр, когда мы повалились рядом, изнемогая.

— Вроде бы вместе со мной самим. Да нет, всё о-кей, только вот кто улики стирать будет?

— Вижу-вижу, что о-кей. Дабы потопить в океане драккар Трюггви Победоносного, одного берсерка недостаточно. А насчет простынь, если тебя это в самом деле волнует, — отдадим Руне для её лекарской ворожбы. Стирать не будет, однако: сожжёт и использует пепел. Очень от внутренних кровотечений способствует. Как, то бишь, их? А. Паренхиматозных.

Он отстранился, поцеловал меня в один глаз, потом в другой, закрывая:

— Спи, нахал малолетний. Я тебя как-нибудь и такого перенесу в твою отшельничью каморку.

14. Рунфрид

Как говорится, одни получают удовольствие, другие философствуют по этому поводу. Вот какой речью разразился Уинстон Черчилль по поводу едва затихнувшей войны:

«Человечество никогда ещё не было в таком положении. Не достигнув значительно более высокого уровня добродетели и не пользуясь значительно более мудрым руководством, люди впервые получили в руки такие орудия, при помощи которых они без промаха могут уничтожить всё человечество. Таково достижение всей их славной истории, всех славных трудов предшествовавших поколений. И люди хорошо сделают, если остановятся и задумаются над этой своей новой ответственностью. Смерть стоит начеку, послушная, выжидающая, готовая служить, готовая смести все народы „en masse“, готовая, если это потребуется, обратить в порошок, без всякой надежды на возрождение, всё, что осталось от цивилизации. Она ждёт только слова команды. Она ждёт этого слова от хрупкого перепуганного существа, которое уже давно служит ей жертвой и которое теперь один-единственный раз стало её повелителем».

Стоило бы внести эту пророческую мудрость в мировые анналы. Или, по крайней мере, выбить на одном из моих менгиров в качестве заклинания. Ибо вторая волна мировой бойни мимо Бретани и Нормандии не прошла — не досталось моей родине такой счастливой судьбы. Здесь были немецкие базы, морские и сухопутные, и ковровые бомбёжки.

Но это я говорю задним числом. Тогда мы трое — или четверо, считая хохлушку-эмигрантку, или вся наша небольшая община — благодушествовали. Это теперь мне остаётся лишь философствовать по поводу.

Итак, побоище в основном закончилось в девятьсот восемнадцатом году, однако неугомонные американцы решили наверстать упущенное. Открыли новый фронт добродетельные красотки с их безалкогольными вечеринками и лозунгом; «Пропитанные спиртным губы никогда не коснутся моих уст!» Их пуританизм, над которым мы, дирги-эмигранты из Европы, добродушно подсмеивались вместе с Марком Твеном и Карелом Чапеком, окончательно взбесился. Те воинственные дамы суфражистского замеса, которые ходили по салунам и барам с молоточками и громили выпивку, и их смиренные и смирённые мужья приняли Тринадцатую поправку к конституции. Простите, Восемнадцатую. Героический Сухой Закон, запрещающий продажу спиртных напитков по всей стране, учитывал положительный опыт аналогичного же российского, когда с первого дня войны был поставлен жирный крест на всём провоцирующем помутнение мозгов, включая пиво и исключая наркотики и революцию.

Закон ударил в основном по благородным и мало спиртосодержащим жидкостям: элю, сидру, коллекционным винам. Это естественно: когда хорошо нарезаться становится проблематичным, поневоле стараешься восполнить качество количеством. Что стало первой ласточкой прогресса во всех областях аборигенной культуры.

Возникли принципиально новые сорта спиртного — «ликёр месячного сияния», в переводе на славянский язык «самогон», и бурбон, дешёвое кукурузное пойло, которое потеснило в аптеках хороший скотский виски с запахом можжевелового дыма.

Ну, разумеется, выдержанные напитки, не содержащие молекул несвязанного монооксида дигидрогена, то бишь не разбодяженные водой, можно было получить в аптеке по рецепту — немаловажная часть моего медицинского образования. «Настоящий Маккой» заказывали у моего человеческого патрона чаще, чем пурген и мороженое. Я проверяла задёшево купленные у врача рецепты, ибо числилась при хозяине в дипломированных фармацевтах. Не помню, правда, какой пол был указан в моём дипломе — это не волновало абсолютно никого в Новейшем Свете.

Восемнадцатая поправка обогатила и лексику: появились понятия «муншайнер», изготовитель того самого лунного концентрата в домашних условиях, «бутлегер», то есть перевозчик спиртной контрабанды в сапоге (далеко не единственный способ), «спикизи», то есть «делайте свой заказ потише, джентльмены» для культурных баров и «блайнд пиг» («слепая хрюшка») для тех приютов, где посетители вели себя и в других отношениях наподобие этого славного пятачкового зверика.

Впрочем, самые утончённые из них пристрастились уже не к веселью, но к окончательной разделке с бедами Вселенной путём принятия в ноздрю снежного порошка, серебряной пыли, кристаллов счастья, антрацита, кикера, кокса, марафета, мела, муры, кошки, нюры, белой феи — в общем, кокаина. Моя аптека была не очень причастна к такого рода словотворчеству — шеф уже разочаровался в эффективности сего лекарства, которое казалось ему слишком светским, что ли. Уж лучше по старинке лауданум накапывать от нервов или глотать опиум в таблетках от желудка.

Мужская мода была осчастливлена гламурным украшением в виде плоской, прильнувшей к телу фляжки со спиртным, без чего стало неудобным приглашать даму на танцы под джазовую музыку, и тугого пакетика с белой приправой к напитку.

Сами дамы, ранее пристрастившиеся, в зависимости от социального положения, к пиву или «Вдове Клико», спивались и «снюхивались» теперь ещё и стремительней мужчин. Стойкость последних отчасти объяснялась тем, что они куда легче отыскивали себе более активные утехи. Например, шли в контрабандисты, налётчики и гангстеры, реже — в сыщики, ещё реже — в актеры звукового кино, которые играли бутлегеров, мафиози, медвежатников и полисменов. Впрочем, верная Бонни всегда могла поддержать Клайда в его непосильной борьбе с коррумпированными банками или стать подружкой юного Аль Капоне, звезда которого только поднималась в зенит славы на приливной волне прохибишна, то есть Великого Алкогольного Запрета. Этот хитрый юный итальянец был, пожалуй, первым, кто использовал богатейшие возможности делать бешеные деньги на таких преступлениях, где не было жертв.

Коренным образом подковалась политика. Начался разврат Кубы, которая стала излюбленным местом горячительных паломничеств из-за на редкость удачного местоположения — по ту сторону запретительной линии. Народ там во всех смыслах отрывался от континента и его проблем. Торговля спиртным и его сухими заменителями, игорной удачей и ласковым женским теплом в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году довела остров до безобразия, носящего имя «барбудос».

И, наконец, на пике — или там высокогорном плато — безалкогольного процветания и повышенной рождаемости настал большой-пребольшой, белый-пребелый американский пушной зверь. Великая Депрессия тысяча девятьсот двадцать девятого.

29 октября 1929 года. Черный Вторник на фондовой бирже. День, когда все нью-йоркские дельцы стояли в окнах своих высотных контор и раздумывали, не упасть ли оттуда наряду с курсом своих акций. Вечер, который превратил народ горделивых собственников в племя неприкаянных бродяг.

Мы, дирги, мало пострадали от этого: нам не нужно было так много питаться. Пострадал лишь наш дом, который стал форменным приютом странников. Правда, терять этой развалине было особенно нечего — в тридцатые годы нам все равно пришлось бы его покинуть.

Нет, мы не брали ни с кого из этих людей нашей традиционной дани — даже предлагаемой добровольно. Моим мужчинам хватало самоубийц, желающих уйти не таким традиционным способом, как большинство народа. Подсчитано, что количество суицидов повысилось с четырнадцати всего лишь до семнадцати случаев на сто тысяч жителей: по-видимому, в этом снова была наша заслуга, не знаю точно. Голода я не испытывала — со мной щедро делились все родичи, кроме Хьяра и Трюггви, которые зациклились друг на друге. А в остальном — куда больше статистики меня увлекала репродуктивная медицина, и интерес к ней рос от года к году.

За бурными событиями этих лет как-то забылось, что мне не дали возможности пройти инициацию по всем правилам. Зачёлся тот ритуальный обмен кровью, что произошёл у нас с маман Эти и, по всей видимости, укоротил её горькие дни на неделю-другую, а то и на месяц.

В чём была неявная суть дела? Возможность родить маленького дирга связана не только с человеческим генным материалом. Когда дирги обмениваются ихором во время полового акта или просто чтобы выказать дружеское расположение, это также является неким подспорьем делу продолжения рода.

А теперь представьте, когда, как и с какой вероятностью сие происходит. Если соединяются наши мужчины, кровь получают они оба. Это если и не срабатывает сразу (а не срабатывает так почти никогда), то вносит немалую лепту в будущее семьи. В союзе мужчины и женщины подобное излияние его в неё практически бесполезно, но теоретически может поднять древнюю волну и выявить прежний геном. (Этим бредит теперь моя Синдри.) Что до женщин — акт взаимной передачи ихора «изо рта в рот» с прикусыванием своего языка скорее символичен. Это, простите, для любителей небольшого мазохизма и не может привести к зачатию ребёнка даже в самых дерзких мечтах.

А я понимаете ли, мечтала о дитяти.

Вернёмся к нашим стриженым баранам. Застой в американских делах тянулся до тридцать третьего года, когда сухой закон благополучно потонул в водах общественного мнения. Самый последний, уже мизерный удар нанёс ему новый президент, Рузвельт Второй, на одной из официальных вечеринок пошутив: «А теперь неплохо бы выпить пива». После этого жажду проявила вся страна. В горячительных цехах сразу появились рабочие места, деньги зашевелились и начали выбираться из карманов, касс и сейфов, где чуть было не умерли от бездействия, и тотчас же начали резво плодиться. Как пошутил один прославленный экономист по фамилии Мизес: «Государство — это единственный институт, который может взять ценный материал — например, бумагу — и при помощи типографской краски сделать его никуда не годным».

И что ему, то есть государству, оставалось делать, когда чистое золото стало под запретом? Президент сразу же изъял его из частных коллекций и определил за решетку Форта Нокс. Что-то в этом роде. Наблюдатели, комментируя поворот задом через плечо, отмечали, что, если бы в начале 1933 года по улице шли два человека — один с золотой монетой в кошельке, а другой — с бутылкой виски в кармане, то человек с монетой считался бы добропорядочным гражданином, а человек с бутылкой — преступником. Через год роли поменялись кардинально.

Чудеса творились на каждом шагу. Кто может теперь предугадать, что будет завтра, вздыхали обыватели.

Завтра была война.

Проявите терпение и уделите еще чуточку внимания политике, прошу вас. Так надо.

Седьмого декабря тысяча девятьсот сорок первого года в «Жемчужной Гавани», находящейся на острове Оаху в цепочке Гавайских островов, был потоплен практически весь американский линейный флот. Сделали это японцы, но параллель к неким событиям в Бретани мог проследить любой желающий. Семилетняя война и Киберон, Гибель французских кораблей.

Далеко не уверена, что французы получили большую выгоду от своего поражения, но начиная с Пёрл-Харбора Америка неуклонно наращивала производство, копила деньги и богатела. Невеликая цена за пролитие золотого дождя на ее пашни и нивы — восемь линкоров, двести самолётов и две тысячи двести человек убитыми со стороны американцев.

И Хиросима и Нагасаки с японской стороны.

И, помимо всего, такая на фоне всего этого мелочь, как депортация американских японцев по примеру Советской России и стараниями некоего Гарольда Икеса, министра, который несколькими годами раньше набил руку на трудовых лагерях для безработных. В ход пошла давно отработанная схема.

Колдовство иногда соединяет такие далёкие друг от друга вещи и проводит столь необычные и далеко ведущие аналогии!

…Я встретила её, ну скажем, в Вайоминге. Подойдет любой штат в глубине страны. Маннами Комитану. Натурализованная японка, получила американское гражданство в тысяча девятьсот тридцать девятом. Ее семья была одной из тех, что умеют долбить каплей камень. Не благородные, вовсе нет, если не считать верным утверждение, что с ликвидацией этого благородного сословия в эпоху Мэйдзи самураями стало всё население страны. Они поселились в штате Калифорния и работали на сахарных плантациях, как чёрные рабы, но постепенно, шажок за шажком, в течение ста лет натурализовались, отреклись от веры отцов во имя протестантизма, выучили имена всех американских президентов, приобрели собственность и стали наиболее лояльными изо всех граждан Великого Плавильного Котла.

Их по-прежнему обзывали джапами, нередко заключали объявления о найме словами «Японцев просят не беспокоиться», но их жизнь, можно сказать, наладилась.

Пока они не сделались крайними.

В тысяча девятьсот сорок втором году сто двадцать тысяч этнических японцев обоих полов и всех возрастов заставили бросить на произвол местных властей или продать по дешевке дома и имущество, оставив себе лишь столько, сколько можно унести в одной руке, и загнали в огражденные лагеря.

Нет, как говорила она, обращаются с ними пристойно: семей стараются не разделять, неплохо кормят, дают возможность подзаработать на шитье солдатского обмундирования. Иногда кое-кого выпускают за ворота, если есть такая необходимость, и даже без охраны.

— Визит к врачу, — я кивнула. Это было совсем неплохим поводом.

Никто из них не бунтовал. Не пытался вырваться из тюрьмы, куда их посадили просто на всякий случай. Кое-кто пытался доказать незаконность действий правительства Рузвельта — по официальным каналам — и, разумеется. проиграл дело. Мужчин, кажется, больше всего удручало, что им не позволили воевать и уволили из армии: сейчас дело изменилось к лучшему, кое-кто вернулся или был призван впервые, но их семьи остались здесь в качестве заложников.

— Как и ты, девочка, — ответила я на её рассказ.

Она сложила смуглые ручки на юбке. Никаких тебе кимоно и поясов-подушек, обычное шерстяное платьице с короткой юбкой, кофточка своей собственной вязки, из скрученных на веретене очёсков; толстые чулки, курчавая, словно у кинозвезды, головка. Явно спит на резиновых бигудях. Для здешнего октября одета весьма прохладно.

— Я больше не заложница за отца и жениха, — сказала она, глядя прямо в глаза. — Они следовали должному пути. Их белые сослуживцы воюют за свою жизнь, так их приучили. Но даже я знаю, что долг весомее, чем гора, а смерть легче, чем перо.

Необычно — и необычайно — хороша собой. Среди её соплеменников доминирует простонародный, так сказать, этнический подтип: более ширококостый, круглолицый и коротконогий. Маннами была изысканна от природы — её лицо словно сошло со старинных ксилографий, изображающих прекрасные лица и тела куртизанок. Чтобы убедиться в этом, не обязательно разоблачать её глазами, как я не хотела делать, и снова набрасывать на стан многослойные одеяния хэйанского периода; длинные же, гладкие, распущенные косы увёртывать в хитроумный узел и скреплять кинжального вида шпильками. Всем этим я, каюсь, согрешила в моих и её мыслях.

Ибо Маннами явно была сильным эмпатом.

— Ты уверена, что тебе нужно именно сюда? К женскому…хм… оператору? — уточнила я.

Надо сказать, что во время кризиса я порядком углубила своё образование в желаемую мной сторону. Университетам требовались любые деньги, какие они могли получить, а наше сообщество если и не было так богато, как об этом говорит молва, то, по крайней мере, не особо нуждалось в твёрдой пище.

— Когда я осталась без родных, меня направили к вам знающие люди, — ответила она, подняв на меня глаза с длиннейшими ресницами. Право, в них можно было затеряться, как в лесу, и утонуть, как в колдовском озере! И какие губы — она их не красила, естественный цвет был такой же, как и щёки, но чуть темнее.

Я хотела сказать: «Если тебе нужно избавиться от ребёнка — это запрещено». Только в этом не было никакого секрета, хотя скорбящие утробы чистили сплошь да рядом. И мои слова выглядели бы как вымогательство денег у сироты. За изматывающую работу с сукном цвета хаки лагерникам полагалась примерно треть зарплаты свободного гражданина — не больше.

Поэтому я не торопясь, выбралась из-за своего стола, заперла дверь смотрового кабинета и придвинула табурет к её стулу.

— Тогда мне не приходит в голову, что может быть неладно с такой молодой особой, — негромко проговорила я.

— В прежние годы вдова самурая должна была уйти в монастырь для таких, как она, или покончить с собой, — говоря это, девочка слегка закусила губу.

— Ты считаешь, что таков и твой путь?

— Не знаю, — ответила она так тихо, что мне пришлось читать по губам. — Когда меня выпустят после войны, идти будет некуда — говорят, нашу ферму в Сиэтле захватили бездомные. Замуж я не хочу ни за кого. И быть пылинкой на ветру — тоже.

— Это официальное заявление, что ли? — мои слова прозвучали слишком резко.

Маннами поняла и смысл, и интонацию.

— Можете считать и так. Администрация не будет возражать.

— Там, в вестибюле, скопилась небольшая дамская очередь, — ответила я. — С серьёзными и незаконными случаями я разбираюсь у себя дома.

Ничего подобного: смотровой и операционный кабинеты были и здесь, в клинике, причём очень даже неплохие. И для операций были отведены специальные дни.

Но нельзя же мешать одно с другим, верно? Эфир с хлороформом?

В общем, я выписала Маннами направление на чистку криминального заноса матки, достаточно подкреплённое диргским нелегальным золотым запасом, чтобы обеспечить лояльность лагерных охранников — с пулеметами на вышках или без оных.

Датированное завтрашним днём. Интуиция говорила мне, что тянуть дальше нельзя. И что ситуация не так проста, как может показаться с первого взгляда.

Хотя уж простой она не казалась никак.

15. Хьярвард

Дети нашли верный путь друг к другу и сговорились. Вернее, не так. Вдобавок к переписке на грани фола ОН приобрёл привычку ложиться на подоконник девятого этажа и целиться в уличное кафе из прецизионной оптики. Говоря попроще — отличного армейского бинокля, каким в стране Стекольнии вооружают продвинутых десантников. Сам то ли не думал, что на него тоже будут любоваться — снизу, сверху и со всех сторон, — то ли твёрдо на это рассчитывал. Молва приписывает тайным совершителям судьбы непомерные возможности.

Только этот новоявленный Киану Ривз не учёл одного. Разумеется, ОН всем хакерам хакер — из таких, кто, по словам Трюга, может залезть в мошонку самому Папе Римскому и понудить Патриарха Стекольнского усесться на яйца. Но когда ОН затеял провокационную болтовню с Искоркой, даже не зная точно, придуривается она или нет. (А ведь было очень похоже. Вся Сеть и тем более всё Луркоморье полны вопросов типа «Как стать настоящим вампиром или классным колдуном» и платных приглашений к соответствующему действу. Наше официальное, между прочим, вполне «косит» под такие, отличие лишь в том, что мы не просим денег вперёд и не отвечаем на все вопли души подряд.) Когда Синди ответила ему — не скажу, чтобы всерьёз, она любит поиздеваться и повыламываться над простыми смертными, — но и без шутливого вранья. Тогда он взломал защиту как два пальца и вычислил наше физическое местообитание по скрину.

Ничего страшного: подобные адреса и создаются как прикрытие. Даже как своего рода реклама. Мы туда, можно сказать, только наведываемся — ночуем вдвоём, поодиночке или с клиентом. Играем с канокапчами, то есть с опознавательными значками в виде иероглифов, и игровым движком — вакабой. Живём и общаемся с себе подобными мы — фигурально, разумеется — посреди таких дремучих лесов, что легко скрывают один-единственный упавший лист. А убежища у нас в точках, по поводу которых никому из людей в голову не придёт, что они пригодны для существования. И это при том, что скрываться нам необходимо не более чем Министерству Государственной Опасности, чьё изящное голубовато-белое здание в стиле ампир и другое — десятиэтажный гранитный утюг с элитными магазинами в цокольном этаже — украшают собой лучший проспект столицы.

Разумеется, пока. Лишь дурно воспитанная лиса поселяется в норе с одним-единственным выходом. И даже двумя.

По всему по этому Трюг засёк подозрительно регулярные блики, поймал в свой собственный объектив человека, который лорнировал его милых сестрёнок, — а далее уж была пара пустяков.

Этельвульф — очень красивый малый, несмотря на слегка покрасневшие глаза типичного завсегдатая борделей… тьфу, борд. В самом деле есть нечто от Киану — восточное и с налётом сугубого аристократизма. Заурядные имя и фамилия, а также отчество. Особенно отчество — будто родителя хотят скрыть или намеренно выставить напоказ его отсутствие. В армии побывал, возможно, перенёс её как травму, но ничем особенным себя не проявил. Родные в других городах, в Стекольне проживает в качестве лица весьма неопределённых занятий.

Кажется, его собственная аномия, то есть резкое неприятие окружающей действительности без попытки хоть в чём-либо её оправдать, — своего рода горькое лекарство от безделья. И вытекающая отсюда тяга ко всему самоубийственному тоже. Ибо для суицида теперь необходима некоторая праздность, чтобы вспомнилась и оформилась в сознании традиция, к которой можно присоединиться. Необходимое условие для этого — потребление культуры.

Причём совершенно особенной.

Это раньше тебе всё подсказывало общество: культура сати, культура сеппуку, культура ухода старцев и тех, кто запятнал себя позором. Следующий этап воздействия, отчасти совпадающий с первым, традиционным, — фиксированные письменные тексты: жития отцов церкви и с их страстным желанием попасться на зуб цирковому льву или на рога быку, Роланд, протягивающий небесам перчатку вместо того, чтобы взмолиться Богу об исцелении, «Вертер», детективы и чувствительная дамская стряпня. По нисходящей линии.

Ибо, я так полагаю, для настоящего суицида необходимо не следование шаблону, но истинно творческий порыв. Самоубийца должен быть честолюбив, как художник. Обоими руководит в лучшем случае стремление высказаться, вывернуться всему без остатка, в худшем — жажда успеха.

Что с того, что успех этот — посмертный? Другого почти что и не бывает.

Вульгарное обывательское мнение, что художник кончает с собой потому, что исчерпался, имеет под собой мощную основу. Самоубийство — последнее произведение, которое всегда в запасе, и отличная, можно сказать, адекватная замена творческого акта: если некто распоряжается жизнью и смертью своих героев внутри текста, отчего ему не продлить это сладостное ощущение вовне?

(Кажется, нам следует ликовать, что среди писателей и художников не так много маньяков. Маркиз де Сад лишь облизывался на свои мечтания. «Колесница Ада» Акутагавы со жестоким и жестоко наказанным персонажем — то, что про живописца сочинено и не более.)

Предельный критерий творческой самостоятельности — право самому выбрать свою смерть: время, место и форму. Об этом непоколебимо знал поэт Гумилёв. В какой-то мере он сам покончил с собой чужими руками — к сожалению, весьма и весьма грязными. Сократу было куда легче заработать и испить свою чашу болиголова.

Вот нас и выбирают. Такие зловредно творческие люди, как этот Этельвульф, по паспортной кличке Станислав.

Причём как прямо, если он не врёт нашей Синдри, так и косвенно: с нашей стороны будет сущей глупостью — оставлять в живых такого виртуозного и безответственного дешифровальщика.

Поэтому когда Стан послал запрос по легальной электронной почте, мы уговорили Искорку явиться для душеспасительной беседы: время — восемь пополудни, место — кафе «Французские Бриоши», форма воздействия… О ней решили договориться дополнительно или не договариваться вовсе.

Показательно, что юнец нисколько не возразил против отца девицы — лишь бы я держался на почтительном расстоянии. Настолько уверен в себе и своих целях?

Что дирг может легко скрыть от человека свой истинный возраст и суть — парень, как ни странно, не догадывается. на всякого мудреца довольно простоты. Как об уникальных возможностях нашего зрения, слуха и прочих рецепторов, позволяющих вмиг обнаружить в окрестностях нежелательные предметы всякого пошиба.

…Свежевымытый асфальт. Голуби кишмя кишат в архипелагах крошек, разгребая лапами воробьиные стаи, дрозды щебечут в кронах развесистых лип и пирамидах тополей, густой тёплый ветер рвёт на лоскутки солнце — лужи, блики вперемешку с тенью, — и разбрасывает их по столикам, как салфетки. Белые пластиковые столики круглы, словно небо, коричневый фасад таверны квадратен, как земля. В такое раннее утро прислуга развернула ещё не все зонты с королевским логотипом в виде белой лилии на лазурном фоне, и можно устроиться повольней.

Прекрасная парочка — Син и Стан. Светлая, гибкая девушка и темный, смуглый юнец практически того же роста, что и она. Европа и Азия, чьи руки сплетены не хуже сдобной бриоши, которая лежит между ними на тарелочке и от которой время от времени отламываются детальки. Пьют детки, между прочим, чёрный кофе в белых чашках: символ тай-цзи повторяется навязчиво. Что в лице булочки мы снова встречаемся с бунтовской Вандеей и магической Бретанью (Нормандия, родина этого куска сдобного теста, находится совсем рядом) — не обсуждается.

Беседуют они долго и хорошо.

— Почему ты камвхоришь? — спрашивает Станислав.

— Ты о чём?

— Выставляешь на имиджборде картинки топлесс.

— Ах, ты об этом. Разве тебя не учили, что женская грудь интересна только младенцу?

— А все рачьё вроде меня — младенцы. Намёк понял.

— Ну нет, ты не школота. Ты крутой-крутой битард. Тебя заводит моя оборотная сторона — где узел на затылке, беззащитная шея и нежная девичья холка, открытая до лопаток.

Стан смеётся:

— Ты права, поднимает настрой нехило. На уровне моего подсознания — ещё как.

— Остальные аноны хором вопят: «Tits or GTFO!» «Покажи сиськи или проваливай!» Приходится соответствовать: от моего тельца, знаешь ли, не убудет.

— Синтия, ты не ответила на мой вопрос.

— Почему выставляюсь? Потому что так я убиваю.

Оба задумываются. Свидетель, то бишь я, — тоже. Не слишком ли Искорка обнаруживает себя? Реклама нам негласно запрещена, хотя озорство на всяких там бордах — скорее «анти». Чёрный пиар… фиакр, запряжённый конями. Что же до кафешантанной публичности — здешние стены ещё и не такой вольный трёп слышали.

Наконец Стан произносит:

— Я так понимаю, предлагать свои услуги всерьёз вы не затрудняетесь. Народ сам прётся косяком.

Смешно: в их натуральной речи сейчас куда меньше арготизмов, чем даже в моей. Хотя двусмысленности ничуть их не лучше.

— Мы ведём себя как та собака, что разлеглась посреди дороги, — смеётся Син.

— То есть как?

— Когда её спросили, зачем она так себя ведёт, собака ответила: «Учусь отделять злых от добрых. Добрый обойдет меня, злой пнёт ногой».

Стан глубокомысленно переспрашивает:

— Кто больше всего нужен собаке: добрые или злые? Типа куснуть или поцеловать… облизать?

— Зрелые, — Син излишне для себя лаконична. В иное время она пустилась бы в красочные рассуждения о зыбкости людских моральных критериев.

— Каким ты считаешь меня?

— Эк его в лоб, — она смеётся. — Вот скажи сначала: что тебе плохого наделала эта жизнь?

— Да, собственно, ничего, — отвечает он, пока гибкие пальцы задумчиво крошат немалый кусок бриоши. — Никаких особых болей. Родаки приличные, по жизни особо не навязывались. Платы за нежную любовь не требовали. Вообще-то они приёмные, так что проехали. В местах учебного заключения свою пятёрочную пайку отрабатывал легче лёгкого, оставалась туева хуча времени для сэлфмейдинга. В рядах казённых патриотов тоже. Подходящий левел прямо ко мне клеился. От двадцати до двадцати девяти включительно. Оба пола, представляешь. На вещества я не подсел. Можно сказать — не получалось, как ни старался.

Я настораживаю свои длинные уши. Этот юнец, часом не бравирует насчет устойчивости к наркотикам и психоделикам? Хм…

— Просто… ну, я просто плевать хотел с самой высокой будки на такое устройство бытия. Люди копошатся, стараются отогнать от себя мысль о том, что умрут и буду лежать в гробу или в чёрном пластике с ног до головы. Это при том, что смерть — единственное в этом дерьмово непостоянном мире, на что можно положиться! В чём, понимаешь, можно быть уверенным на все сто пятьсот!

— Стандартный диагноз — зажрался от благополучия и обустроенности, — в голоске нашей Синдереллы звенят такие хрустальные нотки, что принц нисколько не обижается. Даже смеётся в ответ.

— Сечёшь. Цивилизация — такая штуковина, что и на необитаемом острове достаёт весьма неслабо. И всё-таки. Знаешь, чего боится всякий и каждый старый пенёк? Не самой смерти. Остаться одному. Только единицы умеют наслаждаться одиночеством — а это самое лучшее, что есть в обоих мирах. А те, кто может, — это уже мои братья-суицидники в потенции. Смерть — самый лучший Оле-Лукойя, читала, наверное, типа по имени Ганс-Христиан Андерсен?

— Ой, давно. У моих сверстников были иные кумиры. Когда это ты успел такого христианизма набраться?

Потом Син соображает, что её собеседник малость отвлёкся от насущной темы.

— Я так догадалась — ты именно потому к нам клеишься, что тебе всё по жизни ништяк?

— Ага, — снова улыбка, очень быстрая. — Если к услугам верёвки, опиума и Бога прибегают на грани отчаяния — это просто эпикфейл. Мем для иллюстрации: фэйспалм. Рука у лица, будто тебя по нему огрели да ещё твердят: «Подставь левую, придурок!» В общем, нестоящее дело. Неистинное.

— А что, по-твоему, истина, Пилат?

— В словах моего любимого французского поэта: «Если ты хочешь жить, ты также хочешь умереть; или же ты не понимаешь, что такое жизнь». В том, чтобы сделать «это» на фоне тотальной сытости и довольства. От презрения к ним обоим. Но самый выигрышный гет выпадает по причине великой любви и на волне священного безумия.

Голос Станислава звучит, как никогда на моей памяти не было. Циник во мне, правда, говорит, что скайп, особенно подслушанный, искажает звук практически как старинные винилы и записи на рёбрах.

— Так ты болен, умненький нерд?

— Надеюсь, что высокой болезнью, моя насмешливая багиня.

Или даже «богиня». Светлая Кали. Артемис Танатогенос.

Фромм называл такое состояние, как у него и вроде бы даже у неё, «зачарованность смертью». Мимолётная влюблённость друг в друга — а противоположная любви сила уже наводит мосты над пропастью. Их руки пока не сомкнулись, уста соприкоснутся не раньше, чем парочка отыщет достаточно романтическое и укромное место под сводами. Пожалуй, догадываюсь, какими.

Но уже понимаю, что стал лишним. Если не я — никто третий за ними не потащится. Опасности для неё нет вообще. Для него, на свой лад, — тоже.

Пусть тела живут своим безошибочным разумом.

16. Рунфрид

Что, по-вашему, случилось на следующий день?

Забегая много вперёд. То, что заставило нас впоследствии учредить тройную полосу секретности. Вместо фортов — небольшие квартирки или домики вроде тех, что рантье снимает для своей любовницы, в качестве крепостной стены со врезанными в толщу кордегардиями, лавками и жилищами незнатных горожан — какой-нибудь дряхлый особняк, а вот донжон — донжонов у нас постепенно воздвиглось не «один, два, три, много», как считают на пальцах архаические люди, а в самом деле неисчислимо. Фортеция буквально вывернулась наизнанку.

Нет, тогда не совершилось ровным счетом ничего дезавуирующего нас, диргов. Только заметное.

Так вот.

Незадолго до назначенного мною часа Маннами вышла из ворот лагеря и торжественно прошла по грязноватой улице в неведомо откуда взявшемся кимоно — фурисодэ: сочно-синем, с бело-кремовыми и розоватыми цветочными облаками и бледно-зелёными листьями по рукавам. Высокие платформы на ногах — двойные конские копыта — спасали подол от проникновения в лужи, но делали походку чуть тяжеловесной. Широченный пояс завязывался спереди на хитроумный узел. Со своим перманентом она не смогла сделать ничего, однако воткнула в волосы и как-то там закрепила длинную, точно индейское перо, шпильку.

Это должно было прочитываться как «куртизанка-ойран в день ритуального лишения девственности», но я была почти что неучем в таких вопросах, а у Маннами не хватило подручного материала, чтобы сотворить из своего тела истинный знак. Позже-то у меня в мозгах прояснилось.

Мы тогда снимали уже не ту престижную развалюху, где состоялось приобщение Трюггви к тайнам брачной жизни, — я была единственным штатным кормильцем в семье и не хотела далеко ездить. Форд у меня был далеко не «Тау-нуль-Т», куда богаче, но я ему не доверяла, уже тогда предпочитая косить под вражеского самокатчика, а не под шоферицу. А трофейному немецкому мотоциклу с валькирией, ухватившейся за рога машины, не доверяли уже мои пациентки.

Итак, Маннами поднялась на крыльцо, изящно подобрав подол и грохоча подошвами, и стукнула о косяк дверным молотком в виде бескрылого купидона. (Жуткая вещица.) Я отворила прежде, чем мои мужчины пошевелились — они либо спали, либо занимались в мансарде своими хрупкими экспериментами со стеклом.

— Сегодня ты очень хороша собой, — проговорила я, когда мы распрямились после долгого обоюдного поклона.

— Это свадебное, — ответила она.

— Как, и гэта?

Зашифрованное послание: вряд ли целомудренная, как положено, невеста оденет такую жуткую неудобь в день торжества.

Она вынула ноги из громоздких сандалий и осталась босиком. Даже без носков.

— У нас не так чисто, как в японских домах, — извинилась я. — Одной женщине трудно сладить с двумя мужчинами и кучей детворы.

Детвора была человеческая и давно ускакала в школу верхом на велосипедах. Кое-кто из старшеньких мог без зазрения совести подседлать и мой «цундап» — для того я на днях прицепила в нему пассажирскую коляску. Чтобы хоть не так рисковали опрокинуться.

Я провела Маннами в кабинет — ничего хирургического, полки с медицинской и бульварной литературой, портативный «Ремингтон» новейшего образца, под ним, на письменном столике мрачноватого вида, кусок губчатой резины — чтобы не так било по пальцам. Несколько стульев с ситцевой обивкой, такой же шезлонг и просторная кушетка с валиком. Скорее психотерапевтическая, чем хирургическая, только вот натуральная кожа на неё и на кресло натянута самой лучшей выделки, какую нам удалось достать. Вмиг согревающаяся от тела и практически не впитывающая телесных жидкостей.

Мы уселись как раз туда — рядышком, будто подруги. Первой вступила в беседу юная женщина, скромно потупив глаза:

— Я слыхала, что вы расспрашиваете клиентов. Но ведь я сказала достаточно, не правда ли?

— Если тебе не хочется об этом распространяться — то да.

И сразу:

— Он ведь не из здешних перемещённых лиц, твой возлюбленный?

Девочка отшатнулась.

— Откуда это… Вы проникаете в мысли?

— Нет, не бойся. Женскому врачу следует быть опытным. И потом — узел спереди, знак публичности. А одна-единственная шпилька — будто нож гуронского сахема. Любой догадается.

Маннами вздохнула:

— Он военнопленный. Не японец, с островов. Сначала насильно призвали, потом не захотелось умирать — сдался в плен. Полгода назад его и товарищей под конвоем пригоняли ремонтировать казармы, а паёк у них меньше, хуже, чем у нас. Вот мы и подкармливали. Больше я ему ни для чего не понадоблюсь. Никому и ни для чего. Можно не говорить дальше?

— Можно. Даже для исповеди такого хватит.

Иногда вы обе топчетесь, как болгарские нестинары около площадки с горящими углями или нарезаете круги вокруг предмета своих вожделений, будто кошка у миски со сметаной. Не решаясь сделать первый шаг.

— Ну, тогда я… — вздохнув, сказала Маннами. — Я бы не желала вашей опиумной премии. Во всяком случае, начинать с неё.

— Тогда что? Говори уж, моё дело — угодить.

Лёгкая сладострастная дрожь в голосе выдаёт тебя ей, даже когда ты ничего не знаешь о себе самой.

Маннами подняла голову, вздёрнув подбородок, — а ведь он у неё упрямый! И — зрачки в зрачки:

— Тогда я хочу вас. Всю.

Кто первый дотронулся до пояса и раздёрнул концы? Не помню и не знаю. Кто снял с другого одежду и заплёл совершенно иной узел — из нагой плоти? Из трепещущих языков и немилосердных рук, напряженья мускулистых ног, воплей и стонов? Мы наравне бесчинствовали над святынями, раздвигали круговые тиски и рвали плотину в клочья. Или то были вовсе не мы, а некие устрашающие существа, всплывшие из глуби сердец и одержавшие над нами победу?

Когда мы ослабили объятия и опустились рядом, кожа к коже, словно две медузы на горячем песке, Маннами сказала:

— Ты так ни разу меня не поцеловала. Боялась?

— Ага. Можно мне не быть? — язык у меня заплетался вместе с мыслями, однако она поняла их точно и прямо.

— Нет, нельзя. Не быть — это мне, не тебе.

А заключительный ритуал моя ойран интуитивно знала ничуть не хуже меня — со своей стороны.

..Лишь тогда, когда я выпила довольно, а она поникла в последнем разрешении, я услышала.

Не второе сердце — в тот, будущий раз, я была уже научена. Нечто вроде легкого трепета и причмокивания, словно крошечный, как маковое семя, кораблик прильнул к пристани по воле волны и тотчас же откачнулся, отлепился назад.

Оплодотворённая клетка. Зачем-то она дрейфовала в околоплодных водах, как зверёныш, и, в точности как он, прибилась к маточной стенке лишь в минуту, которую сочла наиболее подходящей. По иронии судьбы это было время заключительного оргазма. И гибели лона.

Что на меня нашло? Да то, что в таких случаях находит всегда.

Я схватила смотровое зеркало, самурайский нож и чистую пробирку из запаса…. В общем, я зачерпнула это микроскопическое дитя, не повредив наружных тканей и почти не изуродовав внутренних. Вместе с жидкостью, где оно покоилось.

Кажется, я проделала кое-что ещё более глупое. Заткнула отверстие стекляшки потным пальцем и поднялась в мансарду как была.

Второе глупостью как раз не было, в отличие от первого. Надо было торопиться.

Хьярвард как раз возился с образцом физиологического раствора, который они готовили для очередной грудничковой кюветы. Уже не опыт, но пока и не отлаженный процесс. В дальнейшем планировалось бережно отделять мужские зародыши от их отцов и помещать в запечатанный сосуд: дополнительная мера предосторожности. Дирга с двухмесячным пивным брюшком не совсем легко представить себе на фронте, в разведке и постели новой Мата Хари.

— Отец, мне нужен ваш новый агрегат, готовый к действиям, — я без лишних слов подняла перед собой принесенное.

Он понял. Нам лишних слов не требуется.

— Твоя клиентка оказалась беременной? Это слишком рискованный эксперимент, знаешь.

— Лучше скажи, что все номера в гостинице заняты.

— Не людьми и хорошо подрощенными.

— Считай, что это мой ребёнок. На риск — иду. Базовая среда ведь все время одинаковая? Различаются только питательные и витаминные добавки? Так чего ж ты…

В общем, отец вырвал у меня из рук пробирку, отхлопал по щекам для большей вменяемости и отправил вниз: наряжаться, вызывать спецслужбу и убирать кабинет.

Никому ничего не объясняя, по счастью.

Наш гомункулус, наше дитя in vitro выжило. Мальчик рос куда медленнее дирга, примерно так, как человеческое дитя вызревает в матке, но был по виду вполне нормальным. Когда ему исполнилось девять лунных месяцев, мы устроили найдёныша в хороший приют, оснащённый всем необходимым для воспитания сирот. Широко известный под кодовым названием «Дом Сидра». Дети оттуда расходились быстро и попадали в хорошие руки.

Дальнейшую судьбу малыша мы выяснять поостереглись — ни к чему ломать человечку жизнь.

17. Синдри

Я погрузила паренька на сиденье позади себя, выдала запасной шлем с полупрозрачным забралом и наказала крепче хвататься не за меня, а за петлю, что между сиденьями. Всё из-за того, что на ровном шоссе того и гляди заметут пативенные инспекторы, а в заповедном лесу подкидывает вверх и выворачивает похлеще той «трясци», которая матерь всем лесным и болотным жителям. В тёплое время и при наличии отсутствия обширного морозильника стоит позаботиться о сохранности пищи. Так заковыристо выразился некий мой приятель — куриный заводчик и главный поставщик пеммикана ко двору их императорских высочеств. Едун был немилосердный — ни одной грудки белого мяса, ни окорочка, ни филейчика не пропускал. Особенно что касалось женского пола. Кроме одной меня. Меня он побаивался на одной чистой интуиции. И не зря — мы оба как-то быстро разошлись во мнениях и пошли каждый своим путём. Он — с подбитым глазом и аккуратно пересчитанными рёбрами, я — с нехилой моральной травмой. Пикаперы, то есть профессиональные ловеласы, не имеют права так много заморачиваться по поводу фамильного бизнеса, как он. Особенно если дико хороши собой и обладают подавленным ВИЧ-синдромом.

Ну, как говорится, тебе же хуже, мэн.

— Куда мы едем? — Стан прервал мои умственные рассуждения, воткнув реплику меж двух объёмистых сосновых корневищ.

— На мой хутор. Язык побереги. Задницу тоже не помешает.

— Вы там с сестрой живёте? С Руной?

— Она не сестра, а мама.

Что он хотел ответить, осталось за семью печатями, потому что здесь началось полное бездорожье. Еле заметная тропка виляла как уж, огибая толстенные вековые стволы в чешуях размером с мою ладонь. Всамделишные ужики тут тоже водились — один вроде как с самой настоящей короной и толщиной в моё запястье. Я ему привозила кумыс во фляге — пресное молоко все равно бы свернулось по дороге. Иногда мы шутили, что я его нареченная, та самая царица Ель, но до серьёзного дела не доходило.

Колесо «Ямахи» разбрызгивало перед собой стоячую воду из луж, кукушкин лён и клочья бледных мухоморов. Наконец, мы вырвались куда было надо.

Идиллическая избушка из брёвен, срубленная «в лапу», состояла из сеней и односветной каморки, узкой и длинной. Брёвна не окорены ни снаружи, ни внутри. Никаких ковров и постилок, помимо тряпочных. Вместо нормального очага — дровяной камин из дикого камня, с трубой вдоль одной из внешних стенок, из посуды — набор кружечек «Экспедиция» и две глазурованных миски с ложками, из мебели — широкий ортопедический матрас, сидячая подушка из ивовых прутьев и беспроводной ноут.

— Ты что — хикки? — спросил Станислав, меланхолично озирая мрачное великолепие.

— А…э… кто он такой?

— Перс японской имиджборды. Человек, который избегает социальной жизни и стремится к изоляции. Отшельник и мизантроп.

— Ну. Ты ведь сам просёк, что одиночество и суицид — близнецы-братья.

— То есть эта хата специально для таких, как я?

— Не тупи. Обычно нас зовут к себе, и мы приходим.

Я бы рассердилась ещё почище, но косили под простачков мы оба. Я не хуже Стана знала жаргон Луркоморья, он должен был с ходу понять, что приведен не на простое съедение.

Поэтому я усадила моего кавалера на двуспальный печворк, взяла за обе руки и сказала:

— Лицом к лицу, коленом к колену. Смерть у тебя давно в кумовьях ходит, жизнь не так страшна, как малюют. А я сейчас — только девушка рядом со своим милым.

Раздевались мы спешно и из положения лёжа. И ухитрились так и не разомкнуть губ.

Он был очень храбрым мальчиком — ведь знал из моей же болтовни на форуме, что вот так мы и кончаем с ними. А что финальный отпад — совершенно особое чувство, тру до офигения, которому, собственно, так же легко поддаться, как и не поддаться, и что отчасти поэтому мы впрыскиваем в людей наш дирговский яд… Об этом знать бы и вовсе не должен.

Но знал. И это прибавляло нам обоим счастья и радости.

Знаешь что, мой милый красноглазый линуксоид? Крыска моя любезная, виртуально воображаемая?

Все мои выгибы с матановой точностью соответствовали его изгибам, мои выверты и выкрутасы — его прикрутасам, а впадины — выпуклостям. Как будто нас скроили по одному многомерному лекалу, но в двух противоположных вселенных. С левосторонними и правосторонними молекулами, сечёшь?

Когда мы первый раз отлепились друг от друга и разошлись по разным сторонам матраса, он сказал удивительную вещь:

— Я не ожидал, что ты в самом деле девица.

— Принял за старушку?

— Сбился на минуту тогда в лесу. Когда ты сказала на якобы сестру, что это мама. Но только не сейчас.

— Что замолчал? Колись давай.

— Я тебе, герла, плёнку порвал. Думал, рассердишься.

— Какую-такую пелёнку? — я поняла, но тупица в конечном счёте проникает в смысл куда глубже умника.

— Девственную.

Я чуть не ляпнула, что мы такими рождаемся. С одними вторичными признаками, да и то сделанными в духе позднего классицизма. То есть холодно и лаконично. Но догадалась бросить робкий взгляд вниз, на покрышку.

И что? Привычное мужское кровоизлияние в женскую промежность, как водится в нашей не-смертной среде. Констатация факта звучит пошловато, я понимаю; и даже очень. Но как иначе объяснишь привычное диргу и абсолютно чуждое человеку?

А потом до меня доехало, что девственник-то как раз он… Нет, не может быть. Ну как это — у него и увлекательных отроческих снов не было, что ли? С абстрактными иллюстрациями на фоне белых простынок? И людских девчонок с мальчишками, которые вовсю клевали на его киношную смазливость — этот Казанова ещё и хвастался напропалую?

Он не знает, что из него вместо семени льётся ихор?

Он не человек? Или, напротив, разбудил во мне такого же человека, что и сам?

Сплошные риторические вопросы. Я так растерялась, вернее — подумала обо всём сразу с такой силой, что мысли разорвали меня начетверо, как битюги, привязанные к конечностям цареубийцы.

…и вместо ответа вновь кинулась в цепкие объятья оборотня.

Вот такое, блин, прозрение.

18. Трюггви

Что ещё остаётся делать двуногому животному после многократного соития, как не печалиться? На этот счёт есть даже какая-то греко-латинская поговорка.

А какая пословица или поговорка клеймит таких поневоле остроглазых и длинноухих, как я сам? «Любопытной Варваре конец оторвали»? «Верблюд не ключ, в игольное ушко не пролезет»?

Одно существует для меня оправдание: я эту строптивую огонь-девку люблю куда как поболее, чем сестру. Или, вернее, дочку. Приёмно-сводную сестру-дочку со стороны Хьяра: имеется в виду Руна.

А боюсь за неё и того больше.

И вот когда эти двое распростерлись на стёганом покрывале моей личной работы, вяло сплетая и расплетая пальцы, я отложил в сторону мой верный спецназовский бинокль и призадумался.

Их несвязные восклицания я улавливал по губам: большая польза для шпиона. Обучили меня году в девятьсот сороковом, когда пришлось вести группу глухонемых человечков в подшефном интернате смешанного типа. Том самом «Доме Сидра». Дирги глухотой не страдают, хотя с временем пытаются сделать вид. Вот и надо было учить их настоящей мимикрии и маскировке.

Вообще-то я не папочка Хьяр — врождённое благородство порывов мне свойственно в микроскопически малой дозе. И на чужую порядочность нисколько не полагаюсь. Доверяй и перепроверяй, так сказать.

Теперь о том, что попало в «чёрный ящик» моей личной сорбонны:

— У тебя совсем иной сленг, чем прежде. Даже не сленг: ты нахватываешь из разных.

Это Синдри.

— И что? Главное, чтобы ты поняла.

— Нерд, те, кто говорит «девица», не зовут ее тут же «герлой». Это так же верно, как мочалка не стоит рядом с гризеткой, метросексуал не чета стиляге, а денди — штатнику. Просёк фишку?

— Зарубил на носу, — Стан рассмеялся и кивнул. — Понимаешь, слова — дополнительная одежда. Маскарад на карнавале. А когда ты остаёшься наедине с голой нимфеткой, все защитные покровы слетают как бы сами собою. Очень трудно себя не выдать.

— Если надо — вполне себе получается. Ты не хочешь, — ответила Синдри.

— Верно. Синди у нас умничка. А тут слегка притормозила.

Он перевернулся со спины на живот:

— Какие слова остаются с тобой всю жизнь?

— Те, которым учат тебя родители в раннем детстве.

— Убери насчёт предков, дитя. Остальное без сомнений.

Моя милая Искорка подперлась кулачками и задумчиво произнесла:

— Ты старше, чем выглядишь. Весь вопрос — насколько. Эпоха Набокова?

— Тепло. Интуиция?

— Тык ноздрёй в пространство.

— А ведь примерно так и есть, лоли-Лолита. С учётом, что я своё внутриутробное развитие не помню. И первые годы жизни — тоже, — Станислав комически повёл плечом. — Впервые осознал себя, когда усыновители испугались, что я почти не расту: три годика, а вид годовалого младенца. Это по европейским стандартам. Причём ходить, говорить — это у меня было сверх всяких похвал. В общем, сплавили они малыша, выдав за грудного. Посткризисная и послевоенная неразбериха, многие друг друга искали. Дальше было хуже — меня так и перекидывали из рук в руки, точно кирпич на стройке. Конечно, лет в пять я уже понимал, что надо соответствовать. К тому времени я уже пересёк океан. Марсель помню даже слишком хорошо, Испанию — смутно. Ну, если не вдаваться в географию, меня сколько-то времени продвигали вглубь континента. Менялись языки и костюмы, ужесточались нравы. В Стекольнию меня привезли подростком, тут уже было легко маскироваться. Театральный грим, девчачья косметика — мало кто из моей кодлы догадывался, что я взрослый парень.

— У тебя и до сих пор бороды нет — пушок.

— Ссылаюсь на половину азиатской крови. Зато с заделом обстоит лучше некуда: надеюсь лет на тридцать. Взрослые мужчины часто бывают моложавы: здоровый образ жизни и всё такое.

— Ночь откровений, — Синдри фыркнула. — Сплошные проходные сентенции, на самом деле.

— Ты хочешь сказать, что догадывалась о чём-то похожем?

— Не буду хвалиться. Но, ты понимаешь, эта самая кровь со временем изменяет свой индекс.

Вот именно что похвальба с её стороны. Плюс импровизация в духе Брэдбери, «451 градус по Фаренгейту», там похожее говорилось о других жидкостях.

— Хочешь узнать, сколько мне на самом деле?

Моя Син помотала головой, так что волосы, перехваченные заколкой, освободились и упали на грудь:

— Нет, ты сам скажи. А я лучше погадаю, соврал ты или нет.

— Почти семьдесят.

На этих словах девочка мигом вспрыгнула в позу лотоса и восторженно захлопала в ладоши.

— Вот почему у меня не получилось тебя убить!

Наш юный долгожитель главного так и не понял, но среагировал вполне ожидаемо. Широко усмехнулся в ответ и подобрался к ней на коленях, чтобы составить эротическую композицию в стиле периода Хэйан.

Не кровь, не ихор и не семя. Катерина бы сказала: похоже на всё зараз с большим гаком. И Син, пожалуй. увидела это куда определённей, чем я сам. Новая ветвь нашего народа? Странная мутация, по поводу которой наш самозваный англосакс ничего так себе просветился — судя по нику для переписки, по дерзости поведения и глубинному, в какой-то мере юморному презрению к жизни?

Вопросы и ещё раз вопросы. Я не думаю, что парень сдаёт нам крапленые карты. Хотя раскрывает, пожалуй. не все. Возможно, догадывается, что так просто ему отсюда не уйти: то бишь ни от нас, ни из реала. Может статься, с нашей помощью он ставит очередной эксперимент «по выпилу» — так, на всякий пожарный, — принимая на себя в равной мере убытки и прибыли. (Интересно, что у него по какой части числится.) Страхует себя от неудач, которые факт у него, такого пытливого и любознательного, случались. (Уточню: речь идет о стопроцентных проколах и случаях фифти-фифти. Стопроцентный успех помешал бы Этельвульфу застить наш горизонт.)

А также до упора наслаждается острыми моментами. Как вот сейчас.

Хватаюсь за бинокль.

…Стоило вообще-то позаботиться, чтобы на сей раз детки не испортили мой лоскутный шедевр окончательно.

19. Хьярвард

Расклад получился куда как интересен. Разумеется, нравственный облик Трюггви достоин всякого и всяческого порицания. Однако если сделать вид, что я ему приказал — а это недалеко от истины, — ответственность всецело падает на меня. Уточню. Я выразил лёгкое беспокойство по поводу контакта нашей девочки с чужаком буквально через минуту после того, как решил отпустить их обоих с миром. Нечто на уровне спинного мозга, как выразился бы Трюг, который как раз поймал мою тревогу. И оценил истинные размеры. На такое он мастак: сказываются десятилетия совместной жизни, когда любую эмоцию другого ловишь, не успела она как следует проявиться вовне.

Вот мой партнёр и убедил меня, что если мы в первый раз устроили Синдри одиночное испытание, то в энный можем и обязаны наверстать упущенное. Ибо отец Шафран был человеком, распахнутым до самого корешка, будто книга, все последующие персоны, к которым прикасалась наша девочка, — по меньшей мере понятными, но вот наш миленький дружок, любезный пастушок — очень и весьма тёмной лошадкой.

Ну, всевозможные вуайеристские штучки нисколько не запрещены в нашем кругу, где секс — лишь один из способов выразить другому свою симпатию. Самый причудливый, невероятно изысканный (оттого и требуется постоянное совершенствование методов), но далеко не самый интимный. Кормиться прилюдно нам куда сложнее. Нет-нет: имеются в виду приглашения в ресторан и совместные визиты в кафе-мороженое. Если сразу после такого нам приходится забирать чужое дыхание — это официальное действо, скрытность тут необходима не более и не менее, чем для ритуала смертной казни. Зависит от места, цели и общего уровня гуманности.

Гуманности? Человечности? Человекости?

И тут мне снова приходят на ум костры Монсегюра и взошедшие не них совершенные братья — чистые, катары, одетые в белое альбигойцы.

Inconnus. Неведомые. Непонятые.

Позже о них говорили, что не было в них ничего человеческого — напротив: только человеческое и было, если под человеческим понимать способность воспринимать некую высшую эманацию. Музыку претворения мыслящего зверя в нечто высшее. Ритуал одоления плоти, дремлющей в своём уродстве, — плоти, что ползает во прахе, как змея, и прах же глотает.

На них клеветали, что они отвергают землю и все земное, считая порождением дьявола. Неправда: лишь за маску и обманку ближнего бытия ответствен Враг, но над самим бытием не властен. Это правоверные христиане уверили всех, что маска и есть истинное лицо. И что с этим надо смириться, подчиниться той церкви, которая лакирует личину до блеска. И заодно клеймит Врага, ставя его наравне с Христом-Богом как противника последнему.

Только вот Чистые равняли Дьявола разве что с Иисусом-человеком. Никак не с Богом-Истиной. И не строили двойственной вселенной, как те, кто их уничтожил в злобе своей.

Обвиняли их также, что совершенные будто бы не любят потомства и даже препятствуют его появлению. Но за что можно любить отражения в мутных зеркалах, которые так и норовят умножиться вместе с жалящими осколками? Детей, которых производят на свет сущие дети? Разве что за дремлющую внутри младенцев горнюю силу. Это вызывало в Старших нежность и желание оберечь от напастей.

Чистых клеймили за упоение смертоубийством и самоубийством: будто бы когда верующий принимал высшие, самые суровые обеты на смертном ложе (допускалось такое нередко), его надлежало тотчас удавить или прервать существование иным, более мягким образом. Это отчасти было правдой — ибо не следует доверять скудельному сосуду. Любой из Совершенных, творивших такое, желал подобной участи и для себя самого.

Кажется, именно от катаров — вместе с делением мира на свет и тьму, оригинал и отражение — пришло понимание того, что все живые существа смертны, но только человек умирает. Лишь человек осознаёт смерть, и осознаёт как некий порог. Но лишь истинный человек видит за порогом новые и блистательные чертоги.

Это даже не вопрос веры.

К чему я допустил сей велеречивый пассаж?

Мучительная казнь двухсот, совершаемая на глазах у войска, пошатнула его духовную силу. Бесстрашие казнимых, которые не издали ни одного стона, потрясло все умы. Совершенные могли не допустить такой своей смерти, как не позволяли страданию и боли взять верх над своими неофитами. Но в тот час они казались самим себе слитками золота, кои надлежало переплавить в более чистый металл.

Ключевое слово: золото. Живое золото.

Много позже сам Грааль, который будто бы хранился в земле Альби, представляли себе золотой чашей с изумрудами и рубинами: чашей, которая полна Христовой крови. Не говоря о сказочке о несметных мирских богатствах, будто бы перешедших в руки рыцарей-тамплиеров. Также якобы поклонников Сатаны.

Чтобы завладеть тайной, годятся любые средства. Только вот самой тайны этим не раскроешь: в руках хищника под конец остаются лишь нарядные обёртки. Лоскуты драгоценного покрывала. Но не магия. Верней, не то, что под ней понимают.

Ведь судачили же, что лишь десять обгоревших тел нашли в золе под стеной Монсегюра? И шептались, что остальные — взяты живыми на небо?

Увы, всё было проще и страшнее. Молве свойственно переиначивать. Десять было тех, кто ушёл. Зола и золото в языке Стекольнии созвучны.

Отступление внутри моего отступления.

Молва придаёт золоту абсолютную ценность, упорно забывая, что это — на нижнем уровне — лишь неплохое средство обмена. Всеобщий товар. Но не без врождённого порока. Королевство Испания обязано своим «золотым галеонам», приплывавшим из Нового Света, как возвышением, так и — впоследствии — грандиозным своим упадком. Драгоценного металла оказалось слишком много: он стал дёшев.

Та же история повторялась и повторялась — до занудства и зубовного скрежета. И ничему не учила, как любая история вплоть до всемирной. Точная причина Великой Депрессии до сих пор неизвестна. Однако дирги могли бы кое-что сообщить об анонимных вливаниях золота в чужой карман, которые начались незадолго до неё. Падающего толкни, говорил один безумный пророк, но могущего подняться — поддержи. Старина Фрэнк знал, что делал, изымая в свою пользу принадлежащие свободным гражданам обручальные кольца, броши и монеты. Другое дело, что в конечном счёте Рузвельт уловил лишь материальную сторону символа. Иной почти что и не было.

Ибо настоящее золото катаров, вернее — логров, народа, что происходит от короля Артура и хранит у себя Грааль, — это Истинная Кровь. На современном языке — виртуальный геном человека. Тот, что от несотворённого Адама, или, что то же, от Христа, коий был до начала времён, или Свет Мухаммада, пролившийся нами ради тех, кто смог уловить хоть каплю и низвести на Землю. Каждая религия находит для такого свои слова.

Этот геном нельзя присвоить, отыскать, вырыть из земли или поднять со дна морского. Его можно лишь получить благодаря скрещиванию. Внутривидовому — или, возможно, уже межвидовому. Очень долгому и кропотливому.

Благодаря неусыпному поиску.

Вот как сходятся конец и начало моей нехитрой повестушки.

20. Этельвульф

Ах, лоли, лоли, лоли. Ты знаешь, что смерть — это театр и люди в ней актёры? Такого не говорил Шекспир. Он только вывесил похожий лозунг над театром «Глобус». Как это? «Весь мир — театр»? Что жизнь, что смерть, тем более добровольные, — обе они относятся к мировой культуре. Прежде чем в них ступить, необходимо вчерне их отыграть — вот именно что в театральном смысле. Положим, только что выпуклившийся младенец настолько ошарашен обстановкой, что вынужден импровизировать, причём бесталанно. Это сказывается на дальнейшем течении событий.

Никуда не годится, если Сестра моя Смерть будет так же сера и скучна, как Сестра моя Жизнь. Хочется приукрасить хотя бы первую, если не удалось со второй. И придать обеим значимость.

Суицид — та же «чёрная дыра», только не в космосе. Хотя в чём принципиальное отличие космоса от ойкумены? Кажется, древние эллины ставили между ними знак тождества.

…Прорыв в ткани мироздания, которую плетут вечные арахны, мойры и норны. Вызов предначертанной судьбе.

…Попытка отринуть те смыслы, которые человек навязал жизни. (Снова символика нитей.)

…Бунтарское стремление наполнить разумным содержанием то, что по определению абсурдно, возвысить и очистить то, что считается низким и грязным по определению: смерть.

Вот тебе готовая лаборатория для решения фундаментальных вопросов бытия: свобода воли, бренность и бессмертие, гармония меж душой и телом, взаимодействие человека и Бога, индивида и общества, отношение субъекта и объекта.

Только опыты приходится ставить на себе любимом, потому что делать это с другими запрещено современным законодательством.

И это верно. Моё тело — моя неотъемлемая (то есть не отнимаемая другими) собственность. Никто не имеет права ни посягать на него, ни распоряжаться им, ни указывать мне, как следует поступить с этим от Бога данным сокровищем. Я постоянно боролся за то, что моё тело принадлежит мне, по крайней мере, всегда относился к нему таким образом. Если, экспериментируя с ним, я причиняю ему вред, то страдаю ведь я, но не государство. Примерно так говорил великий мудрец по имени Марк Твен, в миру Сэмюэл Клеменс, имея в виду некое обобщённое «я».

Почему мне хочется загружать сии велеречиво тухловатые сентенции в твою секретную переписку вместо прямого взгляда в зрачки? Только чтобы показать, что я смогу достать тебя где угодно, чем угодно и как под руку взбредёт?

Или оттого, что я страшусь не увидеть тебя воочию даже издали. Никогда не стать, как вчера, одним с тобой: мой язык к твоему приник, мой член между твоих колен, и сплетены в крепкий замок рук извивы, изгибы ног.

Дрянные вирши, моя Девочка-Смерть. Да, ты дитя — с вершины моих семи десятков. Дитя, несмотря на то, что убийца. (Не нравится? Отыщи другие обозначения твоим занятиям, я с восторгом их приму.)

Ты права: я оборотень. Только вот какой? Вервольф? Хм. Ничего звериного за собой не замечал отродясь. Верюберменш? Это словесное новообразование давило мне на психику задолго до того, как я начал хотя бы отчасти понимать, в чём его сущность. В конце концов, любой ребенок-сирота имеет право развиваться замедленно. Это слегка похоже на летаргический сон: человек, погружённый в ступор, не изменяется, только напрасным будет надеяться, что, проснувшись наконец, он проживёт больше нормального срока. Все такие сони, возвращаясь к человечеству, начинали стремительно дряхлеть.

А я вот нет, нисколько. Ни физически, ни душевно. Ну да, всякие мимолётные победы над условными сородичами стали радовать куда меньше. Вещества, натуральные и синтезированные, не приносят прежней радости: блджад, отчего это не насторожило меня году этак в шестьдесят шестом, когда я впервые в мировой истории не подсел на героин? Карьера просвистела мимо, как берёзовая розга или яблоневая ветка, полная цветов и листьев сразу. А на кой она мне сдалась? Двачевать капчу можно хоть при первой степени инвалидности: без ног, без рук, с карандашом во рту, со спецтехникой вокруг всей головы, как один великий физик, уперев подушечки пальцев в экран и тренируя тактильное зрение. Вот отменная бодрость, вплоть до отсутствия старческих пятен на руках, волновала меня куда больше. Невольно задаёшься вопросом: что же и кто меня, в конце концов, утихомирит?

Ответа я не получил и от тебя. Успел понять лишь одно: моё тело способно к интуитивному выбору. Людям достаётся совсем иной секрет, чем то багряно-красное, которым я в преизбытке угостил твои вулканические недра.

Лоли, лоли-тян, лоли-десу. Что я несу? Мне хочется погибнуть в бегстве от себя самого, хотя такая смерть не приносит ровным счётом никакой славы.

Ты вонзилась мне в мозг, как штопор в винную пробку. Проникла в печень, будто трёхвершковая стальная заноза. Уселась на крышку левого предсердия мощным тромбом. И это всё — за одни сутки, в продолжение которых я тебя не видел? Что ты за несносное создание!

Нет, я далёк от того, чтобы плакаться в жилетку, — тебе или кому-либо другому. Лучший дар, который мы получили от природы и который лишает нас всякого права на жалобу — это возможность самовыпилиться. Перед нами открыты лишь одни-единственные рождественские врата, но на противоположной стороне тысячи гондол, целая флотилия под управлением Харона ждёт платы за перевоз. Вот только какой, если взять мой конкретный случай?

Жду пылко. Жду с отчаянием. Ведь ничто так не утомляет, как ожидание поезда, особенно когда лежишь на рельсах. На этих словах испанца по имени Дон Аминадо я кончаю.

Прости.

21. Рунфрид

Чаще всего получается, что дежурю по детям я. Непроизвольно вытекает из моей возни с кювезами специальной конструкции. Хотя изобрели агрегат и довели его конструкцию до ума мои мужчины, только я во всех тонкостях ощущаю, чего именно не хватает моим личинкам, к какому виду они ни относись.

Собственно, у нас тут ясли, где я выступаю в необременительной роли няни-техника. То есть выпасаю конкретно я лишь нашу великолепную тройку шельмецов: Ивара, Марту и Влада. Уно, Дуа, Тре гоняют во дворе. Тре, Уно, Дуа — чтоб их ветром насквозь продуло. Дуа, Тре, Уно — в лужах расплёсканы луны.

Тонкая аппаратура кювез сама поддерживает и корректирует необходимый режим, а если происходит сбой, дети чувствуют его раньше меня и принимают меры. Они представляют собой как бы дополнительный контур защиты: в случае чего «замораживают» процесс на небольшое время, пока по тревоге не явятся старшие. Вот переходить на более высокий уровень управляющих команд я им не позволяю, какие они там ни суть вундеркинды. Если говорить напрямую, это лишь благодаря моим удальцам я могла раскатывать на байке в обнимку с Искоркой и с абсолютно чистой совестью. Без единого пятнышка и туго накрахмаленной, как чепец кормилицы. Или как бретонский куафф.

Но вот когда — с недавних пор — наши совместные вылазки за пирожными и прочим кулинарным развратом прекратились, совесть начала выражать робкое недовольство своим положением.

И вот нынче я сижу во внутреннем дворике с книгой, слушаю азартные вопли наших скалолазов по стенкам и древолазов по яблоням — и думаю над очень многими вещами.

Приборы для искусственного вынашивания универсальны: дирги попадают внутрь начиная примерно с недели внутрикожного, человеческие детёныши — обычно с двух месяцев внутриутробного развития. Очень редко — раньше. Натурально, питательная среда различается. Однако нашим детям никогда не дают донорскую кровь — вообще никакую. Самое большее, подкармливают перорально женским или кобыльим молоком: не образуют в желудке грубых хлопьев, впоследствии помогают легко привыкнуть к человеческой пище.

А вот слабым человечкам, как правило, ихор вливают. Не прямо в вены, конечно: в жидкость, имитирующую маточные воды.

Первый и единственный раз, когда мы рискнули добавить ихор прямо в кровь, случился тогда, когда я заставила отца принять ребёнка Маннами. По пластиковой пуповине минут пять от силы текла смесь двух жизненных влаг: какого-то смертного добровольца и моей собственной. Ну да, я и позже чувствовала себя особо ответственной за эту крупицу жизни, до ужаса микроскопическую и готовую вот-вот погаснуть. Как будто бы то было и моё дитя.

Но когда все мы убедились, что малыш процветает, что его давно уже можно высвободить из колыбели и отдать людям, сработали совершенно иные рефлексы. Да, разумеется, родители стремятся подольше задержать рядом свою плоть и кровь, им никогда не кажется, что они преподали дитяти слишком много уроков. Но в голове диргов куда отчётливей, чем в смертных ушах, звучат слова Пророка Джебрана:

«Ваши дети — это не ваши дети.

Они сыновья и дочери Жизни, заботящейся о самой себе.

Они появляются через вас, но не из вас, и, хотя они принадлежат вам, вы не хозяева им.

Вы можете подарить им вашу любовь, но не ваши думы, потому что у них есть собственные думы.

Вы можете дать дом их телам, но не их душам, ведь их души живут в доме Завтра, который вам не посетить даже в ваших мечтах.

Вы можете стараться быть похожими на них, но не стремитесь сделать их похожими на себя. Потому что жизнь идет не назад и не дожидается Вчера.

Вы только луки, из которых посланы вперед живые стрелы, которые вы зовете своими детьми.

Лучник видит свою цель на пути в бесконечное, и это Он сгибает вас своей силой, чтобы Его стрелы могли лететь быстро и далеко.

Пусть же ваше сгибание в руках этого Лучника будет вам в радость!»

Вот лишь почему, а не потому, что лишь смертные могут и имеют право обучать смертного, мы бросили дитя в холодную купель жизни и даже не оглянулись на то, как оно там плавает. Боясь куда больше испугать? Страшась элементарно сглазить?

И это несмотря на то, что за всеми прочими своими сиротами наша семья присматривала достаточно долго.

И это — вопреки той интимной связи, которая дважды соединила меня с сыном погибшей японки.

Нет, вовсе не вопреки. Согласно. Ибо мы, дирги, не имеем права говорить: «Это моё, и это моё же». Кардинально отличаясь таким от людей.

Но сейчас я думаю вот что. Не допустили ли мы тогда некоей фатальной ошибки?

Подменив благородный расчёт — низким суеверием?

22. Ингольв

Наконец, слово беру я, Волк Короля. Один из горстки уцелевших.

Реального, тяжеловесного золота катаров оказалось не так уж много, и почти всё оно было потрачено в первые же десятилетия после разгрома. Нашей сошедшей с костра десятке понадобились неимоверные усилии для того, чтобы просто спрятаться и выжить, потом — излечиться от ожогов и ран. Лишь в эти страшные годы мы поняли, что кровь ближних способна отчасти исцелять наши страдания. Догадались, что мы не из тех, которым на костре была дарована благодать небесной жизни, — и по сути никогда таковыми не были. Мы ощутили себя полузабытой легендой, которую волей или неволей вызвали к жизни.

Те четверо из нас, кто отправился на север, стали неотъемлемой частью полуостровного народа, который до сих пор не ощущает себя в полной мере Францией. Растворились в ней, хотя по-прежнему лелеют свою гордость и помнят, что именно таких, как они, звали королевскими лограми. Ещё трое, брат и сестра, остались на родной земле, дабы чтить развалины на вершинах холмов и безымянные могилы. Погребальные поэты, звали их прочие из нас. К подобному решению их подтолкнуло ещё и то, что увечья и боль были поистине ужасающими: прочие восемь пострадали куда меньше. Месть палачам, на которую поэты обрекли себя, изменила их внешний облик и внутренний склад настолько, что в дальнейшем из них родилось, по сути, иное племя. И к тому же затемнила родовую память.

Мы же двое, Ингольв и Гудбранд, отец и сын, — пустились в странствия, дабы отыскать себе подобных. Тогда нам ещё казалось, что роду позарез необходимы женщины.

К слову, так оно и было — но не в обыкновенном смысле. Страх остаться без потомства отодвинулся, как только мы убедились в своём долголетии. К тому же в Скандинавии нам посчастливилось отыскать подруг, прекрасных ликом и статью, которые искренне считали себя бесплодными, не подозревая об иной своей природе. «Совершенные», подобные лангедокским учителям, не проникали так далеко на север, а лишь они одни могли выделить старую расу и как должно обучить её детей. Церковь Белого Христа готова была лишь подавить любую непохожесть на остальных.

В честь наших дам, кровных сестёр Йордис и Йорунн, мы тоже взяли себе имена, принятые в Скандинавии: по сути языческие, несмотря на торжество христианства.

Обычай, выделяющий наш род из прочих, сохранился до сих пор. Как и самоназвание «дирги», которое мы немного позже подхватили в стране Эйрин.

Окончательное наше прозрение наступило в Германии, где мы попали в разгар тамошнего Возрождения, церковного раскола и охоты на ведьм.

Как ни странно, нам четверым не угрожало почти ничего — сверх того, что нависло над всеми и каждым.

Напротив, первые из вышедших на нашу общину дознавателей предложили нам своего рода сотрудничество.

Эти люди неколебимо верили в могущество дьявола и в то, что ему дана практически полная власть над грязной человеческой плотью. Но вовсе не были злобными тварями, которые наслаждаются видом чужих мучений. Они старались всячески ограничить пыл доносчиков и усердие тех, кто пытал. И вряд ли сами в полной мере догадывались, какова сила тех мучений, которым подвергались обвиняемые в ереси и колдовстве. По крайней мере, кое-кто из них так боялся, что им овладел Враг, что добровольно призывал на себя подобные кары. Фанатики, сказали бы люди двадцать первого века, — но, по крайней мере, фанатики честные и порядочные. Идущие до конца.

И, что самое главное, когда для жертвы решилось практически всё, эти лица духовного звания рисковали идти против светских властей, которым были вынуждены передавать дела к исполнению «в рамках закона» и «без пролития крови».

Ибо лишь дворянские и бюргерские суды стояли за сожжение на костре: метод, вначале опробованный на прелюбодейках, сиречь неверных жёнах, и их соблазнителях. А вот те, кто, стоя на поленнице, подносил распятие к устам смертника или смертницы, либо подговаривали палача поработать удавкой, либо…

Либо покупали нас за небольшую плату. Чтобы на костёр поместили труп или безгласное, наполовину парализованное диргским морфином тело.

Получаемая нами плата выражалась не столько в золоте и серебре, сколько в том, что по негласному уговору никому из диргов не докучали. Кровь считалась жидкостью настолько магической, что над ней витала древняя боязнь оскверниться самим и осквернить землю её пролитием. Пусть уж ею распоряжаются те, кто и так проклят. То есть мы, дирги.

Инквизиторы ведь тоже боятся смерти, которая и без милых человеческих ухищрений бывает весьма мучительной. И не менее прочих желали бы её, скажем так, упростить.

К моменту оформления договора как Ритуала мы разбогатели настолько, что могли покупать себе кровь обречённых. Спасибо корсарам Сен-Мало, которые опустошали и топили корабли противника: среди этих уроженцев Бретани, разумеется, тоже были не-смертные, вернее, «двужизненные», и некая часть испанских богатств добычи попадала от них к нам. Между прочим, к середине девятнадцатого века мы уже были так сильны и знающи, что могли организовать подъем «золотых галеонов».

Вижу, что я слегка отвлёкся.

Так в чём же заключалось главное наше прозрение?

Не только в том, что дирги осознали свой особенный долг перед человечеством.

Но в том, что они узрели перед собой свою главную награду.

После того, как мы отправили в иной — надеюсь, куда лучший мир — первую тысячу ведьм, еретиков и богоотступников, в нас зародились дети. Девочки у женщин, мальчики у мужчин. Почти то же (но гораздо более привычное)произошло с Тёмным Народом Аквитании.

Это было тревогой и радостью. Это было надеждой.

И, помимо прочего, побудило нас к поиску Древнего Народа, с неведомых нами пор пребывающего в забвении и рассеянии.

Народа, скрытого даже не среди людей, а в глубине свитых в двойную спираль микроскопических цепочек.

23. Трюггви

Имевшие место и назревающие события извлекли с той стороны главу нашего рода. Ингольв, который пережил большую часть своих детей: одного патриарха и двух матриархинь, не считая менее значительных персонажей. Последние два столетия он превосходно разыгрывал роль отшельника где-то на Кавказе или там в Атласских горах, и никакие политические события тому не могли воспрепятствовать.

Постучал он в дверь нашего милого сквота среди бела дня, ничуть не таясь, несмотря на довольно примечательные одёжки. Либо наряд средневекового рыцаря без меча, либо ряса францисканца-спиритуала без верёвочного пояса, зато с поддетым под неё исподним бельём. Проще — грубая шерстяная хламида до пят с широким рукавом, из чьего раструба выглядывает узкий, из скользкого шёлка. Чтобы вшей, знаете ли, не заводилось. Перехвачены одежды поясом, вернее — шарфом какой-то хитрой работы, вроде бы пряденым из серебряной нити. Шикарные белые кудри непокрыты, на ногах, поверх рейтуз, ботинки хорошей спортивной фирмы.

А в чём проблема-то? Все младшие поколения уже успели привыкнуть, что Верховный Волк в их дела практически не вмешивается.

Да в том, что Искорку поразил своеобразный «недуг куртизанок». То есть она влюбилась в свою природой данную пищу точно так же, как жрица сладостного искусства — в одного из тех, кто берёт её напрокат. Ничего, в общем, страшного, кроме того, что этот семидесятилетний грудничок видит смерть там, где для любого раскрылось бы великолепие жизни. И упивается близостью первой из сиамских близняшек.

Но ведь все чувства преходящи — со временем должно пройти и это.

Так мы думали поначалу. Не понимая смысла происходящего до конца.

Кажется, я слишком легкомыслен. Привык всюду совать свой нос, ну, допустим, подзорную трубу, и притом безнаказанно. Собирать информацию, не заботясь о том, куда она проследует дальше.

А проследовала она не только к моему сердечному дружку Хьяру, но и к сестре-мамочке Рунфрид. И через них — в самые высокие инстанции, которые мигом почуяли неладное. И ещё какое.

— Исключения подтверждают правило даже тогда, когда их гораздо больше? — задала однажды Руна риторический вопрос. В этот летний день все мы, кроме пострадавшей стороны, то есть Синдри, собрались в большой зале нашей почтенной руины, чтобы побеседовать за полным кофейником: способ приготовления аравийского нектара старомодный и не очень эффективный, конечный продукт слегка отдаёт железкой и мылом, но зато сосуд очень красив. Его слепили из той же огнеупорной глины, что идёт на модные турки, и украсили лепным орнаментом, который кстати помогает удерживать градус напитка.

— Аксиома остаётся верной, пока не появится вторая, включающая в себя первую как частность. Но не опровергающая вполне, — кивнул Хьярвард.

— То есть постулаты этого мира вообще нельзя опорочить, будто бы они спущены с небес Богом? — возопил я, и хор пронзительных голосов подхватил мой вопль. Надо сказать, что когда я говорил «все», имелась в виду и малышня, которую, как мы убедились, невозможно вытравить из оккупированного помещения даже дустом. А уж особенно — когда разговор явно предназначен не для детских ушек.

— Пустите детей приходить ко мне, — гулко провещал наш Волк. Он самым удобным манером откинулся на диван, в одной руке сжимая фарфоровую чашечку с кофе, а под локтем другой прижимая к боку зловредную Дуа. И продолжил:

— Мы давно успели привыкнуть к вот таким почкам и полагаем, что стрела времени не может быть направлена вспять. Но даже в вашем тесном кругу имеются сфинксы. Вот этот юноша рождён от жены, — его подбородок ткнулся мне в лицо, — и вряд ли есть смысл упирать… уповать на то, что это такой же андрогин, как все дирги. Следовало бы нам с самого начала отмечать генетические капризы.

— А вот у Дуа на всех пальчиках ногти, только на том, которым она особенно любит царапаться, коготок, — хмыкнул я. — И никак не изволит превращаться обратно.

— Трюг, — вступила Руна, — не о тебе одном речь. Обо мне тоже: дирг от плоти логра. И о Синдри. Помимо прочего, я всегда считала её воплощением нерождённого сына той женщины.

— А кем вы все считали её аманта? — спросил Волк. — Или не считали вовсе, ибо он не из вашего рода-семени?

— Рождён примерно семь десятков лет назад, — задумчиво проговорил Хьяр. — Примем его слова за правду.

— А они и есть правда. Такой замечательный взломщик железа вполне мог проследить свою биографию до самых первых страниц, — Волк пригнул лобастую голову, в очах блеснуло нечто алое.

— Но их факт не забивали в компьютер — кому это надо, когда существует масса более интересных метрических записей.

— В Доме Сидра такие записи вели очень скрупулёзно, — ответил Волк. — Персоналу не на всё хватало рук, но сами сироты становились год от году все более продвинутыми. Они могли поработать над форматированием данных просто от нечего делать.

— Отчего такой перескок в логическом повествовании? — проговорил я. — Насколько я знаю, мы брали из приюта и помещали в приют исключительно людей.

Рунфрид покачала головой:

— Разумеется, Только вот один из них побывал в совершенно особой кювезе. Той самой, что ввели в употребление вы с Хьяром для нашего собственного потомства. Я думала над этим слишком долго и без результата, пока… Пока мне не доложили, что некий аноним взломал базу данных Дома Сидра и глубоко внедрился в биографии выпускников. Ловкачей на свете много, но захолустный приют — не самый благодарный объект для шпионажа.

— Разве что некто идёт по следу нашего собственного потомства, — добавил Хьярвард. — Ты об этом, дочка?

— Потому Волк Короля и встревожился, — сказала она, — когда я предположила, что и хакер, и наш уникальный младенец — наш с дочкой Станислав. И когда две истины сошлись острие к острию.

Итак, наш романтический смертник и самозабвенный галант на поверку оказался человеческим ставленником, не помнящим — вернее, не понимающим — иного родства? Но откуда бы он это родство почуял: дирги всегда были для него не собратьями, лишь манящей тайной. Он даже не догадывается, насколько нам трудно вручить ему желанный приз, — ему, нечувствительному к ядам и наркотикам, с жилами, наполненными уникальной кровью. С плотью, легко — хотя, я думаю, не мгновенно — затягивающей самые страшные раны.

Как он избегал всякого рода анализов, интересно? Ну да, конечно, он же оборотень, причём срабатывает такое практически без участия разума. Вот ты человек, а вот — некто не имеющий точного определения.

Не будет ли справедливым добавить к этому, что шпионил этот Стан исключительно в свою пользу, желая сориентироваться в нашем специфическом мире, и вреден для Сообщества лишь гипотетически?

Однако потенциально опасным для нас является любой дирг, не обученный хитроумной методике защиты от допросов. И любой наделённый безмерной властью человек, который во имя целей властных, религиозных и политических покусится на наши древние права. И такие дирги и люди, которые владеют необходимым для вождя знанием.

Ну да, я параноик. Ровно настолько, насколько я не проявляю обыкновенной беспечности не-смертных, основанной на том, что «всё пройдёт, и мы не исключение» и ещё на том, что «в иномирье, должно быть, тоже идёт первоклассная игра с хорошими ставками». Нет, дело не в моей и чьей-то другой подозрительности: за эти века мы неплохо подготовились к жизни в подполье. В конце-то концов, человеческая информированность до поры до времени служит отличной рекламой дарителям сладкой смерти. А когда какой-нибудь новый тиранозавр окажется настолько обуян и обуреваем властью, что наплюёт на свой будущий комфорт ради того, чтобы вот прямо теперь сделать всему своему народу кисло…

Нет, о себе он кое-как позаботится. Как нацисты о своих зубных техниках из числа презренных иудеев.

Впрочем, мы все вместе и по отдельности куда опасней любого из гонимых племен. Это я понял, когда на заседание глав прямо-таки вломилась наша Искорка, по ходу размётывая детишек, не обращая никакого внимания на Верховного Хищника и адресуясь напрямую к Руне, будто кроме неё в зале не было ни одной живой души.

— Я забеременела, — доложила она во всеуслышание и с изрядно обескураженным видом. Конечно, sotto voce, как говорят в Ла Скала, однако следует учесть силу её природного сопрано. Им бывает впору стены крушить.

— Нисколько не удивительно, — ответила Рунфрид. — Скорей, давно пора. Работаешь ты на всех фронтах усердней некуда.

Двусмысленность показалась мне уж слишком едкой, даже если учесть необычайную приверженность обоих разнополых юнцов друг к другу.

— Не так. Не под кожей, а внутри. Сбылось.

— С ума сошла, — Руна приподнялась и тут же упала обратно в кресло: ни лгать, ни путать, ни, тем более, напрочь лишаться компетентности нашим милым дамам не свойственно. Девам — тоже.

— Катерина включила для меня УЗИ и сразу вывела на комп, что получилось. У меня развилась матка. Это от его крови, Стана. Гормоны, что ли, в ней такие. Ох, не зря я уже давно боялась.

— Старуха поняла?

— Нет. Я отвернула её от экрана, тут же попросила прощения и сказала, что пока это дело меня одной. И мамы.

Не замечая никого из нас, кроме дочери, Рунфрид поднялась снова и обхватила её руками:

— Но это ведь замечательно.

— Скорее страшно.

— Диргу не к лицу и незачем бояться. Это не голые слова.

— Я не хочу боли. Когда жилы скрипят и весь костяк расседается. Может, и не страшно, да мерзко. Никакой эстетики.

— Укуси саму себя клыками в запястье. Да можно и вообще устроить кесарево, напасть, так сказать, на тебя втроём-вчетвером. Ещё лучше — применить опробованные человечьи наркотики: тот же гиперэкстракт спорыньи. В первый раз диргов режу, что ли?

Ни одна из дам не задумалась об уникальности и величии момента. Ха. Они настолько увлеклись конкретикой, настолько погрязли в утешительном острословии, что не догадались о том, какие из этого следуют перспективы. Какой дополнительный слой маскировки. Какое — не наверняка, но возможно, — всемогущество.

Впрочем, эти горделивые мысли промаршировали где-то по периферии моего сознания, потому что речи с привкусом отчаяния продолжались.

— Стан хочет забрать меня и сына, ну, после всего, и уехать на южные острова. Говорит, что мы тогда будем семьёй и зачатком рода. И что младенец принадлежит нам и никому другому.

— Это ведь не криминал. Погоди. Сын? Точно сын?

— Я видела. Сказала Стану. Он порадовался.

— Так, — процедила Рунфрид. — Вижу я, все его суицидные наклонности как рукой сняло при этом виде. Радость обладания.

— Да что такое, — вмешался я. — Вот мы с Хьяром составили твёрдую ячейку. Даже повенчались, ну, это наш сугубый выбор. Ты, Рунфрид, десятилетиями жила с одним смертным, не говоря уж о наших коллегах по ихору. У Царственного Волка, — я учтиво кивнул в его сторону, — была не одна супружеская связь, причём каждая кардинально отличалась от прочих.

Что, по-моему, значило — у него были и смертные, и не-смертные, и дамы, и кавалеры.

С нашей точки зрения, в том не было ровно никакой обиды для долгожителя, напротив: одна похвала и восхищение многогранностью талантов. Но уже в том, что я про себя это оговорил, была некая уступка тем принципам, которые вторглись к нам вместе с буйной Синдри.

— Станислав уйдет, когда вдоволь нарадуется, — проговорила последняя гораздо тише прежнего. — Но до того не один ребенок станет его — я сама тоже.

Это было вовсе не то, что понимают люди, говоря о вечной любви, — которая на деле вовсе не вечна и зачастую с трудом может быть названа любовью. Скорее — страстью и ритуальным рабством.

Вот почему, уходя с доверительной беседы, я думал: «Диргов нелегко, практически невозможно уничтожить, тогда как мы сами убиваем с лёгкостью. Мы — верхнее звено в пищевой цепочке или паразиты, живущие за счет самозваных царей? Но если последнее — то кто же тогда люди?»

24. Этельвульф

Ай, лоли.

Стоило бы мне сказать тебе и себе самому, что я блаженно спятил, но диагнозы, поставленные безумцами, недостоверны.

Хотел бы я передать тебе свою влюблённость — однако ты и так понимаешь это лучше меня самого. Ты ведь неоднократно вбирала меня внутрь своего тела.

Желал бы я заразить тебя моей любовью — но это ведь уже случилось, когда крохотная частица моего семени, моего драгоценного ихора сформировала твои ткани и угнездилась внутри одной из складок, чтобы тебе вынести и выносить эту каплю. Это будет кровное дитя нас обоих, а не эгоистичный плод, отлепившийся от простого дирга. И оно полностью преобразит твою суть. Знаешь ли ты, что у людей случается такой особый вирус: переходя из мужчины в женщину и укореняясь там, он впоследствии убивает всех детей от другого возлюбленного? Твоя сестра-мамаша не прочла тебе никакой лекции на эту тему?

Ты будешь моей отмеченной женщиной. Моей избранной женщиной. Да мы с тобой и без того одной крови — ты и я. Кровная родня по твоей Рунфрид. Можно сказать, мы — единая система кровеносных жил, как у сросшихся грудками близнецов. И единый поток гормонов и эндорфинов. Ты полагаешь, я не знал с самого начала? Ах, лоли, простушка лоли.

Едина кровь и едина плоть. Будто мы уже стояли под венцом.

Мне даже не хочется переходить на этот твой безумный сленг, когда я думаю об подобных вещах. Потому что вместе с моими мыслями ты укротила и мои слова.

И вот теперь я жду не дождусь, когда мне на руки положат моего сына — а это ведь совсем, совсем иное, чем дочь, хотя, похоже, именно девочка наследует отцовские черты. Сын, а не живая кукла в форме мужчины. Муж, а не гермафродит. Как говорится, вот тогда и умереть можно. Только ты не принимай мою болтовню всерьёз, прошу тебя.

Наверное, это и есть наилучшее воплощение любви — получить заветный ключ от того замка и той цепочки, что нас отныне свяжет. Потому что, как и полагается в истинной любви, я чувствую в себе невероятную силу — кажется, она даже не зависит от того, есть ты со мною рядом или нет. Силу видеть мир во всех красках. Волю поворачивать бытие разными сторонами. Свободу творить. Перед этим все мои прежние страдания и страсти, все мои виртуозные философствования — ничто. Рабство пред фетишем, который я создал из тебя, как раньше создавал — прости! — из твоих недостойных смертных подобий.

Знаешь, что я скажу тебе сейчас в уме и на письме, чтобы потом не забыть. Мы с тобой и нашим сыном создадим новую семью, зародыш нового племени — а что это такое?

Семья всегда слишком мала, чтобы иметь не одного главу, а двух: так бывало с начала веков. Всегда всё сходится на том, кто защищает свой карасс и держит за него ответ. Что бы там ни говорил Платонов Аристофан о животном с двумя головами — такие монстры нежизнеспособны с самого начала. И вообще то была насмешка.

Но у диргов всегда главным был род. Племя. Только в племени единоначальник отстоит от прочих на такое расстояние и поднят на такую высоту, что его как бы и не существует вовсе и все как бы от него не зависят. Как не зависят от Бога, вот именно. Наверное, ещё оттого вы такие сильные.

Говорил я тебе об североамериканских индейцах — насколько поражали белых пришельцев их отвага и достоинство, безупречное понятие о чести и презрение к мукам и смерти? Да, они были первобытно жестоки, но никогда не стремились унизить противника даже пытая его, напротив, этим они воздавали ему честь. Они знали толк в аскетизме, который укрепляет, а не изнуряет. Их жены опирались на крепкое плечо отца и мужа, но никто не пытался в отплату насиловать их добрую волю. Дети знали щедрую ласку, но никто не думал потакать их слабостям, душевным и телесным. И всё это вмиг рассыпалось, стоило разрушить привычную «дикому племени», «дикарскому роду» структуру. Не имеющую чёткой иерархии. Не очень даже и видимую, как бы вписанную в окружающие леса, горы и степи. Лихие пограничные стычки благодаря появлению лошади и ружья превратились в войну до последнего человека. Охота стала истреблением. Гордые представители рода поодиночке спивались, предавались разврату и умирали во гноище.

Я сбиваюсь на пастырский тон. Прости.

Но ты понимаешь, каков был главный стержень любого из таких малых народов?

Тот, что мы в Стекольне именуем словом «соборность». Процветание внутри сообщества равных.

Так вот, семья — это малый собор. Для тех, кто отроду привык холить своё одиночество, лелеять свою уникальность — и никак не может отвыкнуть от этого сразу.

Смеюсь. Чтобы наша малая Вселенная стала хоть немного похожей на церковь, нам стоило бы сразу наплодить побольше детишек. Как насчёт этого? Думаю, мы справимся. Я уж точно справлюсь.

Одно меня тревожит и лишь одно-единственное печалит: отсутствие тебя даже в сетях. Куда ты из них скрылась? Куда убежала?

Что, во имя всех святых, происходит?

25. Хьярвард

Старшие у нас почти никогда не судят дела младших. Не выставляют напоказ свою власть, настолько несоизмеримую с близстоящей реальностью, что её трудно заметить. На сей феномен обратил внимание мистичный Эдгар Алан По, приведя в пример игру в надписи на географической карте: трудней всего найти такие слова, которые раскатились саженными буквами по всей поверхности листа. Замечу ещё: «Канада» или «Атлантический» у большинства людей всё-таки на слуху. Если они не откровенные Митрофаны. Не так обстоит с Вершителями у не-смертных.

Вот отчего явление вживе нашего пра- в энной степени — родителя было воспринято с благоговейным ужасом, несмотря на то, что ни о каком суде и даже ни о каком семейном совете речь вроде бы и не заходила. Так, начали обсуждать некие внутренние проблемы за рюмкой чая, а продолжили за бутылкой aqua dirgo vitae. Ну, не прямо так, хотя уверен, что в тот самый дородный кофейник попала небольшая толика флибустьерского рома, а в початый бочонок с коньяком, что за ним воспоследовал, — нечто из акушерских запасов Руны. И то, и другое, между прочим, — напитки, полезные для деток, хотя Уно терпеть не может кофеин в любом виде, а Дуа и Тре даже с ректификата толком не успокаиваются.

В общем, нашей Искорке было велено тотчас представить собранию своего жениха, который, как водится, буквально кровоточил жизнерадостными призывами к священнобрачному союзу. Даже не скрывался за паролями-логинами.

— Я не поручусь за результат, — ответила она. — Конечно, вызову немедленно. Но вот Стан…

— Без всякого сомнения, соискатель руки давно стоит на стрёме, — кивнул Трюг. — Разве что по нужде отлучился. Или он у тебя всё, помимо сладострастного ихора, через кожу выделяет?

В отличие от прочих членов семьи, прямо зависящих от норова Син, ему сходит с рук любая колкость, сорвавшаяся с уст в её сторону. Наверное, потому, что они любят друг друга чуточку более пылко, чем полагается кузенам, дядюшке и племяннице, пасынку и родной дочери, мачехе и падчерице, деду и внучке: в общем, понятно. Номинальная пропасть их родства поистине бездонна и поросла диким разнотравьем.

Оттого Искорка проигнорировала слова моего венчанного супруга, только запустила в его сторону пламенным взглядом. И обратилась через его голову к самому старшему по званию:

— Предок, что ты собираешься с ним сделать?

Он понял правильно.

— Ничего, чего бы Этельвульф не захотел для себя сам, моя светлая. Уж поверь старику.

И когда она уже была вне зала и на полпути к головному монитору, распорядился на жуткой смеси провансальского со старорусским:

— Распуколок этих, птенцов ваших, — под замок. Под надзор Екатерины. И хорошенько ублажить, дабы не верещали сверх всякой меры.

— Они умеют скрываться от чужих, — возразил я по-французски. Больше для зондажа, чем ради того, чтобы возразить.

— От чужих людей, — уточнил Ингольв, слегка отмахиваясь, будто от мошкары. — Не от неведомо каких перевёртышей.

Я без малейших угрызений совести сгрёб нашу детву в охапку, отлепил от их чудненького живого приобретения, самую малость прищемив кому ручку, кому ножку, — и уволок по секретной лестнице в подвал. Там у нас хранятся дряхлые свитки, кодексы, манускрипты, инкунабулы и прочий разрисованный пергамент, и по дороге я посулил выдать им парочку того, парочку сего на растерзание. Только чтобы руки как следует помыли, прежде чем рассматривать всяких там маргиналий и буквиц. А чего не поймёте — баба Катя прочитает.

Разумеется, я был достаточно сведущ в потайных ходах, чтобы ни разу не показаться на глаза Синдри, а она слишком хорошо понимала норов старших, дабы явиться на глаза Ингольву со словами: «Я написала письмо с пометкой 'срочно', Станислав вот-вот явится». Но возня с детишками слегка утомляет, и когда я, на ходу укладывая причёску и поправляя шейный платок, появился на пороге, наши «СС» были здесь оба. В положении стоя, потому что иначе оставалось разместиться на полу или одном из подоконников. Последнее я и сделал, будучи невеликим любителем первого. Брюки в позе лотоса смотрятся куда как невыгодно.

— Исходя из твоего собственного понимания патриархальности, — говорил тем временем Ингольв, выпрямившись в курульном кресле, — ожидалось, что ты представишься нам перед тем, как увезти свою жену на Гаваику или, скажем пиратские острова Хог в Гондурасе.

— Питкерн, — тихонько поправила Син.

— Эта скала так основательно запустела, что теперь годится для частного владения? — чуточку брюзгливо ответил Волк.

Ему никто не ответил.

— Да вы приземляйтесь, приземляйтесь, мне на вас задирать голову несподручно, как и всем прочим, кстати, — скомандовал Ингольв.

Они так и сели на ковёр. Смирнский, с потрясающе длинным ворсом и очень мягкий.

— Ну что же, кавалер, — продолжал Волк среди благоговейного молчания окружающих, — если вы в помыслах и устремлениях своих тверды, то не стоило бы вам хотя бы для начала послушать историю вон его, Хьярварда, матери. А может быть, для конца тоже.

Матери? Я знал про себя, что «вторично и парадоксально» родился от Ингольва в тысяча восемьсот тридцать шестом году. Но что в этом как-то было замешано существо женского пола… Немыслимо.

Рассказ Королевского Волка

— То, что я вам сейчас поведаю, — медленно проговорил Ингольв, будто ворочая голосом булыжники, — может показаться очередной серией про Анжелику. Все вы увлекались и фильмами, и книгой лет этак, к примеру, двадцать пять, тридцать назад. Помолчи, внука. Я не я, если и ты не оскоромилась томиком-другим. Впрочем, та женщина, по-моему, вообще послужила одной из прядей для выплетания рекламно-знакового образа. Только при моей красавице не было никакого чудовища. Если не считать меня самого, разумеется.

Снизу сдержанно хихикнули.

— Не надо, Син. Подобные истории коренятся и растут из банальностей, пока внезапно не оказывается, что штампы были не чем иным, как скрытыми символами.

А подобных знаков во время, предшествующее Великой Французской Революции, было что зерён на черном поле, ещё не подвергшемся нашествию вороньей стаи.

Господин Казот, модный писатель готического склада, посреди самого разнузданного веселья предвидел гибель всех собравшихся жантильомов восклицал: «Горе Иерусалиму, горе и мне».

«Это дед кого имеет в виду под благородными — французских аристократов?» — неслышно спросила Рунфрид сидящего рядом брата.

«Разумеется. Не мешай ему погружаться в атмосферу родной культуры», — кивнул Трюг.

— Перед тем как Месмеру, открывателю животного гипнотизма и признанному шарлатану: я имею в виду лишь то, что большинство его таковым признало.

Так вот, прежде чем ему покинуть негостеприимную Францию, милая принцесса де Ламбаль, фаворитка королевы, дала в его честь прощальный ужин.

Приглашение получил и прекраснодушный доктор Гильотен, который уже давно вынашивал идею равенства и братства под лезвием «национальной бритвы». После того как было выпито немалое количество бутылок рейнского и бордоского, Месмер вдруг, глядя немигающим взглядом прямо в глаза коллеге, произнес громко, так, что все слышали:

— Ваша наука и расчеты погубят всех до одного из присутствующих здесь людей, включая особ королевской крови и даже самих… — на этом говоривший запнулся и закашлялся. — Я вижу это так ясно, как если бы это было написано.

Гильотен в ответ кривовато усмехнулся:

— Вы видите это прорисованным золотом по синеве потолка?

— Я вижу это написанным на небесах, мсье, — учтиво поклонился Месмер. Вот такое было время — дыхание грядущей грозы проникало во все поры, однако обостряло все чувствования. Никогда люди не отдавались страстям так безоглядно, никогда ум их не работал интенсивней, чем в пору кануна всех бурь — но особенно под тенью остроязыкой Луизон.

Та свадьба, о которой я расскажу, была поистине блестящей и полной добрых предзнаменований. Жениху было двадцать восемь лет — расцвет красоты, здоровья и гениальности. Невесте — всего лишь четырнадцать: роскошные чёрные волосы, ярко-голубые глаза, грациозная фигура, живой и точный ум. Супружество буквально спасало богатую невесту от насилия: властный покровитель отца страстно желал видеть её за одряхлевшим, нищим и буйным во хмелю потаскуном.

В 1771 году они поженились — сами цифры, казалось, указывали на удачу этого союза. Число Бога и число человека давали сумму, удвояющую бесконечность, — вот как это читалось. Антуан Лоран и Мари Анн Пьеретта. Оба не нуждаются в деньгах для любых своих начинаний и полны животворных сил. Оба усердно учились взаимной любви. В чём ещё заключалось сходство с голоновским шаблоном: новобрачный оказался химиком и увлёк этим юную жену, пластичное в своей незрелости создание. Училась Мари охотно и вскоре сделалась неоценимой помощницей. Переводила научные работы и участвовала в экспериментах, легко овладевала громоздким хозяйством слегка непрактичного мужа, принимала гостей самого высокого ранга и интеллекта, участвуя в весьма непростых по форме и содержанию беседах. Доверие супругов друг другу было безгранично, даже легкий флирт Мари…э-э… с одним из мужниных коллег, вполне удерживающийся в рамках тогдашних приличий, нисколько его не нарушил.

Детей у них, впрочем, не было, они слегка печалились, но жизнь вокруг была настолько захватывающей и в то же время непостоянной, что грусть их была легка.

Итак, у этой пары были буквально всё для того, чтобы между ними возникла любовь. Всё для счастья. Помимо самой любви.

В революционном 1789 году благодаря их совместным трудам вышел «Traite de chimie», первый учебник современной химии, который, кстати, положил конец многолетним спорам о флогистоне. Язык, до сих пор понятный любому французу, — Антуан был, помимо прочего, выдающимся стилистом. Великолепные иллюстрации сложнейших химических приборов сотворила Мари Анн — ученица знаменитого художника Луи Давида. Уникальная вещь, поистине уникальная.

«Мы что — не умеем сами залезть в Вики? — спросил Станислав. — Чистой воды лекция провинциального препода».

«Заткнись, — ответила Синдри. — Я деда плоховато знаю, но у Волколака ничего не бывает неспроста. И дай тебе боги так хорошо смеяться и дальше».

— Сцена со взрывом в пороховой лаборатории тоже сущетвовала в этой реальности. Втроем — Антуан, Мари и их коллега — они пробовали подмешать к зарядной смеси то, что впоследствии было названо бертолетовой солью. Роковое соединение. Роковая деятельность — уже на благо новой Франции, революционной и воинственной, и по прямому заданию Конвента.

Ингольв опустил голову, потом поднял — никто не осмелился посмотреть ему в глаза.

— Я забыл сказать самое главное. Тесть Антуана был генеральным откупщиком, а сам наш великий химик — чем-то вроде свадебного генерала. Чистейшая синекура — как единственный в Генеральном Откупе, «Ferme generale» юрист по образованию, он заверял своей подписью документы, а юристом он был не гениальным, но, бесспорно, даровитым.

Вопреки общественному презрению, Откуп был всего лишь подобием продвинутого налогового бюро. Обществом финансистов, которому государство уступало за известную плату сбор косвенных налогов. Каждый договор заключался на шестилетний срок, король и казна получали то, что было ими заявлено, налоги взимались в основном благодаря постоянной борьбе с контрабандой и плохим качеством товара. Разница составляла доход сотрудников, в самом деле немалый. А мнение широких масс было обыкновенным и примерно таким: «Если они могут воровать — значит, воруют».

Никто из сотрудников Откупа не помышлял о том чтобы уехать: деньги были необходимы новому режиму ещё больше пороха и пуль, табака и спиртного. Антуан вообще был республиканцем, хотя умеренным. Не санкюлотом. В том смысле, что в панталонах до пят не расхаживал и парик свой холил не меньше, чем сам Неподкупный Робеспьер.

Ингольв крепко стукнул кулаком по колену, обтянутому рясой.

— Откупщиков арестовали — все без малого три десятка человек. Единственным адвокатом на суде был их собственный юрист, и, клянусь вам, он отмёл все конкретные обвинения, досконально, одно за другим. Неопровержимо доказал, что при существовавшей организации Откупа его администрации — никаких злоупотреблений, взяточничества, хищения и сокрытия средств не могло быть в принципе. Такая это была чётко и грамотно выстроенная система отношений.

Но кому это было нужно? Судьи не рассматривали дел, а лишь подгоняли их под готовое решение. Им не были нужны юристы. Им не нужны были финансисты. Как оказалось впоследствии, им нисколько не были нужны химики и учёные. Когда Антуан обращался с просьбой об отсрочке приведения приговора в исполнение на несколько дней, чтобы изложить результаты своих последних химических экспериментов, его просьбу отклонили — и очень грубо.

Снова удар кулаком.

— Я был хорошим другом Мари Анн, часто гостил на её вечерах, вёл с её мужем и прочими высокоумные беседы. И только. Но она понимала. Все тогда понимали насчет нас, хотя благодаря мсье изобретателю приходилось снимать лишь финальный позор, да и то редко. Незадолго до суда она раздобыла мне пропуск — некто Дюпен, который вёл дела откупщиков, человек влиятельный и друг Робеспьера, не во всём ей отказывал в память… Ну да понятно. Помимо прочего, накануне его крепко разозлили — он хотел, чтобы прекрасная супруга его принципала — шефа, по-современному, — лично явилась просить за узника. Только вот сам повёл себя так, что вместо покаянных слёз заработал тьму яростных нападок. Он-то, как и все в Конвенте, разбойник, палач и не имеет ни капли стыда. Конечно, вступаться за Антуана он раздумал, хотя какая-то неловкость в моральной области, должно быть, оставалась.

«Тоже сцена из голоновской многологии, не правда ли? — шепнул Стан на ушко возлюбленной. — Она и король Луи Каторз.»

Ответа, однако, не получил.

— И явился в Консьержери, эту смрадную «привратницкую смерти», я почти напрасно. Двое хотели было прибегнуть к моим услугам, но Антуан отговорил. Я отлично помню его слова:

«Зачем упреждать смерть? Разве она будет постыднее, если постигнет нас по приказу другого? Здесь сам избыток несправедливости уничтожает позор. Мы можем спокойно оглянуться на нашу жизнь, спокойно умереть в ожидании приговора; наши истинные судьи — не в трибунале, перед которым мы предстанем, не в толпе, которая будет оскорблять нас. Чума опустошает Францию, она готова постигнуть и нас; по крайней мере, она убивает разом. Прибегать к самоубийству значило бы избавлять от ответственности неистовых людей, которые посылают нас на эшафот. Вспомним о тех, кто взошел на него раньше, и оставим такой же хороший пример тем, кто взойдет на него позже».

Впрочем, я не чувствовал себя в убытке. Мне удалось договориться кое с кем из стражей, что письма, которые узники напишут перед смертью, прежде чем их разошлют или, что куда вернее, уничтожат, попадут в мои руки, а уж я и мои родичи о них позаботятся. Не такие уж хлопоты, в самом деле.

И что я передам лично мадам Лавуазье непосредственно ей адресованное.

Казнь прошла тихо — революция нажралась крови и вдоволь напоила ей своих почитателей. Многие парижане узнали о происшествии из газет. Говорили потом, что интеллигентные люди, какими были все высшие сотрудники Откупа, вели себя образцово: на всех было затрачено немногим более получаса. Никогда ужасающий конвейер не работал так чётко и слаженно, как 8 мая 1794 года.

Впрочем, говорили, что перед смертью Антуана случилась небольшая задержка: хладнокровный, как всегда, учёный предложил Сансону провести совместный эксперимент, отдающий чёрной иронией. Настоящий завершить ему этому новому Архимеду, так и не удалось — не получил разрешения суда.

— Все спорят, живет ли голова отдельно от тела еще какое-то время, — сказал он. — Прошу вас, мсье Сансон, когда моя голова упадёт, посмотрите ей в глаза: если она подмигнёт — значит, ещё жива.

— В таком опыте нет нужды, — ответил палач. — Мне приходится каждую неделю менять корзину, в которую скатываются отрубленные головы, ибо они обгрызают её края…

Значило ли, что они испытывают нечто? В былое время Сансон не так уж редко спорил со своим другом Гильотеном, уверяя того, что боль в той части шеи. от которой отделено туловище, превосходит всякую меру. «Откуда у вас такие сведения? — отбивался от него доктор. — Это совершенно не подтверждается наукой».

Возможно, второй был прав, а первый, несмотря на свой шокирующий опыт, — нет. Я никак не мог улучить момент, чтобы впрыснуть кому-то из обречённых мой натурный опиат: правда, на всех бы и не хватило. Однако стоял я в первых рядах, там, где обыкновенно примащиваются люди, что держат наготове платки или собирают кровь казнённых в большие чаши. Никакой боли и никакого ужаса в чертах я не уловил. Впрочем, много позже писали, что подобный страх имеет природу не сколько физическую, сколько метафизическую — ибо лишь тогда, на самой грани, человеку открывается во всей глубине смысл жизни. Angst Хайдеггера. Киркьегоров Страх и Трепет. Философия святого Гильотена.

Нанёс визит молодой вдове я не сразу — её психика поверглась, как я мог понять, в состояние, близкое одновременно к оцепенению и гнилой горячке, так что зов разума никак не мог достичь её ушей. Тем более что около неё толпился самый разный народ, а мне — мне срочно требовалось разослать ту корреспонденцию, что обременяла собой мои руки и мысли. Кстати, говорилось потом, что от всего, написанного Андрианом, осталось одно письмо. Это значит, прежде всего, что адресаты, пылая благоразумием, поспешили избавиться от того, что являло собой угрозу их жизни. Невеликая беда: думаю, все они были написаны сходно.

За это время немалое, более чем двухмиллионное состояние Андриана было конфисковано, имущество богатого особняка — описано для будущего аукциона в пользу революционного государства, химическая лаборатория, лучшая не только во Франции, но наверняка с мире, — передана Конвенту. По счастью, за сохранностью приборов и реактивов следил тот самый Де Бертолле, что едва не взорвался вместе со старшим товарищем и его женой во время того самого порохового эксперимента.

Мари Анн удалось спасти кое-что из записей научного характера — в основном, выполненных её искусной рукой, — комнатку на самом верху дома, деревянную кровать с облупившейся краской, три дряхлых плетёных кресла и парные вазы севрской работы со слегка надколотым краем.

Эти усилия, как я и надеялся, помогли моей госпоже сохранить цельность либо восстановить её, частично утраченную, настолько, что она уже могла вполне выдержать знакомство с предсмертным посланием. И также — разговор со мной.

В самом деле, когда я, следуя приглашению лакея или кого-то в этом роде, вошёл в комнатку и поклонился как мог учтивей, юная вдова показалась мне почти спокойной. Люди действия, для которых оно — мощнейшее лекарство, хоть и не панацея, и солдаты, получившие шок от ранений, несовместимых с жизнью, выглядят примерно так же, как она.

— Как мне сказали, вы принесли мне кое-что от него?

— Да, — ответил я. — Однако прежде чем мы начнём беседу, не могли бы вы отослать вашего человека, как бы ни был он вам предан. Надеюсь, это не официальный соглядатай из тех, кого вынуждены терпеть?

Я готов был поклясться, что в синих глазах моей собеседницы промелькнули искры, похожие на смех:

— О нет, конечно. Слабая женщина, которой я стала, не нужна никому, даже Комитету Общественного Спасения.

Однако вышла за дверь и отослала человека с поручением — не помню каким. Взяла из моих рук бумагу, разломила пополам сургуч и бросилась читать.

«Милая, родная моя Мари!

Изо всего, чем я здесь дорожил, более всего я сожалею о тебе.

Не о жизни: она была долгой и на удивление счастливой почти до самого конца. Нет, даже не „почти“: благодаря моим противникам и клеветникам я избавлен от тягот преклонного возраста и умру здоровым, а это преимущество неоценимое.

Не о любви ближних и о славе: я имел их довольно и, если правы те, кто говорит об этих предметах как о том единственном бессмертии, которое нам доступно, буду в некоей степени жив ещё порядочное время.

Не о том горьком уроке, который я получил напоследок. Ведь, как оказалось, ни честное служение обществу, ни важные услуги родине, ни карьера, употребленная на преуспеяние человеческих искусств и знаний, ни даже сиюминутная польза, приносимая новому режиму с его бесконечными войнами — не могут избавить от зловещего конца и от такой смерти, которая должна постигать лишь преступников.

Не о том, что все полученные мной житейские уроки нельзя будет в полной мере передать кому-либо, связанному со мной кровными узами.

Нет, всё это не стоит чернил, которые трачу ради того, чтобы записать эти мысли.

Я жалею тебя, потому что получил тебя незрелой — нет, не в грубом смысле этого слова, — и сделал от начала до конца той, кто ты есть. Подогнал по себе, как драгоценную одежду, из которой до самого конца может не выветриться мой запах. Помнишь, как мы с тобой полушутя обсуждали древнюю мысль о четырех гуморах, связанных с темпераментами, — и приходили к выводу, что тела наши в самом деле управляются той же всевластной химией? Что в зависимости от мгновенных сигналов, проходящих по нервным нитям, в нашу кровь из неведомых пока резервуаров малыми дозами впрыскивается то одно, то другое — и что те, кто близок, соединяются этом практически в один организм? Ты ещё, смеясь, вспоминала опровергнутую легенду о флогистоне…

Но это действительно правда — я узнал о том доподлинно. В чём-то мы давно стали единым существом, И, уходя, обрекаю тебя на нечто куда худшее, чем печаль, и более горькое, чем одиночество. Поверь мне, я знаю, о чём говорю. Это проклятие любви, которая изливается в необожжённый сосуд. Может быть, мне следует благодарить, что твои чувства ко мне, тёплые и нежные, были не слишком пылки.

Если сложить вместе два идеально отполированных бруска латуни и цинка, по прошествии времени жёлтое проникнет на территорию серого, а серое — жёлтого, и разъединить их можно будет лишь насильственным способом. Это плохая химия, но очень хорошая физика. Урок палаты мер и весов, где я также работал последнее время.

Грех падёт на того, кто допустит подобное с существом, ему подвластным. Но нет: ты сильная. Ты самодостаточна. Те чувства, которые я тебе внушил, не позволят истечь кровью в разлуке.

Более того: ты единственное тёплое существо, которое останется на этом свете после меня. Всё, что я сказал о жене и возлюбленной, можно отнести и к ребенку — ведь ты во многом моё дитя.

И всё же — прости. Доверься тому, кто доставил тебе эту записку. На мне лежит грех — пусть не из таких, что именовались раньше смертными. На мне и исправление.

Целую тебя. Будь сильной. Будь мудрой.

Твой муж Антуан Лоран»

Мари прочла письмо, сложила вдвое, ещё вдвое. Печать осыпалась на ладони красноватой крошкой.

— Почему фраза о доверии была вкраплена посреди текста? — спросила наконец.

— Чтобы нельзя было заподозрить приписку. Постскриптум слишком удобен для вмешательства чужой руки.

— Это вы его надоумили?

Я молча кивнул. Дело становилось интересным: так вот сходу получить ещё одно доказательство незаурядного интеллекта!

«Это о вашей помощи просил муж, говоря об исправлении?» — повисло между строками.

— Тогда что ещё, помимо записки, вы можете мне… предложить?

За пазухой у меня давно пребывала узкая мензурка с жидкостью, для надёжности законсервированной каплей ихора. Прикрытая широкой пробкой.

На этих словах Мари я вытянул её на свет.

Кровь Антуана, которую я собрал, когда из поднятой напоказ головы в толпу пролилась струйка. Многие так делали. Для нужд практической магии.

Она поняла и побледнела.

— Я бы хотел, — сказал я тотчас же, пока она не задумала падать в обморок, — чтобы вы добавили сюда толику своей крови. Скажем, укололи мизинец иглой.

— Так вы не будете…

— Ни за что. Он ведь отказался и убедил в том других. Он и про вас говорил, что вы сильная.

Мари повиновалась. Почти машинально протерев спиртом подушечку большого пальца, швейную иглу и вторично подушечку. Химикам, имеющим дело с самой разнообразной отравой, свойственна особая приверженность к чистоте.

Я закупорил сосуд ещё крепче прежнего и вернул назад.

— Если бы у меня хоть оставалась лаборатория с её аппаратурой, — начала Мари.

— Без титрования, возгонки и дистилляции мы сумеем обойтись, — ответил я. — Эта смесь и так хорошо сохранится до урочной поры.

— Как долго?

Ответить ей — значило широко распахнуть завесу тайны, которую мы даже перед Антуаном, стоящим на краю смерти, лишь слегка приоткрыли.

— Мы обещали вашему супругу дитя, в котором соединятся обе ваших натуры. Хотя, если говорить напрямую, сами не понимаем в точности, что для такого следует предпринять.

— Дитя из пробирки. Из колбы. Алхимический гомункул, — Мари чуть сморщила нос.

— Если химия — побочное детище алхимии, блистательный бастард… то тем более это будет верно насчёт вашего дитяти, подрощенного или выросшего вне утробы. Но в дальнейшем, возможно, — под телесной защитой.

Я нарочито проговорился. Ну, почти нарочито и почти обо всём.

— Но… Это почти извращение. Прямое извращение. Вы можете погодить, пока я не решу?

Я кивнул:

— Сколько вам будет угодно.

Как ни странно, этим для нас обоих дело закончилось. Её потеря была так свежа и утраты всякого рода настолько велики, что Мари даже не сообразила сшить траурное платье. (Кстати, из чего бы? Это немного позже ей прислали отрез неплохого шелкового марокена.) Моя совесть саднила так невыносимо, что и лёгчайший намёк на совокупление иного свойства, чем уже произошло, был невозможен.

Буквально на этой же неделе гражданку Мари Анн Пьеретту Польц, на время вернувшую себе девичью, несколько менее одиозную фамилию, арестовали, но были настолько совестливы, что выпустили недели через две без особого ущерба. Говорили, что за неё заступился сам Неподкупный — или, напротив, лишь его смерть под тем самым ножом, который он так хорошо прикормил, позволила ей жить дальше. Вскорости мадам эмигрировала в Англию, где — ещё через несколько лет — вышла за мужнина коллегу, тоже очень талантливого: Бенджамена Томпсона, графа де Румфорд. Несмотря на то, что в его послужном списке, помимо кабинетной работы, значились блестящая военная карьера и рискованный шпионаж против Америки в пользу Британии, усмирить жену он не сумел и под конец не переставал сетовать, что предшественнику «на редкость повезло с гильотиной». Впрочем, оба они к тому времени жили в Франции, уже императорской, к обоим судьба повернулась не самой худшей своей стороной, и… И всё это были далеко не запредельные, но человеческие, чисто человеческие страсти.

До сих пор льщу себя надеждой, что мне удалось бы вернуть состояние тончайшей гармонии, которое ушло со смертью первого супруга моей вольнолюбивой Марианны.

Она продолжала существовать: в отдалении от меня и совсем рядом. Париж — наркотик для души, как и все столицы, но наркотик куда более неотвязный, чем все ему подобные. Он притягивал к себе нас обоих.

Она по-прежнему устраивала приемы. Хлопотала о возвращении и издавала труды мужа, распоряжалась богатством, которое после реабилитации Антуана к ней отчасти вернулось, стригла купоны со всех его дел. Она приобретала вес — к сожалению, не только моральный. Она старела. Она становилась сущей развалиной.

Плотно закупоренный флакончик в форме хрустального яйца стучал в моё бессмертное сердце.

Знаете? Наступает день, когда любой миг существования становится невыносимым.

Тогда призывают нас.

…Слуги были вышколены до предела. Чтоб удалить их, не понадобилось шевельнуть и ресницей. Кровать, на которой лежала больная, была роскошной — не чета никаким прежним.

Мари смогла лишь повернуть голову ко мне навстречу — десятипудовая туша, в которую она обратилась, давно не подчинялась ей. Простыни по её приказу сменили не далее чем минуту назад, перекатив тело с боку на бок и обратно, аромат кельнской воды и пачулей пропитал её кожу и поднимался со всех жаровен, но в спальне всё равно витали запахи разложения и гибели.

А я не изменился с тех пор, как мы виделись последний раз, — и это усугубляло мой стыд.

Щёголь в высоком цилиндре, с тросточкой (их я не отдал лакею, а бросил тут же, рядом с постелью), в сюртуке, плотно схваченном у талии и с полами до колен, в панталонах со штрипками и остроносых башмаках. И в лайковых перчатках, естественно.

— Ты пришёл, — сказала она, облизывая потрескавшиеся губы. — Именно ты.

Выглядит несуразно, когда старуха обращается на «вы», к юнцу, которого она знает с младых ногтей. Оба мы это понимали.

— Ничего особо удивительного: мы всегда проверяем адрес, по которому идём.

— Знаешь, я никогда не задумывалась о том, хочу ли вернуть тот день. Никогда, на самом деле, не хотела этого. Но всегда надеялась.

Я ничего не ответил, только присел рядом с ней на простыни. И вот удивительное дело! Лицо её с заострившимися чертами, с морщинами, которые сгладились от того, что она лежала, — лицо это было для меня почти прежним. Почти юным.

— Говорят, вы просите рассказать жизнь. Объяснить причины, — почти шёпот.

— Не надо. Я ведь всё это время находился в двух шагах от вас. Так легко и просто оставаться незаметным.

— Ах. Записному денди?

Мы рассмеялись оба. Потом я ответил:

— Было бы желание, ворох модной одежды и доброе знакомство с покойным мсье Видоком.

— Сыщиком?

— Если он сыщик, я, наверное, овца с голубым бантом на шейке.

— Но мне нужно выговориться. Хоть сейчас.

— И получить разрыв сердца, — я снял перчатки, бросил в цилиндр не глядя. Попал.

— Тогда зачем ты явился?

— Неужели вы не знаете?

Может быть, я имел в виду нечто другое, но когда наклонился к лицу Мари, из-под ворота выскользнул мой рубиновый кулон. Она только и смогла произнести:

— Это… живое? То самое? До сих пор ждёт?

— Дирги и все вещи, относящиеся к диргам, — умеют сохранять жизнь. И умеют ждать практически бесконечно. Оба искусства мы довели до виртуозности.

— Что я могу для тебя сделать помимо исповеди? Ну да, вы не берёте платы, но подарок…

— Дитя, — ответил я. — Тогда я посовестился. Тогда я не знал в точности, как это сделать, даже — как завести разговор о таком с другими сородичами. Теперь дело обстоит иначе.

— Теперь уже поздно.

— Ничуть, Ты понимаешь, о чём я, Мари? Не о жизни. Те более не о соитии. Лишь о малой частице тебя самой.

Моя нагая рука проникла внутрь потных одеял и погладила впавший, как у недавней родильницы, живот. Кажется, вся старческая мерзость отложилась на бёдрах и ягодицах. Или просто мои пальцы обладают свойством воскрешать былое?

— Ты не сможешь сделать ничего такого без моего согласия, — в голосе Мари звучал не приказ, а скорее просьба об избавлении.

— Не смогу. У нас тоже имеется своя этика. Но уж поверь мне, сейчас ты ничего бы не заподозрила. Наша собственная химия покрепче опия и эфира вместе взятых.

— Тогда я хочу того, что ты сказал, больше всего на свете. Больше рая, о котором стало так модно говорить. Сын Антуана? Сын нас двоих?

— Если получится — даже троих. Там есть нечто и от меня.

Я усыпил её. Потом вынул из тросточки остро заточенную рапиру и сделал разрез. За прошедшие десятилетия я успел многое обдумать: нам не понадобится вся матка. Нечто вроде сквозной биопсии. Крошечный конус, который сразу же окажется в плоском матовом флаконе из-под вездесущей парфюмерии. Разрез останется незаметен. Даже крови почти не будет.

И ещё до того, как я уйду из комнаты, Мари погрузится в непробудный сон с удивительной красоты сновидениями.

— Погоди, дед, — сказал я. Почему-то мне попало на язык словцо, которым люди именуют почтенного старца вне связи с родством. — О парижском восемьсот тридцать шестом я не помню ничего, кроме завершения Триумфальной Арки на Площади Звезды. Еще Месье, Карл Десятый, умер от холеры в Герце.

— Еще бы тебе помнить всякие мелочи, — ответил он, — ты же тогда обгорел едва ли не до костей. Пришлось отключить почти все жизненные функции и вдобавок запустить регенерацию совершенно особого вида.

Ну да, теперь всё воскресло. Лакуна заполнилась, наконец. В тот день меня вызвали к старику, из милости прозябавшему в одном из домашних пансионов квартала Марэ. Когда я там находился, трехэтажная развалюха внезапно загорелась: люди не приучены сопоставлять сравнительную возгораемость материалов. Как результат, спаслись все, старец впоследствии даже обрёл супругу, а на меня рухнула горящая крыша. Всей тяжестью.

Ингольв, получив на руки головёшку, которая исправно вытянулась во фрунт и всеми силами пыталась не издавать непристойных звуков, сначала отыскал некую секретную точку позади шеи, нажатие на которую сняло боль вместе с сознанием. А потом решился на экстренную подсадку.

Как я понял, вначале отец желал провести эксперимент на самом себе и вполне мог быть уверен в успехе. Внутри той самой нашейной капсулы уже началось деление, в красных водах плавала некая точка, доступная острому глазу. Но когда ему вручили тело родственника, на первый взгляд годное лишь для гроба, внезапно вспомнил, что человеческий зародыш обладает свойством восстанавливать окружающие ткани почти в такой же мере, как и диргский.

Итак, Ингольв приложил эту своеобразную «мушку» к моему животу, накрыл лоскутом женской матки, к тому времени слегка разросшимся в питательной среде, и присовокупил к этому несколько образцов нашей кожи, снятой при помощи ланцета и доброй порции только что открытого хлороформа. А потом примотал всю конструкцию бинтами.

Окончательно я очнулся месяца через три, уже после родов. В полном здравии и даже более того.

Мой сын — или мой близнец — по виду был обыкновенным годовалым младенцем. Его усыновили братья Дюпон де Немур, в свое время вхожие к моим любимым супругам-химикам, и увезли в Новый Свет. Больше я его не видел, хотя слышал немало. Истинное Дитя Чуда: это имя куда более пристало моему мальчику, чем графу Шамбору, посмертному сыну герцога Беррийского и внуку Великого Месье. Поговаривали, что его приёмный отец, старший из братьев, имел короткий, но впечатляющий флирт с «Госпожой Порох» (тот самый, о котором упомянул Дед), который закончился, как и положено, взрывом её своеволия. Года примерно за три до гибели супруга, который всё же оставался для моей госпожи человеком превыше всех прочих смертных. И что секреты изготовления самой лучшей в мире горючей смеси пересекли океан вместе с новорожденным в качестве приданого…

В последнем я не уверен, а первое слишком очевидно.

Сам я выздоровел полностью, но стал иным, будто во мне поселились две разных личности. Понадобилось некоторое время, чтобы они пришли к согласию: я смеялся потом, что предметом спора были биохимия вкупе с биофизикой, которыми я не увлекался ранее.

Дед Инги на радостях, что всё так хорошо закончилось, решил податься в монахи-трапписты.

Реабилитированному мсье Антуану воздвигли памятник.

26. Синдри

Потом прадед легким манием руки отпустил всех. Старшие сидели или наполовину стояли, оттого и убрали свои тушки раньше нас, младшеньких. В процессе выпутывания из лотоса Стан успел фыркнуть раза два от избытка эмоций, а я — потихоньку рассмотреть папу Хьяра с тылу, милашку Трюга — с фасадной части (из благоговения отступал передом), а маму Руну — сразу сзади и в профиль. Должно быть, хотела выложить своё особое мнение по поводу, но благоразумие победило. Дед Инги сидел, как памятник Петру Первому на берегах Невы. (Вот откуда в мои мозги проскользнула цитата — из «Полтавы».)

Когда и мы, наконец, раскланялись, он поднялся с сиденья и медленно заструился к окну. Дверь за нами ещё не затворилась, а уже для старого эремита не стало никого и ничего.

— Ну и как всё это понимать? — высказался мой продвинутый нерд. — Благословение, типа, или проклятие?

Я очень выразительно пожала плечами под его рукой.

— Как тебе угодно. Как угодно мне.

— Ты-то как прочитываешь это средневековую слезодавилку?

— Это разгар Нового Времени, — поправила я.

— Что: террор? Гильотина?

— Пароль — гильотина, отзыв — Гитлер. Очень любил этот механизм.

— Ну, отчасти ты права. Уточним формулировку. Родимые пятна Средневековья на фоне всестороннего прогресса.

— Родимые пятна капитализма на лице светлого социалистического будущего. Та же логика. Ты с какого года в Стекольне обретаешься?

Вместо ответа они сдавил мои плечики так, что они едва не стукнулись друг о дружку:

— Женщина, никогда не спорь с мужчиной — это мешает природному изяществу манер. Мужчина, никогда не спорь с женщиной — это неразумно и вообще не имеет смысла. Взрослых диргов нам демонстративно не попадалось: думайте сами, решайте сами, так сказать.

Детишки, выпущенные из подвала древностей, восторженно уцепились за мои штанцы, едва не опрокинув на пол. Станислав ласково отодрал их поодиночке: почему-то к нему никто из них не прилип.

— Давай отсюда выбираться, лоли, — сказал он. — Уныло всё как-то. Даже стишки сами собой нанизываются. Не рад, явившись на твой зов, не счастлив, слыша поученье: гордыни радужный покров до времени изъело тленье.

Что иначе было никак нельзя, до него никак не доходило. А ведь сам же распинался за идеальные родоплеменные отношения в том письме. Письме, которое впервые меня насторожило.

— Стан, ладно, выйдем в парк. Он у нас в английском вкусе — сплошняком зарос дубами и руинами, — согласилась я.

Это в том смысле, что не подглядят и не подслушают. Сердиться на Трюггви за недавнее прошлое мне просто духу не хватало, но присутствовать на абсолютно мирных переговорах никто из моей родни права не имел. Это вам не Ритуал, сэры и леди. Пускай даже искажённый.

В угрюмом молчании мы вышли с чёрного хода и погрузились в тёмно-зелёный мрак. Под ногами скользил влажный мох, которым затянулись тропинки, целые бороды свисали с ветвей, окутывали проёмы искусственных гротов и стену безбашенного замка. Папоротник-орлец разворачивал свои опахала на узких луговинах. В пруду плавали нимфеи и ненюфары, которые этим летом слегка потеснил водяной гиацинт. Дольмены пытались изобразить из себя кукольный домик или гномью конуру. Склеп гостеприимно распахнул бронзовые двери с двусторонней чеканкой по мотивам Калло — трупного цвета патина щедро одела все выпуклости. Внутри, как из-под толстого слоя морской воды, белел мраморный кенотаф. Прежний хозяин ещё в середине позапрошлого века наворотил тут всякой готичности, а потом то ли умер, то ли эмигрировал, завещав особняк под пролетарскую здравницу. Но как-то здесь никого не прижилось: по дому гуляли сквозняки, выдувая крупицы человеческого тепла и временами обрушивая потолочную лепнину или малярную стремянку, парк кишел бойцовыми отрядами чёрных крыс. Дератизирированию и перестройке всё это не подлежало: грунт был зыбучий и съедал любые фундаменты. Так что когда Хьярвард положил глаз на заброшенную деревенскую усадьбу, здесь размещался полуофициальный городской туалет. Уже давно взятый в кольцо многоэтажек. С крысами и гадюками мы тепло поговорили, параллельно заставив браконьеров уважать частную собственность. Человеческие отходы послужили отличным сырьем для саженцев, гармонирующих с общей мрачностью колорита. Самое страшное гнильё распилили и сложили низкими штабелями, превратив в клумбы и дерновые скамейки, а треснутый мрамор старых сидений отчистили до того, что они стали похожи на толстый шмат желтоватого старого сала с прожилками.

На одну из таких скамеек мы сели.

— Давай рассуждай, что именно ты понял в прадедовой кулстори, — приказала я, — Что-то ваше хвалёное красноречие вдали от питательной среды отказало, мессир.

— Не язви, тян.

— Я просто констатирую. Сама тоже не в лучшей форме. Может быть, ты на меня так подействовал.

Станислав глубоко вздохнул:

— Ну, если отвлечься от лирики и романтики. Старый денди зафейлил своё счастье и теперь пытается подбить под это костыли. Типичный моралфаг. Бамп!

Взмахнул рукой и заметно оживился. Должно быть, каждое моё жаргонное словцо рождает в нём сразу десяток.

— Кстати, Син, ты поняла, кто такие Дюпон-Ламуры? Дюпон и Морган — две династии америкосов-миллионеров. Первые сделали нехилую денежку как раз на взрывчатых веществах.

— Они — делу сторона. Ты внимательно слушал письмо погибшего? Что оно внутри тебя отпечаталось — не сомневаюсь. У Древнего Народа запоминалка безотказная. Получилось суховато — мальчик немного обиделся:

— Это ты про комплекс вины и первородного греха? Ну, ясно же.

— Нет, не про это. Ни муж, ни платонический любовник не хотели мять воск, пока он не обратился в упругий металл. Им не нужна была рабыня. Ни к чему — взрослое дитя, пускай даже сверхразумное.

— Погоди, — мой личный суперволк шевельнул бровью и нахмурил лобные доли. — Ну, отказалась дама. Да чем ему бы помешало явиться к ней через месяц и довершить выплавку младенца в её печи? Внедрить на вершине своего посоха, к примеру? Через границы вы шагаете не трудней, чем сквозь живую изгородь.

— Представь: лощёный франт и увядающая красавица. Вместе годы, десятки лет. Ему почти безразлично, кто перед ним: любовь плавно переходит в нежность и почитание. Но вот чувство Мари Анн не умеет измениться, как не меняется его объект. Ведь душа не стареет — она по-прежнему крылата, как в юности.

— Вот как. И что в этом страшного?

— Он — наркотик для неё. Чем дальше, тем невозможнее обойтись.

— Детка, но разве это не всегда так бывает? Ладно, не в одностороннем порядке. Разве похожего не желает всякий и каждый чел? Пленять — и быть пленённым?

— Может быть. Но никак не дирг. Не дитя Древнего Народа.

— Снова это заклинание. Древний Народ, Тёмный Народ, Не-смертные… Ты хоть вникаешь смысл этих идиом?

Я «вникла» в одно: Стан хитроумно ускользал от того, что я хотела в него вложить. Повторяла одно и то же в вариациях, получая остроумные ответы не по существу.

Наконец, мне всё это на хрен надоело, и я рванула всю паутину сразу:

— Не то плохо, что ты заделал мне какое-то непонятное дитятко. Не то, что мы составили идеальную пару Тай-Цзи и теперь никогда не сможем вернуться к прежней убогой цельности. Потому что калека, знающий о своём увечье, обладает гораздо большим достоинством, чем невежда.

— До чего ж ты красноречива, моя тян, — мой сердечный дружок попробовал было заткнуть речевой поток своим ртом, но промазал. — Прямо античное ораторское искусство, блин.

«До чего ж ты стал груб», — хотела я сказать, но подумала, что именно такого ответа Стан и добивается.

— Самое главное. Я не хочу подсесть на твой наркотик, — закончила я. — Пусть мне будет плохо. Пускай — очень плохо. Но я выживу и пойду дальше — свободной.

— А наш ребенок?

— Мой ребёнок. Мой ответ. Моё желание во плоти.

Знаете? Тотальное разочарование в жизни наступает, если самая твоя заветная мечта исполняется. Целиком, полностью и безоговорочно.

И когда мой сердечный дружок — мой отставной сердечный дружок — заковылял к выходу из парка, я не почувствовала почти ничего. Глубокий анафилактический шок.

Что поделаешь. Мы были с ним слишком, невыносимо сходны. Прям до удушья.

Ты соткан из паутины — тупая бренная плоть:

Нет силы и нет причины тебе меня побороть.

Душа моя — из алмаза, неведом ей липкий плен,

И все презревши наказы, подымется днесь с колен!

Порвутся брачные сети и сгинет гнилая вязь,

В объятия чистые смерти войду, судьбы не боясь.

Лоскуты рваной синевы замелькали в моих глазах. Прошлые поцелуи вспорхнули с моих губ стаей багряных бабочек, невнятно лепечущих крылышками. Чёрный айсберг со всего размаха плюхнулся в душу, как кусок льда — в ведерко с коктейлем.

Нерд, что же ты со мной сделал, зверюга?

27. Ингольв

Я так и стоял у окна — думал, глядя на здешний сад. Жизнь в ордене траппистов, как ни странно, отнюдь не способствует медитациям этого рода: там все силы уходят на разговор. Пускать в ход язык запрещается, зато руки — приветствуется сугубо. Азбука глухонемых в полном расцвете, причём совершенно уникальная. Фактически эсперанто. Зато уйдя в отшельничество, я наверстал упущенное с лихвой. Моё недреманное сознание перебирало скукоженные листья родословного древа, обугленные листки воспоминаний.

Мой старший сын Гудбранд. Ушёл после того, как проводил в дальние края свою последнюю смертную любовь. Чахотка в те времена была практически неизлечима, можно было лишь всемерно оттягивать конец, как сейчас делают со СПИДом. Отправить в горы с их чистейшим воздухом. Досыта поить кумысом. Буквально по капле вводить в жилы кровь Древнего — это не хуже салициловой кислоты сдерживало заразу, однако малейшая передозировка означала гибель. Почти безболезненную: не сравнить со смертью от удушья, когда своя дурная кровь переполняет покрытые коркой лёгкие и стремится вон из гортани.

Возможно, будь я более красноречив, я бы уговорил его не устраивать синдзю, или совместную гибель влюблённых. На японский или какой там ещё манер.

— Отец, я прожил немало и мог бы пересилить себя, — ответил он. — Душевной боли я не страшусь, как и ты сам. Даже угрызения совести можно было бы побороть волевым усилием, — и тянуть лямку до скончания веков. Но такой выход был бы трусостью. Человечество всё время доказывает себе, что есть множество вещей, куда более важных, чем жизнь: преданность суверену, честь и достоинство, любовь к мужчине или женщине. Бунт против того, что навязано силой или авторитетом.

Усмехнулся:

— Предоставить всё естественному течению событий, как логры и люди, мы ведь не можем, разве не так?

Йордис и её сестра. Они сохранили полнейшее здоровье и невозмутимость, однако…

— Может быть, нам не следовало брать в руки Свифта, дорогой…гм… свёкор, — сказала напоследок Йорунн. — И читать про Остров Стариков. Разжижение мозга практически никогда не постигает наших высоколобых учителей — они ведь умеют забывать шелуху фактов и оставлять горчичное зерно метода. Но мы ведь по сути примитивные создания, увлечённые этими самыми фактами в полном соку. За тремя соснами, как говорится, не видим бора, за семью росинками — дождя. А мимолётности ведь так легко растерять! Нет, лучше уйти с каким-никаким величием.

Сад руин. Романтический изыск, трижды наряженный в древние одеяния: первый раз архитектором, второй — самим временем. Третий — владельцем. Мало кто из наших смертных гостей догадывается, что перед ним лабиринт. Хорхе Луис, когда его привезли сюда в большой тайне, понял — на то он и давний слепец. Возможно, уловил различие в запахах, составивших карту местности. Или сказалась опытность творца всяких и всяческих бумажных дворцов Минотавра. Но, скорее всего, путеводной нитью послужило лёгкое напряжение руки Хьярварда, который направлял Великого Библиотекаря к центру композиции.

Нет, разумеется, Слепец прибыл сюда не во имя Ритуала и не ради Договора. Возможно, для того, чтобы достойно завершить цикл путешествий, начатый вместе с молодой женщиной, в которую был влюблён. И влюблён настолько, что решился предложить ей себя лишь тогда, когда уже не мог быть обузой. Рак сжигал старца изнутри, громкая литературная слава — снаружи. Но что может воспрепятствовать страсти, которая, как любое безумие, имеет лишь один возраст? И как было не подтолкнуть его к решению?

Вернувшись домой, он женился и был кои-то веки счастлив до смерти. До самой смерти. Ровно две недели ничем не нарушаемого счастья.

Сад расходящихся и переплетающихся тропок. Лабиринт «водит» всех, кто попал сюда впервые. Не то что из него так трудно выбраться. Но в его глубинах бесполезны всякие попытки ориентации, так что я прекрасно видел всю беседу юной принцессы с компьютерным чудищем. И то, чем она завершилась.

Разумеется, мимо горемыку не пронесло. Это несмотря на то, что особняк был полон народу: впрочем, я, пожалуй, распугал всех взрослых вкупе с малыми детишками. Катерина их отлично вымуштровала, как положено няньке, сторожихе и держательнице дома в одном лице.

Он с треском распахнул дверь в переговорный зал и стал на пороге, пожирая глазами мою спину.

Спина ему и ответила.

— Что-то забыли, Станислав?

Его самозваную кличку «Этельвульф» я знал, но не придавал значения.

— Да. Нет, не забыл. Я формулирую Вызов.

С такой интонацией, будто это картель какой-то. В смысле поединка на пистолетах.

Я неторопливо обернулся:

— Вызов кого? Прости, конечно, однако лишь мы решаем, кого выслать навстречу. И, прости ещё раз, но с себе подобными мы не работаем. Не-смертные Договору не подлежат.

Лицо у меня, скажем так, излишне моложавое. Отчасти влияет добродетельный образ жизни, отчасти — смена кожного покрова, происходящая время от времени. По примеру моего Хьяра, скажем так. Однако седина и осанка, коими я разжился в конце девятнадцатого века, срабатывают неплохо.

— Что, юноша, вижу, тебе от Синдри со всех сторон обломилось.

Парень был так разумен, что не добавил: «По вашей вине». Но всё-таки ответил с оттенком упрямства:

— Не знаю, что с ней теперь будет.

Доброхот. Ой, доброхот…

— Пока не выносит сына — поживёт. Два месяца, шесть, девять… Да и потом сколько-нисколько, я думаю. Юнцы диргов не умеют воображать себя разумной Галактикой лет до ста.

Он должен был понять из этого две вещи. Что ни Искорка, ни сам Станислав не считаются в нашем кругу достаточно самостоятельными и половозрелыми. И что нам известна его кардинальная, чисто физическая неспособность к классическому диргскому суициду. Да и к любому самоубийству вообще.

А что наша Древняя порода невероятно устойчива в психическом смысле — это ему знать никак не полагается. Сие ни в одном Инете не прописано, какие там пароли ни взламывай.

Подумаешь, песенку, посланную вдогон, услышал. О пауке и мухе.

— В общем, оставь надежды на Син. В каком-то высоком смысле они слегка непристойны. Ожидать, что мать твоего дитяти сыграет роль «черной вдовы»…

Я сделал паузу.

— …и совокупится, по сути дела, со своим полом… Синдри — скандинавское имя для любимого сына. Или ты только в староанглийском знаток?

Надеюсь, это окончательно добило юношу. Он как-то сразу поник, и лишь уважение ко мне помешало ему упасть в одно из кресел. Зато я тому всецело поспособствовал.

— Ничего, давай уж, если так вышло, сядем рядом и побеседуем. Обещать ничего конкретного не могу, однако… Считай, что заказ вчерне принят.

— Вы куда-нибудь меня повезёте? — спросил он.

— Возможно, только сначала поговорю. Как ты знаешь, мы имеем такое право. В большинстве случаев это единственная наша прибыль.

Я откинулся на резную спинку и спросил как мог мягче:

— Вешался?

— Естественно. На спор, можно сказать. Лет пятнадцати от силы.

— Ну и как?

— Жуткая мерзость: обмочился, пока искали и снимали, шея от петли как освежёвана. Пришлось сказать дружкам, будто вот прямо сейчас влез, а врать я не люблю.

— Вены вскрывал?

— Стоило потерять сознание — зарастали почти без шрама. Вода в ванне была чуть розовая.

— Стреляться не пробовал? Тоже умное дело.

— Из спортивного оружия. Нарочно купальную шапочку надел, как Ромен Гари. Резиновый чепчик с застёжкой под подбородком.

— Избави нас бог от дальнейших подробностей. А в грудь стилетом с рукоятью, усыпанной самоцветами?

— Нож был коллекционный. Узорный дамаск. Без привычки отскакивало, будто внутри были сплошные рёбра.

— Это они перемещались. Эффект живой кирасы дирга. Травился?

— Самыми разными способами. От наркотических сверхдоз до кухонных препаратов. Что пробрало до костей, что вылилось как через трубу, от чего радуги весь день перед глазами вертелись. Ерунда, только голова после такого сильно болела. От препарата спорыньи, если вам интересно, смехунчик напал. Ну, от ЛСД. Миры открылись, как детская книжка-раскладушка, и все сплошь одинаковые. Парад оловянных солдатиков на фоне китайского бумажного фонаря. Сложенного шов ко шву. Понимаете?

— Не знаю, не лакомился. А голову давно тебе отрубали?

— Это вы про что?

— Читал на сайтах. Некий психопат соорудил самодельную гильотину и лёг под нож. Говорили, плохо рассчитал высоту падения или пружину заело. Только поранился. Долго заживало?

— Месяца три. Носил ортопедический воротник. Квартиру пришлось сменить. И город тоже.

— Сочувствую.

— Кажется, перепробовал все, что мог найти на скрытых сайтах. Бестолку.

— Только не плачь. Лограм Бретани умереть тоже трудненько, однако справляются. Как насчёт того, чтобы в горное ущелье прыгнуть?

После получаса такого анкетирования молодец не выдержал:

— Царь-Волк, вы что — нарочно устроили из этого балаган? С клюквенным соком вместо крови?

— Не балаган, скорее уж театр из одного актёра для одного слушателя.

— И для удовлетворения любопытства этого слушателя? Вы же давно поняли.

— Представь себе, и верно. Понял. Только недавно.

А именно: что никто из моих потомков брать на себя не будет. Не из трусости и неблагодарности, но от величайшего уважения ко мне.

— Хорошо, — я поднялся с места, показав ему сделать то же. — Я улетаю к себе. Не на вампирских крыльях — на частном самолёте. Ты будешь меня сопровождать. У тебя на квартире найдётся что-либо пристойней майки и драных джинсов?

28. Синдри

Привет, анон.

Какой профит мне разговаривать с тобой по твоему собственному компу, не скажешь?

Впрочем, в любом случае ты не скажешь мне ничего. Разве что чья-то тень с виртуального кладбища набежит. Даже не твоя.

Сплошная сажа!

Как в рассказе Джерома Клапки Джерома, передразнивающем викторианский театр: «Присядь, о странник, я поведаю тебе свою печальную кулстори».

Вот я и…как это… поведываю… О том, что в самом деле произошло и произойдет в будущем.

Это относится вовсе не ко мне. Это касается тебя одного. Ничегошеньки-то ты не понял. И даже не знаю, будет ли у тебя некая запредельная возможность просечь фишку. Хоть где-нибудь и когда-нибудь. Очень на это надеюсь. Уповаю, как любит говорить прадедусь.

Та нэ турбуйся, куме, как сказала бы уже Катерина. Я беспременно выживу и даже выкормлю наше ненаглядное чадушко. Не скажу по поводу уникальности — в ведении наших дирго-логрских пенатов уйма всякого мелкого народа, — но мальчишка будет здоров и смышлён. Может быть, его потребуется слегка подрастить в кювезе: это гораздо надёжнее, чем до последнего держать во мне самой.

Некоторое время погодя твоя тян будет чувствовать себя как человек, которому отрезали руку или ногу. Сабдроп после нехилого сабспейса. Депрессивный синдром юной матери. Но так как я заранее об этом знаю, большого эпикфейла не будет. Что естественно — то полезно.

Знаешь, на чём ты прокололся? Для любого из нас свобода и независимость куда ценнее благополучия, полнота жизни — тотального счастья. И каждый дирг знает, что территорию своего покоя и радости может отгородить и обустроить лишь он сам. Ты попытался удовлетворить мои желания за меня. Без меня, такой любимой.

Ты не дирг — даже наполовину. Я хотела получить бутончик от человека — я его получила. Разговор пошёл по кругу и нынче завершился: для всех включённых в него и для всех желающих включиться.

Конец связи.

29. Ингольв

Вот теперь у нашего строптивого соискателя вид вполне пристойный. За одеждой была более или менее тайно от него послана Искорка: отчасти в самом деле подобрать вещи по записке. Но больше того — для моральной закалки. Возможно, отыскать для себя что-либо на память. Может быть, втихую пообщаться с виртуальными призраками. И, почти неизбежно, — уподобиться некой Татьяне в кабинете Онегина. Не то чтобы разочароваться в своем галанте до конца. Но понять истинный размах его деятельности и осведомлённости и, может быть, разозлиться на него или себя.

Я озираю Стана с ног до головы: тёмно-серый блейзер в тончайшую полоску, светло-серая рубашка с мягким воротом, чуть мешковатые брюки, идеально подходящие по тону ко всем прочим вещам. Ботинки начищены так, что в каждом отражается по канделябру — их зажгли посреди дня, ибо в прилегающих к саду комнатах стало темновато. На среднем пальце левой руки — массивное кольцо, по счастью, не золотое и не из платины — серебряное. Не так плохо, но самую малость «перетянуто». Вот бы ещё в придачу яркий шарф на шее…

Нет, не надо никакого шарфа.

— Хорошо. Пойдём.

— Мне не показали её, — бормочет он на ходу. — Я ведь знаю, кому поручили собрать костюм.

— Уверен, что Син будет рада?

Он замолкает. До взлётной полосы мы добираемся в полном молчании.

У меня крошечная «Цессна» особо надёжной конструкции, которой почти не требуется разбега по сравнению с другими авиетками. Водить её способна даже дряхлая пенсионерка — или такой ретроград, как я, в жизни не признававший ничего сложнее ландо, запряженного четвернёй. Отпираю дверь и показываю рукой:

— Лезь назад.

Пристёгиваю его ремнями безопасности — так хитроумно и так туго, что парень едва может шевельнуться. Я так думаю, для полного блаженства ему придётся кстати лёгкая видимость насилия.

— Теперь слушай, чтобы не повторять, — заговорил я, уже сидя в своём кресле и бегло проверяя готовность. — Самолёт в воздухе не останавливается: промежуточных дозаправок тоже не предусмотрено. Выброса с парашютом — тоже. Когда прибудем на место, можешь считать себя свободным. То бишь если передумаешь — отпустим и дадим денег на обратную дорогу. Вот только куда — непонятно.

Стан кивает. Что мы можем учинить в его доме с тем самым навороченным железом, объяснять ему не требуется. И выяснять тоже.

— Далее. Если ты отважишься вручить себя Старшему, это означает, что ради исполнения своей базовой мечты готов на всё или очень многое. На утончённое издевательство. На хитрые попытки сломить, унизить, отговорить. На физическую боль, куда более страшную, чем ты испытывал когда-либо.

— Это в самом деле необходимо?

— Не знаю. Простой перебор возможных вариантов. Старший, знаешь ли, — существо непредсказуемое. Многого не говорит и сердечным конфидентам.

Он, сделав выразительную паузу, — снова:

— А третья заповедь имеется? Для ровного, так сказать, счёта.

В этот момент как раз схватилось зажигание, и слова Станислава наполовину потонули в грохоте мотора.

— Третья? Вот тебе третья. Ничего не пей и не ешь в доме смерти, если не намерен остаться там навсегда.

— То есть это возможность переиграть? Под самый конец.

Я не ответил, потому что авиетка ринулась вперёд, с рокотом отсчитывая колёсами рытвины в бетоне. Оторвалась от взлётной полосы и повисла в воздухе.

Во всяком случае, так казалось изнутри.

Роща Древних не имеет отношения к земной географии и не привязана в определённому месту. Собственно, до неё вовсе не обязательно добираться по суше или по воздуху: это отчасти поняла Рунфрид после случая с менеджером в парке. Я имею в виду — они все там были: сама Pуна, самоубийца во имя выгоды и дирги-дриады. Если я предпринял нечто громоздкое, то лишь ради того, чтобы отвести Станиславу глаза. На случай, если его понадобится отвозить в какое-нибудь другое убежище. Или если он вернётся из этого.

Я распутал ремни и выгрузил свой багаж, слегка расправив на нём складки. Полоса керамобетона проложена в непосредственной близости от резиденции, поэтому никто из диргов не берёт иного транспорта, кроме своих ног. (Хм, с речевыми англицизмами (или чем там ещё) надо бороться. Слишком много языков означает ни одного как следует).

— Держу слово. Как насчёт того, чтобы убраться восвояси? — спросил я парня, когда он утвердился на земле. Его вроде бы слегка подташнивало.

— Нет. Бесчестно обманывать такие большие ожидания, — ответил он, рассеянно повторяя название диккенсовского романа.

На первый взгляд гордыня и больше ничего. Только надежды у нас в самом деле немалые.

А ещё он с первого взгляда, ещё издали, был загипнотизирован парком. Как, между прочим, и все посетители до него.

Парк вокруг дворца Старшего впечатлял своей неожиданностью. За кованой изгородью литого чугуна — в два человеческих роста, но прорезанной открытыми арками. Полный ослепительных цветов и пышных трав в регулярном духе Ленотра — но в самих извивах и переливах живого ковра чудится необузданное. Фонтаны бьют ввысь белыми страусовыми перьями или прямыми клинками блистательной дамасской стали, простираются по земле широкой чашей голубого муранского стекла. Низкие кусты тёмно-лиловой сирени, пурпурно-ржавая шевелюра «парикового дерева» повторяют своими кронами этот изгиб. Миниатюрные готические замки для белых и чёрных лебедей возвышаются посреди идеально круглых водоёмов, в широкий гранитный парапет врезаны эбеновые сиденья.

А чуть отступя от яркого безумия возникают контуры гигантских криптомерий. Деревья смыкаются хмурой тучей, что стоит низко от земли, и у чешуйчатых ног умолкают все краски.

Там-то и находится Главный Дом: низкий, с пологой крышей, растекшийся наподобие речной дельты. Он умудряется не тяготить собой корни: в своё время его устроили на японский манер, сплошные рамы и щиты. Впрочем, волшебства это не объясняет, как и симбиоза живых японских кедров с тем, что сооружено из их мёртвых собратьев.

В саду и дворце обыкновенно суетится немеряное количество слуг и почек обоего пола. Они умеют становиться незаметными, хотя врождённый темперамент кое-кого никуда не денешь.

Оттого к нам, едва мы поднялись по широким ступеням и увидели, как неторопливо раздвигается в стороны двустворчатая дверь, тотчас подобрались невидимые ручки, ловко стянув с меня грубошёрстную накидку с капюшоном, с моего спутника — пиджак.

— Внутри тепло, — пояснил я самым утешительным тоном. — И ждут нас немедля.

Интерьер «дворца сёгунов» впечатлил Станислава не так, как экстерьер. И понятно, почему. Делегации и отдельные почётные гости принимались снаружи, если не подводила погода: тёплая и практически безотказная. А внутри старались жить с удобством и без особенных заморочек.

Оттого ненавязчивая роскошь бухарских ковров (красное, чёрное, белое) соседствовала с японской лаконичностью обливных напольных ваз и мебели из железного дерева.

Прекрасная оправа для хозяина.

— Как его называть? — спросил кстати мой юнец.

— Можешь «Ваше Постоянство», можешь — просто «Гранмесье».

— Нет, я об имени. Хотя бы о вашей родовой кличке.

— Родовое не имею права называть, а насчёт клички, как ты выразился… Вернее, почётного имени…

Я набрал в грудь воздуху и произнёс с натугой:

— Ръгънлейв.

С двумя редуцированными гласными и взрывным «г». Одна гласная склонна к выпадению.

Точная наука фонология.

Как раз в этот момент перед нами раздвинулась самая последняя дверь, обтянутая не жёрдочками и не бумагой, а гладким шёлком цвета мамонтовой кости. И мы оказались лицом к лицу со Властным, который стоял у самого входа, ожидая нас.

От его вида и не такого, как Стан, могла взять оторопь. Меня самого, несмотря на гладкую кожу и воинскую выправку, нередко принимали за старца. Но вот он, заведомо более древний…

Он выглядел от силы двадцатилетним.

Еще было у него некое свойство, выделяющее изо всех не-смертных. Его лицо не было симметричным. Да и фигура тоже: казалось, что вдоль всего тела у него закреплено ребром невидимое двустороннее зеркало, и в зависимости от точки зрения он показывался смотрящему то юным отроком, то женщиной в расцвете красоты и силы.

Ибо это был не андрогин, как все дирги, но классический гермафродит. Однако иной, чем на причудливых греческих статуях: различия обоих полов сглажены, золотистые волосы схвачены заколкой, иногда забраны в косицу, будто парик, руки и ноги невелики и изящны по форме. Некое подобие длинного безрукавного хитона подчёркивало своим палевым оттенком смуглую гладкость рук и плеч.

— Ваша Имманентность, — я преклонил колено и тут же выпрямился. Стан проделал то же самое молча.

— Искренне радуюсь, — ответил он, положив правую руку на плечо гостю. При этом острый, как стилет, ноготь проткнул шею у самого основания, так что Стан слегка вздрогнул. — Жаль, что молодой человек не весьма красноречив. Возможно, с дороги? Вас проводят, чтобы вы могли принять ванну, переодеться и подкрепить силы.

А мы — обсудить создавшееся положение без третьих лиц.

— Есть хлеб-соль он здесь уж точно не будет, — уверил я Рагнлейва, едва за Станом и двумя рослыми «почками» затворилась дверь. — Я предупредил. Так что гостем его считать не придётся.

— И слава богам, — Раги опустился на сундук с плоской крышкой и поманил меня к себе. — Ненасильственным путём удерживать человека, способного зажать в виртуальном кулаке всю нашу Великую Семью…

— Раги, ты что имеешь в виду? Это риторический оборот, что ли?

— Второе — нет, да ты и сам отлично это понимаешь. А первое…

Он задумчиво поднёс ко рту рабочий коготь:

— Он человек. Можно для порядка сдать образец крови в лабораторию, но уверяю тебя: в геноме не обнаружится присущих нам и даже лограм отклонений. Вы там, похоже, думаете, что обильное орошение ихором может изменить наследственность. Как те, о ком пелось: «Первым делом в кабинетах сняли Вильямса портреты», помнишь? Тот зловреда Лысенко и его присные, которые подавили собой истинную генетику.

— Но тогда почему он таков, как есть? Безусловно — оборотень. Разумность на порядок выше среднего.

Простой обычный гений, ну да.

— Ты в курсе, Инги, что хомо саспенс — ха! Оговорился со смыслом, однако. Что современный человек произошел не от кроманьонца, а от смешения пород? В пору, когда видовые границы ещё не установились незыблемо?

— Пропись. Дальше говори, — я откинулся на спинку сундука и закрыл глаза. Всё-таки нервная усталость грозила свалить и меня.

— Главной из хоминидных рас были наши прямые предки. Умеющие пребывать в ладу и гармонии со всей природой. Мягко подстраиваться, а потом управлять и властвовать как первые среди равных. Но во времена хаоса делавшие лишь первый шаг на данном от богов поприще.

— Станислав как раз такой? Законсервированная архаика?

Раги завёл руку назад, под голову, рассмеялся так беспечно, как умел только он один:

— Несколько подпорченный образец, несмотря на внешность звезды экрана. Изначальный, однако загрязнён многовековыми примесями. Но тем не менее — о да.

Встал, прошёлся по йомудскому ковру, будто танцуя:

— Кажется, его уже подготовили. Хочешь наблюдать за сценой?

Я поднялся тоже:

— Меня с души воротит, как подумаю. В то же время этот малый стремится к подобному исходу. И в самом деле опасен для всех нас.

— Для меня в том числе, — произнесла Регинлейв негромко. — Я ведь тоже вашего рода.

Волчица Власти. Наследница Власти Богов.

А я — официальный друг-свидетель, перед которым утробная искренность обеих половин выворачивается наизнанку.

В стене зала имеется антикварное венецианское зеркало в рост человека, намертво вросшее в стену. Ловушка для простаков, давно уже всеми простаками изученная. Но именно поэтому нет ничего лучше для наблюдателя и сторожа, чем зайти в каморку, расположенную с обратной стороны прозрачного стекла, и ждать.

Его привели: кажется, освободили от волос кожу на всём теле специальными снадобьями, потому что она слегка зарозовелась, подровняли чёрные пряди и нарядили в короткую мужскую тунику шафранового цвета, прекрасно оттеняющую цвет лица, волос и глаз.

— Не стой навытяжку. Садись напротив, — услышал я знакомые до боли модуляции. — И помни: что бы тебе ни говорили раньше, никто и не подумает сковывать чем-то твою волю.

Ах, насколько более грубыми казались интонации и мимика моей милой Синдри по сравнению с изощрённостью тысячелетий! Как зыбко менялись на этом гладком, без единой морщинки, лике воплощения обеих ипостасей, мужской и женской: тени, то набегающие, то открывающие солнце, не могли быть более чарующими и мимолётными.

— Вы хотите поговорить со мной?

— Как смешно выглядит это местоимение. Будто меня много. В былые времена обращались на «ты» к любому вождю. К императору, коего считали земным богом. К самому Единому.

— Я попробую, Ваша Имманентность. Твоя имманентность, которая живет в подобии имманентной рощи. Надеюсь, ты не считаешь себя богом, даже и земным?

— Это так скучно, юноша, — смеётся Регинлейв. — Богу — Богово, мне — лишь моё.

Оба смеются — в один голос. Но очень быстро перестают.

— Говорить одним смехом так же вредно, как «выкать» и даже «тыкать». Не хочешь назваться?

— Я Этельвульф. Можно так?

— Этель. Почти девушка. Принято. А я кто для тебя? Королева или Волк?

— Регина. Рекс. Но это не настоящее имя. Для почёта.

— Не беда, зато близко к почётному. То имя, которое дали мне родители, затянулось мхом. Считай, я его не помню.

— Что я должен рассказать королеве — или королю?

— Сначала я тебе поведаю кое-что о тебе самом, Этель, — говорит Рагнлейв. — Питать плоть тебе вряд ли захочется, верно? Тогда вот, прими из моих рук чашу подогретого вина — для поднятия духа.

Колеблется Станислав недолго. Лишь говорит:

— Вровень с тобой.

— Добро. А теперь слушай меня. Ты мужчина, ты воин в душе — но ты трус. В какой-то мере это даже неплохо. Нет ничего глупее храбрости, прущей напролом. Подумай, чего ты страшишься настолько, что рвёшься навстречу, — лишь бы избыть свой страх. И меняешься — потому что страх рождает инстинктивную самозащиту. Оборотень защищает человека от гибели… но, возможно, и человек — оборотня от разоблачения?

Руки сплетаются пальцами. Чему не перестаю удивляться — до чего легко Раги находит общий язык со всем и вся на свете. Радужный хамелеон.

— Ты прав. Это мой неизбывный позор. Когда я мальчишкой прочитал «Маленького принца», отчего-то больше всего запомнился пьяница, который пьёт, чтобы не стыдиться своего пьянства.

— Однако ещё сильнее — то, как возвращаются на родную планету, верно?

Станислав сжимает руки собеседника, наклоняет голову — и вот оба уже сидят так, что волосы, длинные у одного, короткие у другого, сплетаются.

— Да, — отвечает. — Тогда я очень испугался песчаной змейки, которая укусила принца. Долго плакал.

— Многие боятся змей и подобного им, в этом нет ничего неестественного, — чуть мягче прежнего отвечает Раги. — Чтобы перешагнуть через такое хотя бы в уме, нужно быть философом. Помнишь, что писал мой друг по имени Платон?

— Кажется, это. «Бояться смерти — не что иное, как приписывать себе мудрость, которой не обладаешь, то есть возомнить, будто знаешь то, чего не знаешь. Ведь никто не знает ни того, что такое смерть, ни даже того, не есть ли она для человека величайшее из благ, между тем её боятся, словно знают наверное, что она величайшее из зол. Но не самое ли позорное невежество — воображать, будто знаешь то, чего не знаешь?»

— Прекрасная память.

— Я старался.

— Вот тебе ещё: «Смерть предустановлена мировым законом и поэтому не может быть безусловным злом. Но и жизнь не есть безусловное благо: она ценна постольку, поскольку в ней есть нравственная основа. Когда она исчезает, человек имеет право на самоубийство».

— Сенека. Только я не понимаю. Разве не пронизывает нравственный стержень любую жизнь и любую выпестованную смерть?

— Да, когда второе есть логическое продолжение первого.

— Это надо хорошенько обдумать. Подобными вещами я тешил себя все семь десятков моих лет — однако будет ли у меня время на дальнейшие размышления?

— Неважно. Но ныне спрошу ещё раз. Теперь ты понял, что смерти не стоит опасаться?

— Стан смеётся снова:

— Понял — если ты того добиваешься. Ибо сказано кем-то: «Смерть есть Великое Может Быть. Она — Неизвестное с прописной буквы. Есть ли смысл бояться неизвестного?»

— А теперь подумай хорошенько: чего ты, такой умный и удачливый, страшишься почти так же, как страшился смерти?

— Любви, — внезапно говорит Станислав, — потому что она так же безжалостна и бесповоротна.

— Ты прав. Права. Сильна что смерть любовь — как давно и как верно было сказано.

Раги берёт тонкими, сильными пальцами его подбородок и приподнимает голову:

— Скажу ещё. Ты инстинктивно сторонишься и того, и этого, и всего, чем наполнена жизнь, — лишь оттого, что сии вещи несут боль. Однако боль — прямое производное от страха. Тебя не интересовала дискуссия по поводу отрубленных голов?

— Что? — слегка испуганно отзывается Стан.

— Кое-кто предполагает, что даже мгновенная смерть от меча или гильотины всё равно мучительна и, только что отсеченная голова, отлетая от туловища, терпит нестерпимую боль. Хотя откуда ей взяться, если палач умел, лезвие наточено, а эндорфины прибывают на место действия быстрей, чем свет в глаза? Оттуда, что эта боль — не физическая. Боль страха — чем больше боишься смерти, тем сильнее и дольше длятся предсмертные мучения. А ещё полагают, что именно в такие моменты людям открывается тайна жизни.

— У меня так не было.

— Потому, что ты оставался наедине с самим собой, — этот неожиданный и парадоксальный вывод Регина одевает в самые бархатные, матово-чёрные обертоны. — Так было всегда. С твоими дурацкими попытками уйти. Со случайными приятелями и подружками.

Искорку она благоразумно не трогает: больное место, язва в плоть.

— Ты согласен разделить со мной своё — и моё собственное одиночество? Смешать и разлить по бокалам, как глинтвейн? Испить желанное до дна?

И ответа уже не надо — завязки развязываются и фибулы расстёгиваются словно сами собой, полотнища ткани падают с плеч наземь. А любовники — на них.

Мы почти брезгуем смотреть на то, что у людей считается соитием. Непристойная возня, потное ремесло в пуху и перьях, обмакнутое в дёготь, — внутри коего, допускаю, не так плохо существовать. В этом, кажется, суть любого интима: он не для сторонних глаз, потому что в нём нет ни капли красоты.

Никаких иных препон — ведь эстетика у нас, как у японцев, практически заменяет этику — для нас не существует.

Но сейчас перед моими глазами разворачивался величественный танец. С отточенными до предела пируэтами, фигурами, полными глубокого смысла, возгласами затаённой боли — и поистине трагическим напряжением телесных сил. Станислав был ведомым. Покорный воск в руках свечника. «Труп на обмывальном столе», как говорят суфийские мастера. Ученик, причём ученик талантливый. Гениальный.

Зримая победа Эроса над Танатосом, причём на его собственной территории и на доступном ему языке, сказал я себе и лишь потом сообразил, что так именуется синдзю. Двойное самоубийство влюблённых.

Нет, одиночное.

Голова Рагнлейва с распущенными кудрями покоится на груди Этельвульфа, который заслужил своё новое имя беспримерной и беспримесной отвагой. Потом приподнимается, открывая моему взгляду запрокинутое под странным углом лицо, с которого сошла вся смуглость, полузакрытые глаза с полоской белка, тонкую, почти не кровоточащую царапину чуть повыше ключицы. Рядом с тем местом, куда раньше вонзался кинжальной остроты ноготь.

— Иди помоги мне, — говорит Раги в зеркальные глубины.

И добавляет как бы для себя:

— Никакого дурмана. Ему этого не было нужно.

— Но кровь ты забрал. Много, — я уже выхожу из укрытия.

— Да, — отвечает он (или она?) спокойно. — Я хочу дитя. Я уже имею дитя. Полагаю, родится девочка.

Очевидно, поэтому брать тело на руки и заворачивать в простыню, выложенную из ларя заранее, приходится мне. Оно еще гибкое, тёплое и кажется невесомым.

Откуда-то появляются две кошки: белая и чёрная. Крупные, напоминают лесную норвежскую породу, но с ещё более удлиненным туловищем.

— Психопомпы здешние, — усмехается Рагнлейв. — Длиннокоты. Проводники в иномирье. Обитатели священных рощ.

Так мы и выходим из особняка: пара двуногих, свита из двух четвероногих и Стан у меня в объятиях. Как бы цинически это ни звучало, но под конец он получил своё заветное. Кому из нас повезёт больше?

Так погружаемся в лес гигантских криптомерий.

— Я не захватил освящённую штыковую лопату, — говорю ворчливо.

— Зачем? — Раги выразительно поводит нагими плечами. Льняной хитон слегка помят, фибула с изображением волчьей морды застёгнута небрежно.

Мы останавливаемся перед одним из кедров, и Раги произносит.

— Этот. Суги по прозвищу Мондзаэмон Тикамацу. Видишь на нём верёвочный пояс? Значит, он почти божество.

Божество, носящее имя великого драматурга дзёрури, пьес, повествующих о печали влюблённых.

Кошки тоже останавливаются, когда он троекратно зовёт:

— Мондзаэмон! Мондзаэмон! Мондзаэмон Суги! Раскройся!

Медленно и почти беззвучно разверзается кора, легчайший шорох, узел вервия растягивается, с неким липким звуком расходятся смолистые волокна такого же цвета, как кудри моего спутника. Показывается полость, которая образовалась внутри красноватого ядра. Сама, по доброй воле: никакой гнили.

— А теперь помести его внутрь. Да, стоймя. Без покрывала.

Ствол, получив приношение, закрывает рану так же неспешно, как и образовал её. Ветви опускаются к земле ещё ниже.

В ту же минуту кошки — это самец и самка — начинают ходить по кругу: одна посолонь, другая противосолонь, — хрипловато мяуча и выпуская когти. Сначала у самых наших ног, так что мы еле успеваем отодвинуться, потом закладывая двойную восьмёрку вокруг дерева и покрывала, свёрнутого в комок. Внезапно с пронзительным воплем выпускают клыки — и бросаются друг другу в объятия.

— Бой гладиаторов, — поясняет Раги. — Имитация конца света. Ритуал на могиле героя. Хотя…

— Тут не могила, — догадываюсь я, будто мозг пронзило иглой.

— Скорее Вальгалла, — Рагнлейв кивает. — Белокот и Чернокот явились почтить своего рыцаря поединком. Заверить, что и впредь его не покинут. Дождутся вызревания.

Напряжение, в котором я пребывал весь этот день, изливается из меня истерическим рыданием.

— Сволочь. Какая же ты очаровательная сволочь, дружище.

— Ты разве сомневался, что Этель останется на земле? — говорит Регинлейв с неизменной своей усмешкой. — Отец лучшей из моих почек. Невесты твоего будущего прапраправнука.

— Ну тогда… Пусть будет земля ему пухом, — не вполне логично говорю я.

— Кошачьим, — с лёгкостью в голосе отзывается Регина.

30. Хьярвард. Двадцать лет спустя

Мы практически неотличимы от вас. Хорошо, но без вызова одеты — нет, ни в коем случае не в классический английский костюм. Он числится в разряде «пилотной моды», типа «новое — это хорошо подзабытое старьё».

Длинные, до колена, «жюсты» (переделанное «жюстокор») у мужчин, выдержанные в нейтральных тонах: охряных, багряно-дымчатых, маренго, — и перехваченные по талии несколько более густым по тону шарфом. Жилет почти такой же длины и поддетый под него свитер из тончайшей пряжи. Всё шерстяное или из чесучи. Овцы не возражают, чтобы их стригли, а бесплодные коконы шелкопряда — чтобы разматывали.

У женщин — длинные платья, батистовые, кисейные или из знаменитой косской «паутинки», подпоясанные под грудью почти таким же шарфом, как у противоположного пола, или скрученным в жгут кашемировым платком. Поверх платья накидывается «редди» — узкий редингот, достигающий бёдер, подколенок или щиколотки. В зависимости от случая или сезона.

Обувь экологичных фирм и рациональных форм. Элашёлковые перчатки или нечто не менее изящное, если нельзя обойтись вообще без этого. Например, наруч, соединённый цепочкой с тонкими кольцами — по одному на каждый из пяти пальцев — слева, плечевой браслет и широкий перстень с гранатовым кабошоном (алый пироп, зелёный демантоид) справа. Последнее время в наш обиход вошли опалы с их молочной, туманной и искристой игрой. Резкие переливы в чистой воде огранённых камней мы не любим по-прежнему. Также серебро для нас предпочтительней платины, платина — золота. Последнее время мы увлекаемся так называемой «амстердамской модой» — украшениями из литого чугуна в стиле испанского владычества в Нижних Землях. Тонкостью работы они соперничают с благородными металлами — новейшие технологии позволяют и не такое.

Болезни нам не присущи: температура тела стабильная, пожатие руки крепкое, по пульсу можно сверять секундомер. Как, впрочем, и прежде.

Мы любим экстремальные виды спорта — или лучше сказать транспорта? Верховая езда, эргоболиды, скоростные гелиокоптёры на солнечных батареях.

Наши Большие Дома располагаются поблизости от мегаполисов, ибо, как гласит пословица, самое тёмное место — под светильником. Экология здесь вполне удовлетворительная, хоть и «не на все стопицот», что в устах Синдри означает «более или менее пригодная для детей, куда уж денешься».

Наше число, как и прежде, прямо пропорционально человеческому, хотя пропорция несколько изменилась. Примерно один к двадцати тысячам, что соответствует нынешнему уровню окончательных самоволок — из добровольно-принудительных лагерей или, допустим, с линии фронта.

Вас двадцать пять миллионов — нас две с половиной тысячи. Вас семь миллиардов — нас семьсот тысяч. Вас двенадцать миллиардов — нас уже миллиона полтора, если не два. Древний Народ во всём генетическом разнообразии. Столовая ложка соли в океане пресной воды. Если соль сделается негодна, кто сделает её вновь солёною?

Новое поколение диргов подросло и вовсю мечтает о подвигах. Арнлейв — Наследница Орла и Дьярви — Смелый, Сигюн — Любящая Побеждать и Берси — Медвежонок, Ульфхильд — Сражающаяся Волчица и Хьёрт — Олень. Но самые-самые и всеобщие любимцы — Гейрлауг, Невеста Копья, рождённая Регинлейв, и Фрейгейр — Копьё Фрейи, старший сын нашей Искорки. Оба, в отличие от прочих почек и бутонов, — от семени Спящего в Древе и из чрева прекрасных матерей. Обоих мы мечтаем сочетать браком — их наследственность так богата и многообразна, что удвоение никак ей не повредит. А вот усилить ценнейшие признаки стоило бы. В конце концов, не поженим — так вырастим дитя в пробирке. Или суперкювезе.

Если вы заметили, девочкам мы даём гораздо более звучные Истинные Имена, чем мальчикам. Это веяние вовсе не феминизма, но мира на земле.

Ибо последнее время мы редко встаём между человеком и его жестокостью. Куда чаще — поддерживаем его бунт против вездесущей махины, которая грозит поглотить волю и стремление к свободе. Нет, не так пафосно: к творческой самостоятельности известного рода, предельным критерием которой является право самому выбрать наиглавнейшее. Веру, любовь, жизнь — и смерть. Время, место и форму.

Не избегнешь и доли кровавой,

Что тебе предназначила твердь.

Не молчи. Несравненное право —

Самому выбирать свою смерть.

Да, я слегка неточен в каждой строке и упорствую в этом. Дело вовсе не в слабой памяти: никогда не был тому подвержен. Стихи великого поэта — магия, и не хотелось бы пускать её в ход до срока.

Продолжу.

Чем более государство авторитарно, чем более оно склонно к контролю своих подданных, тем больше оно ограничивает самоубийство, которое по сути есть бунт и побег.

Вы задумывались, отчего самоубийства так многочисленны во времена общественного и религиозного порицания? Что это за пружина, сдавить которую означает запустить обратный ход?

То, что мы более всего ценим в наших младших братьях. Умение противостоять. Умно ли, глупо — не так важно. Заёмный ум куда более скуден, чем своё личное неразумие. Ибо неразумны все и всегда — разница в степени.

Так обстоит с людьми.

Однако наша смерть — нечто особенное. Лишний способ показать, что нас нет. Что мы вовсе не написаны огромными буквами на карте мира. Своего рода мимикрия и обман, которые становятся всё более важными для нас по мере совершенствования наших смертных симбионтов.

К тому же иного способа, чем волевое усилие, для нас не придумано. Из самой глубокой ямы можно выбраться. Или пролежать там до конца света.

Мы практически неотличимы от вас, но чувствуем жизнь куда острее и драматичнее. Недаром Великий Дед Ингольв, пребывающий ныне в Роще Древних Криптомерий, всё чаще цитирует Акутагаву: «Из всего, что свойственно богам, наибольшее сожаление вызывает то, что они не могут совершить самоубийства». Это он о Рагнлейве-Регинлейв и себе самом: уже есть договорённость, что наши двое Старших будут соправителями — тяжкий долг, который не пересадишь на чужие плечи, как белого павиана из сказки. Тем более на плечи Этельвульфа, что, по их словам и намёкам Древних-в Древе, вот-вот вылупится из пелен избывшим «человеческое, слишком человеческое» и по сему поводу изрядно поумневшим.

Что до меня, то и я не обделён прозорливостью. Из-за того специально отдалился от Трюггви и предоставил ему решать свои проблемы в наилучшем диргском виде. Я никогда не был для него тем, кем он для меня. А вот Син…

К Син его всегда тянуло.

Разумеется, наш с ним брак был всего-навсего протестантским, и причин для расторжения можно отыскать уйму. Однако у обоих моих вставших на крыло птенцов имеется ещё и совесть. Лучше бы её пощадить.

Забавно: по документам Трюг будет числиться мужем, Син — женой. Но как выйдет на деле, даже и не знаю. Боюсь загадывать.

Самой жизнью, весьма долгой и непостоянной, мы приучены не делать великих историй из разлуки. Поболит и перестанет.

А мёртвым даже и не больно. Дед Инги полагает, что дирги куда лучше человека способны говорить с близкими из-за грани. Не уверен, однако звучит неплохим утешением.

Я просто устал, наконец. Превысил все свои земные сроки.

Решено. Завтра я стану на плоский камень посреди широкого поля, раскину руки и изображу из себя пылающий крест.

© Copyright Мудрая Татьяна Алексеевна (Chrosvita@yandex.ru), 06/07/2012.

Content

Татьяна Алексеевна Мудрая
Доброй смерти всем вам…

1. Хьярвард

2. Трюггви

3. Хьярвард

4. Рунфрид

5. Трюггви

6. Синдри

7. Трюггви

8. Хьярвард

9. Трюггви

10. Синдри

11. Рунфрид

12. Этельвульф

13. Трюггви

14. Рунфрид

15. Хьярвард

16. Рунфрид

17. Синдри

18. Трюггви

19. Хьярвард

20. Этельвульф

21. Рунфрид

22. Ингольв

23. Трюггви

24. Этельвульф

25. Хьярвард

26. Синдри

27. Ингольв

28. Синдри

29. Ингольв

30. Хьярвард. Двадцать лет спустя