Тациана Мудрая

Мириад островов. Строптивицы

Обручение строптивых

«Вот выросла в демократической стране, — подумал Фрейр-Юлиан, — а как назначили королевским наследником, да по сути уж и молодым королём на фоне короля-отца, по совместительству монаха, так уже приноровилась на троне восседать».

Трон, по правде говоря, не являл собой ничего традиционно-напыщенного: массивное кресло из махагона с упругими подлокотниками и подголовником, сплошь обтянутое бумажным бархатом золотистого цвета. Только в бархате и просматривалась кое-какая царственность — остальное вполне объяснялось шапочным знакомством Верта с принципами рутенской эргономики. Стол, за который было заткнуто почётное седалище, был и вообще простецкий: дубовая доска на двух колоннах из ящиков, сплошь заваленная бумагой и кое-как очиненными писчими тростями, заляпанная чернилами и тушью.

«Да, и в следующем указе объявлю морянский язык вторым государственным. В нём категория рода очень расплывчатая и в прошедшее время факт не залезает. Выучу для собственного пользования — лингвистические таланты у меня всегда были на высоте — и буду уже им людей напрягать. А то ведь с моим русско-иноземным и оконфузиться недолго».

Разумеется, все подданные были оповещены, что наследник воспитывался в далёком и властном Рутене, именно в Москвороссии, в порядке обмена почётными заложниками. Вместо него старший король Кьяртан окормлял чужую детку. И, как в сказке принято, объявился тот Юлиан, в просторечии Юлька, как раз в момент, когда заговорщики готовы были покуситься на заложную рутеночку Фрейю, на её мужа, тогдашнего высокопрестольного наследника, и даже самого короля Кьярта. Сам пришёл и побратима с собой привёл, родного Фрейина братца.

Однако причина первоначального обмена детьми отнюдь не обнародовалась. Считалось, что старшая королева Зигрид рожает младенцев разнополыми парами: мальчика и девочку. А того, что в самый первый раз один из королят нарушил ещё не возникшую традицию, будучи женского пола лишь по внешности, как-то подзабылось. Оттого не весьма хитромудрые вертдомцы нисколько не удивились, отослав в иноземье принцессу, а получив обратно почти что настоящего принца. Морянская, ба-инсанская кровь погуляла, однако, мельком думали они, недаром какой-то сандроморрис упомянут в сопроводительной грамоте. Вездесущая — в наших владыках она тоже имеется. А у морян, как известно, по жизни сплошная неразбериха с полом и рождением ребёнков…

Собственно, никто на Юльку всерьёз не рассчитывал. Но тут как-то всё сразу закрутилось и понеслось вскачь, словно те четыре коня Апокалипсиса, сидя на ком они собрались выручать малышку Фре, которую уже было собрались казнить за высосанное из большого пальца любодеяние. Они — это во-первых, её разведённый принц-обручник, действительный отец младенца Фрейр-вертдомец, во-вторых, коренной рутенец Юлиан, родной Фрейин брат, в-третьих, сама Юлиана-перевёртыш и, наконец, в-четвертых — Торригаль, магический хранитель королевской плоти. Фрейя прямо на эшафоте скоропостижно влюбилась в братнина побратима — благодаря то ли рутенским гормональным препаратам, то ли несказанной вертдомской магии он, то есть бывшая Юлиана, резко возвратился к своей настоящей половой ориентации. Чтобы по всем старинным правилам и немедля снять девочку с помоста, их с Юлькой тотчас окрутили, благо выглядела та уже вполне мужчиной, хоть и недомерком. Принц Фрейр, что так же резко положил дружеский глаз на юного рутенца, вгорячах и от избытка чувств уступил права на трон новому супругу жены: натурально, вместе с нею самой, так что логика в этом была железная и понятная народным массам.

А до кучи старший король, отправив свою королеву назад в монастырь Монмустье, откуда она вышла, скоропостижно постригся сам. Сильно поговаривали, что заваруха у престола получилась из-за интриг самой Зигрид и через посредство одного из её любовников, некоего Эрмина ван Торминаль. Но «мужицкую королеву» все крепко и по заслугам любили, все так же точно понимали, что на неверный шаг её толкнуло ложное положение, а не природная злохарактерность. Поэтому досужие разговоры не переходили в сплетню, оставаясь в рамках.

«Зато теперь меня буквально силком впихнули в это креслице, — недовольно размышлял юный король. — С тем утешением, что действительно серьёзные дела будут проходить не через меня, а через совет властных «королевских женщин», против которого и бунтовала Зигрид. То бишь через мать Кьяртана и мою бабку Мари Марион Эстрелью, бабку самого Кьярта по отцу Библис-Безымянную и жену Тора Стеллу, полностью Стелламарис ван Торстенгаль. При отсутствии одной из персон в качестве варианта выступает четвёртая властная дама — дочь Библис по имени Бельгарда, аббатиса Монмустьерская. Тоже ведь спасибо за всё хорошее. Пока распутаешь, кто кому из них кем приходится, полцарствования пройдёт».

Его грустные мысли развеял гвардеец, он же стражник, он же придверный лакей, что достался по наследству от отца:

— В соответствии с указаниями вашего молодого величества Фрейр-Юлиана, их светлости Арминаль де Шарменуаз и Сентемир де Октомбер доставлены и ждут в кордегардии, — доложил он.

«Хм, поскольку они маркизы, способней именовать их просто милордами, — подумал сам Фрейр-Юлиан. — В качестве сниженной альтернативы. Но поелику на титул претендуют весьма и весьма милые особы — так и быть, поддержим планку повыше. Нет, вот ведь какой чепухой приходится забивать голову».

— В какую кордегардию помещены эти светлости? Караулку или между дверьми, где кушетка для ночной смены?

— В караулке они, ваша величавость. Тамбур всё-таки не место для неблагонадёжных арестантов.

— Откуда ты взял, Торкель, что они арестованы, — проворчал Юлиан. — По-моему, я вполне учтиво их пригласил. Через охраняемого гонца, а не этой… скоростной голубиной почтой. Письмом на казённом бланке с гербами. Маются теперь среди грубой солдатни и против короля грешат словесно. Хотя и верно: малая прихожая — место интимное.

«Ну, дело у меня к этим благородным готийцам тоже весьма интимного свойства, — подумал король. — И хорошо, что двери двойные с прослойкой, а стража, помимо вот этого типуса, является строго по звонку».

— Что стал навытяжку? — сказал куда громче. — Прикажи вести. И с надлежащим почтением, зараза! С расшаркиваниями или как там в вашей плебейской среде принято!

Пока Торкель управлялся с поручением, сам король размышлял, с чего всё, собственно, заварилось. К делам коронационным и инаугурационным в Вертдоме подходили обстоятельно и с неким даже сладострастием: поговаривали, что короля-Медведя, прадеда самого Фрейра-Юлиана, понуждали вынимать из камня раскалённый клинок, чтобы подтвердить чистоту кровей. Юльку только мурыжили до потери пульса: заставляли принимать регалии из рук новообретённого папаши, приводили к целованию и присяге, водили по главным церквям всех имеющихся в Ромалине религий, заново перевенчивали с крошкой Фре и узаконивали непонятного младенчика по имени Элинор или Илинар, плод раздора, который родился у неё от Фрейра-вертдомца, но отчего-то сильно смахивал на морянское чадо. И до кучи подкрутили к семье резервного мальчишку Арманта, сводного братца Эли.

Сам папа Кьярт, по совместительству брат-послушник Каринтий, от большей части церемоний самоустранился — сидел у ложа своего непосредственного спасителя и сводного брата Барбе Дарвильи МакБрендана. Когда же мессер Барбе оправился настолько, что смог быть представлен перед королевские очи, то сразу выдвинул несколько дельных предложений. Во-первых, расширить его родное езуитское подворье в самом Ромалине, в готийской Лутении и прочих больших городах. Разумеется, на королевские укреплённые замки типа Вробурга или пограничные скондийские они не покушаются — там иная власть и иная охрана. Услышав это, брат Каринтий довольно кивнул, мать-королева промолвила, что время настаёт неспокойное, а лучше ищеек и интриганов, чем монашки в брылях, во всём Вертдоме не придумано. Скондские Братья Чистоты — они больше по части прямого террора.

«Утешительно, — добавил про себя Юлька. — Что же, назвался груздем — полезай в кузов».

И ответил:

— Я весьма склонен удовлетворить ходатайство уважаемого короля-отца и моей не менее уважаемой бабушки. Но в качестве пробного задания — не могли бы святые братья выдать мне список всех моих соплеменников, которые остались в Верте после того, как основной контингент выдворили? Разумеется, со всеми биографическими и фактографическими — как их там! — подробностями.

— Сие не так трудно, как полагает лорд король, — с лёгкой полуулыбкой ответил Барбе, и Юлиан подивился, до чего же он молодо выглядит и изящно держится, несмотря на солидные лета и выпавшие передряги. — Мы давно следим за теми, кто мог бы принести в Вертдом Белую Напасть, но, по счастью, не принёс. А теперь и в самом Рутене, как слышно, она затихла, вернее — затаилась.

И с той же приятной миной объяснил, что был тесно знаком с некоей рутенкой и её отцом, которые готовы были умереть, лишь бы сохранить себя для Вертдома. Второго он исповедовал перед казнью, а первая… Лет пятнадцать назад имя её неплохо поминали в Сконде.

— Поминали или всё-таки помнили? — спросил юный король. Он уже привык, что некоторые вертцы пользуются его родным наречием весьма изощрённо.

— Эта почтенная дама жива и по всей видимости благоденствует, — немедля отозвался мессер Барбе. — Ваш батюшка отправил её в почётную ссылку на необитаемый остров, где она взращивает двух дочерей-погодков.

Разумеется, Юлиан тотчас и с великой охотой клюнул на романтику и приказал представить перед его очи хотя бы дочерей, если уж папа Кьярт пока не считает разумным и возможным…

— Иния Галина, может статься, и не захочет выносить наружу свою болезнь, — проговорил старший король. — Понимаешь, сын, это по виду может быть похоже на проказу вульгарис в затихшей форме. Её верных я был бы безусловно рад помиловать, они ведь все трое под моим приговором и ни под чем иным.

Юлиан отметил про себя, что значение слова «верный» в вертском языке многообразно: от сторонника до ближайшего родича и возлюбленного.

— Но захотят ли они сами разлучаться, покидать свой блаженный атолл и даже отдавать своих Олавирхо и Барбари, это имена тех девочек… — продолжал тем временем Кьярт. — Пусть наш мессир езуит возьмёт для почёта мой флагман и разыщет, как там и что. Ты не против, сын?

Разумеется, в Юльке взыграло любопытство — движущая сила прогресса. Он прекрасно видел, что им манипулируют, добиваясь выгодного всем решения, что эти игры вообще начались на древней большой Земле, но и в самом деле не имел возразить ровным счётом ничего. Пока.

И когда через некоторое время, под завязку наполненное заботами и мельтешнёй, мессер Барбе предъявил ему добычу — двух юниц, которых он с непередаваемой грациозностью держал за руки, исполняя перед королевским сиденьем тройной реверанс, — это стало счастливейшим мгновением в Юлькиной жизни.

Русского в этой чудной парочке оказалось, по правде говоря, маловато — невольно возникал вопрос, была ли эта почтенная Галина бинт Алексийа славянкой. Та брюнеточка, что по правую руку Барбе, отличалась крайней смуглотой, кудреватостью, пухлыми губками и чуть расплющенным носиком, огоньки, что играли в удлинённых глазах, казалось, могли поджечь аксамитовую драпировку на окне. Девица с левой стороны была картинно бледнокожа, волосы — гладкие, как полированный агат, глаза синие, будто вода в Марианской впадине, черты лица точёные. «Да она копия самого Барбе», — внезапно сообразил король. И понял, что если спросить мессера, тот не отопрётся — подтвердит своё плотское падение едва ли не с гордостью. У них тут интересное понимание греха: выкуплен — будто и не стало его.

— Олавирхо от семени Орихалхо, — представил Барбе. — Старшая. Барбара от плоти кузнеца Брана, иначе Брендана. Младшая. Обе дочери Гали Рутенки, Победительницы рутен.

Король поклялся, что найдёт-таки время распутать все эти заковыристые родословия — что там от крови, что от плоти и прочее. Своё участие в производстве младшей девицы мессер МакБран в самом деле не скрыл, накинул вуаль, однако вполне прозрачную взорам. Вот старшая — явная ба-инхсани: любопытно, язык Морского Народа ей ведом?

Фрейр-Юлиан отпустил всех троих с очень довольной миной, наказав:

— У меня вечером большой приём, без такой уж чинности. И без молодой королевы — Элинарчик слегка раскашлялся, боимся, как бы на грудь не перекинулось. Приводите своих протеже, мессер, пусть уж сразу в воду с головкой — скорее плавать научатся. Есть во что нарядить?

Наряды красавицам подобрали с прыткостью необыкновенной. У обеих одинаковые платья тяжёлого шёлка, прямые и строгие, вопреки нынешней оборочно-рюшечной моде, удивительного буро-красного оттенка, похожего на осень. И тяжёлые украшения из тусклого старинного серебра — диадемы, серьги, лежащие на плечах, широкие браслеты, наборные пояса. Юлька скосил глаза на бабку: точно, её любимый цвет, её любимый размер. Только что на ней самой венчик и ожерелье из бледного золота с чернью. И вот что самое интересное: всем трём воительницам, старой и молодым, наряд очень даже к лицу.

Приёмы во дворце проводились под негласным лозунгом «Любая кошка имеет право глядеть на короля», оттого по стилю всё больше смахивали на карнавал без масок. Попасть на них мог любой представитель союзных племён, прошедший мимо снисходительной стражи, оттого иной гляделся чистым викингом, иной — испанским грандом или грандессой, иной — безличным рутенским асасином в чёрной маске и с двумя саблями за спиной. Ну а кое-кто — богатой крестьянкой из-под Вробурга, в сарафане до щиколоток, камизе, сверху упёртой в уши своим туго расшитым воротом, снизу — метущей пол всеми кружевами, и жемчужной ленте, вышиной и рельефом напоминающей городскую стену.

Эти двое были наряжены одинаково и по предпредпоследней готийской моде, слегка напомнившей Юлиану фильм про французского монарха Луи Возлюбленного: камзол из тончайшей белой шерсти, отороченный по низу и бортам широкой полосой кованого кружева, такой же «золотной» шарф поперёк девичьей талии, раскинутые по плечам кудри, каштановые у одного и русые у другого (на папильотках, наверное, закручивали, решил Юлька. Из старых модных журналов), перстни поверх лайковых перчаток — и сапоги немногим толще самих перчаток. К такому явно полагались парадные шпаги толщиной со спицу и треуголки, но либо чужестранный король скверно понимал здешнюю историю моды, либо юнцы специально избегали знаков, которые можно прочесть как агрессию или неуважение по отношению к сюзерену.

— Кто эти симпатичные близняшки, Хельм, не знаешь? — вполголоса спросил он у Торригаля, который, согласно чину, стоял за правым плечом короля.

— Маркизы Арминаль де Шарменуаз и Сентемир де Октомбер. Нисколько не родичи — соседи и наилучшие друзья. Титулы и замки достались по прямой линии от дедов, погибших в давнем мятеже, и отцов, вскрывших вены после недавнего. И то, и другое реставрированное, между прочим: тут у нас было что-то вроде Великой Французской мутотени. Так что дворянство их не слишком достоверное: король Ортос, ваш прадед, раздавал земли и титулы, как горячие пирожки с требухой. По первому запросу.

— А его, как и моего деда Мора, уж не спросишь. Дедушка прикончил прадедушку на дуэли и сам голову потерял, — добавил король полушёпотом.

— Штудируете семейную историю, ваше величие?

— Да нет, больше интересуюсь современностью. Что там за цитадели — годные?

— Цитадель, пожалуй, одна, сдвоенная. Добрый старый камень, вросший в скалу: гранит, частью базальт. Нового лишь внутренняя побелка и часть крыши — черепица вместо свинца. Размер отнюдь не великанский. Хороши, чтобы отбиться от неприятеля или отсидеться внутри, но не перекрыть ключевую точку рельефа. Гарнизон мизерный, женского пола не завелось ни под каким видом, каковое обстоятельство ещё больше скрепило дружбу наследников. Доходы молодые хозяева получают в натуральном формате — оттого и не могут заказать себе актуального прикида. После предков донашивают.

— Хельмут, прошу тебя. Мне надо здешний руссише куриозо учить, а не рутенский жаргон тех лет, когда вы с Бьярни учредили в Москве или Питере общество с неограниченной ответственностью. Как это — «Дипломаты без берегов».

— Насчёт предков — нисколько не жаргон, а голимый факт, — буркнул Торригаль. — Вблизи видать, что ткань древняя, а кожа и того пуще. Просто качество замечательное. А пояса и вообще древний рутенский импорт. Слуцкие, так называемые «литые». Практически из чистого золота. Надо же — в самой Литве, то бишь Беларуси, от них только рожки да ножки, а здесь сохранены в целости.

На их перепалку никто не обратил внимания — должно быть, из вежливости. Только девочки, что, натурально, устроились по бокам Эстрельи, изображая три лепестка французской лилии или тройку борзых, быстрокрылых лошадей, согласно устремили свои очи в направлении королевского взгляда, а потом улыбнулись друг другу.

— И должен вас предупредить, — торопливо закончил Хельмут. — Дружба, по слухам, у них уж больно тесная.

— Ясен пень, — сурово буркнул Юлька.

И всё бы этак плавненько сошло на тормозах, думал Фрейр-Юлиан, если бы нежные красавчики погостили при дворе хоть денька два-три. А то показались, заинтриговали и в тот же вечер отбыли восвояси. Либо денег на гостиницу не нашлось, либо — кошка такая, кошка сякая, кошка вольна гулять сама по себе и никому не даёт отчёта. Но вот девочкам отчёт понадобился: хотим продолжить знакомство, вынь да положь.

— Сразу видно царственную повадку, — комментировала Ма Эстрелья. — Мой характер.

— Бабушка! — воскликнул юный король (смех, а не бабушка: сама статная, худощавая, на руках и ногах изрядные мускулы, тянет разве что на тётку). — Какие ж они родичи? Старшая девица только числится за братом папы Кьярта. А младшая от вашего приёмного сына, повторяю — приёмного.

— Когда твой батюшка рассматривал дело Галины, дочери Алексея, и присуждал ей коралловый остров в океане, — неторопливо пояснила Эстрелья, — он назвал её потомство своим с левой стороны. Того и следует держаться. А левая сторона, как известно, — ближе всего к сердцу.

— И что же теперь — любому капризу этих бастардок потакать?

— Не капризу, но верховому чутью, — Эстрелья подняла к небу костлявый палец с длинным карминовым ногтем, только что не послюнила на манер мореходов — прознать, откуда ветер дует.

— Девочки не отступятся, — удручённо объяснил мессер Барбе Дарвильи на собранном наспех квазисемейном совете. — Я уж не рад был, что выманил их у матери. Всей командой крутили как хотели: по вантам лазают и со снастями управляются получше любого моряка, морским жаргоном так сыплют, что у любого боцмана искры из глаз, взгляд как выстрел из двойного арбалета, манеры победительные. Когда ты не сомневаешься, что тебя будут слушать и слушаться, — так обыкновенно и выходит. А если с первого раза не получилось, так можно и улыбнуться, и прощения медовым голоском попросить.

— Манипуляторши, — подытожил король. — Ну и как я рационализирую вызов?

— Прямей прямого, — отозвалась королева-мать. — Сюзерен имеет право дать вассалу поручение или понудить к браку. Особенно когда такие порочащие слухи и связи…

— Какие слухи?

— Соберём, труда не составит, — Торригаль поднялся с места, зашагал по внешнему ряду могутных кресел, почти таких же с виду, как королевское. — Вон этот будущий орденской гранмесье факт придерживает за пазухой увесистую пачку компромата. У Супремы на всех имелись досье, даже на неродившихся младенцев.

Барбе удручённо кивнул.

«Все забываю спросить — у него имя двойное или «Дарвильи» — это фамилия? — подумал король. — Вообще-то слишком похоже на Барбе д`Орвильи, великого денди-гея. Как его, любопытно, родная мама называла, пока в утробе рос?»

А вслух произнёс:

— На ком женить-то кавалеров собираемся?

— Да на самих девчонках, — ответила Эстрелья.

— Так вот сразу? Да сколько им?

— Старшей семнадцатый, а младшей вот-вот шестнадцать стукнет.

— Так это же малолетки сущие.

— В бывшем твоём Рутене — малолетки. А здесь до того поспели, что изо всех пор соком брызжет. Помедлишь — как бы за простых строгалей выдавать не пришлось.

— Засиделись на своей кочке. Благодарение богам и пророкам, обучали их там плотно, — наконец раскрыла уста Библис. — И отчинять, и зачинать, и пронзать, и от таковых ударов беречься. Это в придачу ко всякому бумажному многомудрию. Стоило бы их — помимо рыжего шайтана Рауди и чёрной то ли девки, то ли парня Орихалхо — к дочерям Великой Матери направить, да куда уж там. Не Сконд у тебя, франзонская земля унылая.

«А ничего себе старушка, бодрая. Только что в ином духе, чем Ма Эстре. Как это получилось, что бабка отца его же матери на год младше?» — подумал Юлька. И наспех подсчитал, что обе старших дамы хорошо уже влезли в девятый десяток.

— Погодите, уважаемые, — сказал вслух, — зачем так радикально? Ведь в Верте и обручение принято. Испытательный срок перед консуммацией, который может тянуться годы и годы. А уж если положить на всё дело телесную печать — так до самой смерти не разведёшься.

— При известном старании всё возможно, — с жёстким юмором ответила Стелламарис. Вот прекрасной супруги своего конюшего Юлька боялся более всех прочих советниц: рыжие кудри — медная стружка, губы что кровоточащий шрам, лицо без единой морщинки и кровинки, характер ведьмы-вековухи, осанка и вообще бестрепетная. Нетрудно догадаться, какого характера развод она имеет в виду.

— И вообще что тот солдат, что этот, — процитировал Брехта её продвинутый муж. — Уж если окручивать обеих девок сразу, так хоть за добрых приятелей. Да не за владетельных и чванных, но тех, кого можно завязать на приданом. А медлить, пока в них сердечко затрепещет, — так ведь и не дождёшься ничего помимо суеглупости!

— Как-то вы неуютно на любовь смотрите, — вздохнул Юлиан. — И на сердечное согласие.

— Уважительно мы смотрим. Но если пускать брачные дела на самотёк, — поставила точку в разговоре Ма Эстре, — всё вертдомское тканьё с его продольными, поперечными и круговыми, как у паука, связями бы распустилось. А то и вообще не создалось.

Поднялась и с надлежащей торжественностью удалилась.

«Вот на такой зыбком основании и строим», — сокрушённо подумал Юлиан, перед которым события брачного совета промелькнули подобием малого клейма на иконе, коей была его обычная вертдомская жизнь.

А дверничий уже объявлял:

— Их светлости Арминаль де Шарменуаз и Сентемир де Октомбер, владельцы маркизатов Шарменуаз и Октомбер, по королевской воле и приказанию!

Юлиан вмиг выпрямился на сиденье, изо всех сил пытаясь на коснуться спиной мягкого.

Молодые люди вошли и склонились перед троном, размахивая перьями на шляпах — не широкополых, с непропорционально высокой тульей. Езуиты невольно извели моду, что им подражала. Клинки тоже на сей раз присутствовали — оттопыривая полу кафтана скромных серых тонов, у Арминаля чуть темнее, у Сентемира посветлее, в тон волосам. Прямо с дороги взяты, решил Юлька, отдавая поклоны и здороваясь по заученным лекалам. Хорошо, если выю и за ушами помыть им разрешили.

— Милорды маркизы, вам сообщили, что у меня к вам за дело? — спросил, наконец, Юлиан.

— Гонцы и порученцы не сочли такое возможным, — ответил Арминаль. Голос у него оказался мягкий и чуть выше по тону, чем ожидалось: не баритон, скорее драматический тенор или вообще альт.

— Должно быть, они вообще были не осведомлены, — подхватил Сентемир. Вот у него распев был виолончельный.

— Тогда слушайте. Поелику (и поколику, и понеже, мысленно сплюнул в сторону Юлька) ваши обстоятельства не позволяют вам обоим держать королевский фьёф как подобает вашему происхождению, было решено приискать вам достойных невест — прекрасных обликом, благородных и обладающих завидным приданым.

Друзья недоуменно переглянулись:

— Но, ваше величие, мы не собираемся жениться, — возразил Арминаль.

— Добро бы собирались, — тяжко вздохнул Юлиан. — Тогда бы ограничилось выдачей некоей материальной помощи… тьфу, королевского подарка на обручение и свадьбу. Но теперь, когда вы сами признались, что свободны…

— Мы не свободны, — Сентемир с вызовом глянул королю в глаза. — Ещё в детстве мы поклялись над могилами наших матерей, что будем друг для друга превыше всего — в богатстве и бедности, радости и горе.

— И в честь клятвы опустили в лоно земли зелёную палочку с чертами и резами, — подхватил Арминаль. — Чтобы та пара, коя выроет её после нас и разгадает тайнопись, всегда любила друг друга, никогда не ссорилась и жила, пока не насытится этим миром. А потом передала тайну другим влюблённым — и так до скончания века.

«Ну конечно, и тут своя сказочка о муравейном братстве всеобщего счастья», — подумал король.

— Эта клятва ведь не означает одиночества, — проговорил Юлька с непонятной для себя иронией. — Для многих жена — не друг, а своего рода удобство.

— Ваше величие, подобное мы считаем недостойным, — владелец замка Октомбер явно выступал в этом союзе за старшего. — Постель должна венчать телесный союз и сердечную приязнь.

«А ведь красно говорит, ой, красно, — подумал молодой король. — И хитроумно. Венчать в смысле «ложиться поверх» или «совокуплять между собой»? Или парень нарочито допустил двусмысленность?»

— По слухам, между вами обоими такое уже произошло либо произойдёт вскорости, — проговорил без обиняков. — Посему или вы принимаете дары из моих царственных рук, или…

— Что «или»? — гневно спросил Сентемир.

— Вышлю за пределы жилого Верта, на острова. Слава богам и пророкам, по одному доносу мы не сжигаем. Замки разберу по камешку — они ведь сухим методом сложены, как изгороди между крестьянскими полями.

— Или крепости древних инков, — совсем уж неучтиво вставил Арминаль, демонстрируя диковинную начитанность.

— Молчите. Справлюсь как ни на то с работой. Ломать — не строить. Морян призову в помощь — силы и умения им не занимать. А без своих больших домов вы и вообще получитесь бесфамильные сервы.

— У вас, ваше величие, всего-навсего один донос? — Арминаль выделил два последних слова интонацией.

«Наглец. Тем мне и нравится».

И вслух:

— Дознание с пристрастием мой батюшка отменил, но мне, уж поверьте, ничего не стоит вернуть сию практику обратно — in occasio, как вроде говорят попы. Специалисты Вольного Дома не растеряли ни навыков, ни специфического инструментария. Только донос и без того еле поместился в изрядную папку. Со стальными застёжками, чтоб поперёк шва не лопнула.

— Мало будет нашим жёнам от нас радости. Скорее всего, мы не сумеем родить им потомство, — примирительно сказал Арминаль.

— Как то есть? Я и то сумел родить, а вам-то уж подавно… — Юлька почувствовал, что явно проговаривается, и внезапно оборвал себя. Мальчишки ведь и вообще по-библейски путают сами роды и зачатие.

— Так кого нам приготовила судьба в лице вашего юного величия? — Сентемир тоже явно шёл на попятный.

— Своих родственниц, прелестных и учёных Олавирхо и Барбару из лона самой Галины Рутенки. Прикиньте как следует — немалую честь вам делаю. Даю на размышление… ну, скажем, неделю. Обручаться — не блох ловить и не кур воровать, тут торопиться грешно. И отъезжать от своего королевского дворца не велю: покой вам уже готовят.

Отправив восвояси, для отдыха пошелестел документами, поставил подпись и печать на самых понятных и срочных. Позвонил:

— Торкель, гони сюда девчонок. Они скорей всего в библиотеке один безразмерный фолиант на двоих ворочают. Тот, где анатомия морянских полов во всех деталях расписана.

Когда Олли и Барба возникли на пороге, счастливо запыхавшиеся (наверное, крупных размеров была та книженция), с ходу огорошил:

— Готовьтесь, девы, сговорил я вас за ваших желанных. Красивые молодые люди, замки, владения — всё как положено. Огромный простор для труда и фантазии.

Те, как по команде, повернули головки друг к другу и затем к Ольке:

— Ты что, дядюшка, угадал?

— Наверное, а то худо мне сейчас придётся.

— Армин и Сента. Так они друг друга называли, когда обнимались в потайном зазеркалье.

— А вы, так я думаю, как раз в то зеркало гляделись. Свет мой зеркальце и далее по тексту.

— «…скажи и всю правду покажи. Кто на свете нам милее, и румяней, и белее», ага? — рассмеялась Олли.

— И это очень нас обеих забавляет, — солидно заметила Барба. — В жизни так мало радостей, на самом деле! Только ты, дядюшка, уж выдай нам обеим по полной потребности. Не сразу — мы ещё не видели, что там надо поднимать из праха, а что и так обойдётся.

— Вы, я вижу, понимаете, в какую историю влипли, — облегчённо вздохнул король. — А то сомнения кое-какие возникли. Ну, быть по тому!

— Только не шибко радуйтесь: сразу вас под венец не поставим, — добавил он. — Мы тут с вашим любимым Барбе посоветовались. Обмен кольцами сделаем на уровне царской свадьбы, это само по себе путы да узы, а вот утверждать телесно пока не будем. Успеется — когда и если деток понесёте.

Девицы хором фыркнули:

— От кого — от кота или от вольного духа? Чудишь, дяденька.

— Я вам оставляю лазейку, насмешницы, — по-доброму усмехнулся Олька. — Брак — он в этих краях навечно, аж до гроба, а обручение и расторгнуть не залежится. При моих-то королевских возможностях.

Как в насмешку, ложе в комнате оказалось лишь одно — многоспальное, под атласным балдахином, сведенным на потолке в пышную розетку. Совершенно такое, на каких друзья располагались, кочуя из одного своего замка в другой и обратно: разве что не такое ветхое.

— Не понимаю, о чём там думать, — Армин запрокинулся на спину на самой середине. — Взяли за жабры, словно карпа, — и нате вам. Ты хоть видел этих дев на выданье?

— И ты тоже разглядывал, — кивнул Сентемир, прилаживаясь к краю шикарного одра. — Эти, что из правящей палаческой триады. По бокам старшей королевы. Смуглянка и белянка в серебре и пурпуре, в крутых кудрях и мягких локонах.

— Эк его! Стихи бы тебе писать, Сент. Скажи лучше, какую бы ты себе выбрал?

— Да какую тебе не жалко. Одна другой стоит. В черномазенькой явно морская кровь набуянила, а бледноличка — тихий омут, где, по присказке, нечистая сила водится.

— Вот незадача-то, — вздохнул Армин и притянул к себе друга. — Надо было нам сразу на Восток подаваться. В Скондии ты до тех пор не виновен в содомии, пока четверо независимых свидетелей не увидят её так же ясно, как макание кисти в тушечницу. Подумаешь, досужие сплетни! Из них настоящего дела не сошьёшь.

— Угу. А замки на кого бы оставили? — риторически спросил практичный Сента. — Прикипели к сердцу. И ведь рухлядь рухлядью, побелка отваливается кусками, во все щели ветер дует, даром что кладка знаменитая. Боевые ходы насквозь протекают, в погребах из припаса — одна зелёная плесень. Мыши и то селиться побрезговали, о тараканах и людях уж не говорю.

— Оружейная у меня хороша, только что искусных рук требует, — заметил Армин.

— Вот и бери строптивую ба-нэсхин: глядишь, умается железо ворочать, так и помягчеет характером.

— Как-то уж очень прытко на континенте исполняются желания, — философски заметила Барба, усаживаясь в кресло. — Но, по-моему, вот так и должна приходить истинная любовь — в единый миг, без зова, воровски.

— Но изысканно, — ответила Олли. — И как его? Романтично, вот:

Что смуглый шёлк струятся между пальцев

Твоя улыбка, кожа и дыханье:

…Натягивать и вышивать на пяльцах

Причудливые руны мирозданья.

Волос твоих темнейших изобилье

Раскинулось по стану гобеленом:

…Основой натянуть для древней пыли

Утка, что свита в вервие для плена.

Так арфою изогнут ты упруго,

Что харфами звенят лады и струны,

На нотный стан ложатся друг за другом

Знаменья, начертанья, солнца, луны.

И ткётся век узорным покрывалом

Из времени, в котором нас лишь двое.

… Понуждены Уробороса жалом

Родить Единое, пребыть в Покое.

— Приятные строки. Это, похоже, снова твой потайной родитель наваял, — спросила сестра. — А почему харф? С потолка, ради благозвучия или что-то значит?

— Это у арабов, они похожи на скондцев. Или наоборот, скондцы похожи на арабов, потому что нас всех изобрёл Филипп по земному образу и подобию. Харф — буква-слог, какими записывают Коран, стихи и мелодии. Их суфии верят, что мелодия и слова любви заново пересотворяют Вселенную.

— Понятно, — кивнула Барба. — Слушай, мы уж до ручки дошли, а всё никак не разберёмся: нам что, охота пара на паре венчаться?

— А чего? Было бы здорово.

— Тут не Сконд, однако. Да этакий номер и там бы не прошёл. Чтобы нам не ссориться: ты кого предпочитаешь, Олли, — тёмного или светленького?

— Для контраста бы светлый подошёл. Но у тёмного — как его, Арминель? Арманталь?

— Арминаль.

— У Армина волос гладкий, что вода в спокойной реке. Рядом с моими кучерявками тоже неплохо смотрится. А ты с осенним юношей такую пару составишь — прямо умереть можно со счастья. Ночь и день.

— Значит, при случае так и объявим старичкам и старушкам?

— Так и объявим.

Разделавшись с делами, король торопливо проследовал в женину спальню.

— Как Эли? Как вообще мальчики?

— Да уже получше. Сначала оба вовсю озоровали — это при таком жаре и такой жаре, как на улице, нормально. А потом разморило, спят вон в одних рубашонках.

На этих словах Фрейя указала на раскрытую постель, где, эапутавшись в тонких льняных простынях, в обнимку сопели оба сводных брата: потные лбы с прилипшими прядками, стиснутые кулачки. Армант, самый боевой из двоих, зажал в своём золотистый локон с головы Эли, который как бы в отместку выставил локоть, упёрся Арманту в грудь.

— Как бы Арми от брата вирусов не нахватался.

— Ничего, и так и этак мимо не пронесёт. Лекарь говорит, что лишнюю закалку получит. Оба во сне горячекй переболеют и встанут здоровенькими.

«Вот что значит вердомское воспитание, — подумал Юлиан. — Земная кровь — а как они все, фаталистка. Я же сколько ни живу здесь — всё не могу Москву-матушку с её утробными страхами изжить».

Впрочем, если признаться, за «перекрёстных» детишек он боится не только по причине заразы: опасения коренятся куда глубже. Эли, который получился от рутенки и вертдомского принца, белокур и зеленоглаз, спокоен и покладист от природы: его легко здесь примут и уже принимают. А вот Арми, черноволосый и синеокий, тот самый Арми, насчёт которого Юлька едва не проговорился… потому что, вопреки всем очевидностям, сам Юлька ему мать, а не отец, отец же гуляет в прибрежных водах с тем самым бывшим наследником… Армант весел до прямого буйства, искренен до безумия, и это сейчас, когда и говорить-то путём не научился. Только братец с ним и умеет совладать — без слов, одним прикосновением.

— «По злату чернь, сапфир и изумруд», — шепчет про себя Юлиан строку не написанного никем стиха. И тотчас же соображает, что видит перед собой: копии. Уменьшенные и более яркие копии обречённых обручников. Даже в одном из имен созвучные той паре.

— Судьба, что ли, злодейка себя являет, — бормочет король и тут же отворачивается: как бы не сглазить малышей.

Ритуал был, к облегчению всех четверых, не таким уж помпезным. Минус венцы с бриллиантами, орган кафедрального ромалинского костёла, кардинал-епископ в алтаре; плюс малый королевский чин обряда, старинная челеста с божественно хрупким звуком в качестве музыкального сопровождения и до блеска отмытый старичок-ассизец, освятивший кольца и бережно опустивший их на четыре указательных пальца: два мужских и два девичьих. Барбару и Олавирхо обрядили в платья, похожие на те, в каком их матушка шла на эшафот — простите, в круг чистого песка. Эти наряды словно бы и не шили, а выгнули из плотного гибкого шёлка скондской работы — кремовато-бежевые, самого простого покроя, даже без опояски, но с длинным текучим шлейфом. Под стать были и колечки, явно не из худых жениховских сундуков: бледного золота с карим морянским жемчугом. Сами женихи обручались золотом червонным, с агатовой печаткой-инталье: у Арминеля — растопыренная во все стороны сосновая шишка, у Сентемира — лист платана. Родовые гербы, однако. Камзолы, штаны и туфли им негласно подбирал сам великий модник Барбе — от иных обязанностей езуит учтиво самоустранился. Так что на фоне невест оба смотрелись вполне скромно, хотя совсем неплохо на взгляд знатока. Во время процесса король Юлиан то и дело сверялся с записью — наверное, боялся, что перепутают и в конечном счёте окрутят не тех. Спасибо, что пока начерно.

Наконец, дело было завершено, и их выпустили из небольшого изящного храма на свежий летний воздух окольцованными, точно перелётных птиц.

Причём некоторое время они так и шли через весёлое скопище народа, повинуясь рефлексу, — Олавирхо под руку с Армином, Барбари — с Сентой. Но объёмистую карету, запряжённую парой гнедых вестфольдских тяжеловозов, подвели к самому порталу, и когда понадобилось в неё садиться, Армин высвободил локоть из нежных невестиных тисков и подтолкнул её вперёд:

— Располагайтесь с сестрой как вам удобнее, а мы сядем к вам лицом.

— Интересно, где бы они оказались, если бы ты влезла к кучеру на облучок, а я взяла у него из рук вожжи, — шепнула Олли. — Лицом к конскому хвосту?

— Не дури. Вон какие за нами самими хвосты по мостовой волочатся, — одёрнула сестра. — В карете хоть переодеться можно будет.

— При мужчинах? Это ты сама не дури.

Разговор и шлейфы тем временем переместились внутрь кузова. Дамы, натурально, сели лицом к направлению движения и укутали колени шёлком — иначе между коробок не втиснешься, приданое, блин! Кавалеры с несколько меньшими затруднениями втиснулись задом к конечной цели путешествия и упряжным лошадям.

— А говорят, что в Рутении бывают свадебная поездка и медовый месяц, — вздохнула Олли. — Вот у мамы Галины и здесь, в Верте, такая получилась.

— Вместе с мамой Орри, — подтвердила младшая сестрица. — Они ещё поначалу друг друга дичились и дулись, как мышь на крупу. Оль, а как это мышь дуется? Ей не нравится овсянка или что?

— Щёки, наверное, сразу набивает, — пояснила Барба. — Словно хомячок Хома из рутенской сказки. Или даже два хомяка. Весь мир не больше, чем их нора.

— Нам не с руки вас обеих развлекать, — ответил Армин, не выдержав. — Вы вместе с багажом предназначены для того, чтобы привести в порядок вручённую нам покойным королём крепость.

— Там что — только одна? — недоумённо проговорила Олавирхо. — Говорилось же о двух разных.

Сента открыл было рот, чтобы пояснить, но учёная Барба сказала:

— Это замков два, по числу маркизатов. А крепость и в самом деле одна. Шарменуаз-а-Октомбер.

— Кроме замков, ещё и это? Роскошно… — протянула старшая.

— Не очень. Суп из курицы не всегда имеет в виду целую курицу, — ответила младшая. — Обыкновенно — кости и немного потрошков.

— Вы обе ошибаетесь, — жестковато объяснил Сентемир. — В иной земле есть город Будапешт из двух частей — старая Буда и новый Пешт. Вот примерно так и мы, только замки наши, как и мы, — ровесники.

Через город Ромалин проехали: невесты — вертя головками во все стороны, женихи — безуспешно пытаясь не смотреть ни на что, включая самих своих суженых.

Ромалин — поистине город чудес, и дочери Галины пролистали его сначала с переда на зад, как их матушка, а затем с зада на перёд, повторяя столицу, как хорошо заученный урок.

Площадь Храмов Истины — великанские пирамиды, застывшие фонтаны и гейзеры из камня, с ног до головы покрытые резьбой, библиотеки, хранилища древностей и королевские сокровищницы, храмы всех религий, примирившихся, как им казалось, при одном виде окружающего великолепия — удивляли островных дикарок, но не более монументальных криптомерий и секвой, явно превосходящих островные кедры. Крепостная стена, что окольцовывала весь Ромалин, удивляла их на равных с уютными домиками посреди безвременных и непогодных садов: сказывалась домашняя привычка к избам и шалашам, подсмеивался над ними Юлька. Пахучие трущобы и узкие лабиринты улочек, в которых обитало — вернее, которые держало за собой простонародье, исправно запутывали. И хотя это было их главной целью — на взгляд девушек, приманку для неприятеля можно было держать в куда большей чистоте и порядке. А рукотворные кедры или кипарисы, которые обеим представили под странным именем «небоскрёб», скорее удивили и чуточку обескуражили, чем привели в восторг.

— Больше всего поразительно, как всё держатся на такой пустяковине, как столб из закалённой стали, — резонно заметила учёная Барбара. — Их ведь собирают, как ребёнок — пирамидку.

— И голые какие-то. Нагая красота железобетонной цивилизации в духе Корбюзье и Гауди, — Олавирхо процитировала рутенский учебник по архитектуре, который специально ради них выменяли на что-то золотое или парчовое, и фыркнула.

— Специально ведь перевираешь, чтоб самой было смешнее, — сестра укоризненно нахмурилась. — Никакого Гауди тут не ночевало — разве что исконно вертские башни похожи на Барселону. Да, а что наши спутники всё отмалчиваются?

— Мы в таких учёных материях невежды, — ответил «осенний маркиз» на самых бархатных своих интонациях, — причём поразительные: ни с мэсом Корбюзье, ни с мэсом Гауди Барселоной знакомств не водили и за пределы наших владений выезжали лишь дважды.

«Врёт, — подумали одновременно обе сестры. — Не тот они народ, чтобы допрежь всего по игрищам не таскаться, хотя бы и королевским».

И снова со значением переглянулись.

На подъезде к городским воротам их четверых высадили, чтобы загрузить остальное — тюки и коробки, по внешнему виду никак не похожие на вместилище чего-либо драгоценного, — припрягли к карете дополнительную пару першерончиков, познакомили путников с капитаном небольшого вооружённого отряда, который должен был охранять их в пути, и с небольшим, чистеньким отхожим местом, где было можно переодеться вдали от мужских глаз.

— Барб, а ведь забавно было бы столкнуться с разбойниками, — говорила Олли, с кряхтеньем вылезая из платья и насовывая на себя привычные шаровары и тунику.

— Где я тебе их возьму? — отвечала сестра. — Любое ремесло отмирает, если не приносит осязаемой выгоды.

— Как скучно, — поморщилась Олли. — Меркантилизм напрочь вытеснил романтику.

— Все люди, все человеки, — кивнула Барб. Она уже успела и штаны натянуть, и коралловые бусы нацепить под рубаху. — Прибыль гадательная — один розыск сколько будет стоить, — а убыль пребывает в границах от левой руки до правой… тьфу, до головы. Закон ужесточили, вместо ног сразу то, что наверху, отсекают. Впрочем, под местным наркозом, в отличие от конечностей.

— Как это?

— Наливают ковшик выдержанного вина из подвалов дедушки Акселя. Или кто он нам был по свойству?

— А разве он…

— Разумеется. Давай посчитаем колена с заду наперёд. Приемный папочка Великой Ма Эстре. Условный дед короля-монаха, а, значит, и нашего папы-по-судебному-решению Рауди. Побочный прадед, вот. Довольно хрупкая цепь родственных связей, но даёт при оказии право на двойную порцию вестфольдского эшафотного.

— Ты это к чему? — с подозрением спросила Олли.

— Да показалось, тебе не терпится податься на большую дорогу, караванщиков потрошить.

— Уж лучше потренироваться на собственном муже, — ответила старшая.

— Лучше? В смысле безопаснее или наоборот — веселее?

Ответа она не получила, потому что Олавирхо с показным возмущением фыркнула, кони стали ей вторить на четыре голоса, а в дверь сортира деликатно постучали рукоятью кучерского хлыста.

И экипаж тронулся дальше…

Путь их вначале пролегал как бы навстречу давней материнской авантюре — из столицы по приморским холмистым равнинам, оставляя в стороне Вестфольд. Постоялые дворы и харчевни в этих местах заслуживали куда лучшего названия, чем было им дано, каменные плиты были уложены стык в стык, сменивший их гравий — отлично утрамбован. Но постепенно дорога сужалась, гонцы одвуконь, на резвых скондских меринах, и в седле грозно рычащих сайклов попадались изредка и в конце концов исчезли насовсем Трактиры испарились тоже: путники останавливались в селениях на две-три лачуги, прилепленных к каменистому уступу. Впрочем, лачуги были чистые и без паразитов — здешние клопы мёрзнуть в соломе явно не желали.

После одной из таких ночёвок девицы смеха ради уселись напротив одна другой, колено к колену — посмотреть, как поступят их наречённые. Однако близкого соседства не выторговали: юноши просто повторили ход, а к тому же загромоздили межеумочное пространство вещами — получилась как бы невысокая перегородка. И вовсю пытались не глядеть в сторону противоположного пола.

Гладкое сменилось тряским, влажная весна — сухим, как кремень, летом, а за скалистыми холмами как-то незаметно возвысились горы. Рыдван раскачивало на осях, девушки цеплялись за потолок и стены, юноши тихо ругались сквозь зубы, чайная посуда и ночные вазы то и дело норовили расплескать содержимое.

— Верхом было бы приятнее, — однажды сказала Олли. — Правда, Барб?

— Вы умеете, сэния? — неожиданно для неё вмешался Армин.

— Ну как тебе сказать, — объяснила она. — На этих слонопотамах да в дамском седле — вряд ли у нас что-то путное получится. Но на Чумном Острове, бывало, мулагров подсёдлывали, а это куда как похлеще. Ещё у мамы чистокровный жеребец был, ему нарочно родовитых подруг с континента выписывали. Но дети шли не под седло, а для торговли.

— Хороши были, наверное, жеребчики и кобылки, — заинтересованно спросил Сента. — Я бы не продавал, пожалуй. Ваша семья были зажиточна, разве не так?

— Золото-серебро у нас водилось, и верно, — объяснила рассудительная Барб. — Одним рейсом увозили раритеты и всякие домашние поделки, рукописи там, самоцветное низанье, другим привозили монету. Но зачем корабли пустяками грузить? Торговать не с кем, одно семейство всю округу держит. Нам были нужны вещи.

— Ну а себе оставить?

— Оставляли, конечно, — кивнула Олли. — Старине Сардеру уже под два десятка, карьером не пустишь. Молодая смена требуется. Для радости — но и для красы тоже. И ради пользы. Пустишь такого на корде вокруг посадок — вся вредная мелкота, полёвки там, землеройки — из-под копыт прямо шарахается!

— Как цепную собаку, что ли? — рассмеялся Армин.

— Пса или волка не дело привязывать, — авторитетно объяснила Барбара. — Сердитей становятся, а оборонять могут куда меньшую площадь.

— Волки? Это как же?

— Если кормить волчьего щенка грудью или хотя бы к своей груди соску с молоком прикладывать. Мама Орри говорит — старый готийский обычай.

Юнцы только головами качали…

Это был интересный момент для всех четверых путешественников. Но дальше снова началась рутина: в дороге для любого день идёт за два, а юных дворянчиков, тем более, уже третий раз тягали оттуда-сюда и обратно.

Но вот, наконец, ближе к полудню передовой охранник — он был из местных — свернул назад и сказал, наклонясь к окошку:

— В виду кастель Шарменуаз-а-Октомбер, милорды и высокие сэнии.

— Как Игрица, разлилась от дождей? — спросил Армин.

— Не буйствует, мэсы маркизы. Но сам я не переправлялся.

Через некоторое время карета свернула к берегу речки, бултыхнулась с обрыва и покатилась по береговой гальке, разбрызгивая её в стороны, а потом решительно влезла в мокрое и бурное по ступицу.

Волны, вызванные движением, крепко поддавали в кузов, иная заплёскивала внутрь, но сёстры молчаливо постановили между собой не визжать.

Наконец, кони выкарабкались на другой берег, чуть более пологий. Здесь начиналась тропа — явно не езженная, а хоженая, однако довольно торная. Вся она умещалась между колёс: всадники перестроились цепью и рысили позади.

Смысл последнего прояснился, когда через некое время пассажиров учтиво попросили вылезти наружу и вместе со всеми подставить плечо под дверцы и колёса: тропа резко пошла ввысь.

— Эх, дубина моя, ухнем… — фальшиво пропела Олавирхо. — Штанцы жалко — удобные, а стираются плоховато.

Уперлась спиной в кузов и попятилась. Кони послушно потянули лямку. Экипаж тронулся, у Армина конкретно отвалилась челюсть.

— Долго ещё работать? — с задышкой проговорила его невеста. — Пока кураж не ушёл, я могу, но через пол-фарсаха явно сдохну.

— А ну перестань, — сказала её сестра. — Отойди, кому говорю. Простонародья и так много, а тебе вдруг да в самом деле рожать придётся.

И Армину:

— Ты что ли, не знал, маркиз, кого берёшь? Олли не просто полукровка ба-инхсани, а помесь из самых драгоценных.

Девушка невольно повторила слова, какие говорились мамой Орри о папе Рауди и предназначались маме Галине.

А чуть позже все разговоры стали неактуальными, потому что все — и люди, и лошади — встали и разом глянули вверх.

Они находились у подножия огромного утёса, похожего на монумент. Река, в среднем течении буйная, резала скалу пополам и с гулом ударялась в гранитные берега ущелья. Наверху высилась цитадель — две одинаковых восьмигранных башни из того же серого камня, что и скалы. Обе части крепости соединялись мостом-перемычкой, в полутьме похожим на яркую белую нить.

— Оль, красота какая. Цельнокаменная. Видишь? — прошептала Барбара.

— Вижу. А что именно — о том как-нибудь погодя доложусь, — так же тихо ответила сестра.

— Прекрасные сэнии! Мы находимся у подножия замка Шарменуаз, — проговорил Армин учительским тоном. — Он куда более сохранен, чем замок Октомбер. Вверх, как вы видите, ведёт удобная лестница с перилами, вырубленная в боку горы. Это путь для господ. Лошадей и экипаж слуги заведут вниз, в конюшню, и уже оттуда перенесут вещи наверх. Сэниям не стоит беспокоиться — наряды, посуда и кушанья на первое время вам приготовлены.

Указал вверх — и все четверо начали карабкаться по гранитным ступеням, посередине выгнутым и источенным сотнями ног: Армин — вперёдмотрящим, девицы — следом за ним и Сентемир — замыкающим шествие.

Окованная железными лентами дубовая дверь в полтора человеческих роста была гостеприимно распахнута. Крытая галерея вела ко второй двери, решётчатой и довольно ржавой. За ними обеими гостей уже поджидали гостеприимные сквозняки.

— Ух ты, какой воздух свежий! — сказала Олли, подрагивая плечами, как цыганка. — Прямо как на воле. А прислуга здесь имеется?

— Кастеллан готовит для нас второй замок — мой, — объяснил Сентемир. — Мы решили пока жить там, чтобы не создавать дамам неудобства своим присутствием. Друг к другу вполне можно ходить по мосту.

Выдали совместный церемонный поклон и удалились.

Некоторое время девушки, оставшись наедине в восьмигранной комнате со сводчатым, затканным паутиной потолком и прахом гобеленов на стенах, изучали боковые двери, особенно ту, за которой без следа исчезли женихи. Было их ровно восемь, как и следовало ожидать, но открывались явно не все.

— Оль, тут и в самом деле нет лишних ушей, — наконец сказала Барба. — Я бы учуяла. Помнишь, па Барбе на корабле говорил, что у меня нюх как у эльфа или него самого — собачий?

— Ну конечно, нет — отмёрзли бы сразу, — ответила сестра, потирая свои собственные. — Лишние или не лишние — всё равно. И потайных ходов тоже нет? Тех, какие камнеточцы сверлят?

— Не думаю. Монолит очень твёрдый, кремнем пахнет. Сухая кладка. Ма Гали ведь чертила нам примерные схемы Замка-на-Скале. Скондских братцев-синоби, понимаешь? Ну, где она до твоего рождения училась. Там нарочно внутри стены кирпичные — для патерн.

— Отлично, Барба. То есть тут и на стены потихоньку не поднимешься и в тылы врага не зайдёшь?

— Почему же. Ты разве не поняла, что каждая башня двойная и там внутри чего только не может быть? Между внешней стеной и основным корпусом где-то четыре мужских шага — и тайный отряд проведёшь, и отличная ловушка для незваных пришельцев. Но акустика там, пожалуй, скверная — звук уходит наружу. Вот. А теперь говори, что снаружи увидела.

— Да никакой это не секрет, — ответила Олавирхо. — Мост нависает над боевыми ходами или чем там ещё, ведёт из донжона в другой донжон и узкий, двум обыкновенным людям не разминуться. Перила ниже, чем на внешней лестнице.

— А на ней спасибо если до пояса, — кивнула Барба.

— И насчёт сохранности — не скажу. Кавалеры что — полагают, мы к ним на пузе приползём?

— Или вообще не явимся нарушить их уединение. Единение.

— Ладно, это задача номер два. Стратегическая. А перед нами — тактическая: проверить насчёт гигиены и комфорта, — решительно сказала Олли. — И, пожалуй, носильных тряпок.

Интерьер их более или менее удовлетворил: никаких необъятных зал и пыльных коридоров — крошечные (или таковыми кажущиеся) клетушки, вытянутые кверху. Вопреки опасениям неоштукатуренные, лишь кое-где по отполированным глыбам — мазки смутной белизны. Спальня: двойная кровать с опускным пологом, чтобы в холода согреваться своим теплом, с медвежьим покрывалом и даже кое-какими пледами и простынками. Столовая над с погребом, в такое время, как сейчас, вроде бы и не нужным. («Лето в этих местах вообще-то гостит? — ворчала Олавирхо. — Или постояло чуточку и дальше пошло?» «Так камень же кругом, — ответствовала младшенькая. — Могильный».) В столовой — буфет с надбитым фарфором, двумя-тремя разнокалиберными серебряными пиалами и вязанкой ножей и вилок, небольшой круглый стол на одной ноге (три других ампутированы) и четыре табурета разной вышины и сложения: да одном питаться, на двух сидеть, в недрах четвёртого (четыре стойки, между которыми закреплены полки) — там держать скудную снедь.

В данный момент там находилось полкаравая чёрного хлеба, предусмотрительно нарубленного острым тесаком на тонкие ломти, скляница домашнего вина и головка плесневелого овечьего сыра на треснутом глиняном блюде.

— Барб, а мы уже хотим есть или пока нет? — подумала вслух Олли, созерцая картину.

— Нет. Захотим — спустимся вниз. Вообще-то сыр похож на благородный камамбер и явно местного приготовления. Кажется, я видела в долине пастуха с герлыгой, пока ты изображала из себя бурлака навыворот.

Гардероб, занимающий отдельную каморку, удовлетворил девиц куда больше — дамские наряды, пребывающие в строгом заточении за дверцами полированных шкапов из морёного дуба, напомнили им мама-Галины драгоценные раритеты, только были слегка трачены молью и посеклись по швам.

— Как по-твоему, стоит осквернить своим немытым телом одежды предков? — спросила Барба у своей старшей.

— Если не будет другого выбора. В нашем пеньковом полотне, признаться, холодновато, — ответила Олли. — И кое-какой иной морозец по коже пробегает. Здесь привидения водятся, не знаешь? В порядочном замке должны быть тени предков, стоны, зубовный скрежет, лязг цепей, скелеты в шкафу и тому подобные развлечения.

Но тут они одновременно обнаружили за четвёртой дверью ванную, оборудованную не хуже, чем во дворце. Круглый бассейн никак не менее знаменитого иудейского «медного моря», с двумя кранами и эмалевой облицовкой, наполнялся холодной водой из колодца, расположенного где-то на уровне скалы-основания, и горячей — из подземного озера глубоко внизу. Девушек учили распознавать такое по звуку работающих насосов.

— Фортификация, — глубокомысленно произнесла Олли. — Во время осады пить одно и лить на головы противнику другое.

— А помои куда? — спросила младшая. — Тоже на него, прямо из окошка? Не вижу камня-поглотителя.

Поискав, обнаружили в полу лючок с натянутой в глубине частой решёткой. Поискав ещё — кусок недурного мыла и морскую губку размером с детскую голову. Полотенец явно не полагалось, но было решено, что оботрутся своим старым тряпьём. Или так обсохнут.

Потом они быстренько сбегали за одеждой, выбрав себе по тугой сорочке, обтягивающей формы, и суконному платью из тех, что кроем попроще и без дырок от моли: для старшей винноцветного, для младшей — цвета пуганой блохи. В просторечии — бледно-янтарного и рубинового. С туфлями было куда хуже: от времени все они ссохлись и были куда меньше, чем надобно. Пришлось оставить свои башмаки в надежде, что юбки всё скроют.

После мытья, которое длилось в общей сложности два часа, расчёсывания и укладки кос с помощью костяного гребня, отысканного в гардеробе, полностью экипированные барышни почувствовали нехилый аппетит. Который кстати придал и вину, и сыру, и даже хлебным сухарям оттенок старомодной изысканности.

— Ну что, пойдём дальше смотреть владения? — спросила Олли, сыто ковыряясь костяной шпилькой в крепких зубах. — Пожалуй, меж двух слоёв кожи пока лезть не будем — глянем сверху, что там во внутреннем дворике.

— По теории здесь должны быть смотровые бойницы для луков, — задумчиво ответила сестра. — Где-то на уровне третьего высокого этажа. Эх, надо было теорию больше учить, а не мотаться по лугам и лесам, словно шайка бродяг!

— Ты так говоришь, словно нас был легион, — возразила Олли.

— То, что было в книгах, — ответила Барба, — выдуманные герои и декорации, что мы возвели в мечтах. Они тоже стояли рядом и направляли.

В поисках лестницы, ведущей вверх, они влезли на самый краешек моста — полотно, куда спускались три крутых ступени, находилось много ниже пола, а под ним возвышался пирамидальный хаос балок и перекрытий. Остальные три двери оказались заперты.

— Оль, — подытожила Барба, раскачав их по очереди. — Я снова слышу. Эта на одном лезвии врезного замка держится, другая ещё и на засове с той стороны, лязгает как проклятая, а третья будто замурована или вросла в косяк. Посодействуй.

— Кормить меня надо лучше, — Олавирхо оттеснила сестру, уперлась ладонями в якобы вросшую дверь — и та с мерзостным воем подвинулась вбок ладони на две.

— Не заперта. Задачка для деток, — заметила с удовлетворением. — Рельсы вот сильно заржавели, по которым ходит. Там внутри замок врезан двуязычный, раздвоенный.

— Откуда ты знаешь?

— Папа Рауди такой прилепил на камору, где у него столярно-слесарный инструмент, — хмыкнула морянка. — Гнездо Т-образное или «ласточкин хвост», поверх него пластину вмуровывают, если не хотят исхитряться — с поворотом долбить. Летит с одного нехилого удара по дверному полотнищу. Это он сам мне растолковал после того, как вторглась и от него ****юлей огребла: в утешение. А то, чего доброго, и во второй раз бы в скважину чёрного пороха насыпала.

— А. Тут с куда большим умом сделано — если заперто, так в любом случае цепляется, а если нет — выходит метафора.

— Ты о чём, Барбариска?

— Некто хочет нам показать, что не стоит ломиться в дверь, пока не убедишься, каким ключом она открывается.

— Кавалеры?

— Не знаю. Что-то такое витает в воздухе… — проговорила Барба, заходя внутрь. И ахнула.

Все три двери выходили в анфиладу с широкими проёмами — каждый увенчан аркой. Дуги терялись в запылённом свету раннего вечера, что лился из узких окон, длина помещения тяготела к бесконечности. По стенам выстроились бронзовые и посеребрённые статуи. Мечи и сабли самого разного вида и формы щетинились в своих подставках, как иглы дикобраза, луки и самострелы, щиты — высокие, прямые, в рост человека и круглые, с елманью или железной рукавицей, что торчала посередине, — были укреплены посередине стен, как инкрустация или орнамент.

— Арсенал, — Олавирхо обхватила сестру за плечи, стала рядом, любуясь. — Какая красота! Какое богатство! Да за то, что здесь собрано, десяток крепостей можно было починить.

— Зачем они тогда, крепости и замки? — резонно ответила Барба. — Если пустые. Без того, чем можно гордиться и что надо оберегать.

— Разве эти слова относятся не к таким, как мы? — рассмеялась Олли.

Барба тоже улыбнулась:

— Не торопись в живые сокровища: их положено держать за крепкой дверью и высокими стенами.

А сестра уже нацелилась на ближайший доспех со шлемом в виде головы морского чудища:

— Серебряная инкрустация, золотая чеканка, а уж работа — сам рутенец Негроли бы позавидовал.

— А кто он такой?

— Великий талианский оружейник эпохи Ренессанса. Приспособился выгибать по форме драгоценную сталь, а не железо, как прежде. Полный доспех стоил годового дохода с целой провинции. Интересно, а удар хорошо держал? Говорят, вместе с рутенскими игрушками вертцы подхватили было и горячее оружие — такие смешные свинцовые шарики, которыми бросается порох. Мягкие и отравные. Вот я про них.

— Слушай, Олли, если тебе хочется, давай здесь мушкеты поищем. И аркебузы.

— И дуэльные пистолеты, чтобы как у древних рутенцев, — буркнула Олли. — Дурни: так ведь убиваться совсем неинтересно. Пиф-паф, ой-ой-ой, умирает Пушкин мой.

— Ф-ф, ну разве так можно о покойнике.

— Он сам мне это продекламировал. Сошёл со страницы сказок и доложился. Им там, в Чудесных Полях, не до земного пиетета.

На этих словах Олавирхо потянула кверху шлем, похожий на отверстую зубастую пасть, и подняла было, готовясь опустить на курчавую голову…

— Погодите, — раздался глуховатый, уютный бас.

Девушка так и застыла, держа шлем наподобие короны, находящейся в процессе миропомазания.

Из горловины излился некий мерцающий дымок, словно тот, кто спрятался внутри, закурил кальян или дорогую трубку. Почему дорогую, отчего у девушек сразу возникло ощущение уникальности происходящего, — они так до конца и не поняли.

Дымок, не достигнув потолочных нервюр, расширился, уплотнился и обрёл очертания коренастого мужчины, стоящего отдельно от лат.

— Только визжать не извольте, сэнии, — проговорил он. — Слух у меня весьма нежный.

— И не подумаем, — откликнулась Олавирхо. — Говорят, от громкого звука привидение рассеивается или улетает в неизвестном направлении.

— Я не привидение, — обиженно откликнулся мужчина. — Я родовой фантом.

— Как королевский прадедушка Хельмут Вестфольдец? — крайне вежливо спросила Барбара. — Тот, что был палачом, а потом казнился с помощью своего двуручного меча и нынче живёт по адресу «Елисейские Поля, дворец номер шестьдесят шесть»?

— Барба, погоди, не обрушивай всю свою учёность. Вот как раз его и напугаешь, — проговорила Олли. — Дорогой мэс, мы имеем в виду — в каком смысле вы принадлежите роду? Охраняете мальчиков? Ну, этих: Армина и Сенту?

Старик — теперь это было видно как днём — со смущением закашлялся и промолчал.

— Извини, мы не представились, — сказала Барба. — И обратились как к равному. Суть Барбара бинт Галина, младшая дочь, и Олавирхо бинт Галина, старшая. Обручённые невесты владельцев крепости.

— Торквес ван Фрайби, дворецкий замка Шарменуаз, по совместительству кастеллан замка Октомбер, — фантом поклонился, беззвучно шаркнул ножкой и сотворил галантное выражение лица.

— Так это ты должен был обустраивать наших нареченных в Октомбере? — спросила Олли. — И руководить выгрузкой приданого?

— Что вы! Отнюдь нет, — ответил он с возмущением. — Преемники давно избавили меня от тяжкой и бездуховной работы. Кстати, я давно слышу, как на тропе и в недрах замка ворочают некие глыбы, полагаясь не на крепость рук, но более того на крепость выражений.

— Ну а тогда каковы твои функции… прости, обязанности? — сказала Барба. — Если, конечно, ты не против нам поведать.

— Это мой долг, — сокрушённо вздохнул старик. — В некоей мере — искупление грехов. Всякий раз, едва спросят, излагать историю, древнюю, как мох на крутых стенах нашей твердыни.

— А мы спросили? — сказала Олли.

— Увы или к счастью, нет.

— Какой-то ты амбивалентный, дядюшка Торки. Ты не против, что мы тебя подсократили?

— Ничего, при жизни со мной бывало и не такое, — с лёгким унынием ответил старец.

— Тогда в знак нашего или твоего покаяния — мы готовы послушать твою повесть, — торжественно произнесла Барбара.

— Всегда готов есмь, — со вздохом ответил старец. — Так слушайте же!

Видно было, что эпос уже почти завладел его голосом и манерой исполнения текстов.

— «Испокон веку попеременно дружили и враждовали роды Октомбер и Шарменуаз, оттого и воздвигли башни совсем рядом друг от друга, но на противоположных берегах буйной реки. Друг легко переходит воду в мелком месте и стучится открытой ладонью в кованую дверь. В огне войны брода не ищут — враг лишь кусает кулак, затянутый в латную перчатку, при виде отвесной стены, в одно и то же время близкой и недоступной.

Прайм да Октомбер и Згонд да Шарменуаз, не наследники, но вторые сыновья, коим сами боги велели отдать себя мирному служению, родились от жён-чужеземок, взятых то ли в залог мира, то ли в качестве военного трофея. Кровь обоих родов кипела в младенцах, то извиваясь клубком разъярённых змей, то расстилаясь речною гладью. Источником раздора могли послужить сами имена — одна и та же повитуха поневоле принимала роды, упокоив подруг по несчастью в одной из малых спален замка Октомбер, и будущий Прайм родился на мгновенье раньше будущего Згонда, тут же заорав во всю глотку. Згонд подождал, пока его отделят от пуповины, и — случайно или нет, тут мнения расходятся — с кряхтеньем вцепился соседу в куцые волосишки прямо на пеленальном столе.

— Ишь, первый во всём ладит вперёд поспешать, — сказала женщина про младенца. — А второй тихоня получился, хоть и настырный.

Все вокруг подумали, что повитуха, как у них, колдуний, бывало в заводе, угадала верные имена, очень кстати совпавшие с прозваниями оттичей и дедичей.

Может быть, обоих ребятишек впоследствии нарекли куда более пышно, но звали обычно по первому сказанному слову, и его же сохранило время.

Нравы в те времена были простые, и обычай отдавать сыновей сюзерена в дом вассала, чтобы знать им жизнь тех, кто ниже ступенью, был в большом почёте. Прайм со Згондом едва от соска кормилицы обретались вне замковых стен, и первый урок их нарисован был не пером на бумаге и стилом на восковой дощечке, а пастушьим посохом по ковылю и копытами скакуна по степному бездорожью. Не раз им случалось нападать друг на друга или, стоя во главе, натравливать одну ватагу сверстников на другую, а потом залечивать синяки, зализывать кровоподтёки, вправлять вывихнутые пальцы, носы и прочие члены тела. Что изрядно печалило родню, ибо юнцы были хороши собой и казались отлиты в одной форме, как близнецы. Чёрные гладкие косы до пояса, серые глаза, изменчивостью своей сходные с грозовой тучей, светлая, как бы мерцающая в темноте кожа — полное подобие своих матерей-чужеземок, что и вовсе казались белокурым северянам на одно лицо.

Всё сказанное происходило в мирное время, когда отцы-владыки ещё кое-как терпели угон скота и умыкания невест противобережной стороной. Когда же терпение заканчивалось и с обеих сторон через воду начинали переправляться оружные отряды — броды заваливали ржавым боевым железом, а наших отроков разводили по их покоям, откуда они хмуро любовались друг другом через гневно бурлящее ущелье. Как-то само собой вышло, что оба выбрали для себя комнаты, находящиеся прямо напротив, окно к окну.

Подросши, Прайм и Згонд сумели несколько усмирить свой нрав, а их отцы — амбиции. Обоим старшим пришло в голову, что настало время готовить вторых сыновей к будущей деятельности: клириков и грамотеев, сведущих в политике. Тогда нередки были случаи, что пока старший вникал в дела управления отцовым поместьем и учился его защищать, младшему удавалось дослужиться до орденского генерала или даже нунция.

Ну а оба младших отпрыска научились уважать в другом достойного противника из тех, кто позволяет тебе одержать весьма убедительную победу.

Итак, был призван умелый педагог, которому обе семьи могли платить разве что вскладчину. Оттого и учеников пришлось посадить в одну камору и за один стол — и было это снова в замке Октомбер.

— Не держат огонь близ соломы, — заметил учитель, едва ознакомившись с обоими подопечными.

— Кто из них огонь и кто солома? — посмеялся отец Прайма. — Оба друг друга стоят.

И в самом деле, учились юноши в равной степени блестяще — соревновательство добавляло им азарта. Прайм брал живым умом и даровитостью, Згонд с лихвой возмещал некую медлительность мысли обилием знаний, кои всегда были наготове, будто извлекались им из объёмистой копилки. Чтобы ещё более поощрить рвение к наукам, хитроумный старик-ассизец выдумал добавить ко вполне обыкновенной в те времена розге нехитрую подробность. А именно: в течение всей процедуры усердный должен был держать ленивца за руки, плотно прижимая к скамье, или — в случае проступка более существенного — поднимать на свою спину с задранной до плеч рубахой и спущенными ниже колен штанами, чтобы как можно более расширить место целебного воздействия. Такое казалось троим куда менее стыдным, чем если бы для сих дел призвали слугу (сёк же учитель сам и с изрядной долей жалости) и уж, во всяком случае, гораздо более воспитывало в юношах стоицизм. Ни один из них в присутствии другого не смел издать ни звука, каким бы тяжким ни было истязание.

Также следует заметить, что из двоих учеников монах куда более склонялся к Прайму, резонно полагая, что гибкость соображения и умение найтись в сложной перепалке всегда даст фору натужной учёности. Но кого сильнее любишь — того сильней и наказуешь. Оттого куда чаще Згонд притискивал своего противника и соученика к скамье или растягивал на дыбе, чем делал то же Прайм с ним самим.

Как ни удивительно, однако вылёживались в лазарете иной раз они оба. Впрочем, не так уж много силы надо, чтобы удержать того, кто и не думает противиться, и не так уж много лишней боли доставляет сие тому, кто отдаёт таким образом полученное прежде.

Не надо забывать, что Згонд был терпелив — а это значит злопамятен. Прайм же, по вещему слову монаха, вспыхивал легко, как солома, но так же быстро погасал и в подобные моменты был склонен к известному дружелюбию даже во вред себе.

В тот несчастливый для обоих день их поклали, за неимением места, на одно широкое ложе и отгородили от других страдников толстой занавесью. В какой-то миг юноши остались одни: соседа их, главу замковой стражи, перестала бить перемежающаяся лихорадка, и он решил заночевать в семье, а прочие разгуливали по коридору.

Тускло помаргивал светильник, укреплённый в стене. Згонд вроде бы начинал задрёмывать, лёжа на животе, но у Прайма сна было ни в одном глазу.

— Слушай, друг, — проговорил Прайм шёпотом, чтобы ненароком не разбудить Згонда, если тот уже спит, — ты уж прости, если тебе крепко досталось. Я всякий раз качаюсь вперёд-назад, отвожу тебя от удара, а сегодня еле на ногах прямо удерживался.

— Никакой я тебе не друг, — вполне ясным голосом ответил Згонд. — Не просил я о таком. И подмоги не просил. Велика радость — шлёпать тебя своим мужским ремнём по ягодицам в такт иной разделке.

Выразился он, натурально, куда грубее, но мог и не трудиться: иносказание и так и этак вышло на редкость выразительным.

— Ах ты, паскуда! — крикнул Прайм. — И улещал тебя, и подстилался всячески, а всё даром. Как стоял поперёк моей жизни, так и стоишь.

И всей тяжестью навалился на Згонда. Тот прянул, взвился и бросился на обидчика. Оба покатились по простыням, стискивая друг друга в объятиях и визжа от боли и ярости подобно диким котам. Почти сразу они съехали вниз вместе с простынями и занавесом и там, на полу, продолжали одарять оплеухами, царапаться и лягаться, пытаясь удушить противника и щедро пачкая друг друга кровью из еле подсохших рубцов. Кончилось всё тем, что более сильный Згонд притиснул Прайма лицом к грязным доскам и в запале овладел им как женщиной — причём так грубо, что кровь потекла уже и оттуда.

Как раз тогда, услышав шум и вопли, явились остальные и увидели то, что увидели. Юношей растащили: Згонд тотчас же опомнился, Прайм же повис на руках остальных пациентов почти без сознания.

Набежал народ. Обоих спешно развели: Прайма поместили в его собственную комнату и приставили к нему лекаря, Згонда передали с рук на руки его близким.

Никто, тем более Згонд, нимало не винил Прайма в подстрекательстве. Сам он лежал пластом и, хотя видимые повреждения были невелики, казалось, едва дышал, несмотря на заботливый уход. Видимо, совершённое над ним насилие подкосило самый корень его естества.

— Мы не желаем, чтобы сие архипостыдное происшествие между младшими переросло уже не в ссору глав семейств, а в затяжную войну меж родами, — сказал отец насильника. И приговорил держатель замка Шарменуаз, а подтвердили все мужчины дома, что сын его Згонд будет умирать столько дней, сколько понадобится Прайму, дабы вернуться в этот мир, и таким образом питать жертву собственным духом, как мать грудное дитя — молоком. Сам Згонд не воспротивился такому решению ни словом, ни жестом — так много значило благополучие рода в сопоставлении с бытием, виной и даже правотой одного. К тому же при мысли о том, что его жизненная сила вольётся в другого, подобно тому как это уже сделала мужская мощь, юноша испытывал своего рода нечестивый восторг.

Итак, был призван умелый делатель, который мог хранить существование того, над кем трудился, так долго, как потребуется. Окно в каморе Згонда закрыли плотным щитом, и лишь двое посещали пленника в его скорбном уединении: палач и начальник стражи из мелких прихлебателей, который следил за выполнением приговора и одновременно передавал новости из соседского замка.

Прайм, однако, пребывал в куда лучшем состоянии, чем давал понять окружающим. Распростершись на постели и лишь изредка протягивая руку за чашей с питьём или ночной посудой, он беспрестанно крутил в голове одну и ту же картину, рассматривая со всех граней. Не столь важно, кто из них со Згондом начал первый и кто дал повод: раскалённое клеймо запечатлелось в равной степени на обоих. Прайм знал, разумеется, что его простые духом соотечественники не брали в голову и мысли о мужеложстве. «Оросить полынь» казалось им так же просто, как в неё помочиться, если кому ударяло в голову настолько, что он пользовал своим «коротким ремешком» овцу или козу, то нужно было всего-навсего прирезать животное и отдать волкам, не употребляя в пищу самому и не угощая порченым мясом других. Оттого и выздоровев после учинённого над ним насилия, Прайм мог стать не более чем «волчьей сытью», изгоем, годным разве в шкуродёры или золотари. Но мало того: юноша всё более приходил к выводу, что сам желал сотворённого над ним — хотя не в гневе, а в нежности. Однако велика ли была разница между тем и этим? Ради чего годами длилась между ним и Згондом эта несуразная битва? Боль или запредельное наслаждение исторгло у него тот последний, пронзительный крик, который обрушил на их головы всю округу? Со стыдом думал Прайм, что впервые в жизни излился наяву, а не в мутных полудетских видениях, и что семя могло быть замечено другими.

Судьба Згонда пока не занимала Прайма: бывают случаи, когда время смыкается вокруг человека, словно оболочка яйца, позволяя ему вызреть, — ибо все мы горазды на необдуманные и скоропалительные решения.

Возможно, приходило ему в голову, что двое — уже не изгои и не сироты: но кто знает!

Недели через две настал день, когда телу юноши стало уже невмоготу продавливать собой матрас и подушки: оно подняло Прайма и утвердило на мягких ногах. Первое, что было замечено глазами, покрасневшими от сдерживаемых слёз, — что окно напротив плотно заложено изнутри.

«Должно быть, его сослали от меня подальше, а пустую комнату опечатали», — подумал юноша о Згонде.

Возможно, мысль о том, что надо скорее — и лучше всего тайно — узнать, что произошло с соучастником преступления, придала юноше бодрости. Он впервые поел чего-то более плотного, чем кашица из злаков, велел себя умыть и даже прошёлся вдоль стены, придерживаясь за камень рукой.

Надо сказать, ему помогали, однако сторонились и часто бросали одного, что укрепляло Прайма в его заблуждениях.

Именно поэтому, когда ставень на противоположном окне распахнулся, юноша оказался в комнате совершенно один.

Прайм подобрался к своему окну и растворил его — из широкой щели бросился ему в лицо свежий ветер и гул бурлящей воды. На другой же стороне палач как раз подтащил полумёртвого Згонда к проёму в стене и приставил к шее нож, готовясь перерезать ему глотку и сбросить в ущелье. Ибо, как говорили тогда, нет честных похорон для мужеложца и нет покоя для преступившего закон. Юноша не сопротивлялся: происходящее сулило ему избавление от мук, кои разрушили его плоть до основания.

И тут взгляды обоих встретились в последний раз.

— Кто смеет лишать меня моего любимого врага! — крикнул Прайм и бросился навстречу, протянув руки. Одновременно устремился к нему и Згонд, собрав остаток сил.

И тут произошло чудо. Тела нечаянных любовников вытянулись в воздухе наподобие аркана, привязанного к стреле. Когда ладони сомкнулись, ноги ещё упирались в стену. Краткое мгновение понадобилось, чтобы плоть обоих окаменела и застыла, образовав хрупкую перемычку между башнями. Ноги сделались опорами, спины — полотном моста, руки — перилами, лица же до сей поры виднеются каждое со своей стороны, если хорошенько присмотреться.

Когда сбежались люди, чтобы подивиться чуду, отец Прайма сказал:

— Живы оба наших сына или мертвы, для них это поистине лучший исход.

На что Згондов отец ответил:

— Стало быть, мой трудный вклад принят, потому что живы наши дети или мертвы — они вместе вопреки нам обоим.

— Видится мне так, — промолвил отец Прайма. — То, что случилось меж юными, — отражение наших взрослых распрей. Когда в душе и сердце оба мы желаем любви и мира — и враждуем по пустякам, и не можем остановиться себе на погибель.

— И вот ещё что привиделось мне, — добавил родитель Згонда после некоей паузы, когда разум его, казалось, витал где-то за краем Вселенной. — Пока длится полюбовный союз между нашими домами — длится и бытие наших детей, обращённых в камень. Пока оно длится — нерушим и мост, сотворяющий из обоих замков единую плоть.

Пожали они друг другу руки и поклялись в вечной приязни.

Тогда и стали замки Октомбер и Шарменуаз единой твердыней».

Провещав это, старый Торквес умолк и обратился в дым стыдливо-розоватого оттенка, который, в свою очередь, исчез в недрах доспеха.

— Ну, дела, — проговорила Олли, водружая стальную личину на прежнее место и понадёжней закрепляя в воротнике. — Это как получается — хозяева должны непременно творить между собой плотский союз, чтобы камень на месте держался? Подтверждать единство в каждом очередном поколении?

— Одна сказочка погоды не делает, — рассудительно ответила Барба. — Видишь ведь, сколько тут железных чучел. Если в каждом, как в сосуде джинна, закупорена некая поучительная история, это же года не хватит, чтобы всё прослушать и прийти к решению. Но вот что прими к сведению: вполне вероятно, что мост живой. Ну, как спрыснутые кровью владельца рутенские механизмы. Оттого и стоит крепко.

— Ох, век бы тебе такого не говорить, — с показным испугом ответила старшая сестра. — Выходит, у мостика имеется воля? И не совсем разумная? Может пропустить в Октомбер, может и стряхнуть прямо в Игрицу?

— Я вот что прикинула, — добавила Барба. — Та небольшая зала, где начинается мост, ведь принадлежала Згонду.

— И служила камерой пыток, — кивнула Олли. — Стоило бы, говоришь, разобраться, прежде чем лезть в полымя? А то удушит, как этим… имя дворецкого ведь многозначное. Торквес — красивое ожерелье в форме удавки.

Октомбер, вопреки утверждениям юных владельцев, смотрелся внутри куда как неплохо. Хотя камень сводов и стен давил на случайных гостей своей мощью, нарядные гобелены, которыми были затянуты самые крупные щели, отличались завидной сохранностью, штукатурка если и повыкрошилась кое-где, то незаметно для постороннего наблюдателя. К тому же хозяевам вполне можно было не выходить в залы и галереи, а ограничиться небольшим помещением, не так давно оборудованным под туалетную комнату. Вода поступала по трубам лишь холодная, зато рядом стояла небольшая печь, которая легко протапливалась обломками мебели. Ванна была из белой алебастровой глины, купальные простыни, полотенца и губки в виде рукавицы — из ягнячьей шерсти, в зависимости от цели восхитительно нежной или плотной. Для утренних омовений, когда мало времени или неохота нежиться в изобилии парной воды, служила низкая раковина в полу, огороженная, чтобы не летели брызги, слюдяным экраном почти в рост человека. Прохладная влага лилась в неё с потолка и обращалась в подобие той радужной пыли, что стоит над водопадом.

Сменная одежда и наряды, пригодные для любого сезона, ждали своего часа в шкафах, встроенных в нишу. Их было немного, зато наилучшего качества.

И, разумеется, низкое ложе с набитыми отборной волной тюфяками и подушками, накрытое, по сезону, атласным покрывалом или волчьими шкурами, хранило от промозглости внешнего мира ничуть не хуже старинных чудищ под балдахином.

— Любопытно всё-таки, где обретаются наши суженые, — сказал Сентемир, беря с инкрустированного столика чашу с ароматной грибной похлёбкой. — Можно пари держать, что до поварни в дальнем конце коридора они пока не добрались: как вышибли дверь, так и застряли в оружейной.

— А что дашь в заклад? Не проиграй смотри, — отозвался Арминаль, пощипывая кисть вяленого изюма. — Почём ты знаешь, что такие примерные юницы не пошли по линии меньшего сопротивления, а начали с прямого разбоя?

— Это твоя-то невеста примерного поведения? Не смеши, — Сентемир отхлебнул из посуды, чуть поморщился: горячо. — Моряна она и есть моряна, хоть вся, хоть в малой доле. Вот моя зато…

— Не хвастай. Меня любезно предупредили, что Барба от монаха и пришлой рутенской ведьмы, как будущий антагонист Пророка Езу, — усмехнулся Арминаль. — Олли хотя бы честна и прямодушна. Вот что скажи, если ты такой умный: старине Торквесу удалось нагрузить их своей повестушкой или они отступили в беспорядке и с визгом?

— Такие отступят. Тем более что я заманил его в самый красивый футляр изо всех возможных. Чтобы пришельцу на такой не польститься, это я не знаю, кем и быть надо.

— Женщиной, — с лукавством проговорил Армин. — Из тех, кому лишь бы в самую большую суповую кастрюлю влезть и ещё крышкой прикрыться.

— Там тоже свои презенты имеются, — отозвался Сентемир. — Я лично проследил. Ну, если первое у нас получилось, девы хотя бы призадумаются, стоит ли лезть на запретную территорию. То бишь к нам.

— Угу. И мы к ним тоже ни ногой. Сента, как по-твоему, что там за приданое? Драгоценные металлы у нас, варваров, меньше в ходу, чем холсты, пенька, баранья волна, зерно и убоина. Предки и вообще брали оброк тёсаным камнем.

— Вот что хотел бы я знать более всего, — ответил его собеседник. — Кто возьмёт оброк сейчас — мы или с нас самих?

Обучение строптивых

— Барб, может быть, мы всё-таки уже хотим есть? — спросила Олавирхо. — Чтобы в пытошной камере было чем отвечать на вызов, помимо жёлчи.

— Кое-какой съестной припас имеется в тюках, которые грузят, — задумчиво ответила сестра. — Но пока никто не докладывал нам о завершении работ, а выходить из стен на воздух просто так неинтересно. Давай-ка оставим мирные воинские радости и отыщем поварню.

Обе с завидным стоицизмом миновали тройной зал оружейной, правда, почти незаметно для себя вооружившись парой джамбий — широких крючковатых кинжалов, годных под обе руки.

Кухня обнаружилась после того, как девушки прошли весь замкнутый кольцом коридор. Она тематически и весьма гармонично примыкала к оружейной палате и содержала уйму шлемоблещущих котлов, кастрюль и уполовников с шумовками. Каждый разделочный нож стоил флибустьерского тесака, двузубые вилки и рашперы для жарки мяса могли удержать на себе немалых размеров тушку. Дверца печи размером с котёл паровоза была гостеприимно приоткрыта, поленья торчали из неё, как нечищеные зубы великана-людоеда. В открытом зеве мраморного дракона неторопливо поворачивался гибрид каминной решётки и вертела.

— Ничего себе, — прошелестела Олли с неожиданной для себя робостью. — Это на кого же здесь охотились былые владельцы?

— Почему бывшие? — Барбара пожала плечами. — Диковидная штуковина в камине неплохо промаслилась. Паутина уже после в жир влипла.

— Непохоже на наших ребятишек, — ответила старшенькая. — Эти разве что у самих себя овечек воруют.

— А волки?

— Ну, разве что с большой голодухи. Убьют такого по крестьянской просьбе, освежуют и сразу в обжарку.

— У нас вообще медведь не кровати. Молью траченный.

По ходу беседы Барба вертела головой по сторонам — принюхивалась.

— Любопытно, — сказала наконец. — В арсенале ничем особым не пахло, кроме чуточку ржавого и кислого железа, а фантом оказался. И вот теперь, как к нему привыкла, и здесь чем-то похожим наносит. Мышиным горохом, словно в библиотеке? Старыми пергаменами?

— Наверное, посуду плохо мыли, — Олавирхо с подозрением заглянула в хилый комод и, не обнаружив там ничего, кроме грязноватой ветоши. — Барб, они нас что — голодом выморить пытаются?

— Почему? Сыр, хлеб и вино почётным узницам вроде положены. Другое дело, кто будет нас и дальше тайком кормить.

— Ми-ы, — гулко донеслось откуда-то из лужёной утробы.

Девушки переглянулись.

— В сказке про Королевство Трёх Толстяков такая же точно громадина вела в потайной ход, — негромко сказала Олли, указывая на самую большую кастрюлю или котёл — в пол человеческих роста.

— Ведущий к зоосаду, то же политическая тюрьма, — добавила Барба. — Ты ведь сильная? Ну-ка подними!

Олавирхо в один прыжок оказалась на плите и сдёрнула вниз тяжеленную крышку.

— С самой посудой не вышло, замурована… — попыталась объяснить, дёргая за ручки, но тут в воздух со свистом прянул рой летучих мышей, закружился под сводами, виртуозно огибая углы и выступы, и расселся скопищем смоляных сталагмитов.

Когда девушки устали следить за истечением живого дыма или тумана и опустили взгляды, на краю котла сидело нечто. Или некто.

Карлик со сморщенным смуглым личиком: вместо глаз огромные бельма с точкой посредине, вместо носа пятак, плащ, весь в лохмотьях, кроет туловище, остроносые сапоги с чёрными лакированными когтями — ноги. По четыре долгих пальца на каждой из скрещенных на груди рук.

— Ничего себе мышка, — протянула Олли. — Летучая… Летейская. Ты говорящий?

Существо гнусно захихикало.

— Клянусь, вот он эхо и передразнивал, — кивнула Барбара. — Теперь понятно откуда наносило… лицом без определённого места жительства. Говорить по-людски умеешь?

Существо закатилось ещё пуще.

— Барба, а оно мясное? — спросила Олли, вытаскивая из-за пояса джамбию и поигрывая хищно изогнутым клинком. — Не думаю, что очень, жестковато от старости, но вот его подданные — пожалуй. Другой снеди ведь всё равно не предвидится. Если соорудить сачок из вон той рыболовной верши и подстерегать все входы-выходы из родной кастрюли…

— Мы невкушные, — ответил карлик. — И вы не знаете, как наш шервировать. В шмышле приготовить.

— Ничего, с обыкновенными mus domestica как ни на то справлялись, — сурово ответила Барба. — На папы-Раудиных уроках по стратегии и тактике экстремального выживания. Травы там, коренья, лягушки, иной подножный корм, оборотная вода, рытьё пещер, противочумные одеяла из сурчиных шкурок…

— Шурчиных шкурок? Он же шами шумные.

— У тебя дикция неважная, — сердобольно заметали Олли. — Наверное, клыки во рту мешают? В смысле ранят.

— Вы жалеете? Меня? — вдруг спросил карлик вполне серьёзно. — Даже если издеваетесь, всё равно. Вы, наверное, сильные, раз так умеете.

— Или просто не понимаем, что опасно, а что нет, — вздохнула Барба. — Опыта не хватает. Ты и впрямь можешь нас покусать досмерти? Кровь выточить из вен и прочее?

— Не могу, — удручённо ответил карлик. — Я ведь только бывший человек — ни прибавить, ни убавить. Хотя скорее убавить. Даже клыки легче втянуть внутрь, чем выпустить наружу, изо рта. Дело в том, что рядом с моим подземным убежищем стало слишком шумно и чересчур бодро. И когда мне предложили переждать в плите с частью моего народа…

— Довольно, не продолжай, — Олли решительно вклинилась в паузу. — Что до шума — я надеюсь, он прекратится, наконец. Удивительно, что эти прислужники нечистого делают там с нашим приданым. Красть, во всяком случае, им наверняка будет скучновато.

— Позвольте поинтересоваться, а что там такое? — спросило потустороннее создание с весьма живой интонацией.

— Поинтересоваться-то можно, да большого проку с того не будет, — ответила Барба. — Небольшую часть его составляют женская одежда, столовое и постельное бельё, простые, как мы привыкли…

— О! Знатные девицы из хорошего дома — и привыкли к простоте? Это ново! — обрадовался человечек и даже потёр руки. При этом стало ясно, что когти на самом деле — сильно отросшие и перекрученные спиралью ногти. Обыкновенные.

— Ты, верно, был человеком, до того как стать… — начала Барба.

— Хозяином летучих мышей? Разумеется, — ответил он. — И это вовсе не такая забавная история, как вам может показаться. Хотите послушать? Уверяю вас, терпение ваше будет вознаграждено сторицей: пока мы находимся тут, мои приятели добудут вам какую-никакую пищу, не требующую готовки.

— Отчего же нет, — ответили сёстры почти хором.

— Тогда навострите уши, распушите перья, откройте глаза пошире и не вертите головами, мои совушки…

Давным-давно не было здесь никаких башен и никаких стен, только холм высился, подобно острову, посреди плавного течения Игрицы. Река здесь раздваивалась и огибала вершину словно обручальным кольцом — с того и звался холм Обручальным. Склоны поросли густым лесом, основание было широким, а самая вершина в своей наготе походила на острый отломок кости. Граница двух маркизатов, Октомбер и Шарменуаз, проходила по реке, сам же холм был ничейным. Владельцы — и один, и другой — зарились на сие место, желая возвести на нём пограничную крепостцу, но не хватало обоим ни воинов для захвата, ни золота для того, чтобы свести лес, наломать и привезти камень для башенных стен.

Сами маркизы с семьями жили не так далеко от берега, всяк по свою сторону весёлой воды. И были у них младшие дочери, почти ровесницы: как и принято в нашей земле, светловолосые и сероглазые, крепкие станом и отважные духом. Никогда эти девушки не видели друг друга, ибо враждовали их отцы. И разделяла обеих широкая вода.

Но вот однажды вышла на прибрежный песок девица Айелет из рода Шармени, чтобы выстирать и высушить на себе нижнюю сорочку, благо не было никого на берегу в такой ранний час. И видит — наклоняется над водой такая же юная красавица и тоже нагнулась над чистой водой, и так же, как и перед Айелет, плещется и мерцает перед ней отражение.

Выпрямились обе и глянули друг другу в очи — а зрение обеих было по причине юности таким острым, что разглядели они друг в друге всё до последней чёрточки.

— Кто ты? — спросила Айелет. — Не верю я своим глазам: будто поставили на самом стрежне зеркало от воды до самого неба.

И произнесла такие строки:

— Словно одно чрево выносило нас,

Словно облекла скорлупа одна,

Словно мы лежали, сплетясь накрепко:

Птенцы одного яйца, ядра одного ореха.

— Зовут меня Исанжель из рода Октомбри, — отозвалась другая девица, и слова сии перенеслись на другой берег так легко, будто у них были крылья. — Не верю я своим глазам: где у меня родинка на правой щеке — у другой девицы на левой. Где серебряный перстенёк на пальце левой руки — у неё на правой в точности такой же: с мужской синей бирюзой, алыми девичьими корольками. Так же в точности спускается золотой локон на её белую щёку, а на щеках играет алый румянец и смеются ямочки. Так же крепки её груди, не знавшие в себе молока, и строен нагой стан.

И произнесла стихи:

— Верно, были у наших матерей мужья-близнецы,

Верно, на одно лицо и статью одинаковы,

Верно, спутали их милые родительницы,

Как всех четверых вокруг клинка оборачивали.

А был тогда древний обычай: если молодая пара желала сойтись не по сговору, не по желанию родителей, а по своей вольной воле, то отыскивали они присяжного мастера тяжёлого клинка и над вынутым из ножен мечом произносили слова клятвы. Считалось это порицаемым, но также и законным, ибо по нагой остроте проходит граница меж смертью и жизнью.

— И наши стихи будто один арфист сочинил и положил на мелодию, — ответила Айелет. — Я зовусь Айелет да Шармени, и делит нас надвое не крепкое серебряное зеркало, не острый стальной меч, а тихая речная вода.

В те давние времена Игрица и впрямь текла по равнине и бесилась только в ледоход, разламывая пополам льдины, разливаясь озером и подтачивая берега.

— Отчего тогда тебе, Айелет, не переплыть через воду? — ответила Исанжель. — Или ты хочешь подождать, пока я сама такое сделаю?

Бросилась Айелет в реку как была и легко достигла другого берега — в те давние времена оба они были невысокие.

Взялись девушки за руки и поцеловались, а потом улеглись в зарослях чернотала и стали учтиво да прилично беседовать.

На следующий день сделала такое Исанжель, и укрыли их обеих поникший тростник и свисающая с кручи трава.

Мало кому из родни и тем более слуг приходило на ум учинять семейный досмотр. И оттого длилось счастье девушек всю весну и всё лето. Однако встречались они лишь при ярком свете солнца и никогда — при тусклом свете луны.

— Если бы тебе стать прекрасным юношей, пожалуй, не было бы нужды нам ото всех таиться, — сказала как-то Айелет подруге.

— Если бы тебе стать прекрасным воином в цвете лет, всё равно не обручили бы нас и не повенчали, — ответила Исанжель своей милой. — Ибо наши отцы вечно в ссоре.

— Что же нам делать? — спросила подругу Айелет.

— То, что уже делаем, — ответила Исанжель с грустью. — Видно, большего не подарит нам судьба.

Весна — время лёгкое, лето — беспечное. Но в середине осени, когда поникли и поредели ивы, пожухла трава и земля сделалась волглой, пришлось обеим укутываться в плащи и укрываться от заморозков попеременно в широкой яме от корней упавшей сосны или в узкой норе под обрывом. Тогда увидел их ласки главный смотритель дома Шармени и доложил хозяину.

— Ведал я, с кем милуется моя родная кровь, надеялся, что примирит это наши семейства, но не подозревал, что так далеко зашло дело у обеих, — сказал тот в гневе и ещё прибавил:

— Вот если бы уже стояла на верху холма замковая башня, заточил бы я туда мою блудную дочь и не тревожился более ни о чём.

Когда же переплыла Исанжель через реку с узлом своих одежд на голове — ибо то была её очередь искать брода — и стала обтираться и кутаться, увидел её один из пастухов отца. Он давно уже чуял неладное, а тут ещё Айелет смотрела со своей стороны на подругу, улыбалась и махала рукой.

И вот рассказал пастух о виденном управителю дома Октомбри, а тот — отцу Исанжель Рассвирепел тогда сеньор Октомбри и промолвил:

— Родные стены не могут удержать их от непотребства, которое творят.

И пожелал вслух:

— Вот если бы уже стояла на верху холма замковая башня, запер бы я туда мою презренную дочь и оставил на произвол судьбы.

Сами девицы не подозревали о том, что их кто-то видел. Но когда в очередной раз увиделись на берегу сеньората Октомбри, сказала Айелет:

— Снег в воздухе, изморозь на земле, остуда в сердце. Ибо всему своё время и место под солнцем: зимой спать, весной ликовать, летом растить урожай, в начале осени его собирать, поздней осенью грустить. Расстанемся же для грусти и памяти, ибо урожай нашей любви уже поспел и собран в житницы.

И ответила Исанжель:

— Печально всё это. Одно остаётся нам в утешение: что ходили мы прямой дорогой дня и никогда не соблазнялись кривыми тропами ночи. Оттого надеюсь я на новую, лучшую весну.

— Я тоже надеюсь, — вздохнула Айелет и даже немного поплакала.

А пока обменивались девушки на прощанье любезными словами, в глубочайшей тайне спустился сеньор Шармени в погреб своего дома, зажёг чёрную полуночную свечу посреди мелового восьмигранника, окропил алой влагой, что выцедил из пальца, и воззвал к Хозяину Сов:

— И словом, и мыслью моей заклинаю —

Приди на мой зов ты, кто изгнан из рая.

И плоть, и всю кровь, и что хочешь возьми,

Чтоб дом мой над всеми вознёсся людьми.

До самых сводов полыхнула свеча, и посреди пламени встал, упираясь в своды, Ночной Властелин. Фосфорным лунным серебром горел в полутьме его лик, тусклым серебром падающих комет — двойной ряд галунов поперёк груди, похожий на рёбра скелета. Мантия соткана будто из чёрного смерча, кудри сплетены из клубящихся змей.

— Ради чего ты потревожил меня, человек? — проговорил Владыка Ночи веско, будто гром. — Надеюсь, не понапрасну творил ты колдовство, ибо многие поплатились за такое.

— Не понапрасну, — ответил сеньор. — Хочу я, чтобы воздвиг ты для меня каменную башню на вершине Обручального Холма и обнёс палисадом. И чтобы стояла она там не далее чем к завтрашнему утру.

— Нечего сказать, большой срок ты мне выделил для работы и ничтожную цель поставил! — расхохотался Владыка Сов, и смех его был подобен вою урагана. — Но так и быть, утвержу тебе башню всем на диво.

— А чем придётся мне платить? — с некоей робостью спросил сеньор.

— Сущим пустяком, — ответил сатана. — Такие строения крепятся не известковым раствором, но чистой кровью. И лучше всего подходит для такого последняя кровь невинной девицы, выточенная по капле. Назови имя — не обязательно той, что принадлежит к твоей семье, и не обязательно девы, но любое по твоему выбору — и больше не думай ни о чём.

— Исанжель да Октомбри, — нимало не колеблясь, ответил владелец Шармени. — Можешь высосать её хоть досуха.

— Да будет так! — ответил Властитель Сов.

В это же самое время спустился сеньор Октомбри в мрачный подвал своего особняка, возжёг свечу из чёрного воска, укрепил в шандале вниз пламенем и капнул себе на запястье расплавленным воском, произнеся следующее заклинание:

— Пламя вглубь протечёт — вознесёшься ты вверх,

Козней всех устроитель, губитель утех.

Сделай всё как хочу. За ценой не стою —

Лишь бы выполнил давнюю прихоть мою.

Растёкся воск по полу наподобие дымного зеркала, засверкал жаркими искрами, и стал в середине жидкого огня Владыка Нетопырей. Хладная синева струится из глаз, сияющий мрак — от лица, длинные волосы разметал по плечам нездешний ветер. Шитье камзола искрится мириадом погибших звёзд, мрачный плащ подобен кожистому крылу.

И проговорил Властелин Ночных Тварей голосом, каким может вопрошать лишь бездна бездну:

— Во имя чего сложил ты такие скверные вирши, человек? Надеюсь, что велика твоя нужда и воистину немало согласен ты отдать во имя неё.

— Воистину так, — отозвался сеньор Октомбри. — Ибо желаю, чтобы построил ты для меня гранитный донжон на Обручальном Холме и обнёс его бревенчатой стеной. И чтобы оказался он там не далее чем к грядущему утру.

— Поистине, малый срок ты мне выделил и великую цель поставил! — рассмеялся Владыка Нетопырей, и хохот его показался человеку грозной песнью надвигающегося урагана. — Решено: получишь свою игрушку точно в назначенный срок.

— А что ты с меня потребуешь в ответ? — спросил хозяин дома Октомбри с показной отвагой.

— Сущую мелочь, — ответил сатана. — Подобные здания возводятся в единый миг, но стоят века лишь будучи скреплены в основании чистейшей телесной жидкостью. И лучше всего подходит для такой цели первая кровь юной женщины. Назови мне любое имя по своему выбору и больше ни о чём не заботься.

— Айелет да Шармени, — не усомнившись ни на мгновенье, ответил владелец Октомбри. — Бери эту шлюху и владей к полнейшему своему удовольствию.

— Сказано-сделано! — рассмеялся дьявол. — Только смотри не пожалей потом — мои дела никому назад не повернуть!

Наступила ночь, и на границе обеих земель воцарилась тишина — такая, наверное, была до начала времён и снова наступит в конце мира.

И вот вышло из-за туманного окоёма солнце, похожее на медаль тусклой латуни, и осветило…

Две стройных, как молодое деревце, каменных башни, построенных почти вплотную друг к другу и окружённых деревянной стеной. Лес почти до самого берега Игрицы был вырублен, вершина холма стёсана, чтобы дать место созданиям нечистого духа, река же заметно обмельчала.

Оба сеньора недолго сокрушались этому, отчего-то не случилось меж ними и обычной ссоры. Каждый завёл дочку вместе с небольшой свитой внутрь нового замка по лестнице, возникшей вместе со всем остальным, опустил входную решётку и затворил ворота. Сами же сеньоры овладевать каждый своей башней не спешили.

Не прошло, однако и недели со дня заключения, как верный слуга подвёл к Айелет красивого и по виду знатного молодого рыцаря в богатой одежде, и походил тот юноша на Исанжель, как один червонец новой чеканки на другой.

— Милая сэнья Айелет! — проговорил рыцарь и отвесил низкий поклон. — Ваш батюшка разрешил мне искать вашей руки. Ни в коей мере не желает он понуждать вас к браку, но если вы примете меня как жениха, узы ваши станут менее тяжкими, а заточение, надеюсь, — более сладостным.

«Будет противно небесам, если я продолжу настаивать на своём одиночестве, — подумала Айелет. — Рано или поздно придётся мне с ним расстаться, и тогда получу я куда большую власть и свободу, чем ныне. А это значит — прогулки вне стен и свидания с моей Исанжель».

И робко улыбнулась рыцарю. А когда тот так же учтиво и благопристойно попросил о «запечатленном» поцелуе в уста, коим повсеместно утверждают важные решения, дала и его.

Также произнёс рыцарь через некое время:

— Сговор — почти что обручение, обручение — то же венчание.

— Чтобы преодолеть два шага между тем и этим, этим и тем — может не хватить целой жизни, — ответила ему Айелет. Но что предпринял он и что сделала она — навсегда осталось в тайне.

Не прошло и декады невольного затворничества обеих дев, как преданная служанка, запыхавшись, доложила деве Исанжель, что в замок прибыл светский аббат — из тех, чьё звание привязано к бывшим монастырским землям, но не связано с обетом безбрачия, — и просит свидания с молодой госпожой. А также прибавила, что он молод, красив и, судя по разговору, весьма учён.

Что сей аббат походил на Айелет, будто правая рука на левую, старуха не сказала: давно была она подслеповата и с недавних пор хитра, оттого и решила, что пристойней и надёжнее будет, если госпожа убедится во всём сама.

Аббат приветствовал Исанжель в точности теми же словами, что рыцарь — её подругу.

— Думаю я, что вас, дворянин, послала мне судьба, — ответила ему девица. — И чему быть, того не объедешь по кривой дороге: мои же пути всегда были прямы. Даст Бог, стану я вам не одной невестой, но верной супругой и матерью славных детей. Одно вы должны будете мне обещать: чтобы ни вы сами, ни мой отец, ныне близкий к тому, чтобы меня проклясть, ни прочие родичи и друзья родичей не вставали между мной и душевной подругой моей из рода Шармени.

— Удивительное условие, — сказал Властелин Сов (а это, разумеется, был он, он же сыграл и рыцаря). — Достойное условие. Ибо, я думаю, лишь Тот, кто выше нас всех, мог вложить вам в уста эти слова. Я принимаю их и даю вам в том нерушимую клятву.

С тем он нагнулся и поцеловал девицу в нежную шею — туда, где трепетала голубоватая жилка, свидетельствующая о чистоте и благородстве крови.

И проговорил:

— Сговор — почти что обручение, обручение — то же венчание.

— «Почти» — слово много более длинное, чем пять букв, его составляющих, — сказала Исанжель. — Не будем торопить нашу участь.

Но что предпринял в ответ мнимый аббат и что сделала она — навсегда осталось в тайне.

Итак, обе девушки привечали своего общего жениха в двух разных лицах, и обе постепенно теряли телесную силу и свежесть. Но, как ни удивительно, красота их лишь делалась ярче и возрастала до пределов воистину неземных — оттого никто не заподозрил неладного до тех пор, пока обе не слегли окончательно. Кровопийца к тому времени исчез без следа.

Лишь тогда поняли безутешные отцы, как их провёл Враг — нисколько, при всём том, не обманывая, лишь исполнив их волю дотошно и буквально. Каждую из девиц погребли в крипте собственной башни, коя получила, таким образом, девственную кровь наряду с девственной плотью.

Оставшись наедине с гробом дочери, заплакал старый сеньор Шармени:

— Хозяин Сов, знал я, что ты коварен наряду с честностью и честен помимо людского коварства. Но, как и все, попался в ловушку. Неужели никак нельзя было нам с дочерью не разлучаться?

— Раз уж ты понял и раскаиваешься, то можно это исправить, — ответил сатана голосом из тьмы. — Повесься прямо здесь на собственной шпажной перевязи — и станешь одним из моих местоблюстителей. Но не примут тебя во веки веков ни рай, потому что ты убил себя по моему наущению, ни ад — ибо в моём огненном дворце хватает верных слуг.

Так кончил свою жизнь в позоре сеньор Шармени и стал ничтожней, чем призрак. Призраки ведь хотя и прикованы к тому зданию, где умерли, но вид имеют человеческий, а не обезьяний.

Тем временем ушли провожающие из подземелья другой башни, оставив родителя Исанжель в великой скорби и гневе.

И возопил бездне сеньор Октомбри:

— Не жизнь и кровь милой своей дочери отдал я тебе, Навечно Проклятый, но кровь её развратительницы!

— Сволочь и подлец, — проговорил сатана, невесть откуда взявшийся. Вид его был не так величествен и горделив, как в былые посещения: скорее хмур и печален. — Я просил у тебя лишь ту малую кровь, которая истекает при снятии печати девства, когда девушка впервые становится женщиной. И ради того хотел лишь, чтобы брачное ложе твоей Исанжели было постлано в нижних помещениях башни, как обыкновенно и делают. Но хотя ты вручил мне другую красавицу, у твоего соперника хватило ума подставить твою собственную дочь. За каждую из работ заплатили мне с одинаковой щедростью — я же всегда беру всё, что мне дают, ибо не слишком вы, люди, ко мне благоволите.

— Так я не получу от тебя никакого возмещения? — спросил владелец замка в отчаянии.

— Отчего же. Говори — и получишь по слову своему, — усмехнулся Хозяин Сов. — Отчего бы дьяволу не проявить сочувствие к тому, кто сам на такое неспособен?

— В таком случае, хочу я стать духом Игрицы и пробить себе дорогу в теле холма, дабы течь отныне в глубине ущелья, — сказал сеньор Шармени. — И чтобы как мог, противился я переправе с одного берега на другой.

— Идёт! — воскликнул сатана.

Воды Игрицы на миг замерли. Потом она ударила в нагой склон горы и развалила его будто лезвием мясницкого топора. Башни дрогнули, чуть отклонились одна от другой, но устояли на разных краях ущелья. И река, соединив малые притоки, влилась в новое русло, иссушив прежнее.

— Что и говорить, игра вышла недурная, — проговорил Хозяин Нетопырей, глядя на дело рук своих. — В придачу к ней получил я отсрочку от Суда: несколько веков земного бытия. Ведь сильна как смерть первая девичья кровь — и даже сильнее смерти.

Тут он вспомнил некие слова и некий свой ответ.

«Удивительные создания — люди, — сказал он про себя. — Делают притчу из моей лживости, но доверяются моему слову. Особенно одна — ну, почти что моя суженая. Надо бы хоть с ней поступить по справедливости и без моих обычных увёрток».

— Исанжель! — позвал он. — Айелет! Восстаньте и слушайте меня!

Две зыбких тени — одна поднявшаяся из склепа, другая — проникшая сквозь три стены, — взялись перед ним за руки и так замерли.

— Лгут, что вампир, испивая от человека, делает его подобным себе в бессмертии, — произнес Владыка Сов. — Но я имею власть обернуть ложь правдой. Хотите ли вы по-прежнему быть рядом и не расставаться?

— Хотим, — ответили тени как бы слабым дуновением ветра.

— Тогда не расставайтесь, — ответил он. — Так мало плоти осталось от вас, что можете вы проникать сквозь стены, ходить по воде и летать повсюду на крыльях ветра. Так много — что не подниметесь на небо, пока обуревают вас земные страсти. На самом деле то не я вам повелеваю — «делайте одно, а другого не делайте». Такое может лишь Всевышний. Я лишь проявляю заложенное в вас изначально — такое, о чём вы, быть может, никогда не догадались сами.

— Благодарим тебя, Дух Ночи, — прошелестели голоса подобно сухой осенней листве, когда вихрь кружит её по торной дороге. — Пусть не так давит на тебя проклятие.

И как только провещали сие Айелет и Исанжель, вернулась к ним былая красота в удесятерённом виде.

Где теперь те девицы и какими путями бродит Повелитель Сов — никто не знает. Вертдом ведь не древняя Земля, а нечто иное — быть может, лучшее.

Когда старичок закончил свою повесть, Олавирхо и Барбара одномоментно вдохнули, будто до того момента поглощали не воздух, а россказни Хозяина Летучих Мышей.

— Выходит, ты был отцом Айелет? — спросила наконец Олли.

— Увы, и из одного греха я перешёл в другой, — ответил он. — Нет рядом со мной моей дочери, ибо истлел прах, а душа странствует. Может быть, пребывает вместе с подругой в Садах Блаженства, но скорее всего ещё не напитались они красотой и многобразием живого мира. Ибо не одно пространство, но и время, настоящее, прошлое и будущее, стало обеим подвластно.

— Бедный, — сказала Барба. — Если можем мы тебе помочь — стоило бы попробовать.

— Кажется, можете, — хитро улыбнулся карлик и застучал когтями сапожек по чумазой стенке котла. — Я ведь чуточку вам соврал и не выдал самого главного — наши мальчики запретили. Невинны остались обе мои дочери и не подарили искусителю самого заветного. Оттого сообщил он мне на прощание, что как только две совсем других девицы отдадут себя своим женихам и отметят грань между девством и замужеством, я стану вновь свободен. Не нужно для этого им расходиться по башням, потому что ныне соединил их мост. И в крипту спускаться вовсе не обязательно — камни за долгий срок научились разговаривать между собой. А сейчас разрешите мне вас покинуть — мои слуги уже доставили вам в светёлку немного вашей любимой овсянки с луговым мёдом, тростниковым сахаром и козьим молоком. Надеюсь, она не слишком подгорела.

Разумеется, «не слишком» было весьма оптимистичным прогнозом. В сочетании с другими веществами и запахами, крайне полезными для здоровья, овсянка производила впечатление буквально неизгладимое. В том смысле, что звала к трубе и брани.

— Ну что, — произнесла Барбара, облизав ложку и постучав ею о днище котелка, — папа Рауди готовил явно получше. Помнишь фрикасе из лягушачьих лапок и консоме из мышиных потрошков?

— О-о, — старшая сестра подняла очи горе в восхищении, безусловно непритворном, — а как замечательно у него получался жюльен из бледных мухоморов! Даже есть было можно. Хватало на всех желающих — правда, и добавки потом никому не требовалось.

— И фондю бургиньон из яиц мериносов, тушёных в кипящей молофье, — кивнула младшенькая. — До того неповторимо, что хоть на стенку чума лезь.

— Барб, вот уж от кого не ожидала юмора ниже пояса…

— Ниже пояса у меня джамбия, — отрезала Барбара. — А выше этот самый густой габерсуп в желудке доваривается. Ну, жидкая габеркаша. Как говорят рутены, овсина за овсиной гоняется с дубиной. С урчанием и сугубым рыком.

— Так что, можно сказать, мы уже не голодные — просто очень злые?

— Можно и так.

— Есть чем встретить грядущую опасность?

— Олли, если в тебе уже сейчас еда не удерживается…

— Ничего, мы люди привычные. Загоним поглубже одним волевым усилием.

Затем они вытерли котелок и ложки обрывком хилой занавеси, которая валялась на гардеробе, ополоснули кипятком и оставили на табурете как следует проветриться.

Далеко от них толкуют между собой задушевные приятели, трудолюбиво перебирая зерновой и мясной оброк, что хранится в леднике под главной комнатой. Готовить они любят — каждый день на столе новое блюдо, а то и два.

— Сента, как по-твоему, наши девы уже сподобились потревожить предка?

— Водяного — точно нет, Арми. Из реки точно бы нахлебались, крикнули бы на помощь — а до нас долетело. От Того, кто Живёт в Кастрюле, ничего хуже «караула» и рататуя не случалось.

— А свою шарманку он для них завёл? Про чистую девичью любовь. Буквально сестринскую.

— Как явился со своим летучим войском — так и завёл, наверное. В смысле — изженись от вас нечистый куда подальше, а то непонятно, кому хуже придётся. Трюк с каретой, между прочим, не одного тебя впечатлил.

— У полуморян, а ещё вернее у чистых морян, сила показывается всплесками. Сначала копится, потом, говорят, им надо самим по себе ударить. Под рану подставиться, выскочить голышом на холод, ну, в таком роде.

— Ты имеешь в виду, что мою будущую супругу надо принудительно оборачивать в хлопковое волокно и ставить на полку, чтобы не проявляла характер? А мы-то хотели использовать её для заточки холодного оружия…

— Тут скорей язычок Барбары бы пригодился. Или ум — в качестве оселка.

— Сента, ты и верно умён, если так сразу такое определил.

Тем временем сёстры догадались, как отомкнуть портал, через который исчезли женихи. Дело было простое: под ручкой виднелся бугорок потайной «клямки» — хитрого гибрида крючка с пробоем, который сам собой падает в гнездо, стоит захлопнуть дверцу, и открывает её снаружи с помощью рычага.

Каморка была чётко прямоугольной, а не в виде обычной для замка трапеции, что заставляло предположить в стенах пазухи. Соединяющие анфиладу двери были, по-видимому, заложены кирпичом и покрыты штукатуркой в цвет камня, а то и вообще отсутствовали с самого начала. Единственное окно представляло собой неширокий проём, на уровне которого сразу начиналось полотно моста. Перила выглядели сквозным наличником, довольно красивым: особенно красили их парные изображения горгон с извивающимися змеёй волосами, вплетённые у узор.

— Югендштиль, — пробормотала Олли. — Как знаменитая мраморная лестница в особняке миллионера — помнишь, ты мне картинку в рутенском альбоме показывала? Рябушина-Горьковского.

— Миллионера Рябушинского, — с важностью поправила Барба. — И пролетария Горького.

— Всё-то ты помнишь, — заметила старшая сестра. — А об мою умную голову всё как о стенку горох. Кстати, где тут может прятаться аудиогид?

— М-м?

— Ну вот как в музее, куда мама Галина нас таскала по книге Армана Фрайбуржца. Там дают такую дубинку на ручке, словно у копа… стражника, в общем. Направишь её на любой предмет — тот сразу говорить начинает. Выкладывать свою подноготную.

— А, поняла. Как было с доспехами и котлом. И в самом деле, за боковыми стенками пустоты, — доложила Барбара, выстукивая одну. — Замурованные тайники.

— Страшно подумать, что в них может прятаться, — Олли вздрогнула плечами, как цыганка. — Оружие, пыточный нструментарий, пропащие души…

— Не в них. То есть не совсем в них. Обернись, — чуть более хладнокровно ответила сестра.

Рядом с дверью и напротив проёма еле выступал из камня косой крест в рост человека.

— Вот на нём того мальчика и распинали, — с благоговейным ужасом шепнула Олли. — Ты это имеешь в виду?

На полированном полотне из эбена выступили кольца — вверху и внизу, по одному на каждой перекладине.

— Вложи руки в петли, Фома неверующий, и убедишься, — прошелестел некий высокий голос.

— Ага, и за компанию ножки в стальные захваты, — громко ответила Олли.

— Не обязательно слушаться это…этого…буквально, — сказала сестра и потянула за одно из верхних колец.

— Ты умён и смел, пришелец, — ответил тот же призрачный тенор. — За стенами и в самом деле прячется нечто устрашающее самых отважных, но это я сам. Проникаю влагой через внешние стены, проницаю будущее, ибо воды, духом которых являюсь, — суть олицетворение времён.

— А внутрь башни ты, похоже, не можешь и не смеешь проникнуть? — спросила Барбара.

— Дотронься до второго наручника, коли хочешь убедиться, — продолжил голос.

— Барб, не делай! — крикнула Олли.

— Это не он, — хладнокровно ответила сестра. — То есть он в самом деле старый сеньор Октомбри, но находится в чужом замке не по праву. Его тут не было во время более поздней истории, которую рассказал нам Торквес. А позже именно от него входы на мост заплели.

И она резко потянула за вторую часть оков, словно за кисть звонка, которым вызывают служанку, поднявшись при этом на цыпочки.

Незримый двойной смерч прихлынул в комнату и закрутился по полу, прижимая обеих девушек к стенам.

— Бросить в него джамбией или как, — пробормотала Олли, плюясь мраморной крошкой.

— Погоди, не лезь, — ответила сестра, — сами справятся.

В самом деле, минуты через две чудище улеглось наземь и утихло.

— Вот теперь можно и поговорить, — сказал некто с басовито-уверенной интонацией. — Убрался восвояси. А то завёл манеру подстерегать: гостей с моста слизывать пенной струёй и в реке топить. Правда, молодых хозяев кое-как слушается.

— То есть вы не думаете, что это прямая подстава, незнакомец? — спросила Олли.

— Сестра имеет в виду такую шуточку наших женихов, — пояснила Барба. — Просто лексический запас у неё своеобычный. Да, мы зовёмся Олавирхо и Барбари.

— И я вовсе не чужак и незнакомец какой-то, но гость, — пояснил невидимка. — Навещал однажды в Вестфольде Акселевых детишек, решил после чуток развеяться — и застрял. Места здесь дикие, скудные, для потомственного горожанина непривычные — но больно хороши.

— Какого Акселя? Не нашего побочного предка? — спросила Олавирхо.

— Похоже, что его, — ответил призрак. — Вернусь на Поля — спрошу о таких хорошеньких потомицах: откуда взял и с какого боку они припёка. Да, имя моё, любезные сэньи, — мэс Лебонай из Марсалии. Городок такой есть на готийском побережье, что нынче отошёл моим любимым морянцам.

— А мы вроде королевские приемыши, — объяснила Барбара. — Не более того.

— И не менее, — влезла со своим Олавирхо. — Я, кстати, наполовину ба-нэсхин, по отцу. Ну, вообще-то моя Орихалхо скорее вторая мама.

— О, тогда моя история — для вас, — обрадовался Лебонай. — С крепостью она никаким боком не связана, но вдруг пригодится. В познавательных целях, потому как про Морской Народ. Будете слушать?

— Да почему же нет, — ответила Барба. — Тем более ты нас из беды выручил.

— Тогда слушайте!

Звали моего героя примерно так: Кхоломбхи. То есть, в зависимости от обстоятельств, Коломба или Колумбан. То есть крестили. То есть — в честь легендарного монаха-миссионера из земли Эйрин. Нет, снова вру. Звать его в городе не звали вообще никак — просто кричали при большой нужде «Эй» или «Нэсси». То есть «существо с моря», морянин, в отличие от землянца, вертдомца, человека родом с твёрдой суши. У вас, наверху, ведь до сих пор так говорят?

Когда древние ирландские отшельники прошли сквозь Радужный Ореол, они прежде всего увидели множество малых островков, а на самих островках по неистребимой привычке приобщили местное население к своему нохрийскому богу. При этом они едва распознали в жителях взрослых особей, с неким усилием сочли их за людей, а по поводу того, чтобы определить, где мужчина, а где женщина, доверились самим морянам. Даже венчали прелестных и юных (по определению) ба-инхсани с матросами, порядком изголодавшимися по женскому лону, и растолковывали обеим сторонам, что судьба жены с вот этих самых пор — плодить супругу детей и следовать за ним неотступно. Соблюдение первой заповеди породило череду ребятишек, которые выглядели натуральными землянцами: гордость своих отцов, однако! Соблюдение второй — то, что наша Марсалия оказалась переполнена брошенными женщинами странного облика: смуглыми, черноволосыми и пухлогубыми, ростом по плечо готийской девочке-подростку (переростку, ха) и в точности такой же стати. Как в эту компанию затесались мужчины, одному пророку Езу Ха-Нохри известно.

Марсалия — готийский морской порт не из последних, полный малых и больших судов, стоящих на рейде, пирсе и у гнилого причала, и такая же полная жопа. Насильственно разведённым обезьянкам, которые из рук вон плохо изъяснялись на местном диалекте и не были обучены ничему толковому, оставался лишь один путь: в грузчики. Дома терпимости такими уродками брезговали: ни груди, ни бёдер и вдобавок нос что лепешка или (напротив) ястребиный коготь. Хотя воинские школы… Я имею в виду — не армейские, скорее такие, откуда берут танцевать на похоронах с нагим железом в кулаке…

После армии и флота я начал карьеру именно в одном из бойцовых клубов, иначе «аквариумов». Потом следовали неизбежные ступени: охранник и учитель салажат, вышибала в высокопробном борделе, доверенное лицо мадам бандерши. Поднабравшись опыта и звонкой монеты, я сам купил помещение с лицензией. Чуть захиревшее.

И поймал сразу всех возможных зайцев.

Наряду с традицией моя знакомая мадам оказывала услуги определённого вида. Для тех, кто хотел научиться властвовать собой и своей половиной или, напротив, скучал по домашним и флотским порядкам с мордобитием, рукоприкладством и линьками. В том самом роде, вы понимаете. Но услужали её девицы робко и не вполне умело.

А не вышедшие рылом морянки и моряне были благодарной почвой для моего экск… эксперимента.

Дело в том, что у ба-нэсхин чувствительность к боли немного ниже, а выносливость — куда как выше человеческой. Теперь-то все об этом знают. Также у них гибкий душевный склад, спокойный темперамент, беззащитный облик, а в придачу тем из них, кого я навербовал, довелось хлебнуть горячего полной ложкой. Так что и мысли у них не возникало фордыбачиться.

Цену за их услуги я назначил по поговорке: «Заплатишь побольше — проймёт поглубже», Во-первых, привлекает внимание. Во-вторых, отсеивает нежелательную клиентуру. В-третьих — есть на что нанять охранцов и подмазать городские власти. Третье соображение оказалось, кстати, самым недолговечным. Всё и так стало нашим… ну. почти.

Итак, девушки в основном прощупывали любопытных, юноши — сторожили и обучались тонкостям сего дела у отставников, в том числе меня самого. Публика сразу возникла чистая: кто ощущал себя достаточно сильным, чтобы открыто потакать своим прихотям, кто — слишком слабым и избалованным, чтобы устоять перед риском и соблазном, а кто завернул якобы во имя проверки. Впрочем, последние, то есть члены Совета Знатнейших и маэстрата, состоящего из купцов, готовы были и чёртову куму приветить, лишь бы город не слишком напоминал Содом. Или, что то же, достославную столицу родимой Готии, Лутению — особенно в последние времена, весьма и весьма интересные.

Постепенно вкусы клиентов определились, полюбовные связи установились — с обеих сторон народу было немного, однако деньги текли плодоносным потоком, и я уже подумывал, не освежить ли прежние контакты ради поиска иных медоносных пчёлок и пастбищ. Новые контакты — с шорниками, кузнецами и одним замечательным столяром-краснодеревщиком — я уже наладил.

У нас были надлежащим образом оформлены четыре больших зала и десятка три крошечных двойных спаленок для персонала. Большинство благородных посетителей требует интима один на один, но кое-кто смущается проносить кнуты, цепи, ошейники и прочий собачий антураж туда, где шёлковые обои в розочку и скондские ковры с медальонами. Простор ему подавай и соответственные декорации. Насчёт обоев — это фигура речи, обстановка у моих тружениц строгая, хотя недешёвая и легко пачкается.

В общем, всё было на мази — то бишь смазано, подмазано и поставлено на резвые колёса.

Посреди наступающих и отступающих проблем я держался скромно и с уверенным достоинством: педель в аристократическом учебном заведении.

И вот именно тогда мне нанёс визит сам молодой Марсальский Господин.

С неким опозданием замечу, что власть в городе была о трёх головах. Первое — своего рода парламент, в свою очередь состоящий из двух палат. О нём уже было. Второе — некий пришлец в чине маркиза или графа. Его можно было бы и не считать, только вот назначал его король, а держала на привязи Супрема. В центральных землях этим монашкам уже начали переламывать хребет по причине Великой Готийской Заварухи, сиречь революции. Однако последний король ещё не был удавлен на кишке последнего попа, его королева не сложила под меч очаровательную головку, а простые граждане считали, что в такой помойной клоаке, как Марсалия, навести и сохранить порядок могут лишь оборотни — ищейки в чёрной сутане, которую легко поменять на мирскую одежду.

Ну да, тот же род зверя, что и моряне. В некоем смысле.

А третьей головой был Старый Господин города. Мейстер Годомер.

Исполнитель суровых приговоров. Городской палач.

И не думайте, что от него так уж нос воротили. Маэстратцы вынуждены были перед ним стелиться, прямо-таки лебезить: верная рука на эфесе меча — дело редкое, а нужда в ней никогда не перестаёт. Неровён час такой ценный специалист уйдёт в места, где лучше платят. К подножию лутенской Старой Брюзги, например. (Говорили, у тамошних заплечных мейстеров уже руки отваливаются — за шнурок дёргать. Или по старинке винты на гарроте закручивать.) По традиции, городские господа были мастаками в деле целительства: приходилось досконально изучать телесный строй и склад, причём, что ценно, благодаря обильному вскрытию мертвецов. Также — чтобы не простаивали без дела — им дали на откуп местные бани и отхожие места, отчего сад вокруг «Вольного Дома», обиталища палачей вне городских стен, было не стыдно показать любому герцогу, а члены господской семьи благоухали крепким лавандовым и гвоздичным мылом собственного производства. Я имею в виду растительное и животное сырьё, а не конечный продукт.

А ещё палачи в рамках традиции блюли в лупанарах тишь, гладь и благодать. Чуточку пробовали на зуб доброкачественность предлагаемого товара, в частном порядке меняли здешнее шило на своё мыло — ну, как всегда.

Так вот, расположилось любимое чадо старины Годи в кресле напротив меня и доложилось по существу.

Парню уже скоро двадцать лет, действует при папаше и его именем успешно, однако работать самостоятельно не дают. Не позволяют вступить в гильдию и сдать шедевр. Считают незрелым, хотя в полную силу вошёл, как и положено людям его склада, лет в шестнадцать.

— И отчего так, мейст Фальбер?

(На самом деле он Фальберг, на вестфольдский манер, но тут же у нас Готия.)

Оказывается, не умеет соблюсти меру. Слишком ненавидит преступников и жалеет тех, кто невинен. Не владеет собой в должной мере. Переступает за грань и в результате причиняет лишние муки и тем, и этим.

— Невинным-то отчего? И откуда они вообще у вас берутся?

— Утверждение свидетелей, мэс Лебонай. Их обвинения следует проверить и запечатать силой, но прилагать вдвое, а то и втрое меньшие старания, чем если бы они сами преступили. В попытке облегчить дело у меня зачастую срывается рука. А если меня не примут старшие — семья, того и гляди, потеряет город.

Беру назад слова о незаменимости мастера такой квалификации. Нет, они правильные, но после смерти отца Высокие и маэстрат не обязательно ищут среди сыновей. Чаще назначают свободные выборы.

— И как ты, сынок своего отца, собираешься выходить из положения с нашей помощью?

Он пояснил. Ему требуется некий нейтрал для оттачивания мастерства. Не виновный, не откровенный ангелок — разве что в рамках игры, в которой самому Фальберу, впрочем, неохота принимать участие. Не придающий особого значения внешним, так сказать, воздействиям и обстоятельствам. Терпеливый и обладающий развитой волей. Готовый не только подчиняться, но в какой-то мере и властвовать. Мои моряне именно таковы.

— Твои определения меня удивляют, мейст, — ответил я. (На самом деле — лишь тем, как хорошо он понял моих подопечных. Хоть и не до самого конца.) — Моих деток используют для игры в господина и раба, наказание и подчинение, но никто не желает от них большего.

— Разве, мэс Лебонай? Батюшка любит говорить, что ты тёртый калач и поймать тебя врасплох почти невозможно. В смысле всё изо всего сумеешь сотворить.

В общем, он мне польстил, а нравился ещё и до того: Годи брал его на время своих инспекторских посиделок, но в запечатанном виде, если вы понимаете. Никаких угощений, тем более экзотическими блюдами.

— Что заказ тебе обойдётся в кругленькую сумму, ты догадываешься? — ответил я. — Не считая того, чем захочешь отдарить лично её или её.

— Нормально. По словам горожан, в «Вольном Доме» все оконные решётки из чистого золота.

Ага, он явно умён, если умеет так играть словами.

— И что наносить вред живому товару ни в коем разе не полагается, ведь тоже тебе сказали? За каждую царапину платишь особо, за лишний день, проведенный в постели или лазарете, тоже, а уж если крупно нагадишь…

Чем можно ему пригрозить в последнем случае, я не знал и оттого сделал выразительную паузу.

— Я довольно искусен, — ответил Фаль. Подчеркнув «довольно» усилением голоса.

Также я оговорил себе право наблюдать за парой явно — это попервоначалу — и тайно, через глазок. Обосновав тем, что дело весьма непонятное, своих питомцев я обязан пасти и блюсти, а что до морального ущерба — так я лет десять как сухой стручок и никакой прибыли от подглядывания иметь не буду.

— Не беда, я привык стоять на высоком помосте, — сказал он кратко. — Лишние глаза не смутят.

Тогда я ответил, что так тому и быть, но предложить в единоличное владение могу лишь Кола. Все остальные имеют постоянного покровителя и к тому же немало заняты отдельными приработками. Кола пользуется успехом, но сам не предпочитает никого, и близких обратно-поступательных отношений у него ни с кем так и не завязалось.

— Я могу посмотреть, прежде чем дать ответ? — сказал мой собеседник.

— Да ради всех святых.

Мы ещё немного поспорили, следует ли закрыть ему физиономию полумаской: палачи, вопреки досужей болтовне, прибегают к такому ходу редко и в порядке устрашения, не тайны. А знать, с кем имеет дело, ба-инхсани или там ба-инхсану не обязательно. Хотя доподлинно узнают, хитрецы. Но с другой стороны Фаль, хоть и поневоле знаменит, — не из тех, на ком глаз останавливается.

Потом я выбрался из своей норы, подозвал одного из стражей и спросил:

— Кола где обретается? У себя или в оцеплении стоит? В оцеплении? Тогда зови немедля.

Ждать нам почти не пришлось.

Что меня удивило — Фаль, нимало не думая, поднялся с места навстречу морянину. И стал лицом к лицу, как с равным.

И курьёзное же они представляли зрелище!

Землянец — коренастый, косая сажень в плечах и выше своего народа на голову: профессиональный отбор сказался. Кожа дублёная, волос белобрысый, черты лица хоть топором гладь. Морянин ему и до груди не достанет, даже если как следует распрямится. Гладкая кожа что варенный в меду финик, брови вразлёт, в карих глазах — рыжее золото, косы, на отличку от прочих, не глухо смоляные, а словно огонь в них чуток затесался и играет. Сам бос и одет привычно: холщовая рубаха до полу и ожерелье в две нити.

— Вот пришёл и домогается одного тебя, — говорю. Полуправда, полуложь, но с дороги не свернёшь.

И спрашиваю с ходу:

— Пойдёшь с ним сейчас, Коль?

— Свободен. Да, — отвечает морянин. — Ко мне или в зал?

Тут я распорядился, чтобы в зал и меня с собой прихватили. Что в самом главном, где ещё лиловые шторы на окнах и вращающийся пентакль на полу, не занято, я знал с утра. Расписание у нас чёткое, тем и живы. Оргии по обмену опытом — одна сторона, тайные свидания — совсем другая.

В общем, прибыли на место. Я повертел в скважине аршинным ключом, распахнул дверь настежь и мягко затолкал туда Колу. Потом вошёл сам в качестве старшего, но в проходе пустил вперёд Фаля. Субординация субординацией, только закладывать на щеколду — это моё личное.

— Мейст изволит сам меня раздеть? — тотчас спросил Кола и указал на свои бусы.

Любопытно, что «мейст» не зыркал ни на него, ни на стены, где висел всякий причудливый инструментарий. По поводу которого мы со стариной Годи немало копий скрестили, пока договорились, что дельно, а что сущая показуха. Нет, Фаль с лёгким пренебрежением обежал глазами все эти плёточки, трости, прутья, хомуты, кожаные и стальные наручи, развешанные по всем стенкам, ухмыльнулся на большой крест святого Андре со свисающими вниз ремешками, что был приткнут к стене, и только потом ответил:

— Не так сразу. Пацерки сам снимешь. Не торопясь. Нагнись, опусти наземь — вот так. Толкни ногой в мою сторону. Да не бойся, пихай сильнее, я в высоких сапогах.

Кола еле заметно ухмыльнулся. Вся хитрость была в названии — слово «пацерки» можно услышать, только если потрёшься как следует среди морян и, натурально, узнаешь по себе, что это такое. В таких бусах, даже если они не показывают возраста, случается от одной до десяти и даже более низок: основа, ссученная из конского волоса, серебряные шарики, осколки натуральных самоцветов, остро заточенные раковины. Оружие, которое можно использовать как лассо, пращу, хлыст или для подсечки. Причём удушить этим самого владельца непросто: к достоинствам морян относятся на диво сильные мускулы шеи и умение надолго задерживать дыхание. Ловцы жемчуга и собиратели кораллов.

Сам Фальбер не нагибался за бусами, а сразу подошёл к их владельцу:

— Подними руки. Ты нарочно стал под этим павуком?

Павук, или паук — охранительная конструкция из буковых колец и тонких жёрдочек типа люстры, которую вешают над обеденным столом или колыбелью. У нас его сделали покрепче обыкновенного и разместили в центре, но не прямо над пятиконечным знаком. Который, между прочим, вовсе и не знак, а типа кровать такая.

Словом, Фаль мягко перехватил кисти рук морянина, вытянул и вправил в кольца. Рассчитал наугад, но верно: люстра самую чуть опустилась, а Кола поднялся на кончики пальцев, словно танцовщик.

— Вот так стой и не шевелись. Жди.

Разорвал парусину на одном плече, потянул за нить. Там есть такая хитрость со строчкой — она петельная и соединяет оба плеча одежды, проходя по спине, где один слой ткани.

Чехол сразу упал наземь, обнажив тонкое смуглое тело. Фальбер вытянул платье из-под ног и отбросил подальше, к бусам.

Зрелище, которое перед ним предстало, должно было хоть слегка удивить: ни одного волоска даже в тайных местах, исчерна-карие соски и такой же пупок величиной с незрелый жёлудь, зато в самом низу живота — нечто, более всего напоминающее тройку орехов, которую кладут в мошну для вящего приращения капитала. Я сам такую отыскал и носил в кармане камзола.

Фаль обвёл ногтем большого пальца вокруг каждого из сосков, прищипнул, спустился книзу, пробормотав: «неладно перевязали, когда рожали в воду, или как», но срамного места почти не коснулся — только ладонью повёл. Коль чуть вздрогнул, словно от мороза.

Потом экзекутор зашёл сзади, закрутил косы хитрым узлом на затылке и крепко надавил ногтем вдоль спинного хребта, от основания шеи до копчика и обратно, слушая, как отзывается напряжённая плоть.

— Прекрасно. Теперь я понял. Живи ещё, ладень.

То есть парень, хлопец.

И отошёл выбрать себе орудие.

— Да найдите себе табурет помягче, мэс Лебонай, — предложил мне по пути. — Я торопиться не стану, если позволите.

Выбирал Фаль долго и придирчиво. Что меня удивило — пробовал на себе, морщась с лёгким презрением. Хлестал с правой руки на левую.

Наконец, принял фасонную плеть из юфти, с лилейным бутоном на каждом из пяти хвостов: все наши над ней тихонько посмеивались, но изредка друг друга пользовали.

Подошёл со спины:

— Что, ладень, не соскучился?

И полоснул по плечам этак нежно.

Что было дальше — я так и не понял. Морянин не шелохнул и мускулом, только покачивался напряжённым телом в ритме ударов, которые становились всё чаще и резче. Вроде бы на коже ягодиц показались некие более густые тени, чем полагается от дневного света, — и всё. Лицо — я находился с этой стороны — тоже не менялось, разве что под конец до жути расширились глаза.

А Фаль и в самом деле не собирался играть — как принято у нас, чередуя наказание с лаской и поглаживанием. Кажется, теперь он вообще не дотрагивался до нагого тела руками.

Также я бы не сказал, как долго это продолжалось. Вроде как отчасти выпал из этого мира.

Наконец, юный мейстер бросил плеть, напоследок очертив круглой рукоятью прежние свои пометы.

— Будешь одеваться — подберёшь королевский символ и отыщешь ему достойное место. Игрушка совсем неплоха, если вдуматься. Однако если мэс Лебонай позволит, в следующий раз приду со своим. Я удовлетворён, мэс. Денег плачу вдвое против уговора.

Когда он ушёл, а я вытащил из шкафчика новые ризы для Коля, он спросил:

— Отчего бы вам, Лебо, не поинтересоваться, как я себя чувствую? Вы же всегда так волновались насчёт первого соприкосновения.

— А что — очень скверно? Знаешь, я просто… Не понял, что там было.

— Я тоже, — признался он шёпотом. — Ведь меня не дерево держало. Я на него лишь опирался, а вот чужая сила… Фальбер — он мощный, ты это видел?

— Обученный профессионал, — буркнул я. — Сызмальства тренируются на пациентах и друг на друге. Хорошо тебя разделало?

Он кивнул и сморщил губы — знак отрицания.

— Сначала — будто из грязи попал в скондскую парную баню. Где тебя мылят грубой перчаткой, а потом окатывают горячей водой и разминают до самых костей. Позже — вот как зимой намёрзнешься, сядешь у самого костра и впитываешь всем телом жар, который иначе показался бы нестерпимым, — так и эту боль поглощаешь. Ну а потом всё перелилось и хлынуло через край. Тело как рана или раскрытые уста, ног по самые колени будто и нет совсем, рук от самого локтя — тоже, только мне было без разницы. Я ведь поначалу думал — сорвусь сверху, упаду, так и все мышцы полетят с корнем.

— Так ты чего — летал? — я, наконец, отыскал слово.

— Боюсь — на его привязи, — проговорил он так же тихо.

Следующий раз наступил дня через два, во время которых я запретил Колумбану заниматься чем-либо помимо самых простых обязанностей: встречать, провожать и обходить дом по периметру. Фальбер явился с тугим кошельком, что бросил мне, не считая (там оказалось на шестнадцать простых сеансов или восемь по оговоренной им самим таксе, на коей я не настаивал), объёмистым кофром для путешествий и чем-то вроде налучи за спиной. Я поинтересовался содержимым. Фаль распахнул створки саквояжа — и на меня вмиг повеяло всеми ароматами их чёртова сада: от фиалок до говна.

— Это не грязь, а целебные снадобья в склянках, — утешил меня Фаль. — Мази и микстуры. Отдушки отбивают не всё. Хотя многое.

Например — охоту копаться далее в содержимом. Всё-таки я рискнул.

С виду — ничего такого. Ну, тонкая сыромятина и кручёный шёлк для пут. Спиртовая горелка — на миг только и хватает. Плети короче здешних, хлысты — тоньше и не заканчиваются никакими фигурами типа стрел, сердец и ладошек. Железо не выглажено по сравнению с бордельным, зато кое-где на рукоятях старинная резьба или чеканка. К примеру, на узком кинжальчике довольно опасного вида или подобии груши, разделённой начетверо. (У нас такие затычки сотворены из буйволиной кожи и не раскрываются цветком, стоит чуток повернуть винт.) И на муфточках длинных спиц.

— А этим вы что делаете? — спросил я, показывая пальцем.

— Употребляем при онемении членов, — ответил он. — От перемежающейся лихорадки и гемикрании тоже помогает, если найти верную точку.

— Ты, никак, лечить сюда явился?

— Надеюсь, что нет. Просто мне так спокойнее.

Явился Кола — даже без моего вызова, от товарок прознал. Уже без бусиков и в обыденном наряде: рубаха, штаны, чепец.

— Вот кстати. Забери от меня лозу, — Фальбер спустил узкий чехол с плеча. — Аккуратно, не разбей и не опрокинь, там ещё фляга со спиртом для протирки. Сфальшивишь — попомню. Мэс, нам дают большое помещение или, может быть, малое?

— То, что происходит в приватных комнатках, я подслушиваю через замочную скважину, — отбрил я. — Не отвертишься.

— Даю вчетверо.

— Сам в половое рабство не попади, транжира.

Коль заулыбался:

— Мэс Лебонай так шутит, — объяснил. — Он в этих стенах и без того что Бог всеведущий. А мы, ба-нэсхин, привыкли отвечать сами за себя.

— В общем, не волнуйся о том, что тебя не касается, мейст, и будет всем радость, — заключил я. — Просто не думай обо мне.

Зал они всё-таки получили — не главный, но немногим хуже. В нём ещё овальная кровать стояла. Фасонная: с тугим, упругим матрацем и такими же застёжками.

Нет, я на сей раз не участвовал. Даже в зеркало, что в ногах постели, не смотрелся. Имею в виду — с той стороны, что выходит в потайную комнатку. Разве самым уголком глаза. Воображение у меня и без того разыгрывается — с таким-то опытом.

Имущество мои подопечные аккуратно сложили рядом с ложем, на рундуке с плоской крышкой. Так и знал, что притянет. Кола стоял, хватаясь попеременно за тесёмку ворота и за край чепца.

— Руками не суетись. Я тебе велел по-бабьи наряжаться? — не очень сердито проговорил экзекутор.

— Но ведь мужское тебе не понравилось, — мягко возразил морянин. — Боевые ожерелья и косы с пронизками.

— Можно подумать, ваши дамы в таком не щеголяют, — ответил Фаль. — И вообще — это я сам решаю, что мне нравится, что нет. Нет, не снимай пока ничего. Садись вон на краешек против рундука. По нашему допросному чину положено вначале устрашить пациента, а уж потом действовать. Но мы это слегка переменим, ты же человек с немалым опытом: не знаешь — спроси, я отвечу. Только, ради всех богов, за аптечные склянки не хватайся. Побьёшь. То есть я побью. Тебя. Усёк?

— М-м, — снова тот самый жест: поклон и гримаса. — Усёк. Смешное слово.

— Да, в связи с этим отменяю здешний обычай. О слове-сигнале договариваться не будем: я вижу, что к чему, получше ваших родовитых патронов. Если вдруг — понимаешь, вдруг! — станет невмоготу, сдайся. Проси пощады. Вот этими словами, ясно? Повтори.

— Сдайся и проси пощады.

— Дрянь, — усмехнулся палач. — Ладно, успею взять с тебя откупное. Теперь суй руку внутрь моего имущества, а что под неё попало — тяни и выкладывай рядом. Как служит и для чего — уточни у хозяина. Меня самого, не перепутай.

Наступила недолгая пауза, во время которой звякало нечто явно хрустальное или фарфоровое.

— Ремни странные — без пряжки.

— Конские путлища. Не лги: вы ведь на своих морских лошадках вовсю катаетесь.

— Догадаться можно, только наши ба-фархи много больше фризов и липицанеров. Упряжные слоны с ластами или верховые киты.

— Вот бы посмотреть, правда.

— Ох, ну и затычка.

— Кляп. Фига для болтливых. Чтобы нежный ротик от воплей не разорвало. Подгоняется по размеру.

— Я полагал, оно для совсем противоположной части тела.

— Рано тебе. Но подумаю. Отложи вон в ту сторону.

— Спицы. Ты вяжешь?

— Разве что верёвкой. Узлы и петли. Иглы это.

— Такими наш знахарь лечил Хваухли от вялости членов. Говорил, помогло, только уж очень мерзкое чувство. И боль куда хуже, чем от стилета.

— Так то зна-ахарь, — протянул Фаль. — Погоди. Видал в суме крошечный светильник? Поставь напротив себя и подожги. Холодная вода тут имеется? Налей в чашку или блюдце.

Клацнули огнивом — тут есть такие, в виде флакона с кремешком и зубчатым колёсиком, а внутри чистая нафта. Я не удержался — глянул. Бледный огонёк танцевал в опасной близости от рук, его возжегших. Мейстер держал ту штуковину с расширением на тупом конце и поворачивал над пламенем. Самый кончик уже побагровел.

— Спусти рубаху с плеч и отвернись. Нет, просто глаза закрой и цепляйся руками за одеяло. Я велю.

Он как-то очень быстро завёл иглу за спину своей «игрушки», и я с ужасом увидел, как раскалённое остриё, не успевшее охладиться в крови, показалось над ключицей.

— Опусти голову. Смотри. Больно было? Страшно?

— Я думал, такое получается от твоего взгляда, а не на самом деле.

— Что — боль, страх или отключка?

Оба рассмеялись.

— Ты можешь мне верить.

Резко выдернул иглу, бросил в широкий сосуд с водой:

— Чтобы не теряла закалки.

Убрал назад, достал тряпицу, смочил жидкостью из флакона:

— Приложи. Вот от такого будет и в самом деле противно. Терпи, это чтобы зараза не прикинулась. Рана глубокая, сквозная.

— Щиплет, но ничего. Вынимать дальше?

— Конечно.

— Клещи?

— Щипцы с клювами. Это у тебя по аналогии получилось.

— Клювы тоже приходится на спирту калить?

— Нет. Не сейчас. Протягивайся на покрышке, я привяжу, чтобы себе не навредил. Что ткань светлая — не беда, кровь — не грязь, особенно твоя.

…Частое, прерывистое дыхание. Тихие, едва сдерживаемые стоны.

Я больше не смотрю.

Ну да, я бесстыден. Мне свойственны нездоровые фантазии, которые вспухают в мозгу, словно внутренний чирей. Я Фома неверующий — мне так и хочется запустить палец в чужие раны. И всё чудится, что этих двоих с самого начала соединили и продолжают соединять не одна боль и не одно претерпевание. Даже когда один из них возвышает скорбный голос…

Только это очень далеко от плотского соития.

Тогда я в самом деле ушёл из каморы, и уносить жертву в её спальню пришлось одному Фальберу. Вместе со всем палаческим инструментарием. Судя по всему, морянин облил-таки вином плакучую иву — что явно входило в обоюдный замысел. Чепец был сдёрнут, коса жёстко укручена сыромятью, ареолы взбухли и почернели, до паха не дотронешься — сплошные кровоподтёки, по всей спине и ягодицам следы от розог и приторно-едкого жира. Раздвижную дулю экзекутор тоже испробовал.

— Фальберу приходится срамить ею прелюбодеиц и мужеложцев, — тихо пояснил Коль. — Тех, кому этим заменяют огонь. А их ему жаль. Он говорит, что если уж позора не избежать, то уж хотя бы пусть бед поменьше испытают.

Ну, разумеется. Вот только его подопытный зверёк после экзекуции аж половину декады мочится и ходит кровью, а мэс Лебон только и делает, что возится с травяными клистирами и серебряной трубкой для прочистки тайного уда. Я даже подумывал затребовать лишнего за причинённые нам хлопоты, но Фаль ведь предусмотрительно удвоил ставку. И оставил подробные рекомендации, какой целебный раствор в какую дырку вливать.

Поправлялся наш король Коль тем не менее прытко, а чувствовал себя куда менее изнурённым обстоятельствами, чем прочие наши всадники и лошадки. Те, кто практиковал изысканный разврат на грани риска. Поэтому я больше не вмешивался в их с мейстом совместные игрища: провожал Фаля и замыкал дверь снаружи, чтоб никто даже стукнуть не смел, не то чтобы вмешаться. Толстый слой дубовой пробки на стенах там давно имелся, так что на понимание окружающих вполне можно было рассчитывать.

Главная причина моей снисходительности была — неумолимое время. Мы трое отлично понимали, что всему приходит конец, в данном случае — конец весьма скорый. Фальберг скоро испробует на своей милой игрушке всё, что ему требуется. Он, пожалуй, уже перешёл грань необходимого, ибо не умение он оттачивает на плоти и душе Колумбана — оно и так виртуозно, — а некую извращённую отвагу. Теперь недалеко и до вступления в гильдию. А палач в законе — персонаж солидный, в перспективе женатый и обросший детишками, ему не следует путаться в чьих бы то ни было сомнительных чувствах.

Теперь перейдём к изложению сопутствующих обстоятельств, иначе нашему повествованию не продвинуться.

Ни мои клиенты, ни, тем более услужающие им девицы ребятишек не хотят. Соблюсти такое несложно: краски у морянок появляются раза четыре в год, ни с луной, ни с приливами не связаны, от чего именовать их регулами, месячными или как-нибудь похоже не имеет смысла. В охоту мои подопечные приходят, соответственно, тоже четыре раза в году. И так же мало связаны со временем. Контролировать эти дела со стороны невозможно, узнать о них легко, потому что течные особи сразу натирают себя жуткой смесью гвоздики, кардамона и мускатного ореха и в результате благоухают как лавочка дрянных колониальных товаров. И захочешь, так не подступишься.

А вот если они этим пренебрегают, от них исходит совершенно иной аромат. Натуральный. Причём попадающий мимо ноздрей в яички или там предстательную железу, точно не скажу, и творящий там Иблис ведает что.

Говорите, необоняемых запахов не бывает? Но от учёных я доподлинно слыхал, что есть незримые лучи, дотла опаляющие кожу, и неслышные звуки, способные обрушить кирпичную стену и измельчить камень в мелкую крошку. Как его — инфра и ультра.

Некая подробность, с которой уже свыклись вертдомцы, имеющие дело с морянами, имеет шанс куда больше вдарить по мозгам, чем вышесказанное. Поскольку женские и мужские гонады примерно одинаковы видом и качеством, у самцов тоже случается нерегулярная течка, хотя кровей вообще нет: они куда в большей степени звери, чем их altera pars, лучшая половинка. И гораздо менее поддаются одомашниванию.

В свои критические дни мужчина ба-нэсхин вполне может понести: от жены, друга, такого же морянина и крайне редко — землянца. Немудрено, что в определении пола новокрещенов старинные монахи полагались на авось.

Сей удивительный механизм спасает Народ Соли от вырождения и истребления. Только для его запуска и чтобы в дальнем плод укоренился, потребны некие крайние, экстремальные условия. Вроде пограничной стычки или неурожая морской капусты.

Я знал всё это — хотя вроде как страницу из опостылевшего школьного учебника. Потому что из меня сама жизнь выкорчевала и простату, и яйца, и вообще всю самцовую начинку. Ещё на школьном этапе: мы ведь там не одни показательные поединки устраивали. На могилах режутся почти что взаправду — горячую кровь матери-земле в дар приносят.

Ну и нюх мне, натурально, отказал, иначе бы я заподозрил неладное, когда увидел, как от Коля все наши «аристо» прям шарахаются. У них ведь получился заскок на моральной почве: если уж изволил вляпаться в какую ба-инхсани, так на всю оставшуюся и — в наши интересные времена — такую короткую жизнь останешься вегетарианцем.

Что из всего этого получилось дальше, я узнал с чужих слов и отчасти увидел своими бедными глазами. Возможно, мал-мала присочинил. Составил мозаику из брошенных мне осколков.

Наш личный мейстер явился в последний раз. Нет, сам он, пожалуй, думал, что в предпоследний, — я тоже считал и пересчитывал золото.

Ему учтиво сообщили, что возлюбленная игрушка почивает в личной светёлке.

И когда он привычным жестом распахнул дверь, оттуда прямо в него ударил дух распалённой морянской самки.

Если бы Фаль не держал себя прежде так целомудренно.

Если бы дикарская эманация его партнёра оказалась хоть в какой-то мере ощутима и от неё было бы возможно хоть как-то предохранить себя.

Но она явилась аки тать в нощи и завладела всем, обратив в хаос.

По комнате будто прошёлся девятый вал, опрокинув содержимое всех шкафов и сундуков на прочую мебель. Цветные тряпки были перепутаны с дурно пахнущими микстурами, серьги-люстры, височные кольца, накосники с ремешками, многорядные ожерелья и прочие балаболки серпантином обвились вокруг плотницких орудий самого устрашающего вида, оконная занавесь повисла, точно покойник на крюке, вбитом под ребро, кровать подломилась и пала на задние колени, настенный факел коптил вполглаза. А посреди буйства вытянулся в полный рост Кола, совершенно и прекрасно нагой, с распущенными косами и всем похожий на древнюю терракоту. Кроме громоздкого кожаного ошейника из тех, что моряне надевают под бусы.

— Ты что ж это, скот, — рыкнул Фальбер. Но, по всей видимости, коварная плотская аура уже начала им овладевать, потому что следующая фраза прозвучала куда мягче:

— Ну скажи, что с тобой, окаянным, теперь делать?

— Поставь меня на грань, — ответил морянин очень тихо и веско.

Дверь сама собой захлопнулась и стала на мёртвую защёлку. Кола повернулся, развёл руками темно-рыжие пряди, и его мейстер увидел двойное кольцо-стопор и узкую петлю поводка, что стекал по спине почти до талии.

— Как ты хочешь, чтобы я тебя наказал? — спросил Фаль уже более или менее спокойно.

Надо сказать, что флюид похоти нимало не повлиял на его разум, мастерство и умение держать себя в руках: лишь вывел наружу затаённые, расплывчатые желания и показал, что они вполне могут обрести форму.

И всё же я думаю, что тогда и потом наш мейстер не понял главного. Что к его визиту готовились так же точно, как лекарь к сложной операции, когда всё необходимое должно быть под рукой — разве что флакон с настойкой лауданума стоило бы убрать подальше.

Нет, сопоставление с главарём площадных комедиантов, что выстраивает на рыночном помосте свои декорации, хоть и напрашивается, но кажется неуместным и даже срамным. Почему — узнаете несколько погодя.

Откуда в руках палача оказался широкий ремень из бычины, какими подпоясываются борцы, а немного позже — армейский шпицрутен и кто из двоих затянул на члене пациента разъёмное кольцо-хомут, лучше не выяснять. Руки экзекутора как бы сами, без участия человека, наносили удар за ударом по втянутому животу и спине, подтягивая жертву то за небрежно скрученный хвост, то за петлю; крутили и раскачивали, словно вертел над очагом. Оба, возможно, уже не помнили о поводе и первопричине того, что между ними происходило. Оба источали изо всех пор влагу и душные запахи. Оба задыхались в равной мере: вспомните, что морские люди могут обходиться без земного воздуха ровно столько, сколько требуется для добычи жемчуга, и этим превосходят любого землянца.

— От…дохни, — наконец проговорил Кола. — Отпусти… себя.

— Это ты мне говоришь… ребёнок, — рассмеялся Фальбер, отодвигая от тела нагретый над факелом прут.

А затем оба дружно повалились на узкое ложе, окончательно его обрушив.

— Ты понял, отчего я так вымотался? Багровое железо чуть что липнет к коже и въедается глубже. Надо суметь вовремя отдёрнуть.

— Ешё мальчишкой знал. Калёные ядра из малых требушетов. Зажигают.

— Ядра… Воитель нашёлся. Что там с твоими собственными?

— Ноют. Сними кольцо, — Коль лежащий на правом боку, чуть пошевелился, подвинулся к своему старшему.

К изумлению Фаля, крошечное осадное орудие набрякло, расширилось от прилива крови и семени и почти сравнялось размерами с его собственным.

— Святая ****ь! Вот я, дурень, расстарался с твоей подачи. Ты же снова излиться не сумеешь.

— Так помоги. Возьми вон у себя в головах.

То была узкая, более похожая на полую иглу трубка с широкой воронкой на открытом конце.

— Это ж порядочная-таки боль. Нашего деда знахарь однажды этим пользовал.

— Так то зна-ахарь, — ответил морянин, в точности воспроизводя былую интонацию собеседника. — А то ты сам. Не беда, во мне уже столько лишнего скопилось, что ещё крупица погоды не сделает.

Врачебная процедура заняла гораздо больше времени и усилий, чем ожидалось обоими: один страшился доставить лишние неприятности, другой — показать, что их испытывает.

Наконец, всё стало на место. И тут Фаль обнаружил у себя…

Понятно что. Снова переросшее предмет, стоящий напротив.

— Прости, ребёнок, — пробормотал он, отнимая руку от члена партнёра и перехватывая свой собственный. — Я сейчас.

Но Кола не дал ему отвернуться. Только рассмеялся, перехватил руку — и его мейстер понял, что излиться можно в нарочно подставленную для этого чашу. Живот морянина вздрогнул, втянулся под рёбра ещё больше, и Фальбер почувствовал, что его плоть — крайнюю плоть — семя с жадностью втягивают внутрь и пьют всем телом.

— Что ты делаешь?

— Исцеляюсь, — усмехнулся ба-нэсхин. — Разве ты не знал, что человеческая сперма полезна Народу Соли? Ибо тоже солона.

И почти сразу:

— Теперь ты можешь делать со мной всё, что пожелаешь и придумаешь. Спереди, сзади и со всех сторон. И не будет на нас обоих греха.

На следующий день, с самого раннего утра, Колумбан явился ко мне в логово. Выглядел он, против ожиданий, не очень помятым, но сильно задумчивым. Я понял так, что они с юным мейстером устроили нежное прощание по всей форме.

— Ланиста, — назвал он меня по старинке. — Я беру расчёт. Неустойки за мной не числится, прибыль я вам принёс дай боги каждому из нас.

Второе значение моего старого прозвища, кстати, «палач». В соответствии с той мерой презрения, которая доставалась и тем, и этим. Но я чуть ли не поощрял в своё время эту шуточку.

— И куда же ты направишься, содружник?

— Не знаю пока. К независимым родичам, в другой порт, к примеру, Дивэйн, а то и здесь пока останусь. Если вернусь — назад примете?

Отчего его потянуло в бега, я понимал прекрасно, хоть и не до конца.

— Да нет вопросов, приятель. Возьмём с радостью. Погоди: а жить ты на что собрался?

Тут он как-то неопределённо пояснил, что копил деньги и подарки, сделанные ему родовитыми и богатыми землянцами, а в последнее время Фальбером, а теперь их забирает. Это ведь обеспечивается клубными правилами?

Снова никаких колебаний. Верное и честное решение. Только немного расплывчатое.

Мы ещё малость потолковали, раздавили на двоих бутылочку «Фрайбуржского деликатного». Вещи Фаля он, по его словам, упаковал, то своё добро, что не захотел тащить с собой, оставил на усмотрение девочек, каморку просит передать…ну, неважно кому, у нас многие ночуют у подруги или в пыточно-игровом зале, когда случается особенный наплыв клиентуры. Ну, не ночуют, отдыхают, ночью тоже находится работа, кому как предпочтительней.

А примерно через сутки наш дорогой палач явился за вещами и принёс отвальный подарок. Какой — неважно, я его тогда как следует не рассмотрел.

Тут его и порадовали тем, что голубок упорхнул в неизвестном направлении.

— Как то есть неизвестном? — возмутился он. — Ты же за своих меньших всегда отвечал, мэс Лебонай.

— Когда получалось, — ответил я. — Они люди свободные.

— Но ведь и рабы, — отпарировал он. — А рабы, по-старому, — те же дети. Слабейшие изо всех.

— Эх, дорогой мой, — ответил я, как помню. — Они вышли из моря. Море — это вода. И они словно вода. Подаются на любое прикосновение, принимают такую форму, какую от них захотят. Очень послушны. Это послушание трудно бывает купить, легко заслужить, но обеспечить навсегда невозможно.

— Найдите его мне, — сначала требует, потом просит. — Вы же сумеете. У вас, бордельных, обширные связи.

— Сумел бы, наверное, но ничего хорошего бы из того не вышло, — ответил я.

— Тогда я сам своего добьюсь, — отчеканил он и с гордо поднятой головой удалился.

И ведь и впрямь добился своего. Не так скоро, но куда быстрее, чем мы надеялись. Кола забился в пустующую рыбацкую землянку — крыша из торфа, стены из булыжников, которые притащило с собой наступающее море, и скреплена грязью. Вокруг жили такие же, как он, маргиналы, то бишь обитатели прибрежной полосы. Именами друг друга не интересовались, жили с той скудной добычи, которую можно было собрать на каменистой литорали: хорошая рыба ушла, ба-фархи — вслед за ней, оттого и селение очистилось от прежних обитателей.

Среди новых поселенцев были и моряне — дряхлые, никуда не годные, доживающие последний год жизни или вроде того. Это также порядком смазывало общую картину и затрудняло поиск. Но исполнители суровых приговоров — это не просто гильдия и даже не только огромная семья, напоминающая мангровое дерево-рощу. (Не забывайте их брачных традиций: палачу достаётся в жёны дочь, сестра или вдова другого палача, а мужчина со стороны, который польстился на красотку из этого племени, часто вынужден бывает подключиться к ремеслу.) Это — здесь я употреблю термин, коим воспользовался в разговоре со мной некий чуженин — типичная каморра. То есть общество, крепко спаянное той враждой, которая окружает его словно океаном, и привыкшее отстаивать свои интересы… хм… в несколько агрессивной форме. По счастью, пока укладывающейся в рамки закона.

Это я не совсем об экзекуторах. Что я, бишь, хотел сказать? Да, вот. У таких вот каморр повсюду связи и знакомства, весьма крепкие, что также помогает им выстоять. Кто обладает связями — обладает и знанием. Владеющий же знанием — владеет миром. По крайней мере, Готией.

Фальбер, разумеется, отыскал его. Не скоро, поэтому к моменту обнаружения Коломба оказался сильно беременным. Вынашивание у морян длится только восемь месяцев против обычных девяти, даже если отец — землянец, Основные события происходили поздней весной, а когда Фаль откинул меховой полог, закрывавший дверной проём, даже вода в котелке, что стоял рядом с примитивным очагом, покрылась тонкой плёнкой льда.

Так что думайте сами, судите сами.

Как мне передал один бродяга, который проводил нашего без пяти минут главного мейстера на стоянку троглодитов, морянин сидел, обхватив руками колени. Он очевидно мучался от холода под своими тощими одеялами: даже волосы у корней покрылись изморозью. На пришельца даже не глянул: тот расхаживал вокруг порядком-таки шумно, а слух у ба-нэсхин тонкий.

— Прямо сейчас со мной отправишься или денёк подождать? — спросил Фаль прямо с порога.

— А надо? — ответил Кола вопросом на вопрос.

— У тебя мой сын. Ты ведь не животное…

— Не совсем животное, — с ехидцей вставил его собеседник.

— …не животное, чтобы рожать в стылой норе, да ещё под зиму.

— Как насчет спячки? — снова спросил Коль. — У медведей вот так всё и происходит. Спят — родят, спят — кормят. До самой весны священной.

Тогда палач ввалился в хижину, едва не пропахав макушкой борозду в гнилой потолочной балке. Выдернул дружка из кокона и влепил звучную пощёчину.

— Такой язык ты, надеюсь, понимаешь? Немедленно собирай шмотьё и пошли отсюда. Не хочешь ногами — на руках понесу. Я так велю.

Магическая фраза вроде бы усмирила Коля, и он сказал:

— Хорошо, только выйди и погуляй часок в окрестностях. Не бойся, не зарежусь: я же в тягости, а младенец ни в чём не виноват.

В самом деле: прошло даже чуть меньше времени, когда морянин вышел сам, закутанный в довольно пристойный плащ с капюшоном. В руках он держал наплечный мешок с завязками.

— Вот и отлично. Ты мой раб. Я твой хозяин. Понял? — спросил Фальбер.

Тот кивнул.

Брошенная деревенька находилась примерно в двух фарсангах от Марсалии, так что им хватило спешно нанятой двуколки. Как они не побоялись, что беременного вывернет из кузова, — не знаю. Будущий отец рысил позади на смирном мерине, а вожжи держал тот самый проводник.

Ну конечно, ко мне не обратились, да я бы их и не принял. Зачем?

Обосновались мои бывшие приятели в самом «Вольном Доме». Не на верхнем, «чистом» этаже, а внизу, где по традиции находились баня, камера для, так сказать, передержки и процедурный кабинет. Чем они там занимались — не знаю, вряд ли злоупотребляли физическими нагрузками, а вот половое сношение, как я знал от моих прелестниц, морянам всегда и всеконечно идёт на пользу. Подпитывает того, что внутри. Помогает материнским органам сформироваться в нужную сторону.

Наряжали и выводили Кола в женском и свободном. Уточню — в землянском, вертдомском. Большая Семья не просто богата, у них скапливаются целые залежи редкостей, далеко не всегда конфискованных. Её члены, в особенности старый мейстер Годомер, сначала нехорошо косились на морянина, но потом чадолюбие всё преодолело.

Двое детишек появились на свет в самые морозы, будто и впрямь медвежата в берлоге. Такие же крошечные. Как уж там наш друг справился — не знаю и не хочу даже выяснять. Повитухами вызвались быть две моих девочки — они знали, что мужское дитя появляется из утробы либо через пупок, что при этом развязывается, либо через тот орган, что у птиц называется «клоакой». Дед на радостях вмиг изобрёл малым имена: Лойто и Эрвульф. Кола, как и прилично истинному ба-инхсану, встал с ложа скорби на следующий день и вполне здравым.

Нет, всего-навсего здоровым.

Ба-нэсхин ни в чём не знают меры. Если они вручают свою жизнь и судьбу кому-то другому, то уж до конца и без оглядки. Их не надо принуждать к клятве, не стоит ловить на обмолвках и подбирать подходящие ключевые слова. Они верят в судьбу, прицепленную к шее каждого подобно альбатросу из сказки, так, как немногие землянцы верят в Бога.

Кола вручил свою судьбу палачу.

Нет, последнее вышло не из-за любви и привычки, в том числе и к боли. Сам Кола мне однажды пояснил, что плотские упражнения для морян и без того сопряжены с некоей мукой и им приходится её перемалывать. (На письме получается парадокс.) Вот родят они по сравнении с этим легко и оттого не чувствуют особой тяги именно к своему дитяти. Боль и наслаждение для них расположены ближе, чем для землянца, и как бы не существуют одно без другого.

Примерно через месяц после родов Фаль вывел свою как бы супругу за пределы городских стен. (Фигурально — жизнь их и так пребывала вне всяких и всяческих границ.) Они обещали друг другу навестить дальнюю родню жены — Кола только и расписывал суровую красоту архипелага, острова, поросшие хвойным лесом, подёрнутые хрустким льдом лагуны, коралловые дворцы, созданные морозостойкими полипами (зимой они впадали в род ступора, как лягушки и ящерицы). Ну и, разумеется, жилища на плотах и великолепных ба-фархов в зимней сбруе. Морянин объяснил, что их морские лошадки бывают условно верховые, упряжные и для перевозки грузов: крупномерного плавника или тяжёлых изделий из чугуна. На верховых закрепляют нечто паланкина, но молодёжь покрывает короткие расстояния на спине своих скакунов, разве что подложит нечто вроде попоны. Занятие довольно приятное (на морянский манер), потому что кожа на спине похоже на шагрень — ну, если сказать проще, акулью шкуру с наполовину обточенными зубцами. Оба дружка буквально предвкушали состязание в быстроте: прыжки, курбеты и пируэты, брызги ледяной воды, соль на губах и царапинах, победу. Главное — победу…

Вот только зачем Фаль повелел своему задушевному приятелю нарядиться в длинное платье поверх десятка нижних юбок и накинуть на голову и стан кунье покрывало замужней дамы? По возникшей за время беременности Кола привычке? Гордился союзом и возникшим благодаря ему потомством? Есть такая слабинка у наших мейстеров.

Ибо для через два после их отбытия ко мне наведалась Супрема в количестве трёх персон. Вели они себя достойно и уважительно: понимали, что встреча с ними сама по себе не подарок.

А дальше начались расспросы. Как давно и по какой причине сошлись эти двое. На каких основаниях я полагаю, что Коломба — вовсе не Коломбо (таково женское окончание имени). Сколько лет мы с ним знакомы и из-за чего возникло знакомство. Вписаны ли моряне мужского пола в мою лицензию и прописан ли там весь перечень доставляемых ими услуг. Нет, уверили они меня под конец, меня и не подумают ни в чём обвинять. Более того, мне, даже если я сам так решу, воспрепятствуют свидетельствовать во вред. Только в пользу пары, обвиняемой в смертном грехе. (А это означало, что я никак не попаду в тяжёлые, нежные лапы какого-нибудь внучатного племяша мейстера Годи.)

Наконец, от меня отстали, весьма учтиво предупредив, что выезжать из Марсалии и вести с кем-либо переписку, явную и тайную, мне воспрещено. А то куда хуже придётся.

Но зачем переписываться с загородом, если можно поговорить кое с кем в самой Большой Дырке?

К великой моей печали, самого главного предотвратить не удалось. Оповестить молодожёнов было никак невозможно — под фонарём оказались все мои клиенты вкупе с их домашними. О моих девицах и юношах даже речи не было — по причине сугубой очевидности вопроса. И поэтому как только наши любовники ступили ногой на причал, их тотчас арестовали, повязали и проводили — не в сам город, а снова в «Вольный Дом», где было уже набито под завязку всякого пришлого люда.

Сие положение можно было считать почти льготным. В камерах тепло и сухо, солому меняют регулярно, стража в основном из своих — в большом семействе друг за друга отвечают, всем кагалом ведь не сбежишь. И грудничков тем паче с собой не утащишь.

Собственно, винили во всём одного Кола: его партнёр лишь находился под строгим дознанием. И допрашивали одного Кола — можно сказать, по-семейному. Пытатели — не простые наёмники, присягают городу и маэстрату, а вы как думали? И стряхнуть эту клятву далеко не так просто, как рукавицу. Некоторые из них платятся за неповиновение головой.

Ну, прилагать к морянину землянские методы — что пороть бараний окорок. Да он и не скрывал ничего, что касалось обвинения в мужеложстве. Я, как помню, вгорячах расспрашивал моих собеседников из Супремы: неужели то обстоятельство, что он родил, не послужит к облегчению его участи? На что мне ответили, что да, уже послужило, однако сие касается не раба Колумбануса, а будущего городского господина Фальбера. Коий показал себя поистине заботливым отцом. Вон и кормилицу приискал, как только стало ясно, что его сожитель не способен питать дитя грудью. (Парадокс — но иные морянские мужи могут.) Признано, что мейстер — человек пострадавший от чар и ведовского соблазна, оттого самое большее, что ему грозит, — епитимья, соответствующая прегрешению.

А когда я возмутился замшелым формулировкам, что не имели силы последние лет двадцать, мне намекнули, что дело не в них. Просто голубок замешан в соглядатайстве.

Этим пришлось, в конце концов, удовлетвориться: мне было ни к чему возникать на горизонте таких осведомлённых особ.

Дознание продолжалось недолго: братья куда как резвы на руку, тем, в частности, и славятся.

Не прошло и двух месяцев, как маэстратский суд, действующий по прямой их подсказке, постановил главного содомита покарать огненной смертью. Что, кстати, легко угадывалось заранее. Он же, то бишь суд, указал, что в рамках епитимьи следует поручить исполнение приговора новому городскому мейстеру, что и будет зачтено ему как шедевр. Монахи упросили суд (или суд упросил монахов — не столь важно) предоставить палачу возможность убить своего пациента ещё до того, как пламя коснётся его кожи. (Обычная, кстати, практика, иногда такое сразу прописывают в приговоре, но чаще палач совершает мизерикордию на свой страх и риск.)

Семья во всём поддержала Супрему. Иначе бы ей грозила потеря города, богатства, потомства и кое-что похуже. Деду Годомиру очень кстати напомнили, что близнецы в древности считались исчадием сатаны. Тем более от морского существа. Тем более — от мужчины. И те, кто покрывает…

В общем, вы поняли.

Фальбер поддался таким убедительным и всесторонним аргументам, хотя вряд ли охотно.

Накануне казни смертнику разрешается принимать посетителей. Поэтому девочки купили на рыбном рынке и приготовили кое-что из специфически морянских деликатесов — это на официальном языке называлось «Финальная трапеза приговорённого», а на моём личном — «Последняя в жизни отрава». Я отнёс это к нему в камеру.

Коль выглядел совсем мальчишкой. Изрядно похудел, волосы, совершенно седые, ему обрезали — наверное, чтобы не казался девицей и не вызывал излишних симпатий. Ел принесенную мурцовку он с большим аппетитом и нимало не показался мне угнетённым.

— Тебя не страшит завтрашний день? — отважился я, наконец, спросить.

— Что? А, понял. Повешение было бы куда хуже. И утопление. И наказание стеной. Ты ведь знаешь, содружник: мы можем долго жить, совсем не поглощая воздух. Мне повезло — я вообще жутко везучий.

И ободряюще улыбнулся.

— А Фальбер что говорит?

И тут Кола выдал несообразное. Почти разыграл представление в лицах.

Фаль спросил, как ему действовать: проткнуть шейную жилу или ударить в сердце. Поскольку всё легально, он может подарить другу смерть чистую и безболезненную.

— Не нужно делать ничего такого, — воспротивился Кола. — Ты плохо знаешь Морской Народ. Мы живём на грани, сражаемся на грани, зачинаем себе подобных на грани, на грани же уходим в Вечные Поля. И прошу: не подходи ко мне со спины, я ведь не трус. Зажги оба огня перед моим лицом и стань впереди костра, чтобы мне видеть и знать: ты снова погружаешь меня в пламя и кутаешь в жар. Тогда мне легко будет взлететь.

А ещё Коль попросил о вещи более прозаической: проверить, глубоко ли вкопан столб, и надёжнее закрепить цепи, чтобы ему в беспамятстве не разметать вокруг пылающие брёвна и не попасть ими в толпу. Ибо моряне очень сильны — мало кто подозревает насколько.

На следующее утро его сожгли при большом стечении народа. В Марсалии обожают смотреть на то, как мужеложцы расплачиваются за грех, поэтому Коля нарядили в тончайшее полотно и специально установили поверх сруба: огонь первое что делает, — раздевает. Законом предписывалось вводить обречённого внутрь колодца из брёвен, чтобы только голова и плечи выступали наружу, но тут ритуал был нарушен специально — чтобы, вдобавок, все могли убедиться в кардинальном отличии морской бестии от человека. Господин Фальбер вёл себя безупречно: подмастерьями не пользовался, ковал надёжно, поджигал бестрепетной рукой и держался вблизи от огня даже и тогда, когда явно некому было оттуда на него любоваться. От такого жара глаза даже у ба-нэсхин лопаются и вытекают почти сразу.

А потом толпу разогнали, чтобы палач и его помощники могли убрать на эшафоте: разгрести угли, разбить череп и крупные кости специальными щипцами и… ну, собрать несгоревшие внутренности, они обычно остаются практически невредимыми благодаря своей влажности, в нечто вроде реликвария.

Ларец из цельного малахита, внутри которого спрятана большая серебряная капсула, я видел в «Вольном Доме» не однажды.

Я ведь не разорвал своих отношений ни с семьей, ни с городским господином по имени Фальберг Годисон. Сейчас вы поймёте, почему.

Он явился ко мне первым, хотя и у меня было что ему сказать.

И попросил представить его какой-нибудь девице-морянке из последних поступлений. Сказал, что хочет взять её в жёны — ни больше ни меньше — и вполне доверяется моему выбору.

Я настолько ошалел от его наглости, что даже подходящее имя назвал:

— Ситалхо. Совсем молоденькая, тридцати пяти не исполнилось. Мужа не было, детей тоже, одни любовники с любовницами. Пока не в работе.

Наш мейстер слегка оторопел, чтобы не сказать большего.

— Так я и знал. Скот безмозглый, — выругался я. — Ты думаешь, покойный Коль от допросов второй ступени так поседел? Да всего-навсего по причине того, что краска у него кончилась! В зрелости употреблял скондийскую хну, потом стал мешать с басмой.

— Сколько ж ему лет? — пробормотал он.

— Умер где-то на восьмом десятке. Погоди, дай сообразить: встретились мы, когда мне было девятнадцать, но он был лет на пять старше. Они ведь такие, Морской Народ: выглядят вечными юнцами, а в свой последний год, можно сказать, прахом текут. Начинается это со сплошной седины. В это время они стараются отойти ото всех, зарыться под землю и прочее в том же духе. Но ребят своих ты бы получил однозначно.

— Теперь я понимаю… Понимаю, отчего Колевы соплеменники дивились на меня как на диковину, — ответил Фаль в прежнем духе. — Но почему он сам…

— Он тебя полюбил, ему хотелось напоследок подарить сердечному другу частицу себя, — ответил я. — А ты со своими благородными порывами рисковал обнаружить, что по сути женат на своём дедушке. Или вышел замуж за бабушку. Вот Кола и попробовал самоустраниться.

— Ты прав насчёт меня, мэс, — ответил он. — Я ведь перед тем первым исчезновением принёс ему свадебный дар. Выкуп женской воли. Когда мы гостили на море, родственники кое-что к нему добавили. Хочешь посмотреть?

Он разложил на столе передо мной свёрток. Дорогое морянское оплечье, род широкого воротника с горловиной, сделанное из отлично полированной кожи ба-фарха. Ни задоринки: и аркан соскользнёт, и меч не заденет. Ожерелье в три ряда — по числу прожитых десятилетий. А в самой середине нижней цепочки, вместо медальона или реликвария, — кинжал, вдетый в резные ножны из мамонтовой кости. Закреплён так, чтобы легко было из них вынуть.

Фаль со всей определённостью понимал, с кем имеет дело.

— Меня что сбило у него — одна низка бус, хотя и долгая, — пояснил он. — Я их втрое заматывал, когда — ну, понимаешь. Для Ситалхо понадобится лишний ряд добавлять или она на вашу школьную тематику не смотрит?

Я хотел выразиться в смысле «погоди, пока она согласие даст», но вдруг понял, что Фаль спрашивает вовсе не об этом.

— Нет, её через тёрку луда не пропускало, — сказал я. — Слово это, как и моё прозвище «ланиста», вылезло из какой-то легенды и означало школу мечников, которых выпускали на арену для потехи толпы. В точности как моих питомцев и питомиц.

— Мне ведь тоже объяснили, что мой любовник — лутенский агент, — проговорил Фаль задумчиво. — И оттого все глаза устремлены на твой экзотический бордель. Кавалеры, правда, немало поспособствовали тому, чтобы замять дело. А то казнили за разврат, подозревали лазутчика, а на самом деле невольно покрывают целый заговор. Не готийских простолюдинов, что покушаются на трон, а морян, действующих во имя самих морян. И началось это ещё в твоей воинской школе.

— Ты многое понял, сынок, — тихо ответил я. — Хочешь подкупить или откупиться?

Фаль поднялся с места — до того его зад попирал лучшее кресло в моём доме.

— Я хочу стать защитником, — ответил он, чётко отделяя одно слово от другого. — Может быть, я и предаю город, отечество, учение Пророка Езу и моральные идеалы ради горстки обезьян-извращенцев. Возможно, ты ударишь меня кинжалом за эти мои слова — противиться не стану. Даже по мере сил подскажу, как избавиться от трупа. Но если у моих детей будут няня-морянка и крещёная мачеха-морянка, никто не заподозрит ни меня, ни вас в ереси.

Это было не так логично, как трогательно.

— Ладно, — ответил я. — Получай Ситхи, если она не будет против такого. Может статься — не будет, малый риск для морянки словно капля рома в кофе. Только не командуй ею, ради всех вертских и нэсхинских богов. Позволь оставаться тем, кто она есть от природы. Прежнее поколение морян попало в беду лишь оттого, что наслушалось проповедей о святости нохрийского брака и о том, какой должна быть спутница жизни.

Он впервые за всю беседу вздохнул с облегчением.

— Я поговорю с ней сам, ладно? Если она такова же, как Коль-король, лих её в дугу скрутишь. Да, всё спросить хотел, но стеснялся. Опять же неувязки со временем. Вы с ним вместе в воинскую школу пришли? Он тебе ещё до того был другом?

Я кивнул:

— Не другом, а содружником, ты ведь явно слыхал. Это вроде побратима. Только он мне в те времена женой приходился. Нас монах завенчал по оплошности.

Фаль в очередной по счёту раз на меня выпялился.

— Да не будь же таким лопоухим! Ревновать и то уже поздно. Мне ведь весь потрох вывернули наизнанку. Вот таким морянским ножиком, как этот, только что был пошире — мужской. Самое глупое, не в войне или в бою, а во время тренировки. Так что и причины для развода не потребовалось оглашать. Бесплоден — значит, никакой не супруг.

— Вот, значит, отчего ты так печёшься о безопасности… содружник, — сказал он и улыбнулся.

Осталось договорить немногое — и лежащее, собственно, за пределами моей истории.

Когда медвежатки самую чуточку подросли, решено было их разделить. Эрвульф, как более слабенький, остался в семье, Лойто взяла с собой Ситалхо. Как одинокой женщине удалось перевезти годовалого младенца через кипящий котёл, в который обратилась уже не одна Готия, и благополучно вернуться к супругу, — не знаю. Только ведь она была морянка, понимаете?

Теперь Аксель — ученик при другом «Вольном Доме», в самом центре Верта. Его любят, потому что в этой семье — вернее, этой части большой Семьи — не родилось иных наследников. На юного Хельмута, бастарда тамошнего палача от знатной дамы, положиться можно не очень. Уж больно похож чувствительной натурой на Фаля, а это не всегда приводит к добру.

Далее. Не прошло и полугода, как Супрему завалили и свили в двойной бараний рог. Одна сила явилась из внешней Готии, другая — непосредственно из Совета Знатнейших, куда пришло новое поколение «аристо» — сплошь друзья и хорошие знакомые моих амазонок. Маэстрат примкнул к сильнейшим.

Кстати сказать, наша Марсалия оказалась единственным готийским городом, где аристократов не употребляли на нужды городского освещения, из кожи купцов и откупщиков не шили кошелей, лосин и перчаток, а простонародье не клали под нож лишь для того, чтобы сошёлся баланс.

Так что, выходит, не такая она и жопа.

— Ну и жуть, — вздохнула под конец Олавирхо. — Но все равно спасибо.

— Я могу удалиться? — спросил мэс Лебонай. — Или вы опасаетесь, что этот сеньор с большой дороги опять вас накроет?

— Ничего мы не боимся, — ответила она за обеих.

А когда они остались одни перед лицом неизвестности, спросила сестру:

— Что-то у нашего любезного ланисты концы с концами не вяжутся и многовато литературщины. Ну, Марсалию я знаю, но это просто деревня, а не реинкарнация рутенского Марселя. И гильотину в Верте ведь не изобрели и не присвоили — механизация считалась делом недостойным. В том смысле что смерть должна быть сугубо ручной выделки. И главное: разница между дедами Лойто и Хельмутом — лет самое большее в десять: когда один был давно неженат, другой уже вовсю с девчонками хороводился.

— Ну, значит, не младенца она везла, а мальчишку. И вообще Ситалхо звали совсем другую даму, — ответила Барба. — У них наречение именами свободное, оттого те нечасто повторяются. Это ма Галина тебя нарочно по покойному брату ма Орри назвала. Плохая примета на свой лад: только перечить твоей родительнице не осмелились. Победительница рутен, а как же.

— А мне моё имя нравится, — ответила Олли. — Уже тем, что в него записано приключение.

— Да, всё забываю спросить у тебя в точности, — сказала в ответ Барба. — Этот господин все пытался довести до нас, как моряне относятся к боли. Я знаю, что что ма Орри чистили нутро без опия, что в бою вы, моряне, буквально обращаетесь в машину для убийства и оттого считаетесь самым страшным и безжалостным народом во всех вертских землях.

— Угу, и вокруг эшафота стоять нас же нанимают, — кивнула Олавирхо. — Сестрёнка, я ж ведь половина наполовину. Так же, как и ты, сужу обо всём по рассказам.

— Наполовину? Скорее на три четверти, — улыбнулась её сестра. — Так что… как это? Колись.

— Ну, о том, почему моряне такие жестокие, спокойные и даже на пороге смерти весёлые, — чуточку помешкав, ответила Олли. — Рутенские врачи изучали своих землянцев, вообще не знающих, что такое боль. Они ещё все время царапаются или там обжигаются. Потому что нечему предупредить о вреде. И что хуже — совсем не умеют сострадать: вот это непонятно. Разве одно тело мучается, а не прежде всего душа? А что до наших ба-нэсхин, так это — нет, не удовольствие в обычном смысле. И вообще близко не стоит. Но и не претерпевание. Сначала — как труба, зовущая к бою. Хмель преодоления. Кураж, азарт, наркотик, шпоры и хлыст лошадке, прыгающей через высокую ограду. Опасность в чистом виде — причём действующая на того, кто по природе своей храбр. Вот тебе верные и точные слова для первой ступени. Но вот потом, когда уже ты не можешь переработать всё, что наваливается, — словно высокий порог вырастает между тобой и божеством. Острый меч между любовниками. Рождение дитяти в свет — этому сравнению я от мамы Галины выучилась. И вот когда, напрягая всю силу и волю, прорываешься на ту сторону — о! Хочется сочинить гимн, как рутен-индеец после прокалывания.

— Получается, отличие от вертдомских землян и рутенцев — лишь в том, что у вас всегда и у всех, а у них только у архаических племён и то во время посвящения? — спросила младшая сестра.

— Папа Рауди говорил как-то, что страдание — слишком мощное орудие для одного того, чтобы предупреждать насчёт видного простым глазом, — сказала старшая. — И даже тут не очень действенное. Потому как парализует.

— Ох, — ответила Барбара. — А теперь давай, вооружившись словом и делом, наведаемся к нашим коварным суженым. Пускай и им небо в овчинку покажется.

Обретение строптивых

— Погоди, Барб, — ответила Олли. — Обыкновенно ты такая тонко чувствующая, а тут… Или я больше тебя зерновой пищи съела и теперь всё во мне бурлит, оттого и аналогия с приданым прорезалась. Во-первых, нам ещё насчёт погрузки его самого не доложились, а возятся, прямо сказать, сугубо.

— А сейчас вроде затихли, — кивнула сестра. — В самом деле, подождём их главного и послушаем пока твои рацеи.

— Ну, первое — конюшня, может, и должна быть с особым выходом понизу, чтобы делать вылазки гарнизона прямо оттуда, но уж не склад. Грохотали нашими сундуками не по лестнице для знати, а явно в теле горы. Там, где засели крылатые гномики с их хозяином?

— Нет. Он же обмолвился, что рядом, — кивнула Барбара.

— Да и неудобно путешествовать внутри узкой трубы, поставленной вертикально. Там даже ступенек нет, я мельком прикинула. Что имеем?

— Внутреннее помещение, больше внешнего по крайней мере вдвое.

— Угу. Этот утёс чем-то похож на ледяную гору, что плавают в дальнем океане. Сверху немного, внизу — самое главное.

— И опасное, Олли. Мне сразу подумалось, что вряд ли камень затаскивали на склон горы издалека. Скорей всего — откуда поближе. Структура пород, если вглядеться, вполне местная. И у донжонов, и у нашего палисада, — кивнула старшая. — И носили не на гору, а изнутри. Не фуникулёр, а лифт. Понимаешь?

— Ну и слов ты понабралась. А тогда что?

— Идём с другого конца. Винтовой лестницы, ведущей оттуда вверх, мы не обнаружили. Может быть, начинается с галереи? Вряд ли. Кто завладел воротами, сразу получает весь жилой замок. По крайней мере.

— Пазухи рядом с мостом. В этом я тебе ручаюсь. Вниз не идут — только вверх, чтобы разделить этажи.

— Да, я думаю, так. Но они — или она — явно узкие. Теперь что получается, Барб? Три нитки. Даже если не думать о норове либо реки, либо мостика, много народу из одного дома в другой не перебросишь. Ни мирного, ни тем более военного.

— Осадных дел мастер. Ты имеешь в виду — если захватят половину крепости, то непременно должен быть способ быстрой транспортировки в другую половину?

— Барба, ради всех богов, думай не так обстоятельно!

— Так ты хочешь сказать — подземная дорога идёт не поверху, где ей нет места, а понизу? Внутри горных разработок?

— Ну да. И такая, что ныряет под дно Игрицы. Сначала круто вниз, потом круто вверх. Наверное, сухая, иначе не всякий раз пройдёшь. Нечеловечески хитроумная.

— Когда на словах поминают Мессера с Той Стороны, в мыслях имеют его хитрости, — Барбара усмехнулась.

— То есть кухонный малыш недаром рассказал именно такую повестушку?

— Дьявол считается лучшим архитектором в мире, — кивнула Барба. — Несколько дорогостоящим, по правде говоря.

— К тому же третья повесть, вроде бы у самой цели, — совершенно не в тему остальных, — добавила Олли. — Мэс хотел отвлечь или предостеречь? Напугать, чтобы забыли, куда идём?

Как ни странно, обе в самом деле шли — причём по крайней мере наполовину без памяти. В противоположную сторону от моста — и к восьмигранному зальцу.

— Ложный ход одного — намёк не потайной ход другого, — суховато заметила Барба. — Намёк, учти, для умеющих думать и тем отличающихся от подавляющего большинства.

— И также порочное знание, которое исходит, прямо или обиняками, от Главного Искусителя.

— Ха, и ты туда же. Олли, простота. Ты подумай: могут ли любить люди, такие, какими они являются, существо, что навострилось их искушать? Не склонны ли они наводить на него напраслину хоть отчасти?

Сестра вздохнула:

— Какая ты, Барб, умная. Хотя и я слегка пошутила. Так что делать-то теперь? Убраться отсюда, пока целы, и рискнуть пошарить в подземных этажах?

— Ну, хотя бы расспросить. Ты не так искушена в фортификации, а я — в абстрактных суждениях, чтобы вот так с ходу обнаружить нечто неизвестное старожилам.

Тут они поняли две вещи. Что давно стоят посередине магического октаэдра и что из двери, ведущей на внешнюю лестницу, как раз выходит командир королевских гвардейцев, который их сюда и привёз. Красавец лет сорока и с отменной выправкой.

— Прекрасные сэньи, — офицер поклонился лишь слегка, ибо человек был по природе не раболепный. — Приданое разложено в надлежащем порядке и перечтено до последней инвентарной единицы. Вы можете досадовать, что мы провозились куда больше должного, почти до вечера, но здешние слуги не так нам помогали, как мешали. Особенно один, что назвался замковым кастелланом на оба здешних дома. Сличал каждую вещь с учётной ведомостью и то и дело перекладывал туда-обратно.

— Наконец отыскался разумный человек, — ответила Барбара. — Мало ли какую скверность мы с собой притащим: отраву или огневое зелье.

— Обнаружены были платья и обувь довольно странного кроя, — улыбнувшись, ответил офицер. — Из промасленного полотна, шерсти мулагров и гибкой кожи особой выделки. Немного похожей на дублёную человечью. Украшения, слепленные изо всякой чепухи: осколков речного перламутра, просверленной гальки, кипарисовых и можжевеловых шишек, плодов калины и шиповника, птичьих косточек. Книги скондской и рутенской печати нераздельного типа, подобные альбомам гравюр и каллиграмм. И что самое непонятное — сотни мешочков с семенами. Смеси различных трав, помеченные тайнописью.

— Оттого кастеллан и прочие решили, что мы ведьмы, правда, Барбара? Недаром кое-кто упомянул насчёт костра и содома.

— Вовсе нет, — покачал головой гвардеец. — Не думаю, что тот человек был из них. Слуги были преисполнены благоговейного ужаса — это да. Многие распознали в вас обеих кровь Морского Народа. Ибо в глазах здешних франзонцев нередко смешиваются оба племени: пребывающее за Дальней Радугой и просто за тем окоёмом, куда ныряют охотники за контрабандой. Все равно ведь откуда появляются корабли: с той стороны света или оттуда, куда не досягает взор. Извините за стиль, это мне кастеллан так объяснил, он человек напыщенной учёности.

Барба рассмеялась:

— Вот и отлично, что все благоговеют, мэс Грайн. Со склада есть внутренний ход?

— И даже с подъемной площадкой, — ответил он. — Вы как раз на ней стоите — хорошо, что там мощный стопор. Мы изнутри хорошо его разглядели.

Теперь расхохотались все трое.

— Что называется — нет места темней, чем под светильником! — сказала, наконец, Олли. — Там как механизм — работает? Проверь, мэс, ладно? За рычаги подёргай, насчет вселенской смази помаракуй. И кстати перетащите сюда два полных бродяжьих костюма.

— И кое-что из книг, а то в замке нет библиотеки, — распорядилась Барба. — И два-три образца лужайки, неважно каких. Поймёшь?

Офицер кивнул:

— Пойму. Только на всякий случай держитесь от вон этого подальше.

Без него девушки пригляделись к полу. На квадратный люк, обведенный тонкой щелью, способны были улечься трое. (Пока — только две и лишь по краю.) Люк явно был монолитным — чёрточки, имитирующие мозаику, были не так глубоки, как обвод, затёртый для маскировки пылью. По углам обвода дерево пахло и звучало резким металлом — дубовые плитки явно маскировали некий механизм.

За этим делом обе едва услышали скрежет и сдавленный голос:

— Отойдите, сэньи. Плита идёт вниз.

Скрежет перерос в хриплый лязг, лязг — в рокот более или менее благородного тона.

Внизу открылась бездна, полная звёзд… Нет, факелов, которые отражались в крупных медных заклёпках.

— Оно на столбах ходит, — уважительно произнесла Олли. — Как пресс навыворот.

Рокот перестал и после некоторой суеты возобновился. Площадка медленно и упорно становилась на прежнее место, только теперь вознося на себе человека. Это снова был Грайн.

— Я взял то, в чём благородные сэньи лазали по топям во время королевской охоты, — сказал он. — Когда редких водоплавающих птиц окольцовывали.

— Подходяще, — одобрила Олавирхо.

— И две красивых книги формата ин-октаво, с пометой «Для новобрачных»: «Записки под изголовьем, рассматриваемые в свете пионового фонаря, с приличными сему делу весенними гравюрами» и «Шестнадцать позиций любви, описанные в стихах Петром Аретином, иллюминованные Юлием Романовым и закреплённые благими усилиями Марка-Антония Раймонда».

Барбара сделала вид, что поперхнулась.

— То что надо. А мошонки… мешочки? — спросила Олли.

— Взял что под руку попало, — ответил он.

— И добро, мы сами не знаем, для чего они понадобятся. Мэс Грайн, ты осмотрелся в замке? Что в верхних этажах?

— Их два, — деловито отчитался он. — Вокруг купола — галерея для арбалетчиков с ярусами и бойницами в три ряда, самый верх — смотровая площадка. Широкая, при случае не одного вертикального летуна примет. Наружных лестниц четыре с пролётами: идут близко к окнам, упрятаны в тесноте прогала и лиственничные, легко сжечь или обрушить. О внутренних лестницах, в стене самой башни, не знаю. Их может быть меньше, потому что не обстреливают, как внешние, людям не обязательно по ним спешить. И ещё подъёмник, он совсем медленный. Смотрите — вот здесь, в стене, две плиты управления, вверх-вниз. Я их сразу отметил.

— Спасибо огромное, — поблагодарили сёстры в голос.

— Вы ведь останетесь переночевать? Уже темнеет, — полуспросила Барба.

— Благодарю, — Грайн снова поклонился. — Гостеприимство ваше придётся кстати — господин наш король ждёт нас с отчётом, что всё прошло благополучно.

— Прошло? — голосок Олли был так тих, что он почёл за благо не расслышать. — В каком смысле — исчезло или случилось?

Сестра сей же миг пнула её локтем в селезёнку.

После его ухода плита так и зависла на вершок ниже уровня остального пола. Сёстры, не сговариваясь, поспешно переоделись в куртки с куколями, фуфайки с горлышком, штаны и сапоги, проверили наличие в одном кармане фляги с разбавленным вином, в другой — хитроумного фонарика, который работал, только если ритмично нажимать на курок, и требовал особого светильного пузырька. Рассовали по внешним карманам и мешочки, в общей сложности четыре, и зачем-то в объёмистый внутренний — по книге со срамными картинками: Олли — японскую, Барба — ренессансную.

— Не поздно ли? В самом деле ночь настаёт, — заметила Олли скорей для приличия.

— Там, куда мы собрались, ничего другого вообще не бывает, — ответила Барба. — Жми давай на панель и надейся, что где-то там внутри спрятана кремальера.

— Мы точно не хотим в место, где нас очень ждут? — ещё раз спросила Олли.

— Думаю, мост принял и пропустил бы нас слишком охотно, Особенно туда, — с лёгким нажимом ответила сестра.

Плоский камень, мало отличимый от остальных, поддался нажиму неохотно, но всё же углубился внутрь. Лифт тронулся обратно — в последний момент Олли ловко прыгнула вниз, к сестре. Остановился не впритык к полу — а что вы хотели, милостивые сударыни? Весьма громоздкое устройство даже в сложенном состоянии. Так что снова пришлось прыгать.

Внутри пещеры всё смешалось: кони дремали в своих денниках, люди — рядом, завёрнутые в плащи и попоны. Последние крупицы вечернего света сочились из щелей, на стене горел одинокий факел, отражаясь в выпуклых щитах — боевых лошадей лучше не оставлять без света, как шахтных горняшек, не дай боги ослепнут.

При звуке отлично смазанного механизма начали подниматься головы.

— У, хороши колонны, — сказала Олли. — Похоже, крыты поверху бронзой, чтоб не заржавели.

Подошёл Грайн.

— Мэс, — спросила Барбара. — Кастеллан с присными как — ушёл?

— За миг после того, как поднялся я.

— Видели куда?

— Натурально. Ещё подивились, что не в дверь, а в соседнюю калитку. Наверное, грохотать петлями и засовами не захотел.

— Калитка точно вела на улицу? — сухо спросила Барба.

Офицер замялся.

— Вот эта? — уточнила Олавирхо, показывая на заострённый лепесток цвета ярь-медянки, скромно прилепленный обочь массивных дубовых створ.

— Да, конечно.

— Открыть не пытались?

— Зачем? Мы не хозяева.

— Зато мы тщимся быть, — Барба улыбнулась офицеру и попросила Олли:

— Разберись с этим. Снаружи ничего подозрительного не торчит, даже ручки. Лысо, как бритая коленка.

Олли подошла, пощупала с пристрастием:

— Задачка для кретина, как говаривал па Рауди маме Орихалхо. Если нет выпуклостей — поищем впуклости.

Пальцы её пробежались по не такому уж и ровному полю, ощупывая и кое-где надавливая.

— Так. По краям пригнано стык в стык, косяки и петли не выступают, направляющих борозд не видать. На вперед-назад, ни вправо-влево не колыхается.

— Балансир? — отозвалась Барба.

— Ага, качели. Неравновесные — одно плечо куда больше другого. На продольной оси. И вроде не заперты. Хотя…

Олавирхо надавила плечом на еле заметную оспину в древней бронзе, поднатужилась — и вдавила внутрь большую часть полотна. Меньшее плечо рычага выперло наружу — со стороны могло показаться, что дверца устроена так же, как все обычные.

Изнутри хлынул свет — смутное подобие дневного.

— Ось вроде как даже внутренняя, — подытожила Олавирхо, заглядывая в широкую щель. — Пятки с подпятниками, но только вершках аж в трёх от поворота вместо одного. Чтобы изнутри тоже не догадаться.

Девушки переглянулись.

— Нас там ждут? — спросила Барба.

— Не думаю, чтобы очень.

— Проверим или снова наверх?

— Проверим.

— Мэс Грайн, нам нужны два зажжённых факела и огниво.

— Прикажете мне тоже идти? — ответил он с надеждой.

— Нет. Дорога нагрета, слуги — не самоубийцы, мы тоже гости дорогие, судьбой хранимые. Оставайся, но бди.

И, воздев тускло горящие факелы, сёстры шагнули на первую ступень. Калитка за ними повернулась и закрылась от еле заметного толчка.

Лестница была узкой, но прямой и чистой и явно хоженой. Воздух был прохладен и удивительно сух — девушки готовы были пожалеть, что оделись так тепло. С первого взгляда казалось, что и факелы излишни — стены и свод мерцали, как ясное ночное небо.

— Что это за чудо? — спросила Олли.

— Похоже, просто червячки, — пояснила Барба. — Подманивают и едят ещё большую мелочь, чем они сами. Помнишь, мы с тобой читали про пещеру Вайтомо?

— С летучими мышками конкурируют, — кивнула Олли, придерживаясь за чуть поржавевшие чугунные перила.

Так они шли долго и монотонно: пролёт сменялся площадкой, на которой загробно светились факелы, не очень похожие на их собственные, площадка сменялась пролётом, как казалось, ещё более длинным.

— Спасибо, что вниз, а не вверх, — философствовала старшая сестра.

— Хочешь сказать, что не напрасно мы доверились Грайну — ну, по поводу оборонных помещений?

— Наверное. Успеется ещё. Любопытно, кого собрались отражать эти скотоводы и землепашцы.

За такими разговорами прошло не так мало времени. Как известно, оно тянется для тех, кто ждёт неведомо чего, и рвётся гнилой нитью для людей беспечных.

Лестница постепенно становилась более пологой, ступени, уже не перемежающиеся ровным пространством, — низкими.

И, наконец, девушек вынесло на подобие небольшой площади, освещённое вовсе не факелами и не гнилушками, а словно жидким живым хрусталём.

— Барба, да ты посмотри! — ахнула Олавирхо. — Вот оно — сердце.

— Что-то робеют наши девицы, — с ленцой проговорил Сентемир, отодвигая покрывало с постели. — Жаль. Мы-то весь день швабрили пол и драили медяшку, как на корабле.

— Тебе так охота попробовать их на вкус? — ехидно осведомился Арминаль. — Или чтобы они от тебя отломили немалую крошку?

— Не думаю, что дело обстоит таким образом, — ответил Сента. — Намёков о том, каковы на самом деле наши проблемы, мы раскидали уйму.

— Полагаешь, девиц это остановит? — спросил Армин.

— Надеюсь, хоть замедлит продвижение. Найдётся у них за душой хоть какой-нибудь страх или нет? А, чему быть, то уж не минует. Даже хочется огрести что положено побыстрее. Как по-твоему, а им уже попалась на глаза знаменитая подводная…

— Либерея, — ахнула Барбара, поднимая факел кверху. — Библиотека.

Свод над ними был сотворён из гигантской линзы горного хрусталя, ночь колыхалась вверху перемежающимися волнами мрака и серебристого лунного света. На круглом столе посередине круглого же зала зеленовато горели странного вида лампы, больше похожие на бокал, чем на канделябр. Стеллажи простирались до самого верха, узкие галереи-променады из тёмного дерева разделяли их на горизонтальные секции из трёх-четырёх рядов. Узкие трапы вели от променада к променаду.

На полках жили книги. Благородно-старинного вида, большие и малые, поставленные вперемешку и без видимого порядка, повёрнутые тылом или фасадом, в матовых переплётах и с глянцевитыми корешками.

— Лучший подарок Тёмного Мессира владельцам, — мечтательно сказала Олли. — на котором они должны были примириться.

— Почему ты так думаешь?

— Сходились здесь за столом — и прочь враждебные мысли.

— Вы говорите верно, — отозвалось обширное эхо с полок. — И о строителе, и о заказчиках. И о том, что печатные книги, коих здесь, увы, большинство, с самого начала считались хитроумной придумкой сатаны.

— Вот как? Почему инкунабулы и палеотипы, а не манускрипты?

— Если вы желаете, то поведаю вам некую историю, — вздохнул голос.

— Конечно. Только скажи нам, девам Олавирхо и Барбаре, кто ты сам, — храбро сказала Олли.

— Вы — девственницы? — басовито усмехнулся их собеседник. — Вот уж не сказал бы. Ваши драгоценные ин-октаво сообщили мне иное. Не удивляйтесь — книги способны говорить друг с другом на своём собственном языке помимо того, на коем напечатаны или написаны. Но всё равно — слушайте.

И вдруг заговорил совсем иным голосом — азартным и в то же время чуть ветхозаветным, словно мальчишка-подросток, на долгие века застрявший в своём возрасте:

— Видывали ли вы, чтобы хоть кого так звали — сестра Эколампадия? Ну, не видели, слышали. Нет? А вот морскую девчонку именно так и окрестили во время пострига. Мы-то её по-простому кликали: Экола. Мы — это брат Арктиум и брат Зефирантес. Про нас шутили, что мы заключили в скобки весь латинский алфавит от A до Z и всю монастырскую флору в придачу. От и до. Вплоть до сорняков.

Это такой обычай у нас, монахов-колумбанов. Принимать в качестве второго, истинного имени латинские названия растений.

А происходит он от того давнего обстоятельства, что живём мы искони на пустынных и малонаселённых островах, в лучшем случае на морском побережье. И святой Колумбан с последователями желали хотя таким образом взрастить вокруг себя сад земной.

Теперь-то всё изменилось, хотя не раз бывало на грани погибели. Сад с прекраснейшими плодовыми деревьями, взращенными на привозной чёрной земле и своём навозе, грядки с лекарственными растениями и пахучими травами, цветы для статуи Девы и наших дорогих могил. Подобные ему почти во всём тучные огороды и виноградники сестёр-колумбанок через две стены от нашего обиталища — женский монастырь не напрасно возведён рядом с мужским.

И премного изобильнейшие сады, лозы и цветы возрастают, неподвластные смене сезонов, на страницах вечных и неизменных книг.

В скриптории, где рукописи переписывались, а также уснащались редкой красоты инициалами, заставками, рамками, окаймляющими текст, и миниатюрными изображениями, вкрапленными в него внутрь, — именно там и проходило наше с братом Зефирантесом послушание. Я выводил ровные ряды букв, ибо отличался грамотностью и усидчивостью; он же с помощью тончайших кисточек и ярких красок помещал мои создания — и создания других писцов — в обитель всех земных блаженств. В искусстве иллюминирования не было ему равных во всей Франзонии, да, пожалуй, и во всём Верте. Годами он был несколько меня старше, я тоже был в те времена не слишком молод, но сдружились мы не только благодаря этому, но и по некоему сродству душ.

А упомянутая морянка Экола приносила ему сырьё для работы, пожертвованное и выменянное: порошки растительных красителей, добытые из корнеплодов рачением сестёр-монахинь, животный клей от брата-скорняка, ламповую сажу, мелкую серебряную пудру и тончайшие листики сусального золота, что изготовлял брат-кузнец по имени Глебионис ради украшения храмовых статуй. Прямо к порогу скриптория.

Как, можете спросить, нашим аббатом, степенным отцом Бергением, допускался подобный соблазн?

Ну, монахини приносят не менее строгий обет, чем мы. Также отец Бергений ведал доподлинно, что блуд мужа с женой, хотя бы и мысленный, гораздо менее порицаем, чем когда особи принадлежат к одному полу. Но самое важное — когда похоть не искореняют, но направляют по загодя проточенному руслу, даёт она плоды, невиданные по своей изобильности и щедрости.

К тому же о том, что наш милый Свет Дому — девица, а не отрок, все знали только с её слов. Такое нередко с ними, морянами, случается.

И всё же то, о чем я собираюсь вам поведать, являет собою живой пример того, как через женщину, причём невинную деву, способно вторгнуться в мирную монашескую жизнь искушение поистине дьявольское.

Вы понимаете, надеюсь, что драгоценные средства для украшения книг доставлялись в скрипторий согласно уставу и распределялись поровну. Их попросту не хватало для того изобилия, коим грешил наш Зефирант во славу Божию и Пророка Езу Ха-Нохри.

Экола же была всюду вхожа, повсюду её привечали… и вы понимаете мою мысль?

— Я тебе очень благодарен, — сказал однажды Зефирантес. — Чем мог бы отплатить?

— Научите меня буквам, — ответила она просто. — Ты и твой друг Арктий. Старшая монахиня знает грамоте, да ей всё недосуг.

— Какую пользу ты надеешься из этого извлечь? — спросил я, ибо как раз находился поблизости.

Экола только зубки показала: а были они белые-белые, так и сияли на истемна-смуглой коже. Тряхнула головкой в домотканом сером покрывале:

— Ба-инхсан (то есть природный человек моря) ничего не делает для пользы, только ради интереса.

Поправила смоляную завитушку, что не по уставу на свет божий выбилась, и ушла.

Выходит, в том, что мы ей не откажем, была уверена неколебимо.

Дело получилось не тайное — аббату мы всё в тот же день обсказали, — но не для многих глаз. Договорились, что встречаться будем в привратницкой: она не совсем в стенах, чуть выступает наружу, а внутри имеется большой стол и два стула. Сам сторож, отставной солдат, не против бывает иногда прогуляться, обозреть окрестности на предмет нападения супостатов.

Девочка оказалась на диво переимчива, но Зефирантес в первый же день обнаружил, что учить её, рисуя буквы и повторяя названия, нет смысла. Книги же из монастырской либереи слишком витиевато написаны, да и громоздки — в привратницкую их таскать. Если уж не говорить о большой их ценности. Так что нужна азбука со словами.

— Такие делают в Скондии, — поделился я с другом. — И для их витиеватого письма, похожего на вьющийся хмель, и для нашего королевского минускула, потому что многие франзонцы там поселяются.

Он, конечно, знал и немало завидовал: такие книжки собирались из листов, подобных гравюре, вырезанной из бука или иных твёрдых пород дерева, потом выступы букв покрывались тушью разных цветов, накладывался лист веленевой бумаги и прокатывался поверху упругим валиком. Стоило это немногим меньше простой работы писца, но выглядело куда нарядней.

— Я ей такую штуку сделаю, — решил мой приятель. — Резать печатки меня научили, доски подходящие найдём, бумагу и краски тоже. Первое из порченного писцами материала, второе — со дна живописных склянок.

— Как наоборот чертить будешь? — спросил я.

— У меня учитель был левша, разве забыл? Брат Антирринус, Львиный Зев. Вот был мастер украшательства! Я его рабочие заметки только с помощью зеркала мог прочесть. В шутку и сам с ним такими цидулками изъяснялся.

И в самом деле — вскорости он сотворил нечто. Ни с чем не сообразное: буквы на оттиске получились разного калибра и расплывались, картинки вещей, начинавшихся с нужной буквы, еле можно было понять, но Экола была довольна.

— У нас не одна я тупа насчёт грамоты, — сказала она. — Теперь ты, брат, наделаешь таких листов много, и я раздам их юным монахиням и послушницам. А тебе будет от всех нас подарок.

— Велень не годится, — сетовал в её отсутствие брат Зефирант, — слишком много краски берёт. Бомбицина редка и тоже так себе. Опять же хлопок — это снова Скондия. Привозное. Резьба на печатных досках после двадцатой копии залохматилась по краям, а краска и подавно вся слезла. И уж раскрашивать — семь потов сойдёт!

— Со своим любимым многоцветьем ты перехватил, — отвечал я на такие вопли душевные. — Но ведь гравировщик работает не с одним деревом. Медь уж точно ничего впитывать не станет. А чёрное — это даже изысканно.

— Нет, ты представляешь, сколько надо времени для того, чтобы выцарапать что-то на металле! — воскликнул он. — И лишь для того, чтобы получить прежнюю гадость.

Мы рассуждали так, будто не было иных проблем. Ни с бумагой, ни с краской, ни вообще.

Это было в самом деле так. Жизнь в клостере движется по линейкам, что заранее расчерчены свинцовым стилом, как бумага, подготовленная для писца.

Но мы совсем позабыли о подарке, нам обещанном, и тем более не ведали о причине, породившей его как следствие.

На следующий урок Экола притащила объёмистый мешок и стала выгружать его содержимое на пол.

Оказывается, мать-аббатиса, почтенная Артемизия, весьма обрадовалась, что «девчонки» перестанут к ней лезть. Без знания письма, как она говорила, и грязное бельё не перечтёшь, тем более не выполнишь работу сестры-эконома, сестры-келарницы и сестры — старшей певчей. Буквы, цифры и ноты ведь обозначаются сходными закорючками.

Так вот, за то, что мы взялись за обучение преемниц, нам преподнесли пузырёк с кристалликами канифоли, коробку с зубным порошком из толчёных морских раковин (забава высокородных монахинь), кучку белой глины на дне чашки и, в довершение, комок чего-то грязно-зелёного и слипшегося.

— Мы стираем бельё в едком растворе… — начала объяснять Экола.

Ну да, мы сами ведь этим не обременялись. Сдавали им и своё грязное бельё. Правда, брат Эвфорбий, который устроил на кухне бесперебойную подачу котлов от водопровода на плиту, соорудил им черпалку-мерник для щёлока…

— …едва перельёшь, всё стираное расползается, — продолжала она будто в лад моим мыслям. — А мы шутки ради попробовали там тростник подержать — грязный, с полу. Вот что получилось. Распустился весь, а когда его положили на плоский камень, стал с той стороны как лакированный.

Я помнил притчу о том, как родилась первая бумага. Один инок, рассердясь на несправедливость приора, порвал рубашку зубами и хотел сжечь её на плите, чтобы уничтожить улику. Но влажное тряпьё лишь высохло и обратилось в гладкую лепёшку, на которой можно было писать.

— А канифоль зачем? Для скрипки брата-псалмопевца? — спросил Зефирантес.

— Клей, — ответила Экола. — Мы попробовали им покрыть. После этого писать стало легче. А то грифельных досок не хватает и кору обдирать мать-садовница не велит.

Что мел и каолин вбивают в бумагу, дабы стала плотнее, мы и так знали. Правда, нам не приходилось делать это самим. Но ведь никогда так много её и не требовалось?

Разумеется, то, что мы произвели, процарапав резцом медные листы, полученные от Глебиона через посредство брата-коннетабля, то бишь главного конюха, предназначалось не для робкой кучки любознательных монахинь. Монастырь решил торговать нашей «библией для бедных», украшенной хоть и черно-белыми, но весьма красивыми миниатюрами из Священной Истории. Буквы, короткие нравоучительные фразы и притчи для оригинала рисовал я. Зеленоватый фон, невзирая на ухищрения, остался, но нисколько не портил дела. Разумеется, насчёт бедных было лишь присловье, но цена изделия была ниже, чем у рукописи, раз в пять, а прочность даже выше. Это если не учитывать пергамент, который был дорог непомерно, а для наших целей и подавно не годился.

В скриптории нас занимали всё меньше. Чтобы не толкали под локоть, нам выделили в дормитории крошечную келейку на двоих, с широким окном — чтобы никто из клира не задыхался от вони алхимических реактивов.

Идеи кипели в голове нашего дитяти Западного Ветра, как бельё в плотно закрытой кастрюле. Что добавлять в чернила, чтобы они были достаточно липкими и не растекались? Льняное масло — или можно обойтись лещинным или из семян сурепки? Из чего варить сырьё? (Этот термин также коренился в банно-прачечном ремесле.) Братья-колумбаны давно брали подаяние не только съестным, но и никуда не годными обносками, и клич «Старьё берём» стал привычным для всех больших и малых поселений. В обмен на тряпьё жители получали всякие безделки, смастерённые чернецами на досуге, а наш аббат от торговцев — отменную бумагу по льготной цене.

— Знаешь, я тут попробовал добавлять в краску лак, похожий на тот, которым покрывают для защиты деревянные обложки, — говорил я, ибо меня тоже охватило безумие. — По-моему, получилась достаточная глютинация чернил, чтобы держаться на меди и не расползаться по бумаге. В смысле, что они стали более липкими.

— Медь, — рассеянно говорил Зефирантес. — Слишком крепка, чтобы глубоко резать.

— Ну разумеется, золото было бы лучше, — подхватил я. — И серебро, и серебришко, то бишь платина, и свинец.

— И кислота мало протравляет, разве что смесь двух различных. Знаешь, я тут заложил несколько опытов: с обрывками пеньковой верёвки, мешочным волокном, сосновой хвоей и опилками.

— Это ты из-за канифоли додумался? — спросил я.

«И по аналогии с верёвкой висельника, которую палач режет кусками и продаёт на счастье», — подумал про себя.

— Представь себе, ведь получилось кое-что. Призрак желаемого, тень потребного — зловонные материи волокнистой структуры, которые надо приводить в чувство большим количеством воды. Стоило бы точнее рецептуру подобрать и пропорции. Кислотно-щелочная коррозия иногда бывает непомерно велика. Но, в сущности, целлюлоза может получиться из чего угодно, лишь бы состав был изначально волокнистым.

«Откуда взялось имя новинки? — подумал я также, переводя его термин на привычную латынь. — Из-за келейности наших опытов?»

— Послушай, брат, но зачем тебе столько первичного вещества? — я поймал себя на том, что невольно употребляю алхимический жаргон. Или грубое его подобие. — Никто на свете не сумеет употребить в дело такое количество.

— Слишком медленно идёт работа, слишком кропотливо приходится трудиться над оригиналом, который снашивается под напором неумолимого времени, — пробормотал Зефирантес. — Притом более половины моих стараний тратится на то, чтобы начертания одного и того же знака были неотличимы. Это безусловный тупик.

И вот в миг обоюдного сердечного уныния вновь появилась Экола.

Как её допустили внутрь нашего клостера — не ведаю, впрочем, ей было ничто-ничего и стену перелезть в месте, где та поверху выкрошилась и была обвита крепкой лозой.

Что у неё были за дела внутри — не знаю, но на поясе у неё болталось некое подобие печаток или гадательных рун — узкие четырехгранные стерженьки с выпуклыми или вдавленными знаками, подвешенные к кольцу за малое ушко. Или нет — то были ключи особенно хитрого дела, которые достались нашей девице от сестры-келарницы вместе с частью обязанностей.

И вот при их виде наш Ветреный Цвет прямо взвился:

— Это же мои литеры!

Почти не замечая робкого сопротивления Эколы, он сдёрнул связку с её талии вместе с поясом и начал пристально изучать.

Оттого и не заметил того, что впервые меня насторожило: лёгкой полуулыбки на пухлых устах цвета благородного бистра.

Брат Глебион в миру был оружейником, изготовлял отнюдь не одни подковы, но знатные сабли и кинжалы, а более того украшал их лезвия чеканкой да золотой нитью. Он смастерил для нас бруски матриц со вдавлиной и пунсоны с соответственной выпуклостью — сначала, для пробы, по числу букв алфавита, потом с учётом того, что одних знаков письма было больше, других меньше, и соотношения между ними были отлично известны.

Кажется, приспело время объяснить, откуда у нас возникла не просто идея, довольно очевидная, но точные математические расчёты, позволившие нам заказать и того, и другого в нужном количестве. В миру мне платили немалые деньги за мои донесения, способные примирить и рассорить владык, но более того за умение изложить их на письме хитроумным способом, требующим для понимания некоего ключа (не напрасно я так обмолвился ранее), или шифра. Сочетание сих особых знаков, неведомых и непонятных никому, кроме посвящённых, именовалось литореей.

Итак, мы начали свою деятельность. Я рисовал буквы и подобные им знаки, Зефирант — нехитрые украсы. Глебион, чьей прямой обязанностью была чеканка литейных форм, подсказал нам дешёвый металл для литерных отливок: семь частей свинца, две сурьмы и одна — олова. После очищения от заусениц и наплывов и скрепления с дубовой основой получались литеры, кои мы закладывали в особую рамку и натуго скрепляли, чтобы не развалилась. Брат-плотник, работающий на оба монастыря, изготовил нам хитроумное подобие виноградного или масличного жома — собственно, даже не его, а нечто новое и лишь работающее на сходном принципе.

Как же мы обрадовались, когда пред нашими глазами явилось подобие рукописной страницы, почти неотличимое от образца! Помню, что это был заглавный лист жития святого Патрика, коий учил нашего отца-основателя. Выбрали мы его из-за почти полного отсутствия суетных украшательств.

Аббат тоже немало порадовался:

— До сих пор мы могли нести священное слово лишь малому числу жаждущих его, — произнёс он. — Ныне же я вижу горний свет, воцаряющийся по всему Вертдому из конца в конец.

Эти его слова будто поставили на скриптории жирный крест. Тем переписчикам и художникам, кто был помоложе и обладал твёрдой рукой и зорким глазом, поручили вырезывание рядовых литер и буквиц, покамест ещё простеньких, тем, кто не боялся огня и раскалённых металлов, поручили словолитню, зрелых и обладающих пристальным вниманием ставили к наборным кассам и прессу. Старики же, которые мало на что годились, пополнили войско сборщиков Божьей милости, по-простому — побирушек. Только что принимали они вовсе не хлеб и даже не одни лоскуты и обрывки вервий, но сведения. О местах, где река преодолевает пороги, — для постройки бумажных мельниц и, так сказать, прачечных, где ей варили, лощили и утюжили, о залежах хорошей посудной глины и расположении меловых холмов, кои владелец мог бы сдать в аренду. А также где продают нестроевой лес — ради покупки оного.

На все дерзостные начинания требовалось немало золота, серебра и доброй меди — оттого убранство монастырского храма и трапезных — монашеской и для знатных гостей — стало дышать святоотеческой простотой. Впрочем, к моему облегчению, реформы не коснулись ни лазарета, ни странноприимного дома: также и сады, поля и огороды, а также аптекарский дворик отнюдь не пребывали в забросе. Монахини также помогали чем могли, — отец Бергений, кто занимал в церковной иерархии место повыше, чем их аббатиса, и кстати был их общим исповедником, весьма кстати запретил им читать Писания всуе.

Но, к сожалению, пришлось нанимать и покупать конверсов — проще говоря, рабов. В основном из морян и полукровок.

Возможно, это снова Эколампадия нас надоумила: мол, её соотечественники с виду неказисты, зато смирны и на диво работящи. Буквально семижильные. Стала он отчего-то вхожа не только в привратницкую, но и в покои старших. Вхожа при уйме свидетелей, безусловно. Блюла она себя почище иной богатой невесты в миру.

Но и с нами обоими дружить продолжала.

А маховик всё раскручивался, круги расширялись. Мы продавали, чтобы покупать, и покупали, чтобы продавать, и чем дальше, тем больше.

— Пирамида, — мимоходом бросила наша морянская приятельница, раскручивая фигурку на поясе. Её на днях произвели в помощницы сестры-эконома (говорить «экономки» вроде бы не хочется, не тот пафос), и она, по всей видимости, решила чуточку побахвалиться новым брелоком для ключа в древнем магическом стиле.

Я не люблю чернокнижия, но в тот день отыскал на полках монастырской либереи древний том ин-фолио в кожаном переплёте, что рассыпался буквально на мелкие крохи, с заскорузлыми пергаментными страницами цвета старой кости.

И вот что там нашёл.

Пирамида есть знак мирового центра, накопления и благополучия в земных делах, особливо денежных. Её основание упирается в тучную почву, но там не укореняется, вершина касается небес и проникает в них остриём. Также анонимный автор мимоходом касался некоей афёры, связанной с расширением круга покупателей ценных бумаг (векселя и поручительства, что ввели в обращение скондцы, я знал, но вот что в придачу?). Ты брал такой документ себе, иногда безвозмездно или по льготной цене, если уговаривал на покупку еще нескольких человек, и всё дело расширялось до тех пор, пока не упиралось в естественные границы. А тогда наступал неизбежный крах.

Но к чему были нашей обители все деньги Верта?

Только агатовая штуковинка, подвешенная к поясу остриём вниз, всё продолжала раскачиваться перед моим внутренним взором…

Наступил день, когда на каждого грамотного в Франзонии и прочих землях, за исключением, пожалуй, загадочной Скондии, приходилось по книге и даже более того. Не следует забывать, что удовольствие это было дорогим, хотя мы вынужденно сбивали цену за товар и включали в оборот всё новые манускрипты.

Но никакие труды и никакие земные щедроты не были даровыми.

Я не удивился, когда нам предложили продать один комплект гарнитуры и самое простое оборудование. Скорее даже обрадовался: держать монополию мы не собирались, а цену нам положили архибольшую.

Нет, неправда — уже тогда к медовой радости моей примешалась немалая капля дёгтя.

Когда же пришли вести о крестьянской войне, что разразилась на юге Франзонии, втянув в себя людей образованных, и о листках с цитатами из священных книг, щедро рассыпаемых мятежниками в оправдание своих действий, я…

Нет, хотя сделка оставалась в тайне, о ней могли без особого труда узнать и без усилий измождённой годами ищейки…

Восставшие стремились установить на земле Царство Божие, о коем проповедал Пророк Езу Ха-Нохри и его ангелы. Иногда казалось, что набор, что использовался ранее для первенцев раздельной печати, даже не рассыпался до продажи, по крайней мере полностью. И это его осколки уснащались грубыми литографиями самого площадного толка, изображавшими сеньоров с их зазнобами, содомский грех клириков и монашеское обжорство, крошку Дауда с пастушьим орудием в руке и поверженного им великана-рыцаря. Это было подобно взрыву затаившегося вулкана, который, проснувшись, начинает бросаться бомбами и едким пеплом, истекать лавой и источать смрад.

Словом, когда у ворот наших появился важный кортеж — латники, отполированные с ног до головы и в роскошных бархатных плащах, два добротных возка, крытых бычьей шкурой, а в середине — роскошная чернолаковая карета четвернёй, я первый понял, что это не один епископ с очередным визитом.

Что наш епископ привёз с собой инквизитора и дознавателей.

Собрав всех монахов в зале капитула, отец Бергений взаимно нас познакомил. Естественно, сам епископ, румяный старик по имени отец Теодальф, был нам известен весьма хорошо, он в своё время и дал благословение аббату на книгопечатное дерзание.

Но вот отец-капитан из Супремы…

Именовали его Хайр-эд-Дин Ротбарт. Скондец, который перешёл в нашу веру из своей ханифитской — явление редкое, говорилось, что при этом они рвут все родственные и человеческие связи и оттого становятся наихудшими из фанатиков.

Внешность отца-капитана соответствовала слухам: высокий, как сосна, загорелый, белоглазый и рыжеволосый, как многие исконные скондцы. На фоне наших окаймлённых чёрным тонзур его обильная шевелюра, сливающаяся с бородой, казалось, горела ярким закатным пламенем. А лицо — сплошная tabula rasa, чистая доска без письмён. Невыразительное настолько, что уже не казалось человеческим.

Внешность его устрашила многих.

В равной мере как и звучание речи, на первый взгляд невыразительное.

По всей видимости, он специально добивался такого, потому что когда начались допросы, мало кто выходил из предоставленного инквизиции помещения без дрожи в голосе, ногах и всём теле. Если вообще выходил.

Наконец, настал мой черёд.

В полутьме я едва разглядел писца-протоколиста за малым столиком, коренастую фигуру за его спиной и самого инквизитора, который только что взял со скатерти, заваленной документами…

Решётку «мудрёной» литореи.

Точно такая с давних времён хранилась в моих личных вещах.

— Брат…э… Арктиум, — голос его казался чуть более мелодичен, чем я помнил с того первого раза. — Думаю, стоит ради тебя повторить все пункты обвинений, чтобы ты в них позже не путался.

Во-первых, то, что Слово Божие изображалось не справа налево, а слева направо, как еретические каракули скондцев. И тем самым посвящалось Отцу Тьмы. Так?

— Да, но вы… они… еретиками не считаются, разве нет? — спросил я.

Хайр нехорошо улыбнулся. Даже не губами — одним подбородком.

— Во-вторых. В основе принципа вашей разделённой печати легли колдовские резы, руны, петроглифы или как там их.

В-третьих. Сами печатные знаки изготовляются из заведомой отравы, хотя и сугубо телесной. Что называется, одно к одному.

— Свинец?

Он кивнул.

— Однако мы знаем, что в древние времена из него делали кровли и водоводы.

— Хочешь возразить сам себе или очевидности? Два-три века назад в Скондии целые бассейны для красоты наполняли жидкой ртутью — пока не сообразили, что это гибель, а не роскошь.

Встал и выпрямился, почёсывая себе спину той самой штуковиной с узкими прорезями. Я молчал, и молчание моё становилось всё более паническим.

Вот что напоминали его застывшие очи: мертво блестящую ртуть.

— Пункт четвёртый. До того очевиден, что скучно становится. Торговля в храме, запрещённая распятым Пророком. Положим, монастырь — не совсем храм, да и монахи всегда торговали излишками на ярмарках, ибо такое было проще, чем менять товар на товар. Не вином же вы расплёскивались.

Я удручённо кивнул. Если говорить честно, то и вином, причём белым и крепким. Отличное сырьё для лекарственных настоек, компрессов и притираний.

— Это всё не стоит гроша ломаного. Вот пятый пункт обвинения куда как солиднее. Слово истины, без большого ума распространённое, разодранное и извращённое до предела, вместе со средствами для такого извращения, благодаря корысти и нерачению попало в руки грязные, более того — воровские. Так?

— В точности так, — я кивнул.

— Теперь главное, — подытожил инквизитор со скучающей миной (хоть какое, да выражение). — Готов ли ты, брат Арктиум, повторить все вышеперечисленные пункты своего обвинения так, как положено по дознавательскому уставу? Дело это настолько важное, что не должно быть замарано ложью — ибо касается не одного благополучия и благоденствия, но и самой жизни обвинённых в сем грехе.

Отчасти я ожидал чего-то подобного. Но лишь отчасти.

Последние слова офицера Супремы показались мне зверским ударом под ложечку.

— Я о таком не помышлял. Не желал обвинять — хотел лишь предупредить о корнях беды. Стоит ли мне совершать нечто ведущее к гибели, а не к обращению? — ответил я.

— Интересно мне, чем ты до сего времени промышлял… брат Лопух, — он не просто перевёл мое монашеское имя с латыни на мой родной язык, но ещё прибавил к его звукам вполне ощутимую издёвку.

Другие, куда более красивые имена стояли не границе этой издёвки.

Отец Бадан. Брат Целебный Молочайник. Брат Стальной Златоцвет. Брат Цветок Западного Ветра. Мать Горькая Полынь. Сестрица Свет Дому и Миру…

— Нет, — сказал я. — Моё прошлое доносителя кануло в Лету. Ныне своим словом я защищал собратьев. Пытать свидетеля защиты даже вы не имеете права.

— Формального, — ответил он. — Но да, верно. Не имеем. Идти против воли доносчика — тоже. Разве что в самой малости.

Он опустил пластинку на скатерть и принял в руку высокую чашу с красным вином или чем-то схожим. Кивнул коренастому — тот налил туда нечто из пузырька и глянул испытующе на нас обоих.

— Настой из грибов. Развязывает мысли и высвобождает затаённое со дна души. Позволяет первому прийти в согласие с последним, а сотрапезникам, кои испивают из одного фиала, — быть искренними друг с другом. Это, положим, запретный дурман, но не отрава. Пей после меня, а то ведь заставят.

Отхлебнул глоток и протянул мне остальное. Вино оказалось таким смолистым и пряным, что я почувствовал ничего помимо его вкуса.

Помню ещё, как нас, меня и Хайр-эд-Дина, усадили в кресла напротив друг друга, и в мои зрачки впился, наподобие двойного стилета, его взгляд.

А потом разверзлась пасть адова.

Передо мной — или перед нами обоими — простиралась панорама леса, солнечного, в ярких пятнах лужаек. Внезапно пыльный мрак окутал небеса — нечто упорно ломилось в чащу. Со страшным грохотом валились могучие стволы, шелестя, летели за ними вмиг увядшие стебли, листы и колосья, обнажая серую землю, и всё это с неимоверной скоростью затягивалось в подобие чудовищной мельницы, где их обращали в щепу и перемалывали в огромных ступах, как зерно. Зерно двигалось далее — по направлению к башням, превышающим высотой донжон любого замка, что я видел в моей страннической жизни. Утроба кипела, сотрясая чугунную оболочку, из неё прямо в близлежащую реку извергалась струя цвета кровяного молозива и вытекала оттуда изрядно побелевшей: зато вода тотчас обретала цвет и запах серы. Белая пульпа лилась прямо на полотняную дорогу, установленную на тряских валах, подсушивалась и утрамбовывалась огромными барабанами. По дороге её неоднократно разрыхляли, смачивали и осветляли, сдабривали некими порошками, лощили и выжимали пар подобием огромных утюгов. Под конец на безупречность этого покрова ложилась чёрная копоть знаков и строк, его резали, складывали в стопы, шили, наряжали…

И обращали в книгу. Одну, размноженную многократно.

Всё это, как я упоминал, происходило со скоростью большей, чем породистый скакун мчится по гладкой дороге.

Но дальше начиналось самое страшное.

Люди подхватывали готовые, видимо, ещё тёплые экземпляры с печатного стана и с жадностью раскрывали. Тотчас же лица их становились такими же одинаково проштампованными, как то, что находилось перед их заворожённым взглядом…

Очнулся я от того, что палач бил меня по щекам и трепал, как собака крысу. Несколько утешило то, что напротив то же самое происходило между инквизитором и протоколистом.

Очнувшись, Хайр сказал:

— Видел? Понял?

— Что это было?

— Живой образ твоих подспудных опасений, брат. Возможно, наложилась та картина, коей был свидетелем я сам — в дальнем Рутене, превосходящем наш бедный Верт технологиями. В том числе техникой промывания мозгов. Не ручаюсь, однако, что в результате получилась буквальная истина.

Он помедлил и вдруг сказал:

— Так ты подтверждаешь? Без подобной печати твоё донесение — не более чем сплетня кумушки в базарный день или записочка, брошенная чувствительной барышней в дупло… Того самого ясеня, что несколько десятилетий служил запасным почтовым ящиком Супремы.

— Подтверждаю, — кивнул я и повернулся к человеку за моей спиной. — Только прошу вас обоих: не портьте мне руки слишком сильно. Я ещё надеюсь вернуться к тонкой работе.

Пытку в таких случаях, как мой, дозируют с особенным тщанием. Ради того, чтобы свидетель как должно ответил за свои прежние слова и не оговорил никого понапрасну.

Лазутчик ничего подобного допросу второй ступени на себе не испытывает — он отвечает за истинность докладов одной лишь своей жизнью.

Я воспринял то, что со мной происходило, как воздаяние за клевету — хотя она и была правдива. За то, что мои попытки выгородить друзей и представить ничего не ведающими в их душевной простоте рассыпались в пыль при первом же повороте винта и сгорели от одного вида раскалённых щипцов.

Когда всё кончилось, меня отнесли в камеру, где уже обретался бедняга Зефирант. Кажется, привозной лекарь пользовал его сходно со мной, но я не замечал, чтобы художник приходил в чувство.

Не слишком я был уверен и в отношении себя самого — растирания, что применял медикус, причиняли муку едва ли меньшую, чем сама пытка, а обезболивающая микстура, которой он напоил меня под самый конец, породила кошмары под стать винно-грибному.

Хотя самое главное кошмаром отнюдь не было — в том я ручаюсь.

… Тяжёлая дверь, окованная железными полосами, растворилась в чернильном сумраке, и рядом с моим ложем скорби явилась Экола. Она была в монашеском рубище, но распояской, и тело светилось изо всех прорех, как тёмная звезда. Кудри также были непокрыты и достигали пояса — помню, я ещё удивился, ибо постриг оттого и называется постригом…

Иного не может быть, понял я. Наша Свет Дому всегда приходила, когда мы с Зефирантом оказывались в затруднительном положении.

И мы ведь всегда вожделели к ней — оттого и одолевал нас обоих, всех нас, монастырских братьев, горячечный пыл сотворения.

Не понимаю как, но я потянулся к ней. И ощутил на своих чреслах тяжесть её раскрытой, как огнистый цветок, плоти. И восстал навстречу.

Ни одного скрипа не издала дверь.

Ни одним стоном не отозвалось моё истерзанное тело…

…Я казался себе ожившим пунсоном, многократно запечатлевающим себя в матрице. Кузнечным молотом, ударяющим по наковальне. Пестом, что измельчает в ступке драгоценную кошениль.

И когда из моего тайного уда ритмичными толчками и с блаженным содроганием излилась жидкость, вязкая, будто льняное масло, которое четырехкратно поджигали, я пал без чувств.

Должно быть, и мой соратник по несчастью испытал нечто подобное — не знаю. Когда меня под утро увели, чтобы устроить на прежнем месте, он ещё оставался в темнице и был по-прежнему недвижим.

Нужно ли говорить, что засовы казались нетронуты с вечера?

Осталось поведать немногое. Печатное снаряжение от нас увезли, готовый набор разбили, изготовлять книги новым методом было запрещено. Отца Бергения лишили сана, но оставили с нами в качестве младшего брата. Все прочие охотно подчинились новому настоятелю, ставленнику инквизиции, но, в общем, человеку умеренного склада. Он не склонен был спрашивать за былые прегрешения — лишь бы не творили новых — и оставил всех, кроме отца Бадана, при старых обязанностях.

Едва была перервана бумажная пуповина, мужицкий бунт заглох или был потоплен в крови — слухи ходили разные, но в отрубленные головы, исчисляющиеся сотнями и даже тысячами, поверить было невозможно. Вместо наших морянских конверсов, которые были спешно и за малую плату выкуплены, к нам приходили новые люди, коих мы, памятуя о евангельском запрете на рабство, посвящали в «мирские послушники». В этом состоянии они могли пребывать столько, сколько хотели, и пользовались всеми привилегиями настоящих иноков — за вычетом ряда обязанностей.

О судьбе сестры Эколампадии долгое время не было ничего известно. Лишь спустя некое время мать Артемизия призналась, что уезжая, инквизитор, конечно, забрал её с собой. Но не в ту тележку, где ехал палач с его инструментами, или в другую, где протоколист сидел в обнимку с типографским свинцом. Она села в карету к самому Хайр-ад-Дину Рыжебородому.

Нет, возразила мне мать аббатиса, вовсе не в качестве особо опасной узницы и тем паче «мяса для жарки». Прежних лохмотьев на ней не было — в равной мере как и парчовых одежд, приличествующих епископской конкубине. (Что такое положение было для мирянки отнюдь не позорным, мы знали, хоть и негодовали по сему поводу.) Орденское платье облегало фигуру и было сшито из тончайшего льна и шерсти — второе привозят из дальней горной страны под названием Кайлат, первым одаряют нас мастера земли Айгюптос.

Спустя небольшое время в Вертдоме появилось множество небольших печатен, что издавали светскую литературу весьма легкомысленного толка. Названия удивляли: «Имя Розы», «Роман о Розе», «Чудо Розы», «Я сказал тебе под розой» (сборник любовных рондо и триолетов), «Роза с татуированными лепестками» (недурная пьеса) и прочее в том же духе. Будто все они там блаженно сошли с ума…

Дельные анатомические трактаты, травные лечебники, повести о морских и земных скитаниях, которые мы выписывали, буквально терялись на фоне сих процветающих сорняков. Одно было хорошо: их печатали в особо хорошем качестве и уснащали весьма дельными рисунками.

«Трудно сохранить взаперти достояние церкви, — провещал по этому поводу наш новый брат-садовник. — Ибо оно принадлежит никому кроме Бога Всемогущего и пророка Езу». Впрочем, брат Бадан всегда забивал своим красноречием всех прочих, особливо простецкого брата Лопуха.

И, конечно, брата по имени Ветреный Цветок.

Когда Зефирантес вернулся в скрипторий и занял своё обычное место позади моего, был он изрядно он худ и бледен, пальцы слегка искривлены и шишковаты. Что сказалось: заключение в монастырских подвалах или просто годы, — понять я не мог.

Но выложил перед ним набор тончайших волосяных кисточек и красок и сказал:

— Одна богатая вдова, у которой сын недавно отплыл на каравелле, заказала нам хвалитны Деве Марион Стелламарис, Звезде Путеводной, покровительнице моряков. Это одиночный лист ин-кварто, я его могу быстро переписать, так что не беда, коли и испортишь.

Но он нисколько и не испортил. Когда недели через две (раньше боялся сглазить) я встал перед его столом, хвалитна предстала передо мной в полном блеске.

Ровный, слегка вытянутый в длину шрифт, коим я вывел стихотворные строки, был заключён в подобие венка: хоровод девичьих фигурок в пурпуре, аурипигменте и кармине на фоне многоцветной гирлянды из живых самоцветов. Контуры были выведены будто не кистью, а тонким пером, краски буквально пламенели, лица красавиц были непохожи одно на другое…

Но все принадлежали не кому иному, как нашей Эколе.

Внезапно я вспомнил. В одном из самоновейших трудов по горному делу повествовалось о махине, приводимой в действие так называемым паровым котлом, — воду в нём кипятили в плотно закупоренном сосуде и оттуда по сети узких трубок доставляли к шестерням, которые вгрызались в жилу. Это было само по себе весьма опасно, но в то же время сохранило жизнь не одному проходчику недр.

И обуздал пар с его поистине чудовищной силой некий учёный монах…

Но, может статься, и монахиня?

Однако пора мне прощаться — с вами и со всем Вертдомом.

Этот мягкий свинцовый стержень, определяющий движение моих пальцев, это гибкое лебяжье перо, годное для искусных поворотов, ножик, расщепляющий и утончающий его, камень, на котором заостряется писчий тростник, наконец, всю свою сумку, с лощилкой, губкой и чернильницей, когда-то бывшими орудиями моего смиренного занятия, я приношу тебе, Господи, потому что ослабленные возрастом и моя рука, и мои глаза отказываются от работы.

Теперь лишь стал доступен моим очам горний свет…

— Замысловато, — вздохнула Олли. — Травматично. Подрядились они что ли, все эти невидимые и даже наполовину видимые голоса? И снова безудержная похвала моему народу. Наряду с историей захвата им суши. Никак, снова наши ребята подстроили, как по-твоему, Барба? И ведьмы-то мы, и чаровницы, сравнимые с королевской Стальной Леди по имени Стелла, и движители прогресса. Сразу видно, что подольститься желают.

— Я тут не очень причём, — ответила Барбара. — Разве что родилась от монаха-инквизитора. Хотя в совершенно иную эпоху и в иных обстоятельствах.

— Но наш мессер Барбе вовсе не инквизитор! — возмутилась Олавирхо. — Разве что очень умный, хитрый и многоликий… как настоящий рутенский иезуит.

— Есть немало причин любить этого непутёвого монаха, — кратко ответила сестра. — Ручаюсь, мы знаем далеко не все из них.

— Благодарю, — ответил им голос. — Ибо и я сам таков. Беспутный, легкомысленный и угрызаемый совестью клирик, что навсегда остался привязан к стенам и более того книгам Имманентной Либереи.

— Имманентной библиотеки? — спросила Олли. — Что это значит?

— Не ведаю, — отозвался голос. — В одной альдине из стоящих на полках рассказывается об Имманентной Роще, полной магии, где каждого человека может угораздить наткнуться на своё потаённое «Я». Если мой приют таков, немудрено, что здесь не каплет со сводов, хотя лишь пласт горной породы отделяет нас от быстротекущей реки, что подобна времени.

(«Как-то он, похоже, вперемешку свои книги читал, — подумала Барбара, — и, похоже, долго. Никакого стиля».)

— Барба, а ведь я верно определила, — говорила тем временем Олли. — Это сердце двойной крепости. Нечто, изначально и внутренне свойственное ей самой.

— И вложенное в грудь величавого каменного строения сами знаете кем, — вздохнул невидимка.

— Сатаной? Тем самым, что всё тут устроил и положил зарок?

— Заклял на безгрешную кровь, — голос чуть прервался. — Счастье ещё, что у Великого Лукавца иное представление о времени, чем у людей. Не одно столетие простояли башни, питаясь давней жертвой. Лишь последнее время выкрошился их гранит, словно подгнившие зубы, источенные кариесом, а в щели начал задувать воздух и сочиться вода.

— Хм, — проговорила старшая из сестёр. — Новейшие медицинские трактаты, похоже, сюда тоже доставляли? Наряду с рутенской альтернативной фантастикой.

— Оба мира, наш малый и великий, породивший его, Верт и Рутен, сблизились на толщину опасной бритвы, — подтвердил голос её слова. — И если ключ-камень рухнет, не устоять обоим.

— Что-то я усомнилась, — тихонько шепнула Олли на ухо сестре. — Однако в этом есть рациональное зерно. Король Юлиан упомянул, что миры расходятся, оттого и были заключены перекрёстные рутено-вертские союзы. Чтобы притянуть их друг к другу. Может быть, и наш…?

Барбара не подала виду, что услыхала.

— Благодарю тебя за трогательную и увлекательную повесть, Дух Имманентной Либереи, — сказала она во весь голос. — Что ещё помимо нашего восхищения, желал бы ты получить за право нам следовать дальше?

Незримый монах заметно смутился и на некоторое время замолк.

— Я собирался показать вам дорогу безвозмездно, — наконец проговорил он, — но уж коли вы сами предложили… Хотел бы я прочесть те крошечные библии Амура, что прячете вы за пазухой. Уверяю, вы можете нисколько не заботиться об их сохранности — я умею создать в зале необходимый режим. К тому же сам я бесплотен — оттого вы можете не бояться перегнутых пополам обложек, загнутых страниц и прочей пагубы, какую причиняют книге небрежные читатели.

Сёстры переглянулись.

— Мы всё это наизусть выучили, — сказала старшая младшей. — Только что на мужчинах не испытывали. А здесь явно найдутся на обмен вещицы не хуже: любострастие — штука нетленная.

— Пусть уж потешится разнообразием, — кивнула Барбара. Вынула свою книжку, присоединила к ней сестрину и положила на стол рядом с лампой вечного света.

Тотчас же в дальнем углу залы открылась низенькая дверца, и оттуда пахнуло затхлым погребом.

Сёстры двинулись по направлению к ней с куда меньшей отвагой, чем прежде.

— Ты уверена, что кастеллан с его присными двигались этой дорогой? — шёпотом спросила Олли сестру. — Библиотека ведь большая, за полками могут быть и ещё тайные пути.

— Не опасайтесь, — ответил ей голос. — Если не пройдёте — всегда можно вернуться назад.

— О, только не это, — пробормотала младшая сестра. — Здесь ведь зачарованное место. Как во сне: если выйдешь — пути назад не будет.

— Но любой сад ведь по определению — Сад Расходящихся Тропок, — возразил голос.

— Ну да, и одного сидения в Башне Знаний достаточно, чтобы усвоить все языки, которыми говорит книжная мудрость с миром, — кивнула Барбара. — Это стихи того же автора, который сочинил рассказ про Сад, вот почитай на досуге.

И первой, чуть пригнувшись, вошла в потайной ход. За ней сестра.

Факелы хором мигнули — так сильно, что пламя едва удержалось на месте. Крупные искры с ядовитым шипением канули в лужу или скорее ручеёк, протекающий под ногами. С низких каменных небес капало прямо на голову и шлёпало на носки сапог.

— Держись за мной, — скомандовала Барба, поглубже натягивая капюшон. — Спасибо догадались приодеться.

— Отчего тут такая пакость? — риторически спрашивала Олавирхо, шаг в шаг следуя за сестрой. — Фонари не горят, жижа под ногами, морось над головой, гниль на стволах, то есть на камнях — криминальная осень, в общем. Не такую жертву, как надо, принесли?

— Олли. Ты помнишь, чего захотел хозяин замка Шарменуаз? Н расставаться с погибшей дочкой.

— Но ведь никто не знает, где они с подругой, — ответила та. — Они же получили свободу.

— Неважно. Не расставаться, я думаю, пока он сам того желает. И она. Не оковы, а сердечные узы, понимаешь? А вот второй папочка хотел лютовать — и лютует. Гребли рвёт, берега подмывает, сквозь камень просачивается — и вряд ли его даже Повелитель Сов может от такого удержать. Или хочет.

— Барба, — с лёгкой укоризной проговорила Олли, — вот уж не думала, что ты веришь в потусторонние силы и прочую ерунду.

— Шутишь? По-моему они, эти силы, как раз обретаются по сю сторону. Вот эту самую. И хотят нас о чём-то предупредить.

— Угу. Темно и многосложно, как обкуренная пророчица.

— Вовсе нет. Как рутенский писатель, который сочиняет в стиле, как его? Арт Нуво? Модерн? А, нет. Постмодернизма.

— Помню-помню. Пелевин. Главное увлечение мамы Гали в юности, — Олавирхо чуть притормозила, и сестра невольно обернулась к ней. — И что ты, умница, вычитала из местного фольклора?

— Нам стоило бы взять своё силой. Как те юнцы-соперники. Мы едины в двух лицах. Как те самые девушки. От нас ждут, чтобы мы сотворили обряд. И лучше бы оно было в башне Октомбер, куда мы направляемся, чем в замке Шарменуаз, где так много добрых голосов.

— Которые так усердно нас поучают, — Олли хмыкнула. — И бескорыстно, между прочим.

Перекидываясь репликами, они двигались чуть медленнее, чем им хотелось, — или коридор был более грязен и неудобен, чем первый.

— Барба, а ведь лестницы здесь нету, — наконец сообразила Олли. — Небольшой подъём разве что.

— Тебе непременно хочется иметь зеркальное отражение прошлого пути? — возразила сестра. — То есть спотыкаться на осклизлом камне и пересчитывать пузом ступеньки — значит быть уверенной в том, что тебе сказали правду, а приличная дорога обличает наглое враньё?

— Барб, не умничай. Я подумала — а не пропустили мы в темнотище настоящий подъём?

— «Пляшут тени на стене,

Ничего не страшно мне.

Лестница пускай крута,

Пусть опасна темнота, —

Всё равно подземный путь

Приведёт куда-нибудь»,

— процитировала младшая сестра.

— Ого. Заклинание? — спросила старшая.

— Гримуар белого графа Калиостро, переложенный на русский язык красным графом Алексеем Толстым, — с важностью пояснила Барбара.

И, как ни удивительно, в этот самый миг случились три вещи.

Факелы дружно потухли.

Сами собой заработали динамки карманных фонариков, карманы курток засветились красным, как глаза вампира.

И в их свете глазам девушек предстала лестница.

Не такая широкая, как на том берегу, но с ровными ступенями, оклеенными по наружному краю шипастой противоскользящей лентой.

Когда девушки стали на первую ступень, вверху открылась дверь, и лестница плавно заскользила по направлению к арке.

— Все рутенские чудеса похожи на хорошо отрепетированный фокус, — с лёгким презрением сказала Барбара. — Чистой воды трюкачество.

— И кроме того, эскалатор шумит, — поддакнула Олли. — А фотоэлементы потрескивают.

Лестница, сложившись в ровную линию, скользнула во входной проём и застыла. Но едва девушки сошли с неё, неторопливо, будто внутри был замурован маятник, откачнулась и поехала назад. Уперлась где-то в глуби в невидимое препятствие и слегка вздрогнула, утверждаясь на месте.

— Может быть, мамы-Галины соплеменники и не приложили к этому лапу, — предположила старшая. — Говорят, их чудесные лестницы часто заедает или они схлопываются. Вытягиваются в струнку.

— Угу, чувствуется конструктивная основательность, — согласилась младшая. — Или капля горячей крови хозяина.

Всё это самое время обе неторопливо озирались вокруг при свете фонариков, как-то внезапно накопивших энергию и отдающих её с усердием двойного солнца. Если принять за гипотезу утверждение об изначальном тождестве башен, то из этого следовал вполне определённый вывод: здесь была часть круговой анфилады. Но никак не вестибюль, вопреки всякой логике. Слишком много серых домотканых половиков, брошенных на дорогой мозаичный пол (мрамор, орлец, яшма). Избыток ниш в стенах — они казались двойной шеренгой родовых портретов, вынутых из рам полированного дуба, только сейчас из них глядела темнота. Мебель, нисколько не производящая впечатления функциональной, — так невелика по размеру, что добрая треть удельного веса приходилась на сквозную резьбу, объёмную вышивку и прочие смысловые загогулины.

Откуда взялось это слово — смысловые?

Олавирхо сказала:

— У тебя тоже такое чувство, Барба, что вся эта красота по внешности непригодна для использования, зато порывается что-то сказать смотрящему?

— Воплощение текста, — ответила сестра. — Нет, не так: сам текст для умеющего воспринять. Неслышный зов. Оттого и не следует ожидать привидений.

— М-м?

— Они удалились, испуганные ремонтом. Шучу. Теперь вещи и в самом деле отвечают сами за себя и говорят с нами без посредников.

— А мы, получается, перешли-таки на другую сторону зеркала?

— Отчего ты говоришь о зеркалах?

— Барба, кто у нас умён — я или ты? Вот ты и соображай, что ненароком ляпнула твоя сестричка.

Барбара коснулась выпуклого парчового медальона на мебельной обивке:

— В нашей башне ни один раритет не имел души. Её, похоже, приходилось привносить и даже запирать. А здесь живут…

Она замялась.

— Если это Зазеркалье — то чистейшие души? — рассмеялась Олавирхо. — Но какие плотные и искусно пересотворённые!

— Получившие жизнь от творца. От такого предостерегают в Сконде: не изображай зверя и человека, ибо они потребуют от тебя душу и разорвут, желая поделить меж собой.

Тем временем анфилада разворачивалась перед ними страницей прекрасного свитка. Здесь было то же, что в замке Шарменуаз, кроме оружейной палаты, на месте которой возникли бальная зала, парадная столовая, вся в гобеленах, комната для музицирования и прочих театральных действ, тоже затянутая ткаными узорами и картинами, а также кладовая для припасов, которые не нуждались в погребном холоде. Стол, несмотря на размеры, не производил сколько-нибудь внушительного впечатления, потому что был хитроумно вырезан в форме гигантского дубового листа, только что без черенка. Кресла, которые могли закрыть углубления в торце столешницы, отсутствовали напрочь, а фарфоровая посуда в хрустальной горке светилась, как зубы в щербатом рту. Струнные инструменты были много мельче клавесина или арфы и расставлены по концертном зале так, чтобы создать впечатление густой населённости, — но не создавали. В гардеробной, куда девушки зашли, чтобы при случае знать, во что переодеться, так же было с сундуками: вещей было немного, хоть и отменного качества, и хотя не все отчётливо мужские, но и на женские не слишком похожи.

Кухня была пуста, как городская площадь без торговых рядов и эшафота. Шмыгали по углам задумчивые мыши, ящерка взирала на путешественниц с потолка, голубоватые лучи фонариков отражались в выпуклых глазах, падали на медные и мраморные плиты.

Также прискорбно пустовала выгороженная из анфилады клетушка, откуда низкие ступени вели на перемычку, соединяющую башни.

Зато ванная комната, хоть невелика и пропахла не стиркой и мытьём, а — по неясной причине — готовкой, казалась ещё и покруче той, что в замке Шарменуаз. Помимо каменно-керамического биде и душевого поддона — оба явно рутенской работы, — она вмещала плоскую алебастровую посудину на ножках, где при надобности могли плескаться несколько человек. По всей видимости, внизу находилось целое подземное озеро кипятка, холодную же воду брали, похоже, прямо из Игрицы — пахла не серой, но грозовым облаком и молниями. Чтобы прийти к такому выводу, пришлось как следует повертеть серебряные краны — Барбара даже испугалась, что гул хлещущей в широченную лохань струи разбудит обитателей.

Но пока они не появлялись: будто кастеллан и прочие слуги в самом деле исчезли где-то во внешних краях или испарились в самом переходе.

И вещи могли без помех и лишних свидетелей говорить своими беззвучными голосами, шелестом осыпающейся штукатурки, свистом сквозняков и дребезжанием стёкол.

— Всё здесь тоскует, — проговорила Олли. — Устало держать себя в надлежащей форме. Ты чувствуешь?

— Давно не приобщалось к чужой жизни, — рассудительно кивнула младшая сестра. — Нам так упорно это внушали, что теперь ничего не стоит поверить.

— Но ведь это и в самом деле не будет стоить нам ни гроша, если поверим! — отозвалась старшая. — Как насчёт того, чтобы попробовать?

И они продолжили своё шествие по бесконечно закругляющемуся коридору, не обращая внимания на то, что всё вокруг, шелестя, слетало наземь, словно шевелюра с осеннего клёна: и тусклые заоконные звёзды, хлопья пыли с потолка, и лоскуты истлевших парчовых обоев со стен, и сама одежда Барбары и Олавирхо. Под конец у каждой осталось лишь по широкому крючковатому кинжалу и по два тугих полотняных свёртка, которые они вовремя подхватили и укрепили на заменившем пояс длинном шнуре. Хотя откуда взялся сам шнур — сказать никто из обеих не мог. С потолочного крюка свалился, что ли.

И — у обеих — возникло непонятное ощущение между средним и безымянным пальцами правой руки — будто крупная соломина застряла.

Когда окружающее начало повторяться, девушки поняли, что искомое обретается в центральном восьмиграннике, и стали по очереди изучать выходящие туда сосновые щиты с бронзовыми накладками.

— Не поддаётся, — шёпотом пожаловалась Олли после того, как они в третий раз обошли анфиладу и во второй — изнасиловали первую дверь. — Ни взад, ни вперёд, ни вбок. Ни даже вверх. Тяжеленная, а ручки маленькие.

— Тогда не шилом, так мылом, не силой, так хитростью, — пожала плечами Барбара. — С одной стороны если наши кавалеры там — а они там, я их немного чувствую, — то изнутри на засов заперлись, а с другой — если будем ломиться и разбудим, то вряд ли откроют. Дилемма, однако. Погоди. Ты говоришь — вверх?

— Мост, — вслух подумала Олавирхо.

— Именно. Если башни строились по одному проекту — кем именно, опускаем, — то пенал, куда выходит другой его конец, и есть комната Прайма. Легендарная. Вообще-то понятно, отчего обоих наследников устроили рядом с потайными ходами. Чтобы стерегли.

— И по ним же приходил к одному из любовников лекарь, к другому палач, — зловеще проговорила Олли.

— Мы, — коротко ответила Барба.

И обе торопливо направились на место, желая заняться исследованием.

«Странно пользоваться обходным путём, если есть прямой и короткий, — думала про себя старшая сестра. — Что нас толкнуло?»

«И ведь мало найти вход, который устроен не так, как в противоположной комнате — креста, во всяком случае, на ней нет, — досадовала младшая. — Ещё и выйти надо непонятно куда. Там рычаг и здесь тоже — но где? Снова к чужой волшбе прибегать? Э, попытка не пытка… типун мне на язык!»

Девушки повернулись спиной друг к другу и начали совершать некое подобие пассов раскрытыми ладонями. Своей наготы они попросту в этот момент не чувствовали — даже холод от них отдалился.

— Там точно это есть, — наконец заключила Барбара. — С моей стороны. Полость, ниша. Но рычаг можно с успехом искать всю ночь.

— Погоди, — сестра подвинулась к ней. — Прошлый раз мы ведь сообразили, верно? Нам позволены три вещи: семена, верёвка и кинжал.

— А они хотят крови, — слегка упавшим голосом добавила Олли.

— Думаю, совсем немного, — успокоила её сестра.

Вытащила джамбию и, чуть помедлив, провела по коже запястья. На стену и пол брызнули брусничного цвета капли, ранка тотчас же свернулась — и в тот же миг изнутри донёсся скрежет. Панель от пола до потолка стала ребром, открыв узкую винтовую лестницу — возможно, такую точно, какой девушки не захотели воспользоваться в другом месте.

— Что же, пойдём? — сказала Барби.

— Кажется мне, что нами управляют, — ответила старшая сестра. — Опять же мы босиком, а ступени грязные.

— Не грязней здешних паркетов, — утешила Барба. — И тем более тропинок Чумного Атолла, по которым мы и зимой норовили ходить без башмаков.

Лестница и внешняя дверца оказались почти столь же предупредительны, как и те, что у входа. Ступени не двигались, однако на всём пути горели странного вида факелы, которые зажигались по мере приближения девиц, а потом тухли. Их свет мешался с призрачным сиянием, что текло сверху, оттуда, где обнаружилась узкая щель. Девушки еле протиснулись в неё — и остолбенели.

Они оказались на верху башни, судя по широким зубцам, предназначенном для боя. Однако здесь было выметено как ветром, а в самом центре светился круг из полированного металла или стекла, разделённый на серповидные дольки.

— Стальная диафрагма, — вслух подумала Олли.

— Похоже, тут варварство ритмично чередуется с цивилизацией, — ответила младшая сестра. — Вертское колдовство — с заёмными рутенскими технологиями.

— Так что теперь — снова телесными жидкостями брызгаться?

— Кажется, и так признает. Попробуем на первый случай отразиться в этом глазу.

Они подошли, и Барба осторожно пригнулась к «радужке», в самом деле переливающейся всеми цветами побежалости: желтым, алым, голубым и зеленоватым. Олавирхо держала её за руку, чтобы не затянуло внутрь.

Стоило тени лечь на поверхность, как та совершенно без звука дрогнула и разошлась в стороны, оттесняя девушек и под конец открыв сначала тёмный зрак или окуляр, более похожий на точку, а потом довольно широкий колодец.

Далеко в глубине светились простыни ложа, придвинутого изголовьем к дальней стене, и две крошечные фигурки на нём. Если вглядеться и вдуматься в картину, становилось понятно, что баррикада перекрывала единственную дверь, не заложенную на засов. И, по всей видимости, немилосердно тугую.

— Они, — прошипела Олли. — Суженые-ряженые. Теперь главное — не вспугнуть.

— Теперь главное — спуститься без повреждений, — возразила Барбара. — Тебе не кажется, что нас вооружили слишком коротким пояском?

Но когда обе, положив на пол ненужные больше «динамки», размотали вервия, надеясь хоть отчасти промерить глубину, те самовольно переплелись — и перед сёстрами оказалась лестница с мягкими петлями ступеней. Ноша очень удачно прикрепилась к нижней её части, а на брови стального глаза выступили два крючка, и верхняя перекладина замоталась на них как нельзя более надёжно.

— Лезем вниз, — сказала Олавирхо. — Хоть нас к тому подталкивают.

— Ну да, здешние кровопийцы-невидимки, — кивнула Барбара. — Что же, другого нам не дано. Лезем.

Обе были ловки благодаря практике, начавшейся в раннем детстве и превратившей их в «учёных дикарок», по семейному присловью, а также одевшей их ладони и подошвы подобием эластичной скорлупы.

Когда эти подошвы коснулись пола, на удивление тёплого и гладкого, а руки отцепили и бросили вниз имущество очень выразительного вида, сёстры уже успели рассмотреть поле деятельности.

Их мальчишки раскатились на разные стороны ложа, стянув на себя и обмотав вокруг: Армин — богатое стёганое покрывало, Сентемир — чуть проеденный молью плед из шерсти мулагра. Только волосы их расплелись и переплелись концами: темно-каштановые и золотисто-русые в тёплом свете масляных ламп.

Девушкам даже не понадобилось сговариваться — так мощно в них взыграло воспитание и прихваченные по пути алгоритмы. Кинжалы сами собой подцепились назад к поясу, коим послужил кусок, откромсанный от лестницы-метаморфа, не спешившей, однако, превращаться.

Затем Олли сдёрнула покрышку с жениха сестры — так, что он перевернулся вокруг оси и едва не упал вниз. Схватила за руки и распяла на себе, словно огромную куклу: тот даже не сообразил лягаться. Впрочем, колени Сенты были вскоре вдавлены между Олли и окантовкой ложа, а в зад вонзились кривые ножны.

— Уф, хорошо хоть спина и руки-ноги у тебя не такие волосатые, как у взрослых мужчин — с ними, пожалуй, от одной щекотки помрёшь, — буркнула Олли. — В сорочке спать не пробовал?

Тем временем Барбара наставила джамбию на Армина, который от шума приподнял всклоченную голову и сел внутри завёртки, и со всей учтивостью пояснила:

— Захочешь друга вызволить — как бы и твоей кровью мостовую не освятили.

И в доказательство поиграла у женихова горла ребром жёсткости — слишком была кротка, чтобы дать работу лезвию.

Другой рукой она туже заматывала и подтыкала атласную покрышку вокруг корпуса юноши, обращая того в некое подобие хризалиды.

Армин, по-видимому, хотел изобразить улыбку, но получилось нечто двусмысленное.

— Барб, ты там поскорее, я своего парня еле удерживаю, — пробормотала Олли. — Святая тварь, да не извивайся ты! Для тебя стараюсь или как?

— А кто это «ты»? — с раздумчивой интонацией спросил Арминаль. — Сэния Барбара или мой Сента? Только не я, клянусь богами.

— Даю вводную, кавалеры, — проговорила младшая сестра, слегка отодвигаясь от живого свёртка внутрь кровати. — И призываю к… э… сугубой сознательности. Ваш совместный дом еле держится и вот-вот рассыплется вдребезги, пойдёт порохом и так далее. Судя по всему, добровольная сдача и безоглядная капитуляция его не устроят. Слишком долго был голоден.

— Это как джинн из бутылки, — кротко пояснила Олли. — Не слышали? В первое столетие плена он мечтал кругом осчастливить того, кто выдернет пробку, во второе — исполнить одно-единственное желание, а под самый конец — растерзать первого, кто на глаза попадётся.

Сентемир попробовал оглянуться, чтобы убедиться, что она говорит всерьёз, но его чувствительно куснули в шею.

— Ну вот, — продолжила Барба. — Крепость получила своё в преизбытке — но один-единственный раз. Я так думаю, невест всё же посвящали и после того, как воздвигся Мост Влюблённых. Только что-то шло неправильно. У нас не было времени перелистывать все тома библиотеки — пришлось довольствоваться не очень связными историями, одна из которых и вообще прошла мимо здешних обитателей. Но, кажется, должна происходить некая игра стихий. Э… телесных начал.

— Если кратко — мы должны быть взяты силой, — вздохнула Олавирхо. — Или вы — по выбору. Боюсь, Барба, что оба наших женишка — тоже девственники, невзирая на упрямство и показуху.

— Почему — боишься? — деликатно хихикнул Армин. — Я бы на твоём… вашем месте только радовался.

— А мы обе на своем месте, — отрезала Олли. — И место это — вовсе не операционный стол и не лаборатория для рискованных экспериментов.

Сестрёнка, что там тебе видать? Ну, на ощупь?

— Куда меньше, чем на гравюрах сюнго, — озабоченно проговорила Барба, придвинувшись к месту исследования и слегка трогая поникший клювик. Сента зашипел сквозь зубы, Армин отчего-то хихикнул и шлёпнулся назад.

— На парковую статую в древнеримском стиле тоже непохоже. И вяловат — для прободения девства никак не годится. Может быть, мне стоило бы втиснуться между постелью и вами обоими?

— Разве на крайний случай, — ответила сестра. — Говорят у нас: если на деве лежит и девой прикрывается, то фиг ему ещё хуже сделаешь.

На этих словах Сента выгнулся наподобие длинного лука и произнёс сквозь зубы нечто неразборчиво-выразительное.

— Олли, ты там что с моим суженым творишь? — картинно возмутилась Барба.

— Ну, понимаешь, внезапно поняла, что я куда больше ба-нэсхин, чем думала вначале. И у меня не один тот кинжал, что у пояса.

— Пошла больше в папу Орихалхо, чем в маму Галину?

Должно быть, Сента был в курсе морянской антропонимики, а также родословия невесты, ибо сам он как-то обмяк, а пятая конечность, наоборот, напряглась, затрепетала и начала расти.

— Ну, если не сейчас, то никогда, — вздохнула младшая сестра.

Пересекла белое льняное поле и подобралась вплоть к живому монументу. Встала на колени, прижавшись к мощному гладкому торсу, раздвинула их — и решительно опустилась на остриё.

— Ойй.

Брызнуло вверх и пролилось нечто ярко-алое, испятнало непорочную белизну. Барбара еле удержалась, ухватив за плечи свою старшую:

— Всё. Отпускай его, а то как бы в обморок не впасть. Сенте.

С трудом отсоединилась, покатилась вглубь, легла на спину. Жених упал рядом, почти поперёк тела, придавил.

«И это — неземное наслаждение? В самом деле на местную хирургию похоже. И как-то уж слишком сразу. Там ещё эти… фрикции и тремор, что ли, должны получиться».

Но на самом деле ей было как-то удивительно. Тихая проказливая ласка рождалась в глубине остро ноющего тела, поднимаясь из лощины кверху вместе с розовато-белой липкостью.

Ничто не имело привычных имён из учебника. Не было похоже само на себя. Ни квадратное ложе, окованное светлой медью. Ни разбросанные по нему и вокруг него материи, грубо меченные пурпуром. Ни восьмеричный зал с окном наверху. Ни — даже — лица юношей, лицо сестры, вскормленной тем же молоком.

Всё было с иголочки новым и неизведанным.

Олавирхо тем временем обошла вокруг постели, дотронулась до шёлкового кокона:

— Посмотрим, как пирожок испёкся. Не изошёл ли паром и не подмок ли снизу.

— Насчёт такого не скажу, но младенец уже вырос из пелёнок, — ответил Арминаль с ехидной улыбочкой. — Показать?

— Ладно, не дёргайся понапрасну, — девушка вынула из ножен крючковатый кинжал и провела от горла до пупка, разнимая пухлые половинки футляра.

От обоих вмиг отлетели прежнее дурачество и былая дерзость.

Фавн и Фавна. Фавн и Фатуа. Чета древних богов.

Тело внутри оболочек кажется чуть более смуглым и куда более гладким, чем у Сентемира, почти таким же, как у неё самой. Но — роскошный штиль каштановых волос вместо беспокойной вороной зыби. Но — глаза цвета грозовой тучи против зеленовато-молнийных. И светлый ясень будто отполированной плоти, по которому бежит, чуть извиваясь, тончайшая нить гранатового цвета.

— Замри и не шелохнись.

…Утвердив колени по обеим сторонам неподвижного тела. Сдвигая оболочку и кончик джамбии вниз по направлению к ступням. Еле заметным движением огибая препятствие восставшей плоти.

— Морянке почти нечего дать земле при первом соитии. Но случаются и заместительные жертвы.

— Юные груди, стройная талия, узкие бёдра и тьма несоздания, глядящая из лонного ока. Боги подарили мне деву, которая ничем не оскорбляет моего чувства прекрасного, — пробормотал Армин.

— Боги или Хозяин Сов?

— Неважно. Тьма равна свету, рождение меньше нерождения, ничто куда больше, чем мириад.

— Прекрасно, что ты это понимаешь.

Алая струйка, раздваиваясь, уже течёт по внутренней стороне бёдер, ветвится, изгибается, падает внутрь с половины пути.

Кривое острие падает внутрь слезящегося глаза — не более чем на ноготь младенца.

Армин кричит в благоговейном ужасе.

Олли бросает кинжал, распластывается перед ним подобно морской звезде:

— Иди. Плоть к плоти, кровь к крови.

Барба любуется неутомимыми всадником и кобылицей, наездницей и яростным жеребцом. Сентемир приподнимает голову, опирается на руки, вспомнив, кого сам он затиснул под себя, — в ужасе от своей мужской непочтительности.

И пока он предаётся ужасу, чужие бёдра обвивают спину, как виноградная лоза, умелые пальцы направляют его угря в пещеру, где тот был бы рад находиться вечно.

— Мне не так больно, как тебе, и совсем не страшно, — жарко шепчет Барбара ему на ухо.

Оба несутся вскачь, вперёд и ввысь…

Кто-то из четверых приподнимается, подворачивает фитили обеих ламп. В темноте, припахивающей фиалками и сажей, тела в очередной раз отыскивают друг друга, угадывают наощупь.

Утром Барбара толкает сестру в бок — все как повалились на кровать, будто охапка дров, так и лежат.

— Я чувствую людей в замке.

— М-м, ну конечно: ушли и вернулись, — догадывается Олавирхо. — Всё и вся под контролем.

— Надо привести тут в порядок и встретить, — отвечает обеим Сента. — О, смотрите! Крови-то нет и в помине.

— Ты ещё удивляешься? — говорит Арминаль. — Жертва принята. Доказывай теперь, что мы простились с девственностью — все четверо.

— Четверо, две или никто, — смеётся сначала умница Барб, потом все сразу.

Когда кастеллан и вся немногочисленная замковая челядь, а за компанию — пришедшие по воде королевские гвардейцы и местные селяне отомкнули парадные створы, внутри их каким-то чудом встретили две пары, обряженные так, как и полагалось новобрачным былых времён: сафьян и юфть, парча, штоф, и аксамит, корсеты и корсажи, фижмы кафтанов и юбки на обручах, жемчуг, гранат, кораллы и бирюза. На пальцах скромно сияли освящённые перстни, числом четыре — скромно и ненавязчиво, ибо хорошее обручальное кольцо и хороший брак мало чем должны напоминать о своём присутствии.

— Объявляю всем нашим подданным, что супружество увенчано и скреплено телесной печатью, — говорит Сентемир да Октомбер как наиболее представительный изо всех четырёх. — Теперь дело лишь за тем, чтобы скрепить его духовно.

— Что же до приданого невест, если кого это интересует, ибо наши юные супруги не успели проявить должный интерес… — подхватывает Барбара.

Олавирхо же высыпает на ладонь содержимое одного из мешочков. Не золото, но нечто весьма на него похожее.

— Зерно, — шепчет кастеллан.

— Семя в обмен на семя, — подхватывает Олавирхо с самым скромным выражением лица. — В Рутене такое именуют «вечный газон» или «чудесная лужайка»: смесь трав, подвергнутых генной модификации. Как и всё там, это семя отягощено печалью и дурными последствиями. Но здесь, в Вертдоме, эти злаки не дадут ничего помимо радости. Стоит бросить горсточку на самый что ни на есть камень, как потянутся вверх ростки, а корень нащупает подземную влагу. Овцы и козы будут щипать траву с великой охотой, а там, где отыщется какой-никакой грунт, будет она пригодна и для человека. Скрепляет осыпи и овраги, радуется иным цветам и листьям, но не берёт под себя больше, чем ей позволено сеятелем. Наши мужья смогут дарить семена, обменивать и продавать.

— И держать крепость Шарменуаз-а-Октомбер достойно, — прибавила Барбара.

— Как и наших милых дам, — заговорщицки прошептал ей на ухо Армин.

— Ну да. Самое главное, чтобы вдругорядь не перепутали, — ответила она в той же манере, не поворачивая головы.

Чуть позже, отпустив от себя поздравляющих и приносящих нехитрые дары, супруги направились кратким путём из замка Октомбер в замок Шарменуаз — и поднимал витые перила Мост Влюблённых, смыкая наверху в объятии, защищая дев и юношей от ярости одушевлённой воды — ибо по милости тех и этих сам он тоже получил душу — или укрепил её. И вздыхали отпущенные на волю привидения, прикидывая, будут ли рождённые юными женщинами дети столь переимчивы и так же послушны легенде, как их родители.

© Copyright: Тациана Мудрая, 2013

Content

Тациана Мудрая
Мириад островов. Строптивицы

Обручение строптивых

Обучение строптивых

Обретение строптивых