Тациана Мудрая

Мириад островов. Игры с Мечами

I

— Ой. Нет, только не это, — Барбе отшатнулся с комическим ужасом и застонал, прикрыв глаза холёной рукой. — Снова кошмар моих невинных снов…

Галина упруго поклонилась и, распрямив стан, чуть выпятила губы — утвердительный жест, нимало не русский, даже не из тех, что приняты в столице. Так называемый морянский «поцелуйчик». «Явно общалась с ними во время долгого островного сидения, и как следует», — мельком подумал езуит, договаривая вслух:

— Нет, я рад до безумия, в самом деле.

Поднялся, простёр руки навстречу.

Галина видела сразу его — и себя в бархатисто-синем, почти девичьем взоре. Щедрая седина в кудрях — уж и не скажешь, что в юности были каштановые. Кожа чуть потемнела, ещё и морщинки такие уютные. Особенно те, что в углах рта. Осанка не так пряма, но видно, что по-прежнему любит верховую езду: пожалуй, куда больше прежнего. Обвык пригибаться к седлу и укорачивать путлища на степной манер — считается, так легче проделывать большие концы. Одежда самая роскошная: тафья и широкий «генеральский» пояс парчовые, лиловая сутана из тяжёлого скользкого туссара — самой дорогой из скондских тканей. Мягкие широконосые туфли — уж не подагра ли, часом, у нашей бабули?

Зато пришелица выглядит прямым кавалером. Белобрысые косицы числом до двенадцати (компаньонка заплела по своему усмотрению), цвет лица арапский, осанка — будто шпагу проглотила, хотя шпага без гарды — это как раз к Барбе, он её в своём епископском посохе носит. Или правильней сказать — в генеральском? При Юлькином дворе инию Гали принарядили в дорогую «драконью» ткань, только все равно на рыцарскую кольчугу смахивает. Прямой силуэт до колена, внизу штаны пузырём и остроносые полусапожки. Даже лента здесь говорят линта) поверх косиц вся в зубцах и «городах», словно крепостное забрало. Мужние дамы в Верте голову таки покрывают, в отличие от дев. Хотя не весьма строго. Впрочем, я уже не вторая и пока не первая — мой абсурдный брак по договору как-то сам собой рассосался, когда Орихалхо полюбовно сошлась с Рауди.

— Полагаю, что если вы рады, ваше высокопреосвященство, то поистине до безумия, — Галина отдала поклон и выпрямилась. — Только не надо предвкушать, будто я вот прямо сейчас тряхну стариной, к вашему страху и трепету. И я не прежняя амазонка, и ты первое лицо после короля Юлиана Первого.

— Насчет себя самого я тебе ещё когда объяснял. Понтификат, ограниченный сугубым покаянием. Сходно у короля: нынче он у нас не абсолютный монарх, а живая поправка к конституции.

— Не знала, что у нас есть конституция.

— Завелось вот с недавних пор. Великий свод законов Запада и Востока. Но право монарха принять самостоятельное решение и создать неповторимый прецедент никто и никогда не отменял.

— Что он с успехом и доказал на моём примере. Вызвал с Чумного Острова и водворил при королевском дворе.

— Надеюсь, ты не против. Да что я тебя всё на ногах держу? Садись, — Барбе с неискоренимой галантностью пододвинул к женщине глубокое кресло, в другое сел сам.

— Конечно, не против. Без старших девчонок там воистину рай земной, малыша Брана перекидывают с рук на руки мой бывший муж с моим бывшим любовником. Орихалхо и Рауди, ну да я о них тебе ещё прошлый раз докладывала. Так что вольному воля, спасённому рай, как у нас в Рутене говорится.

— Как помню, молодой король упомянул, что рутенское лекарство от Белой Хвори показало себя блестяще. Сами его творцы уже и слово такое забыли — лепра. У них теперь уйма других похожих ноуменов. Да, твое собственное здоровье как?

— Лучше некуда, — улыбнулась Галина. — С третьими родами болезнь не вернулась, хоть мы того шибко опасались. Наоборот, совсем молодой себя почувствовала.

— Да какие твои годы — тридцать пять или тридцать шесть? — Барбе усмехнулся, потёр ладонью коленку.

— Почти тридцать семь, мой милый. Старовата для бабули, которой меня вот-вот сделают. Хотя в России это самый расцвет зрелости. Послушай, ты чего, никак подагру подхватил? Полно, ты ведь всего на семь лет меня старше.

— Да ездишь постоянно от диоцеза к диоцезу, шпионишь, интригуешь, вот и не остаётся времени на самого себя, — Барбе распрямился, встряхнул кудрями. — Только это не подагра. Коленную чашечку повредил. Жеребец попался с характером.

И нарочито поморщился, исказив гримасой изящные черты.

— Ой, не придуривайся, — женщина покачала перед его глазами раскрытой ладонью. — Говорю же — пришла с миром. Домогаться до тебя не стану. Ты у своего брата Каринтия, я у тебя, сам Каринтий-Кьяртан у обоих. Три скрещённых шила в ж… То есть три шпаги, сложенные наподобие любовного треугольника.

— Так ты взыскуешь новой любви? — с хитрецой в глазах спросил генерал ордена.

— С чего взял-то? Хотя правильно. Взыскую. Тоскую. Ищу, во что адекватно облечь эти искания. Лучшие мастерицы Ромалина обещали мне подобрать такую дамскую причёску и униформу, чтобы и удобно было, и завлекательно для мужской плоти.

— Хорошо представляю результат сего усердия.

— Не смейся. Разве не ты говорил, что костюм юной Праматери возбуждает тайный уд куда меньше, чем с умом подобранные драпировки?

— Неужели и впрямь мои слова? Не может быть. Вот по поводу Праотца — ещё мог бы поверить. Мы, мужчины, в натуре выглядим неказисто. Но вряд ли я вообще присутствовал при этой беседе.

Оба помолчали, исподлобья поглядывая друг на друга, словно заговорщики.

— Так тебе не надобно рутенского снадобья? — Барбе, оборотясь, пошарил на столе среди бумаг, вытащил склянку. — Полный курс in occasio возвращения недуга. Одна пилюлька в сутки. Примешь?

— Только не сейчас. В смысле — вовнутрь, — говоря так, женщина уже сцепила пальцы на хрустальном горлышке. — А на каких условиях?

— Почему ты о них заговорила?

— Ничто не даётся бесплатно. Измена прежнему пути — тем более. Мне надоело воевать как муж, долей жены и матери я пресытилась и теперь хочу неизведанного.

— Тебе ведь нужен не один любовник…

— Разумеется, не менее полудюжины, до того изголодалась, — хмыкнула Галина.

— … но и наперсник. По-бывшему твоему чичисбей, — в одно время с ней говорил священник. — Искусный воин, приятный собеседник, слуга, которому в голову не придёт настаивать на каких-то мужских правах.

— Тётка или евнух, — с пренебрежением заметила Галина.

— Кровный брат моего Кьяра, — невозмутимо продолжил Барбе, — лучший наперсник короля. Теперь он повзрослел, а специфика его службы такова, что отшельнику он вовсе без надобности.

— Представляю, — фыркнула женщина.

— Ты его знаешь, видела мельком, — непреклонно продолжал Барбе. — Сынок Хельма и Стеллы Торригалей, Бьёрнстерн или, проще, Бьярни- Медвежонок.

— А, ну конечно. Битва при Ас-Сентегире. Мальчишка и зубоскал: пока меня из боя вытаскивал, то и дело на рутенский жаргон сбивался.

— Он уже вошёл в пору и стал куда как разумен. Не забывай, что ему года на четыре меньше, чем Кьяру, а живут стальные оборотни вообще невесть сколько. Можно и в юнцах погулять.

— Предлагаешь заняться развращением малолетних эфебов?

— Что ты. Возможно, я в самом деле распутный прелат, как обо мне сплетничают, но подводить тебя под монастырь…

— Кхм. Я как раз хотела погостить у сестёр-бельгардинок, на чистопородного быка из Куальнге полюбоваться…

— …не собираюсь. Изящен, хорош собой, всесторонне образован и куда лучше сумеет тебе угодить — в смысле защитить, — чем я, грешный.

Галина улыбнулась:

— Последнее куда как нетрудно. Как себя помню, вечно я то разжимаю чьи-то хищные пальцы на твоей глотке, то задаю горячительного. А ты и пикнуть не смеешь.

Барбе распахнул томные глазища:

— Как же иначе. Ты ведь Прекрасная Дама Без Пощады, а я — трубадур. Но не рыцарь, увы. Роли, заданные нам обоим свыше. Зато вот наш Бьярни — паладин. Ни себе, ни тебе спуску не даст.

Женщина закинула ногу за ногу:

— Звучит обнадёживающе. И впрямь, думаю, мне такое понравится. Ладно, замётано. Давай свои пилюльки, не жилься. А то выкручу все пальцы на рабочей руке. Которой ты свои проповеди пишешь и за рукоять шпажонки держишься.

Сунула флакончик за пазуху.

— Дело. Теперь признавайся, в чём закавыка с нашим паладином. Положил глаз на кого не надо или как?

Женщина прекрасно понимала, что её собеседник, по пословице, слишком честен для хитростей и слишком хитёр для того, чтобы выказать истинную честность. Если речь зайдёт о чём-то действительно важном, то уклонится от ответа или вообще промолчит.

Однако Барбе вздохнул вполне чистосердечно и проговорил:

— Наш Медведик вельми стал способен к великим свершениям, а всё в бирюльки играет. Ты ведь слышала, что он ещё юнцом ходил в рутенскую землю вместе с Торригалем-старшим?

— О! Точно. Чуть позже они над моим бездыханным телом всё препирались. По поводу того, что малыш поднабрался совершенно жуткого слэнга, даже не слэнга, а какой-то живописной русскоязычной мешанины.

— Вот-вот. В этом весь он. Если, конечно, не придуривается. Работает при нашем святом подвижнике этаким шутом…

— Щитом, — осенило Галину.

— Крылом, — возразил Барбе.

Благодаря этому сравнению женщина вспомнила, как живые мечи — все трое — образовали в воздухе подобие гигантской мельницы. Один-единственный раз, когда она побывала в настоящем бою. Кажется, никакой современный огнестрел не брал скопище острейших частиц, живая сталь которых закалялась и множилась от человеческой крови, заглатывая горящий термит и напалм, переваривая свинец пуль и насыщаясь жёсткими излучениями. И такое… такое чудо пробавляется на побегушках у отставного вельможи?

— Пожалуй, ты меня заинтересовал, — ответила Галина. — Посмотрю, что можно сделать. Но, уж поверь, не для твоей личной сердечной надобности.

— Я же ответил тебе ещё когда, — колко усмехнулся Барбе. — Мне ничто не может быть препоной, ибо я ничего не хочу.

И снова Галине почудилось в его словах и облике нечто ускользающее. Как шуршащая ткань шлейфа, потянувшаяся следом, когда отпустил посетительницу и встал, чтобы любезно выпроводить из покоев.

Вернувшись к себе, досточтимая иния Гали сходу решила исчислить возможности и подсчитать наличные боеприпасы.

Для этого понадобилось извлечь себя из скорлуп и продемонстрировать облик огромному полированному стеклу в человеческий рост.

До сих пор все рутенские зеркала, которым она себя демонстрировала, были серебряными, стальными, из очень светлой бронзы или подобных сплавов. Во всяком случае большие. По крайней мере те, на материал которых она обращала внимание: Старая Земля давно отошла от времён величия Мурано, выучилась наводить на стекло полировку и начала куда больше прежнего ценить драгметалл. Золотой век сменился серебряным, бронзовым и, под конец, железным.

«А нынче какой у них век на дворе — полимерный? — спросила себя женщина, поворачиваясь перед роскошной гладью. — Я по умолчанию во всём отражающем видела стекло. Их глаза по умолчанию заменяют натуральный лоск и блеск фальшивкой отражающего напыления».

Однако вертдомское зеркало было правдивым и даже нелицеприятным: с известным ехидством отразило чуть обветренную кожу, которой не помогли самые лучшие мази травников дома Акселя, поникшие сосцы, впалый живот и позорно короткую гриву. Известно, что косы красивого мужчины должны в распущенном виде доставать до талии, привлекательной женщины — ниспадать до колен. И ведь отращивают же, ухитряются!

Ну вот руки-ноги на уровне: умеренно полные, с рельефом мускулов под тонкой кожей. Верховая езда — не роскошь, а насущная необходимость, даже если под седлом не кобыла, а сайкел — скутер, взращённый на твоей собственной кровушке. Считается, тем самым и усмирённый — как же! Уж коли такой взбрыкнёт, так почище любого жеребца рылом по гравию протащит. Это если руки не сбросишь с рогов, а ноги со ступенек.

Так. Насчёт волос надо будет что-то придумать позднее. Вот платье…

Нынешняя ромалинская мода опять вернулась к концепции времён короля Орта: полупрозрачный муслиновый или кисейный чехол с рукавчиками-буфами, подхваченный под грудью складчатым кушаком из набивного шёлка или шерсти, пелерина из того же материала, что и пояс, чепец или покрывало в стиле платья, покрывающие причёску с лёгким намёком на благопристойность. Ну и обтягивающие перчатки до самых рукавчиков: не гостили бы при Юлиановом дворе целомудренные скондийцы, не было бы предлога во всё это утянуться. Впрочем, девицы вовсю щеголяют цветом и фактурой кудрей, дамы отстают от них совсем ненамного, а восточные многожёнцы и не думают отворачиваться от этого непотребства. Напротив, если придворные кавалеры облачены в строгое черно-белое (денди, не иначе), то гости расфуфыриваются что петухи.

«Груди у меня не те, а лифчиков в Верте не отыщешь ни за какие деньги», — подумала Галина, обрушивая на голову нечто бесформенно-ангелоподобное и расправляя. По счастью, пояс из длиннейшего шарфа эволюционировал в подобие корсажа с удобными потайными крючками. Бюст без дополнительных усилий поднялся как деревенский калач на блюде. Для того чтобы накинуть пелерину и набросить на голову капюшон, тоже камеристки не потребовалось.

«Н-да, — Галина критически сморщила нос. — В собранном виде, если еще и лайку натянуть, и аметистовый перстенёк поверх лайки, — точь-в точь духовное лицо. А наполовину раздевшись, да в линте из серебряных розочек, да в обильных низаньях по всей груди и плечам — богатая франзонская крестьянка на ярмарке. То ли они моду от знати позаимствовали, то ли от них через готийское революционное посредство аристократы заразились».

Она мимоходом задумалась — в чём, собственно, разница между бедным дворянином и богатой поселянкой. Вообще между сословиями, которые в привольном Вертдоме склонны смешиваться не более чем в средневековой Рутении. Ей давно приходило на ум, что здешний уклад основан на своего рода ролевой игре по достопамятной книге Филиппа Родакова. «Живём в какой-то извращённой литературе, — подумала она. — А в чём смысл и интерес всего этого?»

И немедленно получила ответ, который, собственно, всегда знала. То была игра на жизнь и на смерть по особым правилам, в которой, вопреки рутенским «большеземельским» установкам, торжествует лишь смелый, умный и достойный. Не выживает, нет. Во всяком случае — не обязательно. Но — отчасти как и на старой Земле — доминантой аристократа были честь и достоинство, доминантой простолюдина — жизнь, которую надлежало сохранить вопреки всему и в самых мерзких условиях. Эти две чаши весов в Верте уравновешивались, ибо нет чести без того, кто её проявляет, как нет и смысла в жизни, когда она становится чем-то биологическим.

— А у ба-нэсхин что ценней? — спросила Галина у зеркала, механически обращаясь вокруг оси. — Человеческое достоинство или достойное существование? Ну не крестьянка я. Своей непроницаемостью больше напоминаю жрицу любви со скондских перекрёстков. Дочь матери Энунны, как и кое-кто из королевской родни. Есть дворянство крови, есть дворянство меча и топора, как у королевы Эстрельи, а я сама…

«Столбовая дворянка без кола и двора», — стукнуло в голову.

На Острове Изгнания всё необходимое для жизни приходилось добывать своими руками, хоть с известной лёгкостью. Нужное для «роскоши познания», для того, чтобы достойно воспитать девочек давалось, по сути, в залог. «Неограниченный кредит под мой фантомный и непредумышленный аристократизм, который я заработала благодаря одному сражению и одной несостоявшейся смертной казни. Ибо вела себя как отвергнувшая сладость жизни, по ходкому вертскому выражению».

И как только Галина вспомнила пословицу — вмиг поняла, для чего она понадобилась Барбе. Понадобилась им всем — для чего эти расплывчатые «они» и выманили с острова вначале девочек, а потом, не намекнув ни словом, её саму.

Молодой король и его советники захотели перекинуть мост к Морскому Народу.

На рассвете — а они этой весной были поистине лучезарны, — небольшой поезд тронулся из тех ворот Ромалина, что были обращены на север, к Готии, где расположилось самое большое поселение ба-нэсхин и где благоденствовал некий монастырь, устроенный на манер древних кельтов: скромные хижины вокруг великолепного храма. Так, по крайней мере, объяснял Барбе.

Хотя король Фрейри-Юлиан и супруги Торригаль в один тройной голос утверждали, что культурный Вестфольд (а также Франзония и Готия), в отличие от ещё более культурного Сконда, совершенно безопасен для проезда, ну, типа юная девственница может пройти его из конца в конец со слитком золота на голове и ничему не подвергнуться, охрану Галине фон Рутен всё же придали.

Её статного буро-игреневого мерина окружало аж семь молодцов верхом на выносливых скондийских кобылах: все светлой масти и с голубоватыми «хрустальными» глазами, по виду чистокровные изабелловые арийцы. В довершение радости главного у них звали Сигфрид. Ну то есть Зигфрид. В пару с королевой-монахиней Зигрид-Сигрид.

«Откуда подобрали-то сих белобрысых бестий, — подумала Галина в первый момент. — Для сугубого антуража, полагаю. Хотели пофасонить. Вообще-то виден почерк Барбе, который сулил мне уйму юных галантов».

Впрочем, узнав, что каравану для быстроты передвижения придадут ещё семь «заводных» меринов, тоже подсёдланных и с небольшими вьюками, решила, что на службе у Юльки пребывают не такие уж миролюбивые дурни. Пожалуй, кое-кто даже через крепости восточного рубежа прошёл. Знают, что в летучем отряде нельзя соединять жеребца с кобылой, а двигаться удобней одвуконь, даже если на дороге имеются трактиры и ямские станции.

«Да конечно, Хельм и Стелла — люди бывалые, успели тут всех вымуштровать, — подумала Галина. — Хотя людьми их как раз назвать трудно».

За время гостевания ей удалось сойтись с родителями Бьярни накоротке, тем более что они её более или менее помнили. Принимали её радушно, буквально как члена Великой Семьи: скорее всего памятуя о впечатлении, что произвели на королевский двор неукротимые сестрёнки. Король и вообще не научился самостоятельно держать приличный фасон — вечно его загоняли в тугой корсет старшие дамы, Марион Эстрелья и Библис-Безымянная.

— Почему прабабка вашего величия зовётся безымянной, если её окрестили Библис? — спросила однажды Галина между делом.

— Не уверен, что её вообще крестили, — ответил король. — Отец — натурализовавшийся скондец, мать — скондка натуральная. Когда их с королём Ортом венчали, может быть… А Безымянная потому, что в местах, куда мы вас, иния Гали, посылаем, такое означает наивысший почёт. Высокая иния Фибфлиссо, как говорят ба-фархи.

— Может быть, ба-нэсхин? Морские Люди? — спросила она.

— По легенде, язык ба-инсанов произошёл от говора их супердельфинов, — ответил Юлиан. — Мой большеземельский муж… простите, брат — биолог из России и ходит к нам как к себе домой. Говорит, что их мозг не только весит больше дельфиньего, что неудивительно, исходя из размера туши. Там неимоверное количество нейронных связей и сдвоенный центр речи.

— Они говорят, ваше…?

— Говорят — и ультразвуком, и лихим посвистом. Госпожа Галина, давай лучше на брудершафт опрокинем, что ли, а то соотечественники, можно сказать, двойные, а всё выкаблучиваемся. Какие-то есть давние правила, что назвать даму на «вы» — значит обязать её отвечать равновесно. Если пол одинаковый.

— Давай, твоё величие, — лихо согласилась она. — Надеюсь, ты настолько меня выше званием, что не обидишься, если я тебя при людях выкать стану?

Он улыбнулся:

— Никак не запомню, что здесь не Москва, а я не мужняя жена, а женатый муж. И что на «вы» вообще по сути одних дам кличут. Да, ты по дороге намерена посетить Двойные Замки?

— Чтобы полюбоваться на двойное пузико с внучатами? Ой, нет, слишком я для того молода. Пускай уж эти младенцы сначала родятся. А то об одном буду всю дорогу думать — так ли мерзко у моих девок выйдет, как у меня с Браном, или лучше.

— Тьфу, чтоб не сглазить, но, думаю, куда проще. Они обе здешние, а потом их повенчали по всем правилам. Не очень торжественно, в присутствии всего трёх братьев-ассизцев и одного архиепископа.

— Господин король, ты в это веришь?

— И не хотел бы, а приходится. Вертдом невелик по размерам, и гармония его с окружающей средой какая-то необычная. Вот ещё бельгардинки и твои сентегирские ассасины, они… В общем, у них тоже получается плотно въехать в мироздание без всяких наркотиков и психоделиков, да ещё им ворочать.

После таких разговоров Галина почти что удивилась тому, что властная старуха не присоединилась к их компании, чтобы пуститься в обратную дорогу к морскому побережью, откуда её извлекли по причине малого нездоровья. Уж кто-кто, а она бы смотрелась в дамском седле куда замечательней нынешней предводительницы: удобно, разве что в стелющихся сзади юбках путаешься и в скакуна полный карьер не пустишь. Ибо непривычно.

Кажется, для экс-рутенской дамы это путешествие было противоположно не только самому первому, рядом с отцом, но и течению лет: от Чумного Острова, где отпущенный ей земной срок завершился рождением сына, в самом деле чуть не убившего саму мамашу, до столицы, в стенах которой она впервые поняла суть и долг своей цветущей взрослости, и до мест, которые сохранили память о ней, совсем юной.

Кажется, королевский совет негласно решил показать гостье изменчивость неизменного и неизменность изменчивого, как любили говорить в Сконде.

«Места не моей боевой славы», — думала Галина, покачиваясь в седле и кутаясь поверх куртки и штанов в толстый шерстяной плащ, пока под копыта отряда стелилась отменно укатанная дорога. Сайкелы попадались куда реже, чем в прошлые лета, при том что им была выделена особая полоса в середине, встречные всадники ловко сторонились, никто из следующих тем же путём, что и отряд, не заходил на обгон. Даже рыдванов, фургонов и прочих телег на мягком ходу попадалось немного. Судя по всему, привозная цивилизация несколько всех достала.

Гостиницы и даже обыкновенные трактиры, как и раньше, поражали абсолютным отсутствием клопов и вшей, но никаких поглотителей отходов не наблюдалось. Простые ватер- и люфтклозеты, правда, не слишком вонючие. Поскольку вокруг расстилался изумительный простор цвета молодого изумруда, то кони-люди по большей части ночевали во дворе и конюшне, удобряя хозяйскую территорию навозом и объедками со щедрого хозяйского стола. Одной Галине полагались комната на верхнем этаже и страж, дремлющий у порога: Сигфрид или его почти-близнец Торкель. Вторгнуться в комнату или шатёр никто из них, вопреки то ли опасениям, то ли надеждам, не пытался.

Дня через четыре на горизонте появился город-замок Вробург — легендарная прадедовская столица Вестфольда и Франзонии. Клык диковинного зверя, что пропорол собой холмистую равнину. Галина уже догадалась, что рыцарь Олаф — местная копия Завиша, супруга королевы Кунигунды и чешского делателя королей. Однако второе название земного Вробурга, Глыбока, не соответствовало здешнему прототипу. Замок стискивал, точно обручем, древнее поселение и венчал собой скалу, у подножия которой, на обширно зеленеющей лужайке, лежал новый город, шумный, пёстрый и полный самых разнообразных запахов. И он, этот ярмарочный луг, не помнил Олафа Соколиный Камень, который был заключён в ограде: Олафа-спасителя, который своей жертвой отстоял свободу любимого детища. И вернул свободу девочке-жене, подумала Галина. Той, что впоследствии выносила короля Ортоса. Да уж, местный герой действовал куда успешнее того чеха. Между первой женой и второй у него была платоническая любовница — мать юной готийской принцессы, чуть похожая нравом и судьбой на Марию-Антуанетту.

А ещё тут жила святая Йоханна или Йохан Вробуржский, то бишь Жанна Орлеанская, чью историю — спасение от одного костра и достойную воина погибель на другом — вывел на витражах пылкий Рауди. И Хельмут, отец короля Орта, родоначальник двух династий, исполнитель суровых приговоров. Диковинная история, трагическая, но в то же время игровая. Почти по Хёйзинге: «Осень средневековья» одновременно с «Человеком играющим».

— Только не нужно мне никаких рассказов, — она предостерегающе подняла руку, едва Сигфрид приоткрыл рот, чтобы сыграть роль гида. — Вот лучше объясните мне, что это за лужайки вокруг. Яркие, словно озими, и холёные. Иного слова не подберешь. И лошади на них пасутся — за уши не оттащишь.

— Ты очень уместно спросила, иния, — кивнул Сигфрид. — Это приданое твоих дочерей, какое сотворил Юлиан-рутенец. Доброе семя, что прорастает на бесплодном камне и держит за собой лишь то место, которое ему назначили люди. В первую весну оно создаёт плотную сеть корней. На вторую пропускает сквозь себя то, что легло понизу, и оживляет его — если то было захиревшее высокогорное пастбище, оно расцветает как нельзя более пышно, если посев жита по песку — урождается сам-двадцать, если плодовые кусты, от которых остался сухой прут, — все их обсыпают ягоды. На третью весну можно сажать деревья.

— Хорошее дело. Ты уверен в датах? Мои Барбара с Олавирхо обручены всего-навсего второй год.

— Знающие люди испытывали уже десяток лет, — он пожал плечами. — Несмотря на ручательства самого мэса Юли. В вольной роще напротив Вольного Дома, что рядом с Мостом Тумана.

— Удивительное определение места. Что там за город?

— Ныне это скорее посёлок, городом это считалось при прародителях Хельмуте, Лойто и Акселе, сыне Лойто. Имя ему — Хольбург.

— Это далеко отсюда?

Тот самый дуб с поперечиной, рядом с которым возникли они с папой Алексеем. Освящённый, как позже она узнала, играми детей и гибелью женщины, которая без порока повисла на древе, тем самым вручив ему душу.

Вековая липа, о которой писал — Хельмут или Филипп, его голос? Собственно, какая книга, способная, по легенде, переправить землянина в Верт, реальность вымысла, была изначальной?

Роща рядом с переправой. Место постоянных, но негромких паломничеств.

— Да, иния Гали, далеко в сторону, — объяснял Сигфрид во время её ностальгических размышлений. — В двух конских перегонах.

— То есть в двух сутках пути и ещё столько же обратно? А если менять лошадей на ходу и отдыхать прямо на этом замечательном газоне? Насколько я видела, у нас имеются шатры.

— Если вам желательно торопиться, иния, тогда разумеется.

Типично архаическая ментальность: какой смысл стремиться и достигать, если одно мгновение жизни даёт тебе столько же, сколько другое?

Но если одно равно другому — отчего же не испытать на себе наслаждение ровной и быстрой скачкой, неутомимостью верховых животных, что половину пути бегут налегке, прохладу погожей ночи и мягкость травы?

На следующее утро маленький караван уже внедрился в легендарное сердце Вестфольда. Шагом проследовали сквозь городок, не обнесённый стеной и по виду совсем заштатный — день был не рыночный, под низким парусиновым навесом площади дремало с десяток торговок да помост для показательных экзекуций, с ног до головы зачехлённый той же промасленной тканью. Наполовину торчащий из него столб с перекладиной как раз и подпирал своды.

— И часто здесь это проводится? — спросила Галина, поворачиваясь к Сигфриду и указывая на столб пальцем.

Сигфрид с недоумением поглядел на неё, потом на Торкеля, Торкель ответил им обоим аналогично.

— Ну, фестивали, — пояснила она. — Цирк шапито. Когда главный исполнитель в маске, а остальные актёры в кандалах.

— Не стоило бы так неуважительно, — пробормотал Сигфрид. — Зрелище это, я думаю, редкое, а детали церемонии отрабатываются почище крёстного хода. Один выкупает свою душу по дорогой цене, другие принимают выкуп.

— И не дай Езу Нохри взять большую цену, чем установлена, — добавил Торкель. — Доброго палача лет десять его ремеслу обучают, в особой школе, да и в самой семье. Да и семья в Хольбурге заправляет не из простых. Наследственные дворяне, высокая кровь.

— Я слышала об этом, простите, — ответила Галина мягко. — Даже на самой себе едва не испробовала. Язвлю оттого, что с детства к такому не приучена. Или вообще боюсь.

— А чего тут бояться, — Торкель нагнулся, подхватил с лотка молоденькой торговки пучок зелени, бросил монетку и шутейное словцо, отчего та рассмеялась, показав зубки. — Всей беды не минуешь, любой смерти не объедешь. Но и зарекаться никому не следует. Не всякую грязь можно водой с себя смыть, от иной и жавель не помогает.

— И не всякую грязь можно показать небу, так? — они уже проезжали мимо, и Галина обернулась с этими словами на губах. Нет, никаких цепей и тем более позорных колодок вроде не наблюдается, хотя как знать!

— Не думайте, иния, что дождевой балдахин так тут и оставляют, — сказал Сигфрид. — Правосудие творят при ясном небе и хорошей погоде. Чтобы собрать всех возможных свидетелей.

— Ритуал, — хмыкнул Торкель. — По всему Вертдому так, а здесь тем паче.

Городок довольно быстро протек между копыт, и всадники снова оказались в роще. Прежняя дорога сменилась тропой, довольно, правда, широкой, — в полтора лошадиных корпуса, чтобы при случае можно было разъехаться со встречным. Впрочем, на глаза им никто не попадался.

На небольшой площадке, где вездесущий «газон» был гуще, короче и не прорастал никакими цветами, Сигфрид остановил всех.

— Можно стреножить лошадей — никуда не денутся, будут бродить по кругу, дремать и кормиться. Дальше люди идут пешком.

— Только вот лагерь здесь разбивать прошлый раз было запретно, — сообщил Торкель.

— Так это колья втыкать и костры жечь нельзя, — ответили ему. — А сидеть на земле можно покуда. Мы инию подождём, когда вернётся.

— А что, я пойду куда-нибудь? — спросила Галина.

— Здесь недалеко два места паломничеств: Отец Рощи и Мать Рощи. Дуб и липа, — пояснил глава отряда. — Я последую за инией, а Торкель останется надзирать. Позже и мы все туда наведаемся по очереди.

Тропа, которую она выбрала поначалу, затянулась бархатистой плёнкой мха, и пришлось глядеть под ноги, чтобы не поскользнуться. А когда извилистый корень, выпирающий из почвы мощной складкой, протянулся вдоль дороги, заставив женщину оглянуться, — Мать была уже здесь.

Должно быть, срединный корень тянул жар из сердцевины здешнего мира — когда все остальные деревья едва раскрыли почки, это было с ног до головы в тонкой листве, кое-где нарождались округлые капли бутонов, собранные в кисть. Понизу всё было затянуто ландышевым листом и цветом — могилу родоначальника можно было бы и вовсе не заметить, если б не крест из неровно ошкуренных веток, переплетенных лубом и жимолостью. Он казался древним, хотя его наверняка укрепляли и поновляли. В той же мере, как и надпись корявым псевдоготическим шрифтом, с пропуском между «Л» и мягким знаком:

«Хель мут»

Имя говорило так мало и так много! Галина склонилась над узким холмиком, отводя в сторону сухой стебель. Жимолость, как всегда в эту пору была неказиста и словно бы мертва. Но тот, чьё имя было начертано на поперечине, уже давно встал из гроба, а другой, подаривший мечу своё собственное имя, почти так же давно занял его место в земле — и, пожалуй, на Дальних Полях.

«До сих пор удивляюсь, что они здесь знают некий романо-германский диалект и графику, а говорят и пишут в целом по-русски. Первое для священных книг, второе — для жизни», — подумала Галина.

— Здесь почти не перестают раскрываться цветы, — сказал юноша за спиной. — Всякий раз иные. Даже поздней осенью. А зима здесь кратка и не очень сурова.

— Сигги, как по-твоему, могу я взять один ландыш? Какой у них непонятный аромат, очень сильный.

— Говорят, так пахнет сама нетленность, — пояснил он. — Ибо тот, от которого давно остался лишь прах, иногда возвращается назад — речистой тенью или даже в подобии тела. Оттого тебе не сохранить ни цветка, ни запаха, хотя это не запрещено. Они сильны лишь на этом месте.

— Ну что же — тогда пошли, — Галина разогнулась. — Знаешь, как пройти?

Идти было легко — ноги будто сами несли тело по узкой дороге. Иногда краем глаза удавалось поймать тёмный блеск воды, пруда или озерца, где отражалось небо, но потом снова смыкались наверху кроны.

Дуб высился на поляне, почти такой, что она помнила, — извитые трещины в коре, ветви, которые простирались низко над землёй, листья, поначалу бурые, словно перезимовали и теперь начинают оживать под солнцем. Но вот странность: вместо ступени, вросшей в ствол торцом и нижней плоскостью, выросло нечто вроде гнезда или пучка омелы. Оттуда свисала цепь, бронзовая, как листва.

Галина задрала голову, прищурила глаза, пытаясь разглядеть что-либо среди колыхания веток, — или налетел ветер, или встревожился обитатель гнезда.

А потом гибкий чёрный силуэт выпрыгнул из скопления и устроился ниже ярусом, сверкая глазищами цвета травы и смешливо мяукая в три голоса.

То был гигантский гладкошёрстый котяра, в ухватках его было нечто удивительно забавное, несмотря на сходство с адским стражем. Особенно в том, как он подхватил левой задней лапой звенящий шлейф.

— Ты откуда такой? — спросила она тихо, чтобы не оконфузиться, если ей не ответят.

— Глаза извольте протереть, а то вначале у всех троится, — ответил кот с каким-то непонятным акцентом. — Голова у меня, как можете ныне видеть, лишь одна, хоть изрядно любит зубоскалить. Видите же — по цепи хожу. Отчасти для страховки, чтобы не упасть с верхотуры, ибо научен. Изрядное сложение моего тела и почтенный возраст не позволяют изображать из себя белку. Так что вывод из этого следует вполне логический.

— Так ты лишь надо мной подсмеиваешься или в самом деле сказки умеешь говорить?

— Умею — для тех, кто ещё не разучился как следует слушать. Остальные просто убаюкиваются. В гипноз, типа, впадают.

Как ни странно, Галина даже не удивилась, а уж испуга не ощутила и вовсе.

Почувствовала на затылке горячее дыхание Сигфрида:

— Иния, Кот-Говорун далеко не всем показывается и мало с кем из них заговаривает. Просите историю — он всегда подбирает под стать паломнику и его скрытой нужде.

— Можешь рассудить сам, Великий Кот, умею ли я слушать и понимать, — ответила Галина. — И не закрывать при этом глаза: вообще-то слишком похоже, что я уже сплю с глазами, открытыми настежь. Потому что в Рутене, откуда я родом, давно уже не являются человеку ни трёхглавый пёс Кербер, ни кот Баюн родом из Лукоморья, ни Чеширец из Страны Чудес, ни даже многославный Бегемот. А ты, полагаю, числишь их всех в родне?

— Да, но в какой-то мере более духовной, чем телесной, — котяра уселся поплотнее и начал умываться с самой величавой миной, одновременно продолжив начатую тираду. — Кстати, в своём перечислении ты забыла об ирландском огнедышащем коте именем Ирусан, тоже чёрном, как мы все, и донельзя магическом. Говорят, что кошки сопровождают человека с начала времён, в отличие от собак, незаслуженно прославленных…. Э, да я уже, оказывается, тебе рассказываю! В общем, слушай. Вот тебе свежая, с пылу, с жару, сказочка.

Дема был самый первый кот во вселенной, и в распоряжении у него был самый первый на свете круглый аквариум — такой большой, что вся вода держалась не внутри, а вне стенок благодаря сильному притяжению. В глубине она заползала во все складки и впадины каменного шара, а сверху растягивалась аккуратно, без единой складочки. словно туристический тент. К тому же внутренность шара была горячей, по сути дела раскалённой, и как следует прогревала море-океан, отчего тамошняя жизнь плодилась, размножалась и совершенствовалась прямо без удержу.

Ну и забавная была картина — всё это кишение, когда одни твари поглощали других, а потом извергали из себя полчища себе подобных! Впрочем, питались друг другом они умеренно и, можно сказать, не без пристойности. А какая была кругом красота — все эти тёмные провалы с таинственными огнями в самой глубине ущелий и сияющие радугой красок сады на горных склонах! Дема по большей части возлежал на облаке попышнее и поплотнее прочих, и любовался сверху; но запускать лапу в то, что и без того принадлежало ему по праву первородства, не помышлял.

Однако туман, поднимающийся от воды, — дело зыбкое и непостоянное. Поэтому Дема решил соорудить сушу. Он слегка сдавил шар с боков, чтобы мантия и кора немного сморщились и часть их поднялась бы над поверхностью воды.

— Назову это место Кенорленд, — сказал себе Первокот.

Именно здесь он и возлёг: сверху солнышко ласкает, снизу вечная печка бока греет. Благодать!

Несколько мешали Коту две вещи. Во-первых, скала была голая и вдобавок царапалась: из ракушек сделана. А если какие из водорослей — такие мягонькие, шелковистые — и оказывались наверху по причине прилива или там шторма, так сразу же гибли и смывались очередной волной. Не хотела водная жизнь укореняться на суше, что поделать!

Второй же неудобной вещью было именно то, что жизнь не успокаивалась, но именно что раз за разом пыталась выскрестись наверх. Даже без той извинительной причины, какой является волнение на море или там близкий взрыв подводного вулкана с последующим цунами.

Пока это были всякие придонные рачки и червячки — да за ради бога. Подстилка будет гуще от их панцирей. Небольших рыбёх вроде акул или скатов Дема, как и полагалось его натуре, поглощал, пока свежие и трепетные.

Но однажды Кот увидел, что на крутой песок пляжа с усилием карабкается рыба совершенно идиотского сложения: вместо верхнего плавника кривая сабля, вместо нижних — собранные в кисть ножки, по виду довольно мускулистые. Вдобавок саблю облекали ножны из кожи галюша, с такими, знаете ли, белыми костяными пупырышками по тёмному фону, а на каждой из стоп красовался башмачок-пинетка. На протяжении всего пути нелепое существо изо всех сил пыхтело и отдувалось.

— И что это тебя, спрашивается, несёт с такой скоростью? — любезно спросил Дема. Он издалека почуял совершенно мерзкий и несъедобный запах, доказывающий, что ловить ему тут абсолютно нечего. К тому же лопал он исключительно аутсайдеров, конкретно выпадающих из логики естественного отбора.

Пока Кот объяснял свои установки грядущему слушателю, Рыбец достиг небольшого промежуточного уступа и громко задышал.

— Э, да у тебя вроде как лёгкие в придачу к жабрам! — воскликнул Дема. — С какой-такой стати?

— Любопытно стало, что наверху деется, вот и отрастил, — наконец промолвил рыбец. — В воде тускло и без конца одно и то же: жрут и мельтешат, мельтешат и жрут.

— Вот и дурища. Или скорее дурачина, — промолвил Первокот. — Я же вам внизу красоты понаделал — прямо ни в сказке сказать, ни пером описать, и глаза ваши к тому приспособил, чтобы видеть эту красоту. А на суше лысо, как на коленке, и тоже есть кому тебя истребить.

— Ты про себя, что ли? — спросил рыбец с неким презрением. — А как насчёт моей сабли?

— Да пока ты поднимешься на дыбки и её вытащишь, я вмиг тебя перекушу вместе с нею, ассасин ты недоношенный, — ответил Дема. — Сабля же, наверно, хрупкая, кремниевая? А зубы у меня — закалённая кальций-фтор-эмаль.

— Не-а, не перекусишь, — возразил рыбец. — Тогда мои камрады сюда не придут, и тебе станет совсем неинтересно.

Первокот опешил от такой наглости, но в самом деле был заинтригован.

— А какой-такой ты видишь у меня интерес? — спросил он. — И в чём именно?

— Ты же муркнул нечто в смысле «Плодитесь, размножайтесь и заселяйте море и сушу, как сумеете», — пояснил рыбец. — Когда окончательно махнул на нас лапой. Кстати, тебя не затруднит обращаться ко мне с прописной буквы? Скажем, как к первопроходцу. Латимер Первый.

— Первопроходимцу, ага, — пробурчал Кот. — И что, Латимер, скажешь: в тебе взаправду икра имеется? Или ты молоки собрался на здешнюю гальку излить?

— Да нет, похоже, малыши уже вылупились, — с этими словами Рыбец широко раскрыл пасть и выпустил в небольшую ямку, которую отыскал на уступе, озерцо воды, в котором посреди водорослей и планктона весело барахталась целая стайка нарядных мальков. Судя по всему, контрабанда приехала в защёчных мешках, и когда Латимер освободился от груза, дикция его заметно улучшилась.

— Вот это да! — восхищённо сказал Дема. — Дети твоей жёнушки, похоже, теплокровные, в отличие от тебя самого. Живым жаром от их лужицы прямо так и веет.

— Так принимаешь их в качестве творческой разработки? — спросил Рыбец.

— В смысле чтобы не поглощать, как они сами разную мелочь? Пожалуй, что и можно, — Кот лихо крутанул ус передней лапой и нагнулся к луже. Латимерова малышня тотчас же притянулась к ближнему краю и вытянулась стрункой перед его взором.

— Эй, рыбята, хорошо ли вы слышите меня, своего Дему?

— Да! Да! Очень хорошо!

— Так вот. Предвещаю вам, что три реальных земных рода начнутся с вас: афалины, белухи и косатки, — и один виртуальный: вертдомские Морские Кони, или ба-фархи. С нынешнего момента вы будете умнее всех во тьме и на свете обоих миров. Я подарю вам самый большой на земле мозг и два вида речи, для близи и для дали: слышимую, похожую на букет из звуков, и внутреннюю, состоящую из чистых мыслей. Словно живые молнии, будете вы резвиться на поверхности океана и сплетать хороводы, и не страшны вам будут самые большие из хищников, какие появятся рядом. Вы будете дышать лёгкими, чтобы знать небо, но сможете долго находиться под водой и уходить на глубину, чтоб и там царствовать. В разных слоях, начиная с прозрачных и просквожённых солнцем и кончая теми, где царит многотонный мрак, дива морские будут служить вам посыльными. Каждый будет ограничен своей стратой, но благодаря им ваши слова дойдут до дна глубочайших впадин, где обитает крошечная бессмертная медуза-нутрикула. А ныне отпускаю вас на вольную воду.

Кот взмахнул лапой, коей прежде того помадил вибриссы, дети Рыбца взлетели ввысь серебряным фейерверком — и без следа пали в воду.

— Уф, мы так не договаривались, коллега! — воскликнул Латимер. — Придётся мне, так и быть, ещё потрудиться на благо мироздания. К счастью, на противоположной стороне рта имеется у меня клоака.

С этими словами он присел, натужно кряхтя, и изверг из заднего прохода кучу соответствующей материи. Там оказалось много оплодотворённой икры, и в навозном тепле из дерьма начали бойко выползать червяки. Шустрей шустрого они становились сначала на четыре, потом на две задние ножки и разбегались по окрестностям.

— Вот незадача, — вздохнул Дема. — Им же пить-есть нужно, нескладёхам, а то передохнут или займутся каннибализмом. Придётся сотворить для них ручьи и реки, растительный и животный мир. На пресную-то воду многие из солёной потянутся.

— Так-то лучше, — с важностью проговорил Латимер. — В конце концов вышло по-моему — теперь и удалиться можно с чистой совестью.

И потопал вниз по склону задом наперёд, помавая мясистым хвостом.

«Ну и нахал, — подумал Дема, по правде, без особой досады. — Будет теперь хвастаться, что предок всей наземной фауны. От слова „предать“, похоже. Догадался — жопой высокий разум творить! Ну, я постараюсь, чтобы об этом не узнали годиков этак миллиончик-другой, а узнав — быстренько отвергли сию гипотезу по факту полной её непечатности».

— Эй, я ведь не представился по всей форме, чтоб тебе меня век помнить, — внезапно крикнул Рыбец с уреза воды. — Я Латимерий Целакант, урождённый Кистепёр. А ты кто такой будешь?

— Было весьма приятно познакомиться, — довольно мурлыкнул Кот. — Се Деметриос Демиург, и с этого момента не кто иной, как я, будет заправлять всем человечеством.

Так провещал трехглавый Кот — и растворился во мраке дубовой кроны. Лишь белоснежные зубы некое время ещё мерцали в воздухе.

— Сигфрид, — спросила Галина, едва проморгавшись. — Он в самом деле был тут — ну, Котоцербер?

— Я ничего не видел и слышал, — ответил её гвардеец. — Но, говорят, что иным из смотрящих на Дерево подаётся весть. Остальные просто сей же час забывают.

Потом они вернулись к своим на поляну. Народ приходил и уходил, оставшиеся негромко переговаривались друг с другом и с приходящими. Кони паслись и дремали, всадники ели всухомятку, растянувшись на траве.

— Иния, — сказал, наконец, Торкель, — уже вечер близко, а многие из наших ещё не ходили к Деревьям. Надо бы на ночлег проситься.

— Куда? — спросила Галина. — В городок возвращаться неохота. А почему нельзя прямо здесь лагерь разбить? Священные места?

— Было бы так просто, — откликнулся Сигфрид. — Паломники ведь и для того сюда наведываются, чтобы земли коснуться, сон вещий получить. Нет, причина в Граничной Реке. Да на пальцах ведь игнии трудно объяснить. Вы же на берегу сегодня не были.

— А это далеко?

— Если они захотят — близко. И чисто. А не соизволят… Да что рассусоливать — поедемте. На месте вам объясним.

Река делила пополам рощу — за ней еле виднелись густая трава, переплетенная прядями, и на ней деревья, гораздо более мощные, чем на ближнем берегу. Или, возможно, туман создавал такое впечатление, золотистый потусторонний туман, на фоне которого бродили тени и смутные ореолы? Вдали через спокойную воду пролегал однопролётный мост, более или менее угадываемый.

— Сигфрид, куда можно пройти по мосту?

— Вы не слышали толков? Иногда в снежные горы или крошечное селение, упрятанное во влажную низину, редко — туда же, откуда пришёл. Мейстеры из рода Хельмута — сам он, его отец Готлиб, Аксель — утверждали, что там лежит Рутен, но только их собственный Рутен. Ну, вы понимаете, — для дела.

— Кажется, понимаю. О любви Хельмута к обречённой невесте Марджан уже рассказывают сказки по ту и эту стороны мира.

— Вот как раз на этом месте Торригаль-старший их и соединил, — добавил Торкель без особой торжественности. — Самим собой, только в виде клинка. Он же, но в человеческом облике, и похоронил потом Великого палача.

— И теперь все стали бояться угодить в туман, когда он прихлынет. Хотя в этом нет большой логики, — подхватил Сигфрид. — Ну, междумирье. Ходить в Рутен и обратно через книжные страницы или солёную воду — ходят, а сквозь мерцание Дальних Полей — жила не тянет.

«Потому что рутенцы ни в какое бессмертие не верят, — думала Галина. — То есть на словах и в уме верят, религии постарались, а сердцем нет, оттого смерть и повергает наш род в такой ужас. Её неизбежность могла бы свести с ума, если б мы не отодвигали от себя такую мысль или хоть не рационализировали её. На худой конец смерть мыслится избавлением от бед жизни. А вертдомцы, которые видят в жизни — только жизнь, ценную саму по себе? Они-то как и почему не боятся никаких антитез? Духи и привидения существуют и на Большой Земле, личными переживаниями рая и ада заполнены все библии, талмуды и кораны — однако скептицизм землян ничем не пробить. А я — я-то на какой стороне реки?»

— Ладно, камрады, я поняла. Туман лучше не хлебать, покуда жизнь дорога. Только искать в Хольбурге неведомо чего на ночь глядя все равно не хочется, а вам?

— Нас легко примут в Вольном Доме, — отозвался тот. — Близостью к королевскому семейству и свойством с живой сталью там гордятся и стараются её поновлять. Ты, иния Гали, причастна к первому и намереваешься привлечь к себе вторую. В том смысле, что имеешь поручение от нового короля к старому и его мечу-побратиму.

— Об этом я даже не думала. Вообще неловко напрашиваться.

— Почему? Они существуют просто и без затей, — добавил Сигфрид. — Нисколько не чванятся, хоть с недавних пор обретаются в сословии Стоящих-в середине-Защитников.

«Ох. Неужели придётся открывать перед ними всеми заматерелые рутенские предрассудки и перебирать их один за другим? Что палачей боялись и брезговали. Что они были изгоями, оттого что отнимали у людей священное достояние, данное Богом, или причиняли им боль. Брали на себя дурную ауру покойника. И хотя такое было лишь на белом Западе — я-то сама кто? Арапка родом из Азиопы?»

— Ладно, друзья, садимся в седло и поехали договариваться, — сказала вслух и очень громко. — Остальная братва пускай догоняет.

Вольный Дом раскинулся в дальнем конце рощи и своим кирпичным забралом, поверху утыканным остриями, напоминал крепость. Впрочем, как часто бывает в Верте, на стены забрался плющ, уже одетый крепким листом, похожим на малахит, так что еле виднелись узкие смотровые окошки, проделанные на уровне человеческих глаз, а через моховую дорожку, которая обходила забор по периметру, тянулись побеги дрока и чабреца.

Когда трое всадников добрались до калитки искусного чугунного литья, предосторожности стали им понятны. Во дворе, среди удивительно красивых кустов, покрытых свежей зеленью, и цветочных куртин, играли дети всех возрастов, почти такие же нарядные, как здешняя растительность.

Услышав стук копыт, все они остановились и подняли головы: создавалось впечатление, что они ждали гостей ещё когда те трусили вдоль ограды и теперь еле сдерживаются, чтобы не заполонить собой весь проём. Но подошла лишь одна женщина средних лет, невеликого роста, худощавая, в домашнем платье без опояски и плотном чепце. Галина догадывалась, что под ним местные уроженки приноровились скрывать седину.

— Говорить буду я, — вполголоса предупредил Сигфрид. — Высокой инии не положено вступать в беседу первой, а я ко всему здешнему привычен.

— Слава и почёт этому крову, — громко сказал он затем.

— Удачи следующим по пути, — ответила женщина. — Я Веронильд, старшая женщина дома, но если вы пришли говорить с моим мужем и набольшим сыном, то они прибудут лишь завтра.

— Нет, — ответил Сигфрид. — Мы люди благородной Гали Алексдоттир Рутенки, принятой при дворе нового короля, и всего лишь просим ночлега ради господина нашего Езу Ха-Нохри.

— Могли бы не тратить столько слов, — ответила Веронильд, отмыкая задвижку. — Гость — благословение небес. Достойный гость — благословение вдвойне. Приветствую тебя, игна Гали, со всеми твоими спутниками!

— Нас чуть больше, чем трое, — пояснила Галина, уже входя внутрь. — Вернее — восемь человек, пятнадцать лошадей.

— Кони найдут себе выпас на заднем дворе, — деловито решила дама Верона (Галина решила именовать её так хотя бы про себя). — Охране прилично расположиться в саду — погода тёплая, внутри из-за ребятни шумно и тесно, оттого и мои мужики стараются убраться отсюда подальше. Даже без законного дела.

Галина осмотрелась. Сад, разумеется, был великолепен и открывался далеко не с первого взгляда. От него наносило смешанными ароматами тучной земли, первоцветов и удобрений, а почти неизбежная сушилка для белья вкупе с горкой и качелями, подвешенными к ветви дуба, почти такого же большого, как лесной патриарх, нисколько не портили пейзажа. Но вот дом…

Ей мало верилось, что в этой громаде из вековых брёвен могло не хватать места. Фундамент был каменный, стены — похоже, из морёного дуба или чего-то не уступающего ему в цвете и прочности. Никаких веранд, внешних галерей и беседок: то, что называется «топорная работа».

«И воплей испытуемых отсюда не слышно, — подумалось ей. — Уходят в дерево и камень».

— Ты, госпожа, могла бы разместиться в уюте, коли одна, — задумчиво рассуждала тем временем Верона, полуукрадкой наблюдая за гостьей. — Только не в светлых комнатах, там одна всего и порожня: мужская.

— Внизу, в полуэтаже? — спросила та, припоминая особенности вертдомской архитектуры.

— Подвал это, — объяснила хозяйка. — Оконцев нет, продухи одни зарешётчатые. Но сухо и свежим из сада потягивает.

Туда вели ступени, обточенные старостью и напоминающие кость. Плиточные полы сверкали недавним мытьём, у одной из каменных стен располагались широкие лавки, в другой, облицованной светлым деревом, были прорезаны низкие сводчатые двери.

Одну из таких и распахнула Веронильд.

— Вот. Как раз сегодня утром обиходили с пола до потолка.

Потолок оказался коробчатый, словно крышка ларца, «продухи» шириной в детское запястье затянуты сеткой с крупными ячеями. Из мебели наблюдалось только самое необходимое: узкая кровать с лоскутным покрывалом поверх матраса, тростниковая ширма, стол, рундук и табурет. Всё тяжёлое, с грубой резьбой и прикреплено к полу, будто на корабле.

— Мыться и прочее можешь за плетёнкой, — сказала женщина, — но за дверью направо у нас баня с кадкой, кадку мы всякий раз щёлоком драим и травяными вениками опахиваем. Вода идёт из озерца по трубам прямо в печной котёл, если охота — ребята вмиг нагреют. Зажжённый светец тоже принесут вечером или прямо сейчас, а посумерничать можешь и здесь, и вместе со всем нашим народом. Старшая моя дева на руку легка и кухарить ловка.

— Дочка твоя? — спросила Галина.

— Все они мои, кто кровный, кто приёмный, — ответила Верона, поджав губы. — Так кормить тебя? Человек твой не считая за постой заплатил.

«Кажется, либо я не так спросила, либо Сигфрид не так сделал, хоть и похвалялся, что знает обычай».

И ответила:

— С большой радостью отведаю угощения из рук твоих или твоей милой дочери. Но за общий стол не пойду — смутить народ поопасаюсь.

Кажется, именно таких слов домашние и дожидались, потому что и стол, и рундук сей же час нагрузили красивой оловянной и стеклянной посудой, в которой под крышками обнаружилось столько еды и напитков, что хватило бы на всех нынче прибывших. Галина не сомневалась, что и те, кто наверху, получили не менее щедрую долю. К еде тут подходили очень серьёзно: если мясо — то целый бараний бок с гороховой кашей, если овощи — тазик с крупно порубленным салатом, плавающим в густых сливках, если хлеб — краюха на полкаравая. Сидр и пиво обретались в расписных жбанах из белой глины.

Девочка же, светловолосая и сероглазая, была по виду лет двенадцати, и в движениях уже чувствовалась та же неувядаемая свежесть и гибкость, что у старшей в роду.

— Как имя тебе? — спросила Галина, прежде чем отослать и самой усесться за еду.

— Мирджам. Это на старом дойче — возлюбленная девушка, — ответила та одновременно с книксеном.

— Красиво.

Мирджам. Марджан. Светлый жемчуг, Маргарита…

«Они же меня мало того в камеру поместили, так ещё в ту легендарную, где сидела перед казнью та жертвенная лань».

Скорее всего, девочка догадалась, потому что ответила:

— Нашу прародительницу разместили в другой комнате, с той стороны ванного помещения, а эту позже сделали из двух малых. Нет ни зла, ни беды и нет причины духам тревожить ваш сон. Все двери отперты, кроме двух, что заложены на щеколду ради памяти.

«Однако на косвенный вопрос — не было ли до меня здесь особенного постояльца — девочка не ответила, — подумала Галина. — Да мне, строго говоря, не особо такое интересно».

И сказала вслух:

— Я сыта. Тебе не трудно будет отнести всё назад? Это не пропадёт?

— Игне беспокоиться об этом не надо, — ответила девочка. — Вся еда приехала на тележке и так же уедет, а в здешнем хозяйстве идёт в дело любая крошка или капля.

— По слухам, Вольный Дом богат?

— Отчасти и поэтому. Знаете, сколько нас вокруг него кормится и одевается?

После этого Мирджам внесла в комнату два на самом деле древних светца, вроде бронзовых штативов, в каждый из которых было воткнуто по зажжённой тростинке с ясным пламенем и приятным запахом, исходящими из сердцевины. Широкое мягкое полотенце, которое прибыло вместе со свечами, служило деликатным намёком, что в этом месте моются по крайней мере каждую неделю. Но, скорей всего, чаще.

Из соседней комнаты травами пахнуло ещё зазывней. По стенам горели факелы, в высокой кадке с приставленной к боку лесенкой плескалась вода той самой температуры, которую Галина любила, на скамье расположились куски мыльного корня и губки самого разного формата, с крючка свисали купальная простыня и мягкий хлопчатый халат скондской работы. Всё незаметно указывало на то, что до почётной гостьи никто в воду не окунался и утирок не использовал.

Гостья не преминула сделать и то, и другое. Хотя память о крепком дворцовом помыве ещё была жива в плоти и крови, но здесь ей показалось даже лучше — по крайней мере, забавнее.

Вымылась, на всякий случай задрапировавшись в простыню (внутренней задвижки и здесь не оказалось), укуталась в халат, вернулась к себе и заснула в чужом и странноватом месте так крепко, будто в воду или питьё подмешали какого-то зелья.

«Затейливую историю мне рассказал этот виртуальный котяра, — подумала, засыпая. — С такой только в полудрёме и разбираться. В России тоже язык дельфинов изучали как-то по-особому, ещё Робер Мерль подсмеивался. Только по поводу братства по разуму были крепкие сомнения. А косатки с белухами при дельфинах и вообще как австралопитеки при нас, наверное. Или йети».

С тем Галина и заснула. А едва проснулась, справила нужду и брызнула себе в лицо водой из умывальника с мраморной панелью — с улицы раздались приветливые голоса.

Галина поспешно нарядилась и отворила дверь. Оба её близнеца были тут как тут — беседовали с двумя всадниками, что держали в поводу темно-карих лошадей. Старший, по всей видимости, муж Вероны, был коренаст, бородат и покрывался по седым кудрям шляпой. Волосы младшего, раскиданные поверх плаща с отброшенным капюшоном, горели в утреннем свете червонной медью, профиль был тонок, как вылепленный из фарфора. Когда он повернулся, оказалось, что глаза у него иссиня-зелёные и каждый величиной едва не с блюдце. Только смотрели они не на людей, а сквозь стены.

— Мой брат Мейнхарт — единственный из нашей семьи, кому приходится надевать маску, идучи на высокий помост, — горячо шепнула за ухом Мирджам. — Слишком большая награда и великий соблазн.

II

— Я его спросил — своих высокопоставленных кровных родичей вы тоже отправляете попастись на травке? — говорил ей Сигфрид, покачиваясь в седле.

«Смазливая физиономия и тело — антитеза прекрасной душе. Хотя это уже трюизм, свежим будет возвращение к старой идее о гармонии и взаимном влиянии. Красив да умён — два угодья в нём, или нет, это о выпивке. В человеке должно быть всё прекрасно… Хотя это ведь мальчишка, разве не ясно. Юнец — ещё не вполне человек. В Рутене долгое время считалось, что дети — вовсе не люди».

— А папа Рейни отвечает: «Выше помоста не запрыгнешь, а кровь — уж поверьте моему опыту, парни — во всех одинаковая, что цветом, что гущиной».

— И чем тебе не угодило гостеприимство? Кормили ведь сытно, о заклад можно биться, и воздух свежий.

«Если не вышел возрастом для мейстера, так уж явно мейстеров подручный, это у них с младых ногтей. Нашла на кого заглядываться!»

— Вам-то хорошо, иния, вас в тепле рядом с пытошной ночевать устроили. Той самой, где помывка тела и души. Коллекция всяких древних орудий.

«На которой молодое поколение факт воспитывается. Даже без ведома старших — детки ведь народ шибко въедливый и дотошный».

— Сигфри, ты напрасно папашу уел, тем более распоряжалась мама семейства. Как думаешь, они ради королевского визита детишек на холод выгоняли? Всем скопом?

— Навряд ли. Чад в Вольном Доме уважают. Без разницы — родного или приёмышей.

«И ведь они все там, похоже, сироты. Те, кого на эшафоте родичей лишили? Или жертвы казнённых? Воспитанники, в общем. Родной — один, этот… Зеленоглазый. Мейнхарт. Разве не так?»

— О чём вы с мейстом Рейнгардом — он Рейнгард, верно? О чём толковали столь долго и с такой приязнью?

— Кое-кто из детишек обмолвился, что отсюда есть тропа помимо возвратной, много короче. Отец с сыном не однажды ею пользовались ради готийских нужд. Не вчера, конечно: вчера у них в самом Хольбурге частное дело образовалось.

«А я-то как думала? По бабам ходили?»

Галина слегка натянула повод — мерин встал, за ним весь отряд.

— Так что если бы нам в обнимку с городскими блохами ночевать, и на казнь бы полюбовались. Верно?

Сигфрид жутко удивился:

— Да ты что, иния. Смертный ритуал — дело весьма парадное, к нему готовятся по крайней мере за декаду, реже — седмицу. А то кума папы Рейни дочкины крестины вином запивала и мясом заедала. Мейстер по местному обычаю её таверну досматривал, ну, где за столами и по всем лавкам доступные красотки. И супруга подыскал хорошего. И наследничка своего, похоже, отдавал ей же приобщить: если не вчера, то раньше.

«Напоролась на откровения, как говорится. Уж лучше бы…»

— Сигги. Так я чуть не забыла — отказали нам в тайной дорожке или как?

Тряхнула поводом. Все снова зарысили, иногда пригибаясь, чтобы не врезаться лбом или макушкой в ветви.

— Ну…Старший мейстер говорит — утомились оба, ночь без продыху гуляли. Погодить нам день-другой — услали бы на иную дорогу, а чего ждать, если за то время мы уже далеко ускачем?

— Логично, — пробормотала Галина себе под нос. — Не схлестнулись бы языками — был бы нам нынче проводник.

— Нам надо торопиться? — удивился Сигфрид. — Так прикажи, иния.

— Уже поторопился, — ответила она. — Люди в усадьбе не в пример иным деликатные. Как мне самой ума хватило ту мину не взорвать — хотя пустяки, думаю.

— А? — Про детей. Что-то даму Веронильд задело, когда я ими поинтересовалась. Этак рикошетом на излёте. Поручиться не могу, однако. Тем временем отряд вышел к воде, которая отчего-то засветилась на той же стороне, что и раньше — круглое озеро, на котором распростерлись в точности такие же листья кувшинок.

— Ненюфар. Это ведь они? Здесь они тоже так называются?

«На траурно-чёрных волнах ненюфары,

Как думы мои, молчаливы,

И будят забытые, грустные чары

Серебряно-белые ивы».

— Поэта звали Гумми-Лев, — отозвался Торкель. — Я читал. Непонятные стихи: белое на чёрном по всему Вертдому — знак высшего благородства. Но эти кувшинки куда чаще селетами зовут, в честь одной гордой дамы. А о самих дамах говорят — «лилия на водной глади», когда хотят выразить безмятежность, нарисованную на лице, подобно цветку.

— Удивительно: своих у вас стихов нет, так гумилевские… — начала Галина.

В это мгновение склонённые ветки рядом с озером расступились, и на дорогу выехал карий жеребец. Капюшон всадника спереди открывал белую, как ивовый ствол, шею, глаза ночного зверя с овальным зрачком, фосфоресцировали в полутьме, вперяясь в предводительницу.

То был Мейнхарт.

Все разговоры вмиг умолкли. Некоторое время пришелец и люди отряда мерялись надменными взорами.

— Ну, говори, коли пожаловал, — сказала, наконец, Галина.

— Если вам необходим краткий путь, я проведу, — ответил юноша. — Он нелёгок, но я сумею и один. Отец не помеха — он может решать за меня, лишь когда это касается моего шедевра.

Сигфрид хмыкнул, засадив локоть под рёбра Торкеля. Торкель наполовину фамильярно пихнул своим стременем бок игренчика.

Галина ответила:

— Ничего не требуется нам более уверенности в другом человеке. Ты, говоришь, не стал истинным мужчиной и мастером?

Юнец еле заметно прихмурился. «А брови-то какие — двойной полумесяц». Глянул не в глаза — куда-то между носом и ключицами.

— Высокая игна Гали — Истребительница Рутен может меня спросить. Никто другой.

— Я и спрашиваю.

— Мне скоро шестнадцать. У господина Хольбурга я — единственный наследник по праву. Мой долг обучиться, чтобы перенять ремесло, и я учусь. Но чтобы вполне заменить отца, мне должно исполнить следующее по счёту отсечение головы, — Мейнхарт выпрямился в седле, закончил с лёгкой грустью:

— Вот я и удрал при первой возможности.

— Так ведь отец с матерью хватятся — тревожиться будут.

— Верна знает. Отец сказал, что пускай, но если когда ворочусь — без промедления шкуру спустит.

Люди вокруг Галины заулыбались.

— А на мейстера Рейни вполне можно положиться в таких вещах, — заметила она. — В отличие от тебя самого. Чтобы такой малёк бастарда удержал, не говоря о большом скимитаре?

«Оскорбишься — будет хуже».

— Гали Убийце отвечаю с радостью, — сказал тот спокойно. — Упражнялся я с копией меча её величества Мари Марион Эстрельи. Он не бастард и был мне легче соколиного пера.

Снова в зелёных глазах мелькнуло непонятное: как когда назвал старшую не матерью, но по имени.

— Но нынче ты безоружен, — констатировала Галина. — Если ты по-прежнему согласен быть проводником, тебе подыщут что-нибудь по руке.

— Разумеется, согласен. Для того и пришёл.

— На что ты при нас рассчитываешь?

Мейнхарт посмотрел странно:

— Как обычно. Общая еда, общий кров на стоянках и единая дорога.

— А как всадник ты хорош? Твой жеребец, чего доброго, будет слишком беречь то, что под животом, одолевая препятствия. И пристально вынюхивать, какая из кобыл пришла в охоту. А что до боевого клинка — думаю, это будет сабля. Прямой меч кавалеристу неудобен.

— Не знаю, каков я в седле, но начаткам фехтования меня учили.

— Торкель, — Галина отпихнула в сторону чужую железку. — Не притирайся ко мне, ладно? На следующем привале подбери мальчику игрушку по руке. Во вьюках, я думаю, отыщется кое-что неплохое.

Тот, кивнув, отъехал немного в сторону, Галина же показала Мейнхарту место рядом с собой и впереди отряда:

— Веди нас, Сусанин — не возвращать же тебя сей же час под отцову горячую руку. Надеюсь, ты нас не прямо у значимой развилки перехватил?

— У меня нет усов, — стыдливо ответил юноша. — Как и бороды. Даже не пробовал скоблить щёки. Из-за этого игна колеблется, доверять мне или нет?

— В точку, — вздохнула Галина. — Но не из-за одного этого. Свалился всем на головы: меня титулуешь старорежимно, как при… не знаю, королеве Мари-Туанет, что ли. Зацепился за мимолётную прихоть, даже и не мою, и повис на ней, что пиявка. Грозишь бедой. Хотя скорее приманиваешь, так? Если нелегко и не для всех — значит, для меня безусловно? Для любого из моих башибузуков?

Юноша чуть улыбнулся, словно понял слово чужого языка:

— Игна… мейсти поняла мой шифр. Чем ещё славен прямой путь — он ведёт не только туда, но и когда. В самое пригодное для намеченных деяний время.

«Хитёр, однако. „Ибо есть начертания, прорезанные в бытии словно штихелем гравёра: пренебрежёшь — втянут в себя, и будешь в ущербе. Угадаешь — окажешься в прибытке. И есть люди для них и на них…“ Говорил мне некто типа Рауди или сама выдумала?»

Вслух же сказала:

— Молодой человек, ты попал на людей, прямо-таки жаждущих приключений на свою голову и её телесную противоположность. Поэтому я решила тебя слушать — по крайней мере что касается обещанного тобой. Действуй.

Тогда Мейнхарт с непререкаемой вежливостью попросил, чтобы разбили стоянку не погодя, а прямо здесь, на берегу дальнего из цепи смежных водоёмов. Нет, готовить пищу и саблю ему искать вовсе не требуется. Разве что расстелить холсты на траве — роса в тени не просохла.

Когда стреножили коней и уселись в круг, он, чуть помявшись, спросил, уставив ей в лицо глазищи:

— Незачем говорить про моего мейстера и меня — подручника и соучастника. Про тебя, мейсти Галина, я знаю. Ты, как и я, отчасти с той стороны света. Не однажды стояла на грани и была близка к тому, чтобы самой её перейти. А твои люди часто касались смерти? Много убивали в своей жизни?

Галина слегка опешила. Все эти исповедальности… Юнец что, нарочно повторил свою «мейсти»?

— Откровений не требую. Решайте на свой счёт сами. Те, кто сроден, войдут и выйдут, пожалуй что вытянут и остальных. Не мне за вас решать. Парни без особого пыла переглядывались, словно договариваясь в уме. Наконец, Торкель ответил:

— Что уж чиниться. Все мы воины бывалые, иных к королю не возьмут. Иния Гали сподобилась принять не худших. Разве вот лошади у нас — животины мирные. В отличие от твоего старого чёрта.

Остальные стражи заулыбались.

— Сдался вам Равшани. Немолод он на самом деле — на кобыл запрыгивать, — проворчал Мейнхарт.

Сам жеребец, будто желая опровергнуть хозяйские слова, придвинулся к Торкелевой кобыле: бок к боку, морда к морде, — и нежно дышал ей в ноздри.

— Есть пословица, что лошадей на переправе не меняют, — с непонятным для себя упрямством сказала Галина. — И ты не дашь, полагаю.

Он кивнул:

— Не дам. Тем более через переправу я вас и хочу провести. Если тревожитесь о заводных лошадях, можете поесть и попить — мне без надобности — и сложить в сумы лучшее из их вьюков. Можете соединить их в караван — вреда от такого не бывает, пользы тоже. Сходить с сёдел не потребуется.

— Куда двигаться-то? — спросил один из ариев, на вид помоложе.

Проводник неопределённо махнул рукой. Тут они увидели.

Под ноги стелился туман. Низкий, до пояса человеку, и такой густой, какого не бывает ни ночью, ни в расцвет утра. Весь он состоял из мельчайших брызг и нитей молочно-радужного цвета и больше всего походил на хлопчатую бумагу, что рачительные вестфольдские хозяйки кладут между окнами.

Только вот вместо окон были картины священной рощи, застывшие по обеим сторонам прозрачными щитами. Вовсе не призрачными: без сомнения, о них при случае можно было насмерть разбить костяшки пальцев, сжатых в кулак. А дальний конец вяло клубящейся полосы упирался в мост.

Тот самый, что они видели: узкий, об одном пролёте.

Мейнхарт взял старого жеребца под уздцы, кивнул остальным:

— Живее поднимайтесь в стремя — не знаю, сколько пройдёт, пока светлая мгла не растает. Все ваши кони потянутся за моим: Равшан опытен, но и они своих хозяев не глупее. И пока не пройдём весь настил до конца — руками-ногами особо не двигать и тем паче в сторону не отлучаться, сколько бы нам ни потребовалось времени.

Галина с удивлением заметила две вещи: первое, никто ему не прекословил, будто заключили договор с вышестоящим. Второе — никому, даже ей самой, не пришло в голову естественное: на кой всё это послушание нам надо и что мы с этого будем иметь. Кроме довольно туманных (вот удачное слово!) преимуществ.

«Мальчик не из простых, однако. Надо же последние полчаса даже я не размышляю по поводу его редкостных телесных статей. Может быть, оттого, что не вижу ни волос, ни глаз, ни очертаний фигуры?»

Трава под копытами слегка чавкала, заглушая мысли. Чем ближе к берегу, тем легче расступались деревья, тем гуще сплетался подлесок — кусты с перистой листвой и гроздьями рыже-красных ягод. Лошади раздвигали ветки широкой грудью, сбивали с них корзинки плодов и давили копытом.

— Рябина, — сказала женщина. — Роуэн.

— Да, — отозвался проводник, не оборачиваясь. — Удивительно, что на московитском и ангельском наречиях слова сходны. Рябина. Ровена. Имя, защищающее от ведьм. Венора.

— Штамм какой-то, — ответила она. — Порода анималькулей. Не знаю, из какой книжки всплыло.

— Венора — женское имя, — возразил юнец по-прежнему всей спиной. — Или Верона. Хотя мы не выговаривали ни это, ни полностью «Веронильд». Ма Вена.

«Бред по аналогии. Автоматическое словоизлияние».

— Ты вслух говори, мейст Гали, — равнодушным тоном сказал он. — Так легче сделаться одним. Ты глава и я глава.

— У меня мамина могила в Рутении осталась. Зачем ты про свою матушку вспомнил?

— Не про неё. Верону отец прямо от столба взял. Ты имеешь право не думать, но я вожатый, я должен бросить свою тяжкую повесть лошадям под ноги, чтобы нам перейти по ней к цели, минуя ту сторону.

Это было сказано так же туманно, как сам туман, который внезапно истёк и прекратился. Головные кони вступили на дощатый помост.

— Как же так? — спросил кто-то за спиной Галины. — Это ведь, по легенде, дорога в Рутен или на Дальние Поля, а не та, что надо.

— Вы все думаете, что и из Рутена, и в Рутен, и в саму смерть вступают без спроса и призыва? — сказал Мейнхарт. — Просьбы от вас и зова оттуда?

— Ну конечно, кому не знать это лучше стоящего меж смертью и жизнью, — отозвался тот же голос без видимой издёвки. — Доверимся уникальному опыту сего молодого человека.

— Эй, там, не шутите над правдой, — ответила женщина. — Всё сказанное — так и есть, и в этом мы должны быть едины.

Они двинулись. Здесь — от перил до перил, что казались обоюдным отражением — мог свободно проехать один всадник, не более. «Куда деваться, если появится встречный?» — подумала женщина и тут же оборвала себя. Ибо встречных быть отчего-то здесь не могло, да и мост просматривался во всей бесконечности. И так же, как на тропе, его невидимые зеркальные стены отгораживали путников от внешнего мира, лишь его представляя: внизу сияла речная гладь, полная цветов и звёзд, по сторонам плыли отражения астр и асфоделей в серебристом небе.

— Теперь, напротив, все молчите, — предупредил Мейнхарт, — достаточно размышлять в унисон.

— Девушкой Венора была некрасива, как все, кто поистине ведает, — начал он через малое время. — Лицо я запомнил плохо, хотя отец рассказывал, что она меня выхаживала ещё во младенчестве. Др замужества. И благодарен ей вовсе не был.

В городке она промышляла «бабичством», то есть заботилась о беременных и их потомстве. Слыла весьма знающей, несмотря на молодые лета. И чем дальше промышляла этим искусством, тем больше копились у простого люда нарекания на неё. Что применяет слишком хитроумные средства против зачатия и излияния кровей и родильной горячки. Что вынимает из неладно затяжелевших плод, прикасаясь губами к тем губам, что снизу. Высасывает и поглощает. Наконец, что вкладывает, как бы вдувает зародыш в тех, кому пророк Езу заградил чадородие.

Во времена короля Кьяртана всё это числилось в писанных на бумаге прегрешениях, но мало интересовало закон. Довольно было не попадаться и даже попавшись — не признаваться. А поскольку форменные допросы обвиняемых были к тому времени воспрещены, речь могла идти лишь о малой хитрости и опрометчивости самой повитухи.

Говорят, что в Сконде перед детьми форменным образом благоговеют. Тамошним легко даётся такое — у них земли много. На западе Вертдома в то время различали между законными и незаконными чадами, но не ставили в упрёк ни им самим, ни согрешившим матерям. Лишь бы не было лжи. По личной воле знатного родителя могли наследовать и бастарды.

Однако могла ли идти речь об отце, если дитя переходило, как гласила молва, от женщины к женщине?

И в довесок к этому обвинению возникло ещё более абсурдное и противоречащее первому: о людоедстве.

Ведь если Веронгильд забирала нежеланных отпрысков в себя — как они могли родиться у неплодных жён? Ходили сплетни, что грудной младенец, якобы подкинутый монаху-отшельнику и его личному конверсу…

Вы думаете, что их подозревали в мужеложстве? Тогда причём дитя — оба они морянами-перевёртышами не были. Ни в капле. Светлая кожа, серые глаза, волос русый, к тому же с проседью.

Нет, об этом не время. Мы уклоняемся. Черни свойственно отсутствие истинной мысли, а тому, что у неё называется мыслью, — логики. Но до зрелищ она охоча, и суд невольно сему потакает. Покладистость в отношении детей имела оборотную сторону. Ради мужеложцев и посейчас разжигают костры, хотя казнь эта постигает лишь нарочитых, а если постигает — страшна более по виду. Мы их опаиваем или… Ладно.

Юную повитуху обвинили в злом ведовстве и гибели нескольких младенцев. Ведовство в самом деле происходило, хотя и «белое», а поскольку дети все равно гибли, Венора не могла противиться своей вине. У каждого лекаря есть своё личное кладбище, и большая часть с этим живёт. Приходится.

Дело было громкое: не существовало в городе семьи, куда искусница не наведывалась хотя бы однажды, и человека, который не имел бы о ней своего мнения — хорошего ли, дурного, своего собственного или внушённого другими.

Оттого собрался вокруг сцены едва ли не весь город. Вы, я думаю, знаете, что слово эшафот в древние времена означало именно сцену для актёров и площадных зрелищ? Может быть, и иным церемониям полагается оттого быть по мере возможности картинными.

Отцу было предписано сжечь ведьму посреди главной площади, но так, чтобы не оскорблять толпу картиной её мучений. До этого он видел её на допросе первой ступени — всего-навсего обряд нагнетания страха, когда показывают пыточные орудия, Дальше этого обычно не идут, но отцу показалось, что девушка не против, чтобы ради неё измерили влажный холст или раскрутили зубчатые валы. Иначе говоря, перешли к ступени второй. Это его насторожило: ведь опытный обвинитель, стараясь вынудить признание, нередко взывает к сердцевине души того, кто перед ним. Истина перед обоими в самом деле предстаёт, однако самого разрушительного свойства и выходя наружу губит породившее лоно.

Словом, когда отец, весь в буро-красном, уже возвёл девицу, всю в ярко-жёлтом, на эшафот, поставил у сложенной вокруг столба пирамиды из хвороста, который надлежало сжечь вместе с помостом и девушкой, и уже готовился влить в неё обморочное зелье, некая искра мелькнула в глазах обоих. Ведьма отстранила от себя чашу — закована она ещё не была, ибо зелье действовало не вмиг и надо было потянуть время, — а палач выплеснул отраву, повернулся к членам магистрата и произнёс:

— По наизаконнейшему праву казнителя желаю взять эту Веронгильд в супруги. Как знают почтенные судьи, я холост и до сих пор никого не сводил с помоста живым: ни подручного в допросную камеру, ни женщины в Вольный Дом.

— В этом доме уже есть малолетний сын, которого дала тебе знатная дама, находящаяся, скажем так, в состоянии небольшой размолвки с мужем, — ответил глава магистрата.

— И хоть неуместно говорить это перед всем народом, однако дама эта — могущественная благая чаровница и оборотень из иной земли, — вторил ему Защитник Первой Череды, некий граф, что держал Хольбург для короля Кьяртана. — Ты принимаешь на себя тяжесть своего решения?

— Да, — ответил отец. — Потому что нельзя мне иначе.

Согласием самой Веноры заручиться позабыли — да и не след явной преступнице идти против решения суда, тем более перед лицом высокой знати. Это мой батюшка тоже учёл.

Чёрный народ восхитился таким оборотом дела, но ни для него, ни тем паче больших людей зрелище свадьбы не заменяло иной картины.

— Твоя просьба законна, исполнение её непреложно, — ответил судья. — Однако перед нами не воровка и не прелюбодейка. Прегрешение девицы Веронгильд куда тяжелее иных, даже из числа караемых смертью. Ты не можешь взять сию особу просто так.

— Платить я готов, — ответил батюшка. — Но смею заметить, что моя собственная гибель сведёт мои желания на нет.

Он умышленно допустил игру слов — под желаниями обычно имеются в виду плотские, а не те, что предусмотрены законом, — чтобы потешить высоких персон и сделать их уступчивей.

Что вполне и получилось. Было решено сыграть свадьбу здесь и сейчас — в виду столба, лишь прикрыв бедную одежду богато расшитыми накидками, а сухие мёртвые прутья — живыми цветами в росе. Собственно, в этом не усматривалось ровным счётом никакого символа — так обычно и делали, когда виноватую вручали неподсудному. Однако после одной церемонии должна была тотчас последовать другая. Отцу, как давнему и нескрываемому прелюбодею, должны были дать сорок ударов гибкой тростью, приковав к столбу, а потом, освободив, — вытереть гуморы с тела ранее снятой рубахой, состричь волосы на голове, бороду и ногти на руках и ногах, выцедить из вены чашу крови и сжечь всё это на костре. Смысл этих действий был, впрочем, — не так покарать и возместить ущерб несостоявшейся казни, сколько отвести грядущую порчу с тела и души.

Всё время, пока длилась процедура, Венора должна была находиться подле — ведь многое предназначалось ей самой: телесная мука, полная чаша скорби, лишение того, в чём могли прятаться ведьминские талисманы.

Исполнял же лучший отцов подручный, некто Диерет. Сам я по малолетству в тот день оставался дома, и парню пришлось кое-как объяснить мне, что порка задумывалась неопасной для здоровья, хоть и болезненной — до набрякших рубцов. Сам он к тому же прилагал усилия, чтобы отец сошёл вниз своими ногами; это потом им всем карету подали, чтобы до места на мягких рессорах добраться. Мужчина, по правде говоря, мой батюшка был — да и есть — могучий, такому и кровопускание иной раз в одну лишь пользу. Волосы? Волосы — не зубы, отрастут.

Венора же…

Вначале она отнеслась к делу куда как серьёзно и приложила все усилия, чтобы выходить отца и утешить меня самого. А позже стало не до угрызений совести: у самой ма Вены иметь ребятишек и раньше не получалось, теперь же было запрещено судом как детоубийце. Но приёмышей всегда хватало, и никто не ставил это нам в укор.

«Вот, получается, как. Сын придворной дамы, весьма романтично, — подумала Галина. — Прежний текст повторяется… снова как текст. Живые люди удивительным образом иллюстрируют писаное слово — мы все точно по странице движемся. Сначала повторяются на иной лад истории Вольного Дома, где Хельмут и Марджан, Хельм и Селета, Две женщины. Кто была та, первая? Потом — книги странствий. В самом конце первого и третьего томов — побережье Готии. Надо мне сказать это вслух или ещё не время?»

Но пока она так размышляла, декорации покрылись рябью, пролились словно дождь, и в лицо отряду ударил ветер с привкусом соли и хвои. Крошечные, по плечо коню, сосны топорщились из песка, цветущая колючка скрепляла собой дюны, а по бокам небольшого залива росли крепостные валы и башни, похожие цветом на раннее утро. Ласточки носились над кручей, какие-то ширококрылые птицы, непохожие на чаек, — над неспокойным морем, а ближе к горизонту, там где арками вставали радуги, играли, вздымаясь над волной, существа, похожие на изогнутый живой клинок.

— Морские скакуны, — громко прошептала Галина. — Какие огромные и прекрасные!

— Вы все ладно размышляли, — сказал Мейнхарт, отбросив капюшон на плечи и воссияв безупречной рыжиной. — Смотри, мейст Гали, — впрямь доставил я вас на место или нет?

III

«Интересно мне, кто и как определит, верно ли мы попали, — подумала начальница отряда. — Кто-нибудь из моих хотя бы знает в подробностях готийское побережье? И даже если мы наудачу выйдем против нынешней королевской резиденции — можно ли вот так, с ходу, поклясться, что именно это даровала нам капризная вертская судьба?»

И ещё одно беспокоило Галину до чрезвычайности: какого мнения будут свидетели того, как всадники появились буквально на голом месте, среди куцых сосенок и редкой травы, похожей на выцветшие волосы.

А вот ни Мейнхарт, ни «братья-близнецы» отчего-то не проявляли никаких эмоций — помимо сдержанного восхищения.

— Что, будем спускаться с кручи? — спросил Сигфрид. — Вроде как живы и с Верта никуда не делись. Коралловых шхер, наверное, и в самой Земле Саг не водится.

Тут женщина обнаружила, что морской берег в этом месте обрывист и скрывает для них ближнюю перспективу, а для тех, кто мог бы смотреть с литорали, путешественники в любом случае появятся ниоткуда.

— Вроде как я узнаю окрестности, — присвистнул Торкель. — Милях в пяти здесь Мархсили, порт, куда в своё время любили захаживать рутенцы. По крайней мере те, кто являлся на крылатых машинах: тогда здешняя галька сходила за посадочно-взлётную полосу.

— Филипп Родаков? — спросила Галина. — Так это же при самом Хельмуте было.

— Ну, сам я не видал, но похоже. Только вот песку из моря натащило и рифы близ обрывов выросли, — ответил он под сдержанный смех.

Народ тем временем машинально проверял оружие: все, кроме проводника, который, пожалуй, счёл неудобным в такую кризисную минуту показывать свой кинжал — если он вообще был в наличии — или искать в чужих торбах обещанную ему саблю. Сигфрид переглянулся с компаньоном, спрыгнул с седла и подтянул лошадь в поводу ближе к отвесному спуску. Пригляделся и поманил Галину:

— Иния, смотрите. А нас, пожалуй, того…давно.

У самого края воды на камнях сидели двое, наряженные и туго подпоясанные на готийский простонародный манер: «крылатые» накидки самурайских очертаний поверх туник, просторные шаровары с напуском поверх низких сапожек — всё серовато-синее или сине-серое, как вода впереди. То, что Галине вообще пришло в голову определиться со стилем, показывало некую чужеродность: парочка явно была не из местных. И не из малоимущих.

Потому что один из них имел на шее громоздкий бинокль нездешнего вида, нацеленный на играющих вдали ба-фархов. Другой, увидев обоих незнакомцев, жестом попросил дать ему половинку, и теперь оба взирали на Галину сверху вниз, соединённые перемычкой армейской оптики.

Ненадолго. Первый почти сразу отнял бинокль у второго, уронил на грудь и крикнул:

— Спускайтесь, други, там обочь недурная тропка проложена.

— Эй, а вы кто будете? — ответил Сигфрид. — Мы отвечаем за нашего главу.

— А мы — сами за себя и за тех, кого приручили. Экологи.

— О. Рутенские?

— Наполовину. Моя зовётся Фрейр, его — Юлиан Сигизмундович.

— Принцы. Неужели в самом деле, — Сигфрид радостно ухмыльнулся. — Иния, езжай за мной — вроде они сами и есть, иных никого не видать, а наши все с арбалетами наготове.

— Брось, — ответила Галина. — Уж ради одной меня не изображай простачка. Открытой ладони кулак нипочём не протягивают.

И направила мерина прямо вниз, устроив небольшой обвал щебёнки.

Мужчины смотрели на них обоих снизу вверх, но с таким важным видом, что казались вровень. Бледно-рыжий, светлокожий Фрейр чуть притянул к себе белобрысого, легковейного, исчерна-смуглого Юлиана, оба тихо посмеивались одними глазами навстречу.

— Я — Галина, дочь Алексея, из давних русских, а он Сигфрид, — сказала женщина, сходя с седла. — Наверху ещё всадники.

— Ну, а с нами всё ясно, — отозвался Юлиан-Вертдомец. — Изучаем все виды морянского разума в естественной среде. Ради того мне легко даётся переход через Туман и Дальние Радуги.

— И ради любви, верно? — вполголоса добавил Фрейр. — Во всём Верте требуется хоть мало, да остерегаться, но здесь, по крайней мере, морянская автономия. Транссексуальные по своей природе люди.

— И их гиппокампы. Морские лошади. Ба-фархи, — кивнул Юлиан. — Так же выпадающие изо всех физических и моральных критериев, как остальное.

— Вы меня знаете? — ответила Галина.

— В том плане, что доверились? — ответил Юлиан. — Разумеется: кто как не наши большие киты, опекал вас на Острове Эльфов.

— Эльфов?

— В честь не эпидемии, но Барбе Дарвильи, хотя и он сам — чума ещё та, — улыбнулся Фрейр.

Теперь, спустя немного времени, Галина увидела, что оба вооружены, причём почти так же, как любил сам езуит: через плечо висели некие трости в чехлах, непростой гибрид зонта, сиденья и рапиры.

— Дед Бран сотворил, — ответил Фрейр на её немой вопрос. — Муж бабули Эсте. Сам клинок, не ножны с полезными придатками. Сидеть на откидной гарде, однако, вовсе неудобно.

— Так что давайте я под вами лучше плащ-палатку расстелю, — предложил Юлиан. — Времён, когда на Руси водилась дорожная милиция. А ваш почётный конвой пускай наверху побудет. Вы знаете, что те красавцы вдали не так уж и разумны по сравнению с более мелкими видами?

Отчего-то Галину нисколько не удивило то, что нарвалась на лекцию.

— Я ведь не так близко видела и самих ба-нэсхин, — пояснила она, располагаясь на заскорузлом от времени брезенте рядом с Сигфридом. — В массе, так сказать.

«Ну естественно, отрицать тесное знакомство с Орри попросту нелепо».

— И каталась на морском скакуне лишь единожды, а так они в отдалении от нашего атолла кружили, — продолжила вслух.

— Да-да, — кивнул её соплеменник. — Большинство не знает. Это как на земле косатки, белухи и афалины. Хотя там это, собственно, один вид и три рода. Или три вида высших приматов — горилла, орангутан и человек.

— Как-то непривычно, что вы характеризуете нас чисто биологически и со стороны.

На самом деле Галина если чьему виду и удивилась, то его собственному. «Волосы словно пряденое серебро, глаза чисто ямы без дна, а уж масть прямо как у моего Игреня. Сам-то какой расы?»

— Можешь называть каждого поодиночке на «ты», милая инья Гали, — ответил Фрейр. — А то оба сразу откликаемся. Да и не столь важные мы персоны.

— А суть дела с ба-фархами в том, что вон те, на горизонте, имеют до десяти метров в длину и, может быть, изредка более. Смышлёны, добродушны, отважны в бою, любят скоростные гонки с человеком в особом седле или паланкине или «на серьге», такой подвеске. Это они угрожали флоту Короля-Медведя Ортоса Первого. Окраска у них сплошь тёмно-серая, реже с неявно очерченным чепраком. Косатки или гориллы, — пояснил Юлиан.

— Люди-моряне зовут их Гхфро. Тебе не выговорить, и не пытайся — засмеют, — добавил Фрейр.

— На южном побережье ба-фархи длиной метров шесть от силы, половой диморфизм отсутствует, в отличие от гро. Orcinus orca gro. Прости, друг, я должен был как-то на учёную латынь перетолмачить. Раскраска чепрака истемна-серая, в воде глянцево-чёрная, брюхо и низ плавников и хвоста белоснежны. Однако это существо сопоставимо с белухой — или орангутаном. Положительно умны, боевиты, немного капризны, — схоже с домашним псом-любимцем, который всё понимает, только что не говорит. Хотя эти-то как раз ведут беседу. Мсфиэдхи. Delphinapterus leucas mhiedi.

— Я с первого раза не запомню, — вздохнула Галина.

— И не надо, это он выхваляется, — улыбнулся Фрейр. — Перед новыми слушателями.

— Но мне интересно. Как это землянцы так мало о них знают?

— О третьем виде не знают практически ничего, — вздохнул Юлиан. — Ибо нет пророка в своём отечестве. И люди-моряне их обыкновенно прячут — одному мне такое доверие оказали. Ибо собрал все легенды о прародителях, сделал сравнительный анализ крови и тканей на ДНК, без шуток подтвердил, что ба-инхсаны — коренное население Вертдома, тогда как землянцы появились в связи с замыслом сьёра Филиппа.

— Но как это? Замысел замыслом, но даже если так — из его точки мы продвинулись в незапамятное прошлое! — удивился Сигфрид.

— Это для вас незапамятное, — кивнул Юлиан. — На самом деле вы существуете примерно с Рождества Христова и в уже сложившемся образе. Начиная с внешности и кончая речью. Причём отчего-то как одна большая раса. Европеоидная. Причём — непонятно, парадоксально совместимая с автохтонной. В смысле что дети получаются. И даже вполне нормальные внуки.

— Соплеменник, мы ведь это на собственной шкуре проходили, — вмешалась Галина. — Одна из моих девчонок такова. Хотя со внуками ещё разобраться надо, для чего пригодны. А как зовут этих — твой брат… вернее сестра… в общем, твой бывший муж и король их супердельфинами звал.

— Хэархи. Tursiops sapientissimus khearchi, — Галина обнаружила, что во время беседы он машинально вычертил все три названия на песке острым концом ножен. — Вот они белые: не чисто, а наподобие снега в солнечный день. Или перемешанной радуги. Дамы практически неотличимы от кавалеров, по виду те и другие — подростки, их за детей и принимали те, кто не в курсе. Метра в два-два с половиной длины. Лоб крутой, но не как у рутенских афалин. Различие с большими и средними видами скорее качественное, чем количественное — если принять во внимание пропорции.

— И говорящие.

— Конечно, — он кивнул, потом ещё раз, куда глубже. — Внутри семьи — как бы звуковыми картинками со сложной семантикой. Иероглифами. С нами — так называемым «дальним языком», куда более примитивными одиночными свистами, в сопровождении сонанта или разрыва гортанной смычки. Каждый свист равен всего лишь фонеме. Так перекликаются стая со стаей — большие семьи, родоплеменные образования. Овладеть этим легче лёгкого — если ты ба-инхсан. Практически один и тот же мотив на разных инструментах.

— А ты умеешь?

— Чуть-чуть. До недавнего времени сквозил меж двумя мирами, достигнув в сем немалой виртуозности. К тому же хэархи имитируют здешний русский патуа.

— Как это?

— Говор. Окраинный диалект с лёгким налётом французского. Готия ведь.

«Ну, слава тебе, Господи. Я-то боялась, нас прямо в Елисейские Поля занесло».

— А теперь ты стал меньше путешествовать?

Вопрос Юлиану был задан из одной вежливости. Но он доложил обстоятельно — как обо всём:

— Ты, инья Гали, тоже будешь в России чужеземкой. Всё меняется куда как быстро — Москва и Питер слились окраинами, вместо шоссе и рельсов — сверхзвуковые коридоры и магистрали, леса изо всей Европы остались только в Финляндии — и никаких тебе биологических исследований. Кроме эпидемиологических широкого профиля. Главная жизнь переселилась на острова, умалилась или вообще утонула в море.

— Так печально?

— Да не скажу чтоб очень. Средневековый врач определил бы у каждого из них заразительную меланхолию, а в придачу бледную немочь, то есть неспособность к плодотворному соитию. В таком недуге есть известная доля благородства — смотри известную гравюру Дюрера.

На протяжении беседы, такой рассудительной, плодотворной и неспешной, Галине едва ли приходило на ум, что всё идёт не так, как предполагалось, напротив. Таков Вертдом: сеешь, где не собираешься пожинать, собираешь не свой урожай, а в целом выходит баш на баш.

Почему-то имя великого мастера породило в голове ряд иных экстравагантностей и выстроило из них хрупкую цепочку аналогий.

«В книге об Алисе тоже были гравюры, мрачные такие. И зубастая ухмылка Чеширского Кота. Сказочный Древесный Кот говорил о созданиях моря почти в тех же выражениях, что Юлиан. Только с упором на богоизбранность. Получается, мы прибыли к накрытому столу с готовой ложкой? Самое то, что прописал доктор… вернее, предсказал медноволосый ведьмин отпрыск?»

— Вы задумались, инья? — проговорил Фрейр.

— Уж очень много всего сразу и неожиданно, — словно извиняясь, ответила она. — В голове толком не умещается.

«Спросить, не рядом ли обретается его папаша. И заодно — младший из стального семейства, — торопливо прикидывала она. — Я думаю, мне ответят и даже направят на путь. Но нет, это будет неразумно — с чем мы явимся сейчас? И что более нужно нам самим — тупо выполнить или вообще не выполнить чужое задание или жить для себя — с пользой и удовольствием?»

— Люди — сущие пасынки разума. Вернее, мышления, — отозвался Юлиан. — Возвели в боги Слово, логос и логику, ограниченные пределами черепной коробки, а что говорит им всё тело в совокупности — понимать разучились. Даже низшие звери умеют слушать натуру, которая от них неотделима.

— Инстинкт? — спросила Галина. — Но это низкое…

— У них — тупой инстинкт, у высших животных — зрячая интуиция. Вертдомцы называют её корнем разумения. Она темна, как плодородная почва, и спутана в клубок наподобие корней, но ветвистое дерево мысли рождается лишь из неё.

— Ты поэт.

— Лишь естественник. Знаешь, когда при мне говорили «ризома», я лишь в последнюю очередь думал о литературных сюжетах. Сначала представлял себе поляну, где растут ведьминские круги боровиков. Непременно с карими глянцевыми шляпками и крепенькой ножкой. Слушай, инья, вот вспомнил — и слюнки потекли. В отличие от местных, я грибную жарёху отравой не считаю. И, кстати, говорить серьёзно на голодный желудок — дурной тон во всех мыслимых ойкуменах. Ваши морских фруктов и капусты не желают?

— Как это?

— Моллюсков и ламинарии. Этого здесь хватает.

Он поднялся, сделав знак партнёру, тот свойски помахал всадникам, сгрудившимся на кромке скалы:

— Только без лихачества. Ведите всех животных в поводу.

— Слышим, ваша высокая ясность! — крикнули оттуда.

Сам Юлиан взялся за повод игреневого коня и продолжал учтивый разговор, обращаясь то к Галине, то к шагающему рядом Фрейру:

— Осторожно, под обычную ковку могут попасть камешки и повредить копыто. Помещения тут обширные — знакомы ведь не понаслышке о разумных кораллах? Хэархи их программировали с самого начала — так, чтобы сначала возникала вершина купола, затем стены, а под самый конец основание. Живые червячки по мере роста стен переходили на нижние уровни, где пока было сыро и солёно, и здание как бы выталкивалось из воды.

— И долго продолжалось такое строительство?

— Всяко меньше, чем Кёльнский собор, — усмехнулся Юлиан.

— Нет, в самом деле, ты удивишься, инья, как быстро, — подхватил Фрейр. — Кто понахальней, может ещё при жизни заказать и получить свой коралловый чертог. Правда, вернее поселиться в уже готовый и чуть подрастить по вкусу…

— Это ведь они, — глуховато сказал позади Мейнхарт. — Не простые известковые скалы.

— Они, — подтвердил Юлиан. — В одной мы живём, в другой можете разместиться вы все. Всем караваном. Лошадям будет покойнее, чем на вольном выпасе: в темноте приходят волкопсы. Людей почти не трогают, а животин гоняют.

«Типично вертдомская идиллия. Почти не. Гоняют. Как тогда давно — хищная рысомаха того мальчика».

— Огня волкопсы боятся? Кто это такие, Юлиан?

— Жара опасаются, но могут лечь рядом с покинутым кострищем и помочиться на угли, если те ещё тлеют. По виду — огромные пегие собаки ростом с бернскую овчарку, но не так ухожены. В стаю сбиваются во время зимней охоты, правда зима тут длится месяца полтора, оголодать и озлиться не успевают. Живут супружескими парами в глиняных норах примерно в морской миле отсюда. В половине фарсаха, по-твоему.

В его словах чувствовалось неподдельное уважение. Как ни хорошо Галина понимала вертдомскую фауну, но удивилась:

— Ты ведь из Рутена. Москвы. С планеты Земля.

— Все мы в детстве читали «Книгу Джунглей», некоторые — даже в неадаптированном варианте, — ответил он. — Здесь я убедился, что это не сказка… Ну, вот мы и прибыли. Сходите с седла, вяжите пока лошадей к кольям — сами выберете место для ночёвки.

Грот, что выбрали сами друзья, показался Галине даже более изящным, чем дворцовые и кардинальские покои. Шероховатости стен задрапированы циновками из водорослей и почти полностью скрыты многоярусными стеллажами из морёного дуба, на пол поверх широких досок из просоленного океаном дубового плавника брошены циновки из морской травы и камыша, переплетённые весьма хитроумно, и нарядные валики, число которых приближается к бесконечности. Очаг в виде загородки из дикого камня, сложенной всухую, отягощён бокастым бронзовым котлом, из-под крышки которого тянется духовитый пар.

— Чаудер как раз доспел, — деловито комментировал Юлиан, — вот только приборы отыскать надо. Но вы не тревожьтесь, мы мигом.

Он мельком обозрел полки, приподняв половину крышки, глянул в плоский двуспальный ларь (А ведь это супружеское ложе, догадалась Галина) и, наконец, извлёк из некоего тёмного угла стопку тарелок, искусно выточенных из перламутровых раковин, и связку костяных ложек с вилками.

— Скорее буйабесс, — поправил Фрейр. — Рыбу туда тоже крошат, если попадётся. А если совсем точно — похлёбка бахсшоу, или метафорически — «Последняя в жизни отрава».

— Ложки для супа круглые, а морянские вилки больше на спицы похожи и работают в паре, — пояснил Юлиан. — Немного похоже на японский ресторан. Справитесь?

— Не вопрос, была бы еда, — вежливо ответил за всех Торкель.

Как усесться на подушки или прямо на пол, никого наставлять не понадобилось. Некоторое время слышалось аппетитное хлюпанье и чавканье, перемежающееся досадливыми возгласами, когда кусок срывался со скользкой вилки и жирно плюхался назад в тарелку. На этом фоне Галина работала почти бесшумно. И Мейнхарт тоже, мельком заметила она. Мейнхарт — Моё Сердце. Нет, всего-навсего народная этимология, кажется.

Наконец, кость прозвонила в перламутр, тарелки — о камень. Легли прежней стопкой, пока не сполоснутой — непонятно, как хозяева справляются. Может, в море полощут, может — волки им вылизывают. Эти… волкопсы.

Воины как-то особенно дружно поблагодарили, разошлись по коням — выбирать пещеру, заводить их туда и вообще устраиваться. Мейнхарт помедлил, тоже вышел за порог — не слишком охотно.

— А теперь я спрошу у главы отряда, — проговорил Фрейр совершенно тем же тоном, каким объяснял насчёт похлёбки. — Вряд ли ты путешествуешь ради своего удовольствия. И не похоже, что ищешь одного из нас или обоих — никому нет до нас дела, пока мы сами того не захотим. Кого ты ищешь и от чьего имени?

Нередко признаться в своей глупости труднее, чем в шпионаже.

— Говоря по правде — авантюр на свою неприкаянную голову, что слабовато привинчена к плечам, — чуть помедлив, ответила Галина. — Поэтому когда меня попросили увидеться с королевским побратимом — имею в виду личный живой меч твоего батюшки, — ухватилась за идею. И лично за этого красавца-недоросля: видел мельком? Проводник в неведомые земли. На вас обоих вышла случайно.

— Не думаю, — ответил Фрейр с очень серьёзной миной. — Отец и Бьярни последнее время кочуют вдоль побережья, от одной морянской общины до другой. Последнее увлечение брата Каринтия — содержательные беседы с хэархами. Дня два назад один из их слуг принёс весточку: милая такая инсанка верхом на миэди. Решили укорениться в одном из соседних фьордов.

Галина еле удержалась, чтобы не ответить: «Бинго! Завтра же направляемся туда». Но в ту же секунду поняла, что до крайности невежливо посвящать тех, кого видишь в первый раз, в явно чуждые им тайны. И вообще стоило бы, по крайней мере, разобраться, что за умелец такой Мейнхарт, что с одного удара загоняет шар в лузу.

Кажется, Фрейр прочёл на её лице всю гамму эмоциональных иероглифов и даже расшифровал — наловчился на разумных дельфинах, что ли. Потому что вдруг спросил:

— Ты догадываешься, инья Гали, что твой парень — ведьмак? Не в рутенском смысле ловца и охотника, а просто как мужская ипостась белой ведьмы?

— С какой ему стати? Рыжий? — ляпнула она с неожиданности.

И только сейчас сообразила, что выдала проводника. Более того — что он занимает в мозгу слишком много места.

— Все мы тут рыжие, — в подтверждение Фрейр подёргал себя за косицу блёклого червонного золота. — Даже мой Юлиан.

Тот усмехнулся, пригладил белокурые, чуть вьющиеся на концах пряди небольшой, почти женской рукой. Будто это он с его неземным изяществом и мягкой речью — пришелец ниоткуда, в отличие от такого земного Фрейра, плоть от плоти вертской земли.

«Путаюсь, — добродушно укорила себя. — Это носатый с другой стороны, чем я. А эльфийский персонаж — мало того что мой соплеменник, так и вообще в одном мегаполисе родились».

— Фрейри немного знает Мейна, — пояснил Юлиан. — В смысле дружим домами. Или дворцами. Раз в году каждый из причастных хельмутовой закваске непременно едет полюбоваться на уникальную флору вокруг и за забором Вольной Обители. И на не менее уникальные характеры.

Кажется, он нарочно слегка повысил голос, потому что Мейнхарт отозвался:

— Вы рискуете, гостя бок о бок с земным правосудием, я — отдаляясь от него. Невелика разница.

— Так ты нарочно сюда привёл высокую инью, братец? — вежливо отозвался Юлиан. — В смысле знал куда?

— Положился на судьбу и мост над пропастью.

— Виртуальный, — Юлиан кивнул. — От старинного слова «Виртдом», нынче-то всё больше «Верт» говорят. Да, такое они умеют. Каждый — важная карта в боговой колоде. Трикстер… то есть джокер. Временами шут, временами туз.

Мейнхарт на удивление мало изменился в лице, слушая эту инвективу. Словно…словно что-то привычное, подумалось Галине.

— Ладно, заговорилась я с вами, а там мои люди ждут, никак уже вечер, — пробормотала она невнятной скороговоркой. — Пойти проверить, как там устроились… в пещере.

И с лёгким содроганием положила руку на плечо своему вожатаю.

— Погоди, высокая инья, — остановил её русский, доставая из жилетного кармашка и протягивая ей пакетик с завязками. — Вряд ли тебе будет легко уснуть сегодня после таких разговоров — это реально поможет. Слово биолога. Привезено с Земли, приручено на месте. Лечит душевные раны, дарит умные сны. Бери, не думай плохого.

— Я и не думаю. «Врёшь, успела подумать, но всё-таки схапала на автомате». Кстати, Юл, а почему тамошние флора с фауной так… извратились, что ли?

— Коротко не объяснишь, — он улыбнулся. — В общем, они там было начали спасать выросшее человечество от голода. Скороспелые виды животных, очень легко заболевающие и нуждающиеся в охране. Интенсивное земледелие на распаханной целине. Культурные злаки с корнеплодами, в том числе на месте пустыни Гоби и вдоль русла Амазонки. Инья Гали, ты знаешь, что в тропических лесах почва не минеральная, в смысле толчёный камень, а сплошь органическая? Трупы растений и животных. Почти мистика, но это передалось через продукты и видоизменило геном.

— Генно-модифицированные… Как там…

— Не думаю. Слишком рано начала и слишком далеко распространилась беда, — он покачал головой. — Вся жизнь на планете за последние пятьдесят лет как бы потускнела, истощилась. Я там бываю наездами, тут не до особенного анализа, лишь бы ассимилироваться на скорую руку. Всё новые и новые запреты и налоги: на строительство новых зданий, ибо старые разрушаются без человека внутри, на однополые браки и безбрачие, отсутствие кровных и утробных детей, даже на «некультивируемые сельскохозяйственные территории». И чем крепче жмут, тем больше оказывается того, на что надо жать. Какой-то бюрократический абсурд по нарастающей.

— Я всё ему говорю: оставайся у нас навсегда, есть кому тебе опытный материал доставлять, — заметил Фрейр. — Чёрную мантию и шапочку о четырёх углах ведь уже имеешь?

— Кажется, он — это я. Материал для опытов и подопытный кролик, — Галина показала обоим зажатую в кулаке ладанку: через двойной слой суровой ткани прощупывалось нечто вроде пыльцы или спор.

— Сомневаетесь — не надо, — Юлиан снова протянул к ней руку, но она отдёрнула свою:

— Нет. Весь интерес моей жизни — в риске.

— Поверь — минимальном, — ответил он. — Только запей хорошенько. И далеко не спиртным.

Расставшись с любовниками, Галина и Мейнхарт зашагали по следам отряда, что отлично рисовались на белом ракушечном песке.

«Какие-то слипшиеся термитники с виду. Гигантские, — думала она, озираясь. — Только отчего-то парадоксально красивы».

А рядом с последней фразой уже начинало вертеться: «Он красив безусловно — и всё-таки почти так же парадоксально. Неестественно белая кожа — но где веснушки, обычные для рыжеволосых? Впрочем, он не то что рыжий, красный. Красная медь. Красная ртуть. Красный стрептоцид. Воплощённая отрава, куда там Юлианову подарочку. Вот навязалось в лучшем духе психоанализа…»

— Это здесь, — заметил Мейнхарт.

Заглянув через дряхлый ковёр из просмолённого парусного шёлка, который вывесили в проёме, Галина убедилась, что народ вокруг неё собрался опытный: кухонный очаг под дальней стенкой постреливал сухим хворостом, дым выходил в потолочное отверстие, сумы и сбруя образовали аккуратную горку, глинобитный пол был выметен и покрыт свежей соломой, особенно густой в том месте, где располагалась коновязь. Ложе для людей было устроено в виде невысокого обширного возвышения, с которого, по всей видимости, и был стащен ковёр. Всё говорило о том, что поселялись в гроте они не первые.

— Иния, — сказал Торкель. — Мы люди ко всяким лягушкам и вустрицам непривычные, вот набрали грибов и орехов — моряне божатся, что не ядовиты.

— Откуда вы их взяли?

— Соседями оказались. В соседней щели — пещера стариков, их тут, кажется, везде понапихано. Молодые на берегу не оседают, у них плоты.

Пока разговаривали, Мейнхарт черпнул варево из общего котла, попробовал с краю ложки:

— Добрая еда.

Наполнил две миски — себе и Галине, поднёс ей более полную.

— Эх, вот к этому бы хлеба, и сольцы, и чего-нибудь остренького, — вздохнула она под конец. Подумала — и высыпала в гущу содержимое ладанки.

Только успела заметить, как расширились глаза Мейнхарта, и без того огромные в полутьме, — и провалилась в сон.

…Вереница молчаливых людей и лошадей снова тянулась по гулкому неогороженному настилу, далеко внизу, где должна была быть вода безвременья, тянулась ухоженная лесостепь. Крошечные озёра в обводе из нарядного камня, купы дубов и ясеней, ручьи, зеркально сияющие посреди замшелых кочек, поросшие разнотравьем извилистые дороги, обсаженные земляничными и тюльпановыми деревьями, — всё вело в перламутровые города, сложенные из раковин, стразов и мыльной пены. Смотреть на это нужно было уголком глаза: стоило глянуть прямо — в надежде закрепить понравившуюся картинку, — как пейзаж мерцал, моргал и менялся, оставаясь, тем не менее, самим собой. Только изредка он сменялся тем, что должно было быть: туманом над замершей в беспамятстве рекой, чьи крутые скалистые берега одела изумрудная поросль — та же, что заполонила Верт. Небо было всё в густых тонких облаках, но в реке отразились иссиня-чёрная глубина, полный месяц и звёзды над острольдистыми вершинами.

Время за такими играми текло незаметно или его вовсе не было.

Настил внезапно ушёл в тёмный базальтовый песок, марево раздвинулось. Галина вздрогнула: перед ними вполоборота глядела тварь. Широкое упитанное тело в клочках рыжевато-серой растительности перетекало в голый хвост со странным треугольным навершием, как у копья, и было увенчано тремя плоскомордыми головами. Зелёные глаза и зубы, ощеренные в акульей улыбке, сверкали посреди такой же рваной шерсти, брови и усы грозно топорщились, на средней шее, самой длинной, сверкал крупными самоцветами ошейник.

Горячая рука с тонкими пальцами схватила женщину за кисть руки и удержала на месте. Чуть напряжённый голос проговорил:

— Десять тысяч лет жизни тебе, Триглавец.

— Того же и тебе, сын стальной матери и глиняного отца. Что тебе нужно?

— Того же, что и всегда. Я и люди, которых я веду, прошли по-над Иными Полями, которое ты сторожишь, и теперь хотим выйти в тот мир, откуда появились.

— По матери, Стальной Звезде, ты плоть от плоти здешних мест, по отцу — Вирта. Тебе самому не нужно моё разрешение: тем паче муж твоей матери подарил мне ошейник моего земного братца, Кота-Дубовика. Но караван я пропущу наверх лишь за выкуп. Как на этот счёт?

— Ты ведь пропускал моего отца, Триглавый.

— Он служитель Смерти, блюститель равновесия. Ему не нужно от меня никакой благодати, кроме той, что в нём самом.

— Эти люди тоже во всём таковы. Умеют ставить других на грань и сами танцуют на ней.

— Так ли? Полно, Сын Звезды, ты сам не веришь тому, что сказал. Наёмные катафрактарии.

— Да?

— Латные всадники на языке наших ахеян.

— Так оно и есть. Но их предводительница — куда большее, чем наёмник битвы.

— Ради неё я пропущу всех остальных. Но помни: выкуп лишь отсрочен на время. И берегись стоять близко от твоей нынешней госпожи: лишнее спросится.

Тут радужный и туманный шар оплотнился вокруг них всех, закружил их на невидимой оси…

…и выбросил из себя в коралловую пещеру.

Она оглянулась — и с первого взгляда не увидела никого вокруг себя. Только полутьму, утреннюю или вечернюю, что лилась через отверстие в куполе.

Со второго — заметила, что бок о бок с ней человек ткнулся лицом в циновку, стискивая её запястье. Волосы в свете масляной лампы отсвечивали тёмным багрянцем.

— Мейнхарт, ты зачем? Где остальные?

Он встрепенулся, убрал руку и поднял голову:

— Они разошлись по делам, когда увидели, что их водительница лишь отдыхает. Ибо моя мейсти упала в забытьё и не проснулась. Но сердца не потеряла, как я боялся. Никому из нас не пришло в голову, что ей вздумается мешать споры вещего гриба с ним самим.

Ловко перекатился на корточки, протянул ей толстостенную чашку:

— Выпей. Это тебя поддержит.

Какой-то прохладный ягодный морс, подумала Галина. Земляника слаще всего по утрам, но твои губы… Красное на белом — так красиво, какая чудесная глина, чуть шероховатая, словно в ней отпечатались пальцы гончара. Ну вот, снова пошла неуправляемая цепочка аналогий.

— Мейнхарт, что такое «глиняный человек»?

— Просто человек, мейсти, — он посмотрел на неё с недоумением. — Смертный сын Адама. У рутен разве нет такой легенды?

Она промолчала.

— Инья Гали, что тебе снилось после того, как ты проглотила колдовское питьё?

— Чепуха всякая. Не бери в голову.

Юноша нахмурился:

— Ты имеешь право не отвечать — кто ты и кто я? Прости, что говорю слишком резко. Только видение твоё — истинно, хоть ты и должна была такое знать. И ты его запомнила, иначе быть не может. Прости.

Поднялся с места, крутнулся волчком — и выскочил сквозь занавесь.

Когда Галина последовала за ним, оказалось, что вокруг стоит позднее, хмурое, но утро. Из живых только и нашлось, что часовой и проводник, и то последний куда-то прятался.

«Нежен больно».

— Вульфрин, — приказала часовому, — о каком сигнале сбора договорились? Через костровой дым? Давай. Добавь кстати, что я в порядке, но очень сердита.

Когда её мужчины прибыли все, включая Мейнхарта, приказала:

— Сыты? Кони пресной водой напоены? Отдыхать здесь нам больше незачем. Судя по всему, цель довольно близка и можно пройти по взморью. Кто знает лучше меня?

Оказалось, без неё и расспросили, и разведали: как же иначе? Если тронуться с места прямо сейчас, после отлива, к вечернему приливу окажемся совсем рядом. Литораль там везде неширокая, берег уходит в глубину резко, хэархи легко могут подобраться так, чтобы говорить с монахами-землянцами.

— Там есть монахи, Сигфрид? Натурально, кроме брата Каринтия.

— Небольшая обитель, шалашей с десяток. Такие наполовину землянки, знаешь. Скапливаться помногу не любят. От берега сильно не отдаляются — их ба-инхсаны любят навещать.

Галина кивнула. Безусловно, на таких молодцов, как её, незачем давить — и так справятся. Вон и Мейну подобрали сабельку не из последних — с воронёным лезвием. Интересно, подучить его не понадобится? Фехтовать — дело далеко не такое серьёзное, как просто владеть острой сталью. Хотя зачем — экспедиция вроде как мирная.

Копыта тупо ударяли в песок — пляж тут был узкий и постоянно влажный. Слева нависала вертикаль, испещрённая порами, норами и ямами, — как бы рыхлая и вовсе не такая нарядная, как подводные сады, иллюстрациями которых был заполнен с десяток альбомов, за невообразимую цену выписанных с «Большой Земли». Не однажды приходилось сходить с седел и аккуратно переводить коней через валуны — и верховых, и вьючных, отчего движение сильно замедлялось. А ещё пришлось улучить время поесть всухомятку. То, что берег был изрезан зубцами, как подол нищенки, тоже съедало уйму времени, так что хотя путники и не заблудились, но к месту прибыли в самом деле под вечер.

Вдоль берега узкого залива одна на другой лепились лачуги с тростниковой кровлей, что концами ушла глубоко в землю: какие-то выглядели посвежее, какие-то — совсем заброшенными и почти неотличимыми от куч мусора, которые приносит море. Мелкая вода была здесь нежно-голубоватой, словно дно было выстлано бирюзой. Но там, где залив переходил в широкое море, плескалась грозовая темнота, раскачивая на мелких бурунчиках громоздкие кубические глыбы — Галине захотелось протереть глаза, ибо то были плавучие дома. Из толстых просолённых брёвен, пробитых круглыми окошками, под крышей из морской травы, они опирались на ещё более мощный фундамент. Тёмные стены были усажены раковинами и костями, сливающимися в прихотливый орнамент, плоская крыша проткнута столбом, укутанным грубой тканью. На краях, свободных от постройки, помещалось нечто вроде палисадников или мастерских на открытом воздухе: куски торфа, перенесенные сюда с суши, большие керамические горшки и вазоны, куски плавника, железный хлам.

И сверкающий белой нитроэмалью силуэт сайкела с высокой спинкой заднего сиденья.

— Белуша, — проговорила Галина.

— Что такое, иния?

— Я ведь думала, этот курьёзный экипаж давно не на ходу. Это короля Кьяра. Мы на месте.

От её слов пейзаж, снулый, как выброшенная на берег рыба, вмиг ожил. Из домов стали выглядывать смуглые физиономии, волны вокруг них заплескались ещё сильнее, и оказалось, что создают их тела крупных рыб с бледно-серой кожей. А землянец, который сидел на пороге своей хижины так тихо, что казался некоей разновидностью камня, распрямился и подошёл к прибывшим людям со словами:

— Моя красавица ведь живая, вот и крутит до сих пор колёсами. Для этих мест не самое лучшее — мне обещали к ней водные лыжи приделать, чтобы по воде как по сухому месту бегала. Здравствуй, инья Гали, ты прости: еле вспомнил за давностью свою деву в беде, а пока соображал — вот ты и рядом.

— Здравствуй… отец Каринтий, — ответила она, еле сумев улыбнуться.

Если она в конце концов постарела от силы лет на десять, то Кьяру, в те времена почти ровеснику Барбе, никак нельзя было теперь дать меньше пятидесяти — пятидесяти пяти. Крепкий, осанистый мужчина, бородатый, с тремя рыжевато-седыми косами, растрёпанными ветром. Из коротких рукавов холщовой рясы торчат смуглые, в шрамах, руки, с кручёного пояса свисает подобие ножа для чистки рыбы. Даже конопушки исчезли под густым загаром. Даже серо-зелёные глаза смотрят из морщин не по-прежнему: с иронией и зрелой печалью.

Говоря, мигом сползла с коня, утвердилась на ногах: и так, наверное, прослыла невежей.

— Ну, я счастлив тебя видеть. Можно сказать, привет от доченьки Фрейи, от милого дома по ту сторону.

— Что ты имеешь в виду, святой отче? Разве монаху не положено отречься от мира и иже с ним? — Галина улыбнулась кончиком рта.

— Отрекайся не отрекайся, а деваться некуда — сам достаёт, — он кивнул на море. — Вон там живут записные всевертские бродяги и торговцы, и уйти от них некуда — разве что в солёной воде утопиться. Да что мы с тобой едва с дороги разговариваем: пусть твои тоже с сёдел спускаются на грешную землю. Угощение у меня небогатое — как говорится, краюшка хлеба, морской солью присыпанная. И кровом не пещера служит, как некоторым неженкам, а солома в снопах. Только и радости, что дождём не пробивает.

Всё-таки в тоне его было не так много смирения — так радушная хозяйка напоказ причитает, что ей нечем угостить, а гордый китайский папаша обзывает сыновей никчёмными поросятами.

— Мы народ бывалый, уже ночевали тут неподалёку, — ответила Галина, — и в тюках есть что поверх голов натянуть и в рот засунуть. И от ушицы, сваренной твоими сыновьями, мы и по сю пору не отошли.

А сама не торопясь и не желая показать заинтересованности, искала королевского побратима: не глазами — особого рода нюхом. «Кьяр в самом деле выглядит самодостаточным — без жены и детей, без привычного окружения, без стальных советников и даже без верного Бьярни. Любопытно: может быть, ба-инхсаны и его тоже обещали реставрировать? Скажем для великих свершений, о коих помянул Барбе. Гарду там пошире, эфес подлиннее или ножны по последней рутенской моде для наградного оружия? У них, кажется, чехол для клинка может превращаться в человеческую одежду».

Спросить прямо? Галина давно уяснила себе, что прямой путь — далеко не самый короткий, но в условиях Вертдома — почти всегда самый наглый. Здесь принято выжидать, пока удобный случай сам на тебя набредёт. Не доискивайся, просто живи. С этой мыслью Галина забралась под туго растянутый брезент, улеглась на почётное место близ очага и заснула, даже не поев как следует.

Когда утром она выглянула из-за полога, то сразу поняла, отчего так крепко спалось: под шум ветра и волн. За ночь распогодилось, мелкие волны превратились в валы с белым гребнем, которые ритмически били в крутой берег, растекаясь по песчаной отмели шипучей пеной. Бледное солнце играло на небе уже высоко над окоёмом, раздвигая тихим теплом серо-синие облака. Не так далеко от облаков тяжело колыхались морянские плоты — остереглись находиться в прежней близи от берега, решила Галина, снялись ночью с якоря, чтобы ковчеги не разбило.

Женщина в одной полотняной сорочке и босиком прошла по округлым камням и песку до места, где берег уходил вглубь, потопталась по песку, тонко чувствуя влажные узы вокруг щиколоток, тянущие то вперёд, то назад, оплеснула лицо и шею солёной водицей — хорошо!

И вдруг обнаружила рядом самого Кьярта, который стал на корточки и занимался примерно тем же, что она.

— Здравствуй, милая иния. Утирки не надо? — сказал, улыбаясь. — Я ей, можно сказать, не пользовался. Впрочем, любая ба-инхсани вам скажет, что морская вода куда как полезна для кожи.

— Ладно, сама высохну, — улыбнулась Галина. — Тем более… Куда они все отчалили?

— Мои старшие коллеги? Думаю, на Елисейские Поля.

— Нет, вон те плавучие хоромы.

«То ли мои парни не приглядывались к хижинам, списали на скромность анахоретов, то ли все, кроме Каринтия, носа не показывают».

— Похоже, хэархи ещё на закате почуяли в воде некое беспокойство. Не из-за усилившейся волны. Дома их ведь не на якорных крючьях — на камне, который может волочиться следом по дну. А море тянет вглубь немного сильнее, чем на берег, — такое здесь течение прихотливое.

— То есть дело не только в том, чтобы не выбросило на сушу?

— Конечно. Вот если бы паруса на мачтах были подняты прямо, а не приведены к боковому ветру… Но такой ошибки ба-нэсхин ввек не делали.

«Так эти столбы — мачты, ткань — паруса для лавирования близ берега. Надо же до сих пор так мало соображать».

— Их старейшина, Пфатрикхи, то есть Патрик, приглашал высокую инию в гости. Говорит, расстояние притягивает сильнее близости.

— Мне должно быть лестно?

Кьяртан поднялся, отряхнул крупные кисти рук от воды:

— Для чего-то вы всем скопом нас посетили. Вряд ли желая лишь заняться виртуальным туризмом. От слова «Вирт». Так ведь говорят в Рутене? На паломницу, взыскующую святости, вы и вовсе не похожи.

— О, прости, это из-за моей ночнушки?

— Не сказала бы — не догадался. Ах, ну разумеется — ожерелий и браслетов маловато. Собственно, и вообще нет.

— Побрякушки — дело наживное, тряпки тоже. Отец Каринтий, лодку не отыщешь? Вплавь добираться как-то неохота.

Он кивнул:

— Времени зря терять иния не любит — сие похвально. От нас смоляное корыто, от вас гребец. Паж вчера выдал, что научился ворочать веслом на ближней реке. Там, говорит, крутоверть похожая.

«Все страньше и страньше, чудесатей и чудесатей, как говорила Алиса».

— На реке же течение тянет прямо, на море — взад-вперёд. А кто мой паж?

Кьяртан усмехнулся:

— Ведьмёныш. Не обижайся — Мейнхарт сам так представился. Мальчик не без чувства юмора. И на твой вопрос тогда же ответил: что там, что здесь туманные радуги. Так пригнать транспорт?

— Эх, гоните, отец! Надеюсь, мы в нём до смерти не потопнем?

После такого разговора остриём встал вопрос — как же, в самом деле, нарядиться для предстоящего дипломатического визита. Галину прямо-таки одолевал соблазн — прямо поверх сорочки, что всё-таки была казистей здешних парадных платьев, нацепить все украсы, приготовленные для обмена с автохтонами. Низали их её девчонки во главе с Орри, и хотя тамошние раковины и необработанные куски самоцветов были явно беднее тутошних, происхождение с Атолла Изгнания давало им немалую цену.

Ещё поразмыслив, она решила сменить ночной наряд не на платье с пелериной, как предполагала вначале, а на обычный костюм типа морянский унисекс: портки и длинная, до колен, рубаха. Уснастить его от плеча до горла кинтаром всевозможных ожерелий, нитей и нашейников, замкнуть на руках пару широких браслетов со стилетом за левым и носовой утиркой за правым, переобуться из остроносых ботиночек, довольно-таки внутри протухших от пота, в сандалии типа античных — и готово. Ну и ещё волосы расчесать и на двунадесять прядей заплести.

Тут подоспела и лодка — подвели в краю глубокой воды. Одного взгляда на неё было достаточно, чтобы понять, как Галина была права насчёт одежды: с виду то была почти байдарка, узкая, вёрткая и с кожаным фартуком, в котором прорезано два круглых очка. Любая юбка задралась бы при посадке до подмышек — подол рубахи тоже было попытался, но его удалось осадить. Кажется, «ведьмёныш» и в самом деле грёб мастерски: только благодаря усилиям его двулопастного весла скорлупка не завертелась волчком, но героически устояла. Галина тоже — удержалась за борт.

Квач со смолой или дёгтем явно погулял по корпусу изделия: ладонь мигом стала чёрной и липкой.

— Иния может прополоскать в воде — легко отъедает, — посоветовал Мейнхарт. — И обтереть ветошкой.

Сам он выглядел куда нарядней дамы: поверх кремовой шёлковой блузы недлинный смарагдовый сюркот в цвет глаз, поверх сюркота — широкий наборный пояс, у пояса кривая сабля в обкладке чернёного серебра — тот же стиль, что у кушака и браслетов.

Кажется, выдвижной руль или киль у лодки присутствовал: мальчик тронул какой-то рычаг на корме, и лодка пошла резать носом волну. Галина азартно вертела головой — следила за тем, как — то с одного борта, то с другого наплывает на них бревенчатый городок.

Приплыли, зачалили лодку: с первого же плота им бросили ответный канат, чтобы продеть в кольцо на носу. «Так вроде полагается — если гости желанны, их транспорт, включая лошадь, крепят двусторонней привязью».

Что они задержатся надолго, показывал уже вид Пфатрикхи — высокого старика в курчавых сединах и совсем простой одежде. Седеют здесь поздно, на пределе земного бытия — стало быть, неучтиво сокращать визит. В смысле второго такого раза не будет.

Ну и к тому же в гостях было просто замечательно. Они с Мейнхартом переходили из-под одной крыши под другую, ели и пили, обменивались репликами — смешливо щебечущими с одной стороны, невнятными с другой, — по пути расставаясь со своими украшениями (уцелело одно лишь холодное оружие и подошвы, взятые подмышку) и тотчас обрастая новыми.

Дома у морян оказались куда больше, чем казалось снаружи, и нисколько не семейные: делились на женские (плюс уйма грудных детишек), мужские (младенцев явно меньше, но верещат куда громче) и такие, где заправляли подростки, — в том числе нянчились с ходячей малышнёй. Вокруг общего помещения, поделенного на закутки плетёными перегородками, располагались комнатки размером (если вспомнить Японию) в два татами. Точнее, примерно метр шестьдесят на два, но с двумя плетёными циновками, набитыми морской травой, — и больше нет ничего, даже обычных для центрального зала нарядных корзин, что подвешены на крюках. Полагались кельи вполне осознавшим себя парочкам, оттого и засовы на дверях, и сами двери были увесистые.

Вот туда-то обоих гостей, порядком измочаленных, и направили в конце дня.

Мейнхарт, разувшись и подложив под голову пояс вместе с клинком и безрукавной накидкой, свернулся у стены, глухо проговорив:

— Я охраняю. Значение места понял. Что будет высокой мейсти угодно — лишь то сделаю.

И сей же час громко, мерно задышал.

«Вот значит, как, — подумала Галина, медленно снимая через голову цепи и перевязи, потом рубаху. — Охраняет он. Доподлинно весь к услугам. Вот бы растормошить — не сейчас, а часика через два, как разоспится, — и прямо в лоб: а были ли у тебя, отроче, красны девицы? Ну, хотя бы из тех, кто вразумляет юношество в домах терпимости? И какого ты роду-племени, чтобы… как его… щапить-басить перед старшими? В смысле козырем выставляться?»

— Если высокой мейсти угодно, я расскажу про матушку, — пробормотал он, как угадав мысли.

— Да спи уж, — недовольно буркнула высокая иния, медленно отходя от фольклорного настроя. — Будет день, будет и хрень… Словом, утро вечера мудренее.

А утром обоих настигло исполнение давным-давно описанного в совсем другой пословице: «О волке речь — а он навстречь».

Галина только что выскользнула из двери, чтобы справить нужду в бадейку с тугой крышкой и ополоснуться из общей кадки, вернулась назад и теперь одевалась, почему-то украдкой, словно частичная обнажёнка была пристойнее ритуала полного облачения. Мейнхарт за время её отсутствия успел привести себя в окончательный вид («за окошко отливал или как?» — царапалось у старшей в мозгу) и даже протереть руки и лицо влажными салфетками из внутреннего кармашка сюркота.

В дверь стукнули — деликатно, ногтями. Потом ещё раз.

— Входите, — проговорила женщина, торопливо запихивая кинжальчик за обруч из полированной акульей кожи.

Юное, скорее безвозрастное лицо, бледная кожа в лёгких крапинах от солнца, толстые губы, хрящеватый нос и русые волосы.

С небольшой, еле заметной рыжинкой.

Бьярни фон Торригаль собственной персоной.

— Привет тебе, иния Галина, — поклонился как бы походя. — И ты здесь, братец Мейн? Как вернее тебя определить, малыш: наполовину родной или единоутробный?

Её словно прострелило насквозь пониманием.

«Торможу, как вечно и всегда. Мальчишка мне порывался о Стелламарис объяснить, а я…»

Мейнхарт поднялся, слепо выпрямился, держась за стенку. Галина встала между братьями:

— Привет Бьёрнстерну-Медведю. Я помню тебя ещё медвежонком. Ты возмужал, но, как видно, по-прежнему любишь настоящий рутенский говор. Ваша мать пеняла тебе за это.

«Знаю, кто из вас обоих кто, и без тебя, а ты мог бы и не утруждаться язвить при старшей даме».

— Поистине мои десять зим равны одному твоему лету, высокая иния. Ну, разумеется, как же без мёда лести, в котором запрятано пчелиное жало. Он ведь не намного моложе старшего короля, я же давно не заботилась о всяких омолаживающих припарках и обтираниях. Притираниях и обтирках. Тьфу…

Затащила Бьярни в комнату, скомандовала его брату:

— Мейн, — ты ведь не возражаешь против малого имени? Выйди, постой снаружи, что ли. Нам есть поговорить кое о чём и помимо тебя.

Но когда тот окатил обоих кипящим взглядом и выбежал, стукнув дверью о косяк, спросила именно о нём самом — и в лоб, как до того мечталось:

— Сьёр Бьёрнстерн, как вышло, что между такими давними супругами, как Хельмут и Стелламарис, вышла размолвка?

Он только ухмыльнулся и развёл руками.

— И верно, что инья Гали не терпит околичностей и всяческих подколок. Не поругались они вовсе. Мамочка ведь даром такая неувядаемая, а живёт с античных времён, если знаете и помните. Можно, кстати, я инью Гали по-русски на «вы» покличу? Один на один? И так разговор не очень простой выходит. Ну, а папочка наш — самое большее средневековый. И до него была уйма народу, и после него — почему ж нет? То, что Морская Звезда его расколдовала и всей своею кровью подняла с ложа скорбей, вовсе не причина, чтобы хранить мужу бестрепетную верность. Да и в том, что рыжая ламия поделилась со стальным вампиром всей своей кровью, проявилась не столько любовь, сколько обыкновенна порядочность. Благодаря ведьминской крови мой Хельм Торригаль теперь вхож во все миры: в рутенский, вертдомский и истинный, Поля эти. А Стелле на планету Земля, откуда она родом, путь заказан. Как умершей в этом самом месте.

— Бьярни, так это я именно что понимаю. Но ведь палач, сами подумайте.

— Галина, можно подумать, вы прямым ходом из вашей Раши явились, — он выдернул из стены какую-то щепу или лучинку, сунул было в рот, помусолил, спохватился, вытащил. — Знаете ведь, что со времён Эстрельи семя Акселя вхоже к королю, сам король при случае играет роль радушного свата с гостинцами, а мы трое тянемся попеременно за теми и за этими? Рейнгард был в юности хорош собой, умел снимать боль одним касанием перстов, целить травяными настойками раны телесные — вроде мигрени, спинной сухотки и задержки кровей, — а наравне с ними и духовные. Знаете ведь, как у нас говорят: меж человеком и раем стоит не вина, а раскаяние. Вот исполнитель суровых приговоров как раз и избавляет от тех неприятностей, которых приносит пациенту биение себя в грудь со словами «mea culpa, mea maxima culpa». Соразмеряя наказание с внутренним самочувствием. В пределах вынесенного приговора, ясное дело. А что до Всевышнего… Божеству ведь всё равно достанется на долю просвещать и поднимать новоприбывшего до своего уровня.

— Парадоксально до кощунства.

— Уж такой вот я гадкий… Мейни, ты там близко? Подслушивал или нет?

Выглянул наружу:

— Стоит красавец, никуда не делся. Взирает бдящим оком. Иния, теперь надо бы мне вас ввести в курс самого главного, — он кивнул на узкое серое тело, что лениво плескалось в воде канала, раздвигая узким рылом водоросль. — Учителя и прародители.

Пока вдвоём шагали вглубь посёлка — Мейнхарт на приличном расстоянии и держа руку на эфесе, — Галина спросила:

— Не могу понять ваших с ним братских отношений. То ссоритесь, то вроде даже тянетесь навстречу.

— А вы этого понимания ещё не купили, — Бьярни снова усмехнулся. — Прослушайте лучше на ходу курс политической этнологии. Вот эти плавучие лентяи за пределами морянского жилья работают вполне конкретно: инициируют двуногую мелкоту, загоняют для ба-нэсхин рыбу, ныряют с ними на спине за жемчугом, перламутром, редкими кораллами и прочей диковинной флорой на обмен и продажу, встречают гостей с той стороны Радуг. Что дело их непростое, видно уже из того, что делегации двадцать первого столетия сменились веком примерно восемнадцатым и раньше. Экспедиция Лаперуза, прикиньте.

— Игры со временем. Ничего себе.

— На удивление сдержанная реакция, — говоря, он ловко перебирался с платформы на платформу, ловко перепрыгивая через узкие протоки, Галина за ним, держась за руку. «Аналогии в самом деле с рекой, а не морем. Венеция».

— Бьярни, меня ведь тоже мимо здешнего Кербера водили. Не говоря обо всех вертских декорациях. Мы тут не живём в рутенском смысле, а воплощаем и отрабатываем некие возвышенные понятия: сословная честь и благородство, вольные искусства и ремёсла, отшельничество, жизнь совершенного дикаря, совместный труд в поте лица. Кажется, я не в ладу с логикой и риторикой…

— Да нет, я понял. Что вы тоже, наконец, поняли. Вот смотрите: папаша Хельм в своё время нацепил на Триглавца ошейник кота Грибо. А кто такой Грибо? Книжный персонаж, приятель Нанни Огг. Огг. В сумме выходит Тир-нан-Огг.

— Как говорится, я давно подозревала, что мы пребываем в специальном раю для грешников, — Галина не удержалась, фыркнула. — Что ещё придумаете?

— Гали, я не выдумываю — просто думаю. В Вертдоме не разгуливает энтропия. Всё дикое успешно прозябает, всё культурное цветёт и пахнет без проблем. С инфекциями типа чумы или эболы удаётся справиться без антибиотиков и сульфамидных препаратов, одними травяными настоями и животными вытяжками. Низы по-прежнему тупы и легко управляемы, но верхи не используют это для угнетения, довольствуясь относительно малым. Те и другие не верят, но знают…

Он оборвал себя.

— Центральный акваторий. Площадь плавучих собраний. Идёт самая игра — дневная, ночью у них мало принято, разве что один на один.

В самом деле, вода здесь буквально колыхалась от обилия узких, грациозных тел, сероватых и исчерна-смуглых. Совершенных и совершенно нагих. Переплетающихся в подобии сложнейших танцевальных иероглифов. Вот совершенно нагой мальчишка оседлал, а потом поднырнул под хэарха едва ли не вдвое его массивней, две юных девушки смеялись, обхватив другого, чуть поменьше, с обеих сторон и пытаясь то ли его утопить, то ли перевернуть кверху брюхом, вот небольшой юркий самец пробовал, заходя носом снизу, вытолкнуть на поверхность улыбающуюся ба-инхсани, которая от восторга позабыла как дышать. Слагались и тотчас распадались много более виртуозные комбинации.

На сей раз до Галины дошло почти без купюр.

— Бьярн, они же совокупляются все со всеми…

— Нет, обмениваются знанием, — ответил он суховато. — Для чего им нужно скрестить клинки, но иногда хватает соприкоснуться кожей.

— Зоофилия. Скотоложество.

— Они так вовсе не считают и никогда не думали о себе как о скоте. Во-первых, всё, что происходит, случается по доброй воле и осознанно. Во- вторых… Это мы с вами воспринимаем ба-фархов и ба-нэсхин как два разных вида, но сами они думают и существуют как единый древний народ. Исконный народ, понимаешь? И у тех, и у других, в отличие от землянцев, неярко выражен половой диморфизм, язык и речь, несмотря на различие в органах, производящих звук, строятся по единым законам. Возможно, благодаря тому, что дельфины — отличные телепаты и кинэстетики, в терминах я затрудняюсь.

«Я, похоже, и вообще их не знаю. Похоже, с Юлианом ты общался куда больше моего».

— В общем, они могут сообщаться с младшими соплеменниками путём телесных контактов, вплоть до самых глубоких. Это игра и школа, наслаждение и передача опыта в одно и то же время. Симбиоз двух ветвей одной расы.

Он вздохнул:

— И это красиво. Боги морских глубин, как это красиво на воле, в открытой воде, вне стен!

На этих словах его рука плотно стиснула плечо Галины, затем оттолкнула, будто чуть напоказ.

«Мейнхарт. Он только что подошёл, всё это зрелище для него».

— Я, собственно, и хотел разбудить в тебе некие амбивалентные чувства, — сказал Бьярни. — Как и в себе самом. Пройдём дальше, вон в тот закоулок, вроде тупика.

Внутри, посреди трёх сомкнутых стен, даже воздух казался другим — чуть затхлым, как в бассейне. Плоты смыкались друг с другом, тротуары явно были шире обычного: по-видимому, здесь находились нежилые помещения — склады или типа того. В мутноватой воде колыхалось тело большого хэарха с головой, вытянутой на закраину и лежащей на широкой перемычке. Шкура выцвела, легла складками и словно обмахрилась на них — приглядевшись, Галина распознала колонию бородатых моллюсков, которые любят прилипать к судну, долго стоящему на приколе.

— Проклятие высокого разума, — тихо проговорил Бьярни. — Хэархам не дано умереть легко и бездумно. Хоть и они, и люди-моряне дряхлеют быстро, агония предсмертия длится порой месяцами. Вот он неспособен вынырнуть, погрузившись в воду, и даже поднять голову, чтобы черпнуть воздух дыхалом. На суше его кожа, как у обычной афалины, полопается, от морской соли гниёт, и к ней получают доступ паразиты. Счищать наросты больно — сходит часть шкуры. Меня вызвали, потому что я милосердный палач. Выпиваю человека полностью и без боли. Только я никак не могу… Уже с неделю… Не могу принять это безгрешное творение божие за человека. Понимаешь, Галина, я никогда не убивал зверей!

На этом вопле Мейн оказался лицом к лицу с обоими. Извилистым, молниеносным движением потянул стилет Галины из запястья и ножен, склонился над водоёмом, повёл бережными пальцами по скуле хэарха от ушного отверстия до угла приоткрытой пасти. Только пальцами, сложенными в щёпоть…

И в воду хлынуло нечто куда более тёмное, чем она сама. Похожее на струю расползающегося тумана.

Голова старика сползла с поддержек, корпус утонул в клубящемся мраке.

— Я снял с тебя ношу, главный брат, — сказал Мейнхарт очень спокойно. Повертел оружие в пальцах, вытер густо-лиловую кровь полой дорогого сюркота. Так как хозяйка не протянула руки, опустил на пол. Подумал и сложил туда же саблю:

— Не имею права служить благородной мейсти, ибо сейчас поступил не по её слову. Какова бы ни была её воля.

«Самурай хренов. Он что думает — моя воля была бы ему по вкусу?»

— Идиот, — процедил Бьярни сквозь зубы. — Мне было дано право. Я за совершенные убийства ни перед кем не отвечаю и не плачусь — меня самого казнить попросту невозможно. Ни переломить, ни расплавить, ни распылить. Разве что на время обездвижить, как папашу.

Странно, при этих словах Галина почувствовала натянутую леску, что прошла сквозь неё и сыто вцепилась крючком в чью-то плоть.

— Ты главную вену отворил, Мейн, — полуспросила тихо. — Что теперь будет — понимаешь?

— Ему не надо, — в полный голос ответил Бьярни. — Все кто следил за мной, видели и сейчас придут обиходить и сжечь труп. После этого мы уедем — без похвал и рукоплесканий.

Похороны викинга — вот на что это было похоже. Ладья, отпущенная в широкое море, тело на дне, еле видное за грудой цветов, растущих на вершине скал и на дне океанских расщелин. Тленных и нетленных. Среди них затерялись и сабля неплохого скондского дела, и нагой стилет, лишённый ножен, — пусть их. Когда расчехлённая по такому случаю байдара удалилась на приличное расстояние, костёр на носу вспыхнул, как-то раздался изнутри, и просмолённое дерево вмиг занялось. Скрытый запал или невинная магия ба-фархов.

— Отец Каринтий простит нас и, пожалуй, будет гордиться, — промолвил Пфатрикхи, — Эта лодка почтена присутствием в ней короля-отшельника, но теперь ему и вам все равно понадобится большая.

Значило это, что сразу после обряда похорон они все трое отплыли в долблёнке из ствола каури, лёгкой, словно пробка. Старший сын Стелламарис правил веслом, Галина держала руль, младший из них занимал собой весь нос, сложив руки крестом на груди и положив голову на банку. В глазах отражалось вечернее небо цвета незрелого яблока.

А дальше начался обратный путь — путь, во время которого говорили все, кроме бывшего проводника. Юнец, похоже, счёл миссию исчерпанной, вычерпанной досуха и большей частью отирался посреди всадников, еле пошевеливая поводом карего Равшани. Его место бок о бок с Галиной занимал брат.

Вот Бьярни без перерыва тешил старшую госпожу разговорами — словно молчать было невтерпёж.

— Я в нашем дорогом Рутене побывал куда позже Юлия-звероведа, — говорил он. — Налаживал контакты с местными приматами — выдавал себя за иностранца, чего бы у нашего завзятого московита не получилось. Там интересные возникли разновидности, на грани царств. Вроде энтов, экзотов или химероидов. Запрет на смертоубийство на них не распространяется.

— В какую сторону? — машинально интересовалась Галина. На самом деле её не очень интересовали даже термины, стащенные у Толкиена и иже с ним.

— Мораторий на казнь. Они вроде как наполовину животные. Сами нападают, если голодны, и их то пишут в Красную Книгу, то сажают в заповедники и планово отстреливают. Ну, или выкорчёвывают как класс.

— Гигантские росянки, — вставила женщина.

Он с удивлением воззрился:

— Ты же меня почти не слушаешь, иния Гали. Как говорится, любуешься цветущей вишней, вдыхаешь аромат дальней сливы. А угадала влёт.

— Меня больше занимает мораторий. Его при мне намеревались утвердить навечно. Дебаты шли.

— А, читал. Хладно, уныло и нескончаемо, как дождь в разгар осени. Но знаешь, отчего в Рутене отменили казни? Потому что они стали дороги. Дороже чем содержать человека в заключении всю жизнь, точнее сорок лет с привеском. Как умудрились-то? Впрочем, смерть на войне тоже сильно подорожала. Как только они с того не уймутся? Мировых побоищ, однако, не затевают: цивилизованные сделались.

— Получается, рулит ими не богоданность и не святость жизни. Простая скаредность. Милосердие и миролюбие цивилизации опираются на скопидомство.

— Хм, истина изрядно потаскана и избита, однако возразить против неё нечего.

И он замолкал, дожидаясь новой порции ленивого вдохновения.

В следующий раз начинала Галина:

— Помнишь, мой сьёр, те твои слова, на которых оборвалась беседа. Ну, перед зрелищем морянских водных игр. В смысле кто верит, а кто знает.

— А, уж и памятлива ты, моя инья. Вот эту цитату, случаем, не помнишь? «Кто познал всю полноту жизни, тот не знает страха смерти. Страх перед смертью лишь результат неосуществившейся жизни. Это выражение измены ей». Кто сказал?

— Рутенец?

— Чех. Немецкий еврей. Ну?

— Скажи сам. Я была девочка наивная и малообразованная.

— Франц Кафка. Вот.

— Умно и точно на редкость. Но сам он — разве не от изначального страха перед небытием созданы «Процесс» и «Голодарь»?

— Где прочесть изволила — на своём личном Коралловом Острове? Молодец. Но моя цитата — из «Дневников». И вовсе не противоречит остальному. Всю жизнь Франц шёл к воплощению себя самого. К пресуществлению жизни. А вот передаваемое изустно: «Доктор, дайте мне смерть, иначе вы убийца». Он в последние часы…

Снова замолчал.

«Мучился так же, как тот старый хэарх, — поняла она. Да знаю я, знаю — из биографии, предварявшей тот текст. Истязаешь себя в мыслях, старший брат, или хочешь оправдать?»

И заговорила в том же ключе, но немного о другом:

— Не раз слыхала притчи о том, как с той стороны приходили гости — иногда даже в видимом теле. Спиритуализм — это ведь для Рутена. Портниха и парфюмер на свадьбе королевы Зигрид, Прародитель Хельмут на помосте рядом с юной Фрей…

— Бывало. Только, я, как назло, при сем не присутствовал.

— Лукавишь. На самом лучшем коне восседал. Апокалиптически бледном. То бишь соловом с прозрачными глазами.

Бьярни смеётся: хорошо знаешь историю. Вот и ожила немного — стоило ведь ради такого соврать мал-мала, верно ведь — стоило?

«Ради того, чтобы исполнить поручение — стоило, я думаю. И всё же — как у меня вышло? И что в точности приманило Мейнхарта ко мне, тебя, Медвежонок, — к нам обоим?»

Так ехали они дальше и дальше. Поздняя весна расстилала им навстречу ковры заколдованных изумрудных лугов, протягивала ветви, сплошь усыпанные розовато-белым прибоем — листа не видать — черёмухи и сакуры, отзывалась звоном едва просохших от ливня дорог.

В полутора фарсахах от Хольбурга, когда чуть не напоследок разбили привал, случилось неожиданное. В малый шатёр, который последнее время ставили для Галины, чтобы ей поотвыкнуть от боевого панибратства, проник Мейнхарт. Да, собственно, и не мешал ему никто — понимали, что высокая иния и без них справится.

— Мейсти Галина спит? — спросил негромко, чтобы не разбудить в случае иного.

— Сплю, — ответила она. — Да ты не уходи — что всё бегаешь от меня, не думаю о тебе вовсе плохо. Это ты сторонишься.

Мейн улыбнулся в темноте — как-то угадалось по тону дальнейших речей.

— Тогда послушай, мейсти. Эта история — одна из семейных побасенок, в раннем детстве я её любил, в точности как все малыши обожают страшное. Кто рассказывал — отец или мама Вена, — не помню.

— Не Стелла? — пробормотала женщина.

— Почти не знал её — видно, решила не заступать дорогу главной жене.

Нет, не она, точно. Так вот.

Он сделал паузу, во время которой его слушательница, похоже, заснула насовсем, потому что рассказ прошёл перед глазами чередой картинок.

«…Дом палача стоял на отшибе, но всё-таки в стенах самого города. В буквальном смысле — стены были достаточно широки, чтобы вырезать десятка два ниш — форменные закутки для скота, несмотря на глубокую и широкую арку спереди. Там, рядом с главными воротами, поселяли девиц нечестного ремесла. Одна из них, по имени Рааб из Иерихона, укрыла у себя вражеских лазутчиков, и когда город рухнул от гула боевых труб, на ней в награду женился самый главный военачальник противника. Так что девицы числили её в святых, и палачу было легко сделать то же самое.

Палач был молод, упрям и не видел смысла ютиться в норе. Года черед два-три он добился того, чтобы ему разрешили построить узкий двухэтажный дом, упирающийся торцом в сторожевую башню. Там он держал орудия своего ремесла. Оттуда выходил за ворота, чтобы казнить простолюдина, или на площадь, если предстояло иметь дело с благородным человеком. Под благородным не всегда подразумевался дворянин, то есть Защитник высокого ранга. Вообще тот, от коего вправе было ожидать хладнокровия и достойного поведения перед лицом смерти. Дворян обоего пола такому специально учили — в назидание прочему народу.

Как самураев, вот именно. Искусству ритуального суицида. Впрочем, мы совсем не о том.

Так вот. Когда палачу предстояло исполнить над кем-то приговор, на окно дома, где он жил, человек из ратуши клал чёрную перчатку: пальцами к воротам — если то был человек из незнатных, и к зданию ратуши, самому красивому в Хольбурге… Нет, городской собор святого Езу, выросший напротив, был, конечно, и выше, и прекраснее видом, и то был вообще иной город.

За подробностями дела палач все равно должен был сначала отправиться в здание городского совета, в подвалах которого издавна пребывала тюрьма, а на первом этаже с низкими сводами — суд и помещение для допросов.

Да, никакое звание, самое высокое, не защищало от применения силы, хотя было немало возможностей пощадить скромность.

Нет, способностью вынести любую боль и не сломаться гордились. Это называлось „морянская закваска“.

Но в тот день, о котором ведётся речь, допрашивали перед казнью молодого парня из цеха ювелиров, который был повинен в соблазнении девицы высшего, чем он, происхождения, но меньшего по сравнению с ним достатка. По входившему тогда в моду скондийскому обычаю негоже стало брать жену из более зажиточной, чем твоя, семьи, чтобы ей не терпеть убытка. Ну и выше себя рангом тоже — по сходной причине. Ибо не супругу должно возвыситься путём брака, но супруге.

В общем, ювелир без устали клялся, что присмотрел себе выморочную землю, дающую право на титул, и намеревался затем хлопотать о переходе в более высокую страту. Дворяночка, напротив, божилась, что в предвидении такого и от великой радости взял он её девство силой и весьма грубо, с чего она понесла дитя. Невозможно в таком случае доказать, сотворилось ли беззаконие по обоюдному согласию или без него.

— Тебя не можно никоим образом испытать, чтобы не потеряла ты плод во чреве, — убеждал её судья. — Лишь честь — порука истинности твоих клятв.

— Я говорю правду. Но лучше бы моему сыну или дочери вовсе не родиться, — отвечала она со слезами.

— Добавь — чем родиться сиротой, — уговаривали её.

Но она так твёрдо стояла на своём, что соглашалась и на плотские терзания. По крайней мере, словесно. Лишь бы не принудили к замужеству с насильником, в коем она разуверилась.

Детская сказочка, однако. Из тех, какими тешатся у горящего камина в студёные зимние вечера.

Парень же вроде соглашался покрыть грех, безразлично, свой или чужой, но вносить ясность в свои слова никак не желал. А чтобы осудить его или оправдать, необходима была ясность.

Тогда назначили ему допрос третьей ступени — а означало это не особенно тяжкую пытку, но лишь отсутствие над палачом надзора.

Развязывание рук. Слыхали мы такое. И как же обеспечивалась правдивость показаний? Ну, хотя чтобы экзекутор не врал?

Палач перед вступлением в должность приносил клятву, что будет неукоснительно следовать путём истины. Да и сам испытуемый должен был по окончании допроса подтвердить слова, вырванные у него огнём, железом или хитростью.

Нет, вторичной пытки никогда не предпринималось, даже если результат откровенности был не тот, коего ожидали.

Оставшись наедине с прикованным к стене парнем и затворив двери накрепко, молодой палач спросил:

— О землях барона Вилфрита, мною же укороченного на голову за мятеж, ты не лгал. Сделка была почти заключена — такое пишут в бумагах.

— Разумеется, — подтвердил ювелир, для убедительности лязгнув цепью.

— Но к тому, что у бывшей девицы внутри, ты не имеешь ровно никакого отношения, — продолжал палач.

— Не имею, — ответствовал ювелир так же точно. — Ты собираешься о том меня спрашивать? Я готов.

— Зачем? Я и так уверен, что до прошлого месяца ты о сэнии даже не помышлял.

— Откуда тебе-то знать? — страшно удивился юноша.

— Мои поднадзорные девочки выдали мне, что её обручённый жених похвалялся, будто бы сорвал печать, едва отец наречённой пошёл на попятный. Узнав, что сговорил дочку за мота и отменного ходока по тавернам и борделям.

Не бывает таких детских сказок.

Надо сказать, что в те времена палач редко надзирал над всеми и всяческими выгребными ямами, но шлюхи не до конца от такого отвыкли. За мужской спиной всяко укромнее, чем за женской.

— Ну тогда запираться перед одним тобой было бы глупо, — ответил молодой человек. — Но судьям я того не сказал и не скажу, если найдутся во мне силы.

— В чем дело — влюбился ты в дворяночку, что ли? — грубовато спросил палач.

— Нет. Но захоти я — всё сладилось бы ровно так, как я сказал.

— Снова юлишь, — проговорил казнитель.

— Нет, — помотал головой его собеседник.

— Во всяком случае, не говоришь ни лжи, ни всей правды. Кто тебе она и кто ты ей?

— Делал сэнии венчальный убор. А отец мой — её матери и сёстрам. Всё нажитое отдал бы за её счастье — не так она дурна, как молода и с того лжива.

— Я тебе не книжник — витые словеса распутывать! — рассердился палач.

— Есть третий, — ответил ювелир. — Кто о ней одной денно и нощно помышляет. Вот его ни она, ни тем более я сам впутывать не желаем. И будущую мать бы принял, и младенца бы на себя записал, хоть без такой радости. Но ей, чтобы от родителя уйти, надобно приданое.

— Погоди. Это что же — она ведь за оскорбление половину всего твоего добра может отсудить.

— Даже и всё, если признают моё завещание, — ответил ювелир. — И деньги, и драгоценности, и земли — во искупление вины. Разве что город свою долю возьмёт. А почему бы тогда и не признать?

— Чтоб мне на святом распятии заживо cгореть! — крикнул палач. (А это в нашем кругу самая страшная божба.) — Так ты всё же к ней неровно дышишь, к этой проклятой бабе.

— Не к ней, — вдруг ответил златокузнец.

И понял, что в пылу спора проговорился.

Долго после того молчали оба. Потом заговорил палач:

— Хочешь одарить того, кто из твоих рук ничего не примет и в твою сторону ни за какие посулы не глянет, — дело твоё, дари. Но отчего свою жизнь при этом не выручить? Иди ко мне в ученики. Не так велика вина, что на тебя всклепали. Позволят.

— Мог бы я к ним в замок носить изделия своего ремесла до скончания века, — ответил ювелир. — Хоть из золота, хоть из серебра, хоть из кованой стали. Но заплечных дел мастеру нечего делать среди благородных.

Палач хотел ответить по поводу того, кто воистину благороден, а заодно — кто поистине дурень набитый. Но промолчал. И перед судьями молчал тоже: один обвиняемый сказал против себя веское слово.

И ещё одно слово прибавил палач, уже когда увели ювелира:

— Издавна ведётся в Вертдоме, что раскаявшегося казнят с великой мукой, пока не изживёт в себе вину, нераскаявшемуся же дарят смерть лёгкую и быструю. Не в чем этому человеку раскаиваться: позвольте мне казнить его мечом внутри городских стен.

Накануне того, как совершиться приговору, кладёт палач поверх перчатки одну-единственную алую розу.

Только на сей раз две их было, сложенных крест-накрест поверх перчатки, повёрнутой пальцами к городской площади: цвета крови, запекшейся на клинке, и цвета юной зари, на которой слетела повинная голова».

Последние кадры Галина досматривала на фоне такого же раннего и свежего рассвета, который осветил две вещи: отсутствие Мейнхарта вместе с Равшани и записку в руках удивлённого Сигфрида:

— Иния, мальчишка ещё до полуночи ускакал в сторону Хёльбурга (именно так он произнёс название), а сьёр Бьёрнстерн обещался встретить отряд по дороге к Вольному Дому. Просил вот это вам передать. В открытом виде — только никто из нас, хоть и грамотные, разобрать не сумел.

— Если рассчитывал на неизбежную проверку — это вовсе не значит, что все носы поголовно должны туда соваться, — буркнула женщина. Проморгалась, поднесла к глазам. Шрифт смахивал на витой полуустав, каким увлекались во времена её московского ученичества:

«Милая Галинка, не знаю, смогу ли я дальше удерживать во рту лакомый кусочек, на который меня подцепили. Поэтому снисхожу до объяснения. Мы с братцем от разных папаш, а это неминуемо рождает мужскую ревность. Мою личную ведьму бросили ради другой, его родную мачеху, пари держу, не однажды меняли на рыжую красавицу в разовом, так сказать, порядке. Мой Хельм старался не показывать виду, как его задела вся история, а его Рейнгард вряд ли был особенно ласков, упоминая конкурента.

Но главная родовая тайна — будем считать, что ты её купила, — в том, что мы с братишкой души друг в друге не чаяли и не чаем. Оттого он, не подумав, и взвалил на себя мою ношу. Тотем в архаических племенах — фигура серьёзная, а уж если он вполне осязаем и обладает великолепным разумом олимпийца — сама понимаешь. Когда договариваются насчёт последнего ухода хэарха, исполнитель непременно платит. Я обещал, что в течение пяти десятков лет не коснусь женщины, и что бы там ни было, теперь этого не избежать. Мейнхарт не успел пообещать ничего. А это чревато многим и многим.

Нарочно пишу долго и путано, надеясь, что ты постараешься вникнуть в содержание, прежде чем броситься вдогон. Мы собираемся представить наше дело на суд клана, потому что Вольный Дом получил от магистрата право разрешать такие коллизии. Назад уже не повернёшь. Но вперёд пойти вполне можно».

«Отец намеревался шкуру спустить. Это по пустяку. Досужая мысль».

— Торкель, Бьёрнстерн какую лошадь подседлал?

— Не прежнюю. Освободил от груза скондскую степнячку, Зархию. Бока отъела, выправилась, голова в голову с карим поскакала. Он ведь из таких же точно двоедышащих.

«Прозевала. Надо было не умные рутенские книжки читать, а в здешних породах разбираться. Чистокровных степняков ни один фасонный скакун не обгонит, хоть на лесной стёжке, хоть на убитой дороге. И ещё добрые полдня форы».

— Собирайтесь, Сигги. Загонять коней жестоко, торопиться поздно, да поторопимся.

— К Вольному Дому или городу?

— К Вольному Дому через город.

Вьюки и вообще всё лишнее имущество оставили в лагере под охраной двух «арийцев» помоложе. Заводных коней выбирали из расчёта один на двоих всадников. «Какой-то идиот считал, что галоп легче рыси, а тропота и вообще не аллюр, — думала Галина, чтобы занять мысли. — Как же, как же. Карьер через коренья, тропота по тропке вдоль карниза. Откуда в роще-то крутые берега, разве что вдоль самой Туманной Реки едем».

Был вечер, когда впереди показались окраины Хольбурга. По грязи прошлёпали же из последних сил.

— Иния, — сказали ей, — ни лошади не могут, ни мы. Важных дел затемно не творят и о них не справляются. Переждём немного, оглядимся, а по росе, коли понадобится, быстрее доскачем.

— Пусть так — ищите ночлег, — проговорила она устало. В самом деле, торопились, а для чего, что хотели остановить — сама она не знает.

Охотники направились поразведать насчёт трактиров и харчевен — удивились:

— Городишко — одним плевком насквозь пробить можно, а народу на улицах толчётся ровно как в столице, хорошо не все спать желают. Еле съестного припаса добыли, для инии место добыли в каморке под лестницей, сами-то рядом с коновязью уляжемся. Стоило в Хольбург входить.

— Вы у лошадей — и я у них же. К свежему воздуху успела привыкнуть.

— Иния, вы человек весьма знатный.

— С каких это пор?

— По важному королевскому делу спутешествовали.

Надо же — а до сих пор и незаметно было. Галина давно поняла, что вся здешняя сословная иерархия мало того что карнавал, так ещё карнавал ироничный: титулуют — и посмеиваются, охота надеть маску — наденут, стесняет — отбросят в сторону.

«Лишь бы человека в себе и других проявить».

— Парни, если я знатная особа, мне далеко от свиты и конвоя неприлично уходить. Стелите всем попоны или что там найдётся: земля везде одинакова. Что в лесу, что на постоялом дворе, что на рыночной площади.

Недалеко от последней оборотистые интенданты и захватили место. Когда прояснело вверху, Галина поняла это со всей очевидностью.

Вокруг ещё вовсю храпели, когда она обтёрлась платком, смоченным в поильном корыте, поправила одежду, опоясалась и выбралась наружу.

Народ неторопливо тёк по направлению к центральной площади, и она двинулась вслед.

Удивительно, как просторен оказался прикрытый со всех сторон маркизами и затенённый посередине зонтом пятачок, когда всё это закрыли и подвинули в закоулок. И как много уже стояло народа под окнами домов и в окрестных улицах — смирного, старающегося глубоко не дышать, чтобы не стеснить остальных.

В центре на возвышении явно показывали некое зрелище. Центральный столб также оголили и накренили, словно морянскую мачту, и нечто, похожее на воронье гнездо впередсмотрящего…

— Пропустите, пропустите, — говорила она, орудуя локтями и рукоятью сабли.

— Вы бы, ваш-игна, наверх попросились, — сказал кто-то. — Вы не наш брат, вас господа в свой дом пустят глянуть.

— Ей же вниз потребно, не понял чи що? — возразили ему. — То ж высокая Гали Рутейни. Парень из-под её руки. Идите, ваш-игна, только вещайте громче, кто вы есть. Протолкаетесь.

Теперь она повернулась боком и, кажется, летела вперёд, как сплюснутая со всех сторон арбузная косточка, — трюк, освоенный ещё в московском метрополитене, где иначе было не загрузиться на эскалатор.

И встретилась нос к носу с Хельмутом и Стелламарис.

Они все стояли в оцеплении, поднявшись над толпой на ступень. Всё семейство. Бьёрнстерн и Рейнгард, мальчишки-подростки, приёмные сыновья, подручные ба-нэсхин, которых она мельком видела в Вольном Доме. Эшафот окружила сквозная цепь, через которую можно было бы легко прорваться, если бы не уважение к происходящему. Говорят, в старом Рутене солдат выстраивали не из боязни, что народ похитит осуждённого, а чтобы не разорвали на клочки. Здесь не хотели второго, а первого не желал сам Мейнхарт.

Галине пришлось откинуть голову, чтобы как следует его увидеть. Наклонный шест оканчивался большим круглым ободом с шестью спицами, поставленным на ребро. Юношу, тонкого как горностай и обнажённого до набедренной повязки, растянули на них, прикрутив верёвками. Рыжие волосы разметались по белым плечам и шее. Яркие зеленовато-синие глаза, встретившись с её собственными, чуть моргнули, но снова уставились туда, где прямо перед ними стоял человек в тёмно-красном, держа обеими руками подобие массивного трехгранного меча с тупым остриём.

— У дома палачей скорый суд и быстрый приговор, — Бьярни каким-то образом оказался рядом или поднял на шаг её саму. — Своим нерасчётливым милосердием Мейн исказил мир. За смерть платят ответной смертью. Но казнь он выбирал сам. Такую, чтобы с чистой душой пройти на Заветные Поля. Ибо в глубинах ума, в его подсознании записано, что разумный не смеет истребить разумного. Как только телесная боль подавит угрызения совести, его добьют. Может быть, это случится быстро, он слишком хрупок для мужа. Если и когда его утвердят на столбе, рядом всегда будет находиться тот, кто слушает.

— Это всё внутри семьи, цеха и города, — хмуро проговорил Рейнгард. — Мой сын ушёл от высокой игны. Нет права у неё смотреть и слушать.

«Зато есть другое право».

Галина сама на поняла вначале, она ли бросилась или её бросило вперёд от всех этих слов.

— Право царственной Эстрельи на принца Моргэйна, короля Фрейра-Юлиана на королеву Фрейю! — крикнула она. — Я беру этого мужчину себе на ложе и требую обвенчать нас.

Гулкая волна прошла по всей площади, и вслед за ней народ колыхнулся к эшафоту. Палач отступил, давая место — потому что рядом взгромоздился сам Рейн.

— Оно только наполовину твоё, это право, — сказал он совсем не грозно. — Мари Марион была из своих, нынешняя верховная чета вся не наша. Уходит пустоцвет — должно прийти плодоносное древо.

— Та, кто входит в семью палачей, должна сама стать такой же, — Стелламарис оказалась тут же, и от неё на Галину дохнуло чем-то незнакомым и противоречивым: так мог пахнуть лёд, окутанный дымом курительных палочек.

— Стелла говорит верно, — подтвердил Рейн. — Мой первенец никогда бы не смог овладеть ремеслом. Если замена приходит со стороны, она должна быть полновесной. Тебе, игна, придётся со временем свой шедевр обществу показать.

Тут заговорил и сам Мейн:

— Я собирался жениться лишь по страстной любви.

— Если ты до сих пор её не обрёл — то поздновато искать, — заметил его отец. — Эй, кум Ортвин, отвязывай скотину, я её уже продал. Нет, надо же: добро бы в блюдящих справедливость, так он и в короли оказался непригоден!

— Госпожа моя дочь, — Рыжая Ведьма наклонилась к Галине, прежде чем та успела удивиться словам её возлюбленного. — Ты не передумала? Рейн дело говорит — не нянькой в доме станешь и не кухаркой. А венчать вас по древнему закону должны прямо здесь и сейчас.

Галина помотала головой:

— Я упряма, а он…

«Он нечеловечески красив, как и ты, госпожа моя мать», — подумала и не сказала Галина.

— Приодеть бы его. Я тоже в мужском, но на худой конец за морянку сойду. И священника найти — разве Мейнхарту не полагалось?

— Жёнкам всё о пустяках тревожиться, — Рейнгард положил руку на плечо Галине. — Езуита мы, сношенька, отпустили, в штаны и рубаху молодца мигом заправим, а женить любой из достойных мейстеров имеет право — над своим клинком. Это чтобы с различием вер не заморачиваться. Вот ты кто есть?

— Православная. Ещё в Рутене младенцем крестили.

— Не слышал. Какая это должна быть религия, чтобы свою правоту прилюдно выхвалять! Мой-то с семи лет числится за пророком Езу.

Тем временем жениха облачили в подобие мантии роскошного брусничного цвета с искрой, оттеняющего аккуратно заплетенные косы, а у его нареченной забрали саблю и с ног до головы покрыли белой тюлевой занавеской.

— Учти, мейсти, я тебя вовсе не люблю, — шепнул Мейнхарт, становясь рядом с нею.

— А я не собираюсь делать из наказания награду. Учти: в Рутене смертный приговор заменили пожизненным заключением.

— Игна, ты моего юнца не пугай, — Рейнгард выдвинул перед собой осанистого мужа в золотистой парче с обнажённым мечом поверх ладоней в перчатках. Рукоять двуручника была любовно обмотана ремешком из тонкой кожи, от узкой выемки под перекрестьем до закруглённого конца тянулись готические знаки. «Сам прям и дарую прямой путь тому, кто прибегает…» — успела разобрать Галина.

— Вытяните правые руки над эфесом и повторяйте. «Я, Мейнхарт, беру тебя, Галина, в супруги перед лицом сообщества верных». «Я, Галина, беру тебя, Мейнхарт, в супруги перед лицом сообщества верных».

— Исполнено Гартмундом, хозяином Ромалина, над этой парой, отныне и вовеки, — завершил клятву владелец клинка.

А потом все торжественно — надо же, тут и лестница с нормальными ступенями оказалась! — спустились к жаждущей толпе и двинулись посреди, потом впереди неё к Вольному Дому.

«Интересно, какая примета, если угощение для поминок поставить на свадьбу?» — мелькнуло в голове Галины вместе с последними клочьями разума. И улетучилось.

— Неужели тебе, мейсти Галина, нельзя поручить ничего, чтобы это не привело к сокрушительным последствиям? — сказал Юлька, поднимаясь с тронного седалища навстречу гостье. Вопреки придворному обычаю, на ней было платье из буро-красного сукна, отличной выделки, но по внешности простого кроя: от горла до талии облегающее, внизу расширенное трапецией. Пелерина обшита галуном того же оттенка, волосы убраны в круглый чепец.

— Но я ведь исправно доставила вашего дорогого Бьярни ко двору, — возразила она. — Воссоединила распавшуюся было семью, в ознаменование чего была почтена личной аудиенцией.

— Три черненьких чумазеньких чертёнка, — ругнулся король. — Последила бы за своим выговором — сплошные шипяще-свистящие.

— Сами таковы, ваше величие.

— Да ты не стой передо мной, садись. В ногах правды нет, как нет её и выше. Ты хоть понимала конечную цель своего поручения?

— В известной мере, но стеснялась спросить.

— Выдать тебя замуж за этого остолопа и тем приблизить к избранному кругу. Бьярни, имею в виду. На красавчика моя средняя сестрёнка заглядывалась, было дело.

— Но ведь получилось как ни на то? На самом Бьярни и так и эдак заклятие, тут мы не поспели. А его младший брат мне весьма по душе.

— То-то и рядишься напоказ во всё палаческое.

— Чтобы расставить все точки над «i». Мне ещё кинжал за поясом полагается, но ваша стража все равно отнимет.

— Да уж, — Юлиан сморщил губы. — И что — получается у тебя? В смысле подготовка ко вступлению в ряды?

— Орихалхо ещё когда считала меня прирождённой убийцей, — ответила Галина. — Вот я и утвердилась в этом качестве.

— Кто-то считал, что стоило бы тебе посмотреть на казнь помимо своей собственной.

— Правда? Ну, пока это лишь в проекте. Однако меня учат теории. Казнь как средство ввести человека из зверского обратно в человеческое состояние. Управление болью и страхом, которые суть не то, чем кажутся. Балансирование на грани между тем и этим светом, смертью и жизнью, которые составляют двуединство. В этом есть, как ни странно, немалая доля чёрного комизма, возможно даже — романтической иронии.

— Похоже, ты права. Вот посмотри на меня: прямо-таки чувствую, как моё тело чем дальше, тем больше меня убивает. По мере того как наследники растут и оперяются. Так и позывает бросить всё на них и соединиться с отцом и его ба-фархами. Только подрастить бы стоило и Арманта, и Элинара.

— Дети — такая обуза. Главный риск успешного супружества. Наверное, стоит порадоваться, что у меня после Брана таковых не будет.

— А как свёкор к этому относится?

— Говорит, пускай. Приёмышей хватает. Ну и дочку можно будет замуж выдать, если хороша собой получится.

— Чью это дочку?

— Угадай с трёх раз. Сама не могу — чужая тайна.

Но намёк был уловлен и успел прорасти. «Грешит, небось, на Стеллу, — решила Галина. — Законной жене ведь оба пола рожать запретили, только разве такое помнят? А уж податливых крестьянок в окрестности Хольбурга и вовсе без счёта. И бережно опекаемых гулящих барышень».

Тут размышления прервались, потому что им прикатили столик, тяжело груженный серебряным кофейником с чашками и блюдцами, сахарницей, конфетницей, плоским блюдом с имбирными печеньями и горшочком с мёдом.

— Не пойму, в какой степени родства теперь наши оба дома, — продолжал король. — Когда то и дело брали на усыновление со стороны, возьми того же Лойто, а родные детишки воспитывались словно приёмные.

«Он понял. И не возражает. Надо будет ма Верону порадовать».

— Надо будет завтра с Барбе посоветоваться насчёт подмалёвки родословного древа, — говорил тем временем король.

— Он что, в Ромалине?

— Ненадолго приехал. Хочешь повидаться?

Барбе порывисто поднялся навстречу, ответил на поклон таким же точно реверансом:

— Ты прямо как верховный понтифик на картине Рафаэля или Веласкеса. То-то мой верный пёсик обтявкался со страху.

Оторвал щенка от её подола, сунул в корзинку вместе с утешительным призом в виде набитого соломой мяча.

— Чудесно выглядишь. Довольной и успешной.

— Как ни парадоксально, ты угадал.

— И прежняя болезнь тебе не грозит — хоть отнимай тот флакончик с таблетками. Ты их пила?

— Надобности не было. Рейн, правда, покопался в составе. Хвалит как отличное снадобье от мужского бессилия.

— Они тебя учат разбираться в травах? — спросил он деловито. — Королева Эстрелья ведь была более всего медиком. И разыскивать точки для местного обезболивания, и создавать тактильные иллюзии.

— Насчёт иллюзий ты и сам мастер, Барбе.

Галина потянулась со своего места, тронула пальцем складочки по углам губ:

— Это ведь не морщинки, как я было решила, а шрамы.

— Да, я рот от крика порвал, когда ты рожала моего мальчишку, — ответил он серьёзно. — Пришлось наложить швы. Надеюсь, больше такое не повторится. Как, ретив твой благоверный?

— Грех жаловаться. Что ночью, что днём. Былую меланхолию как рукой сняло. На дело просится — хоть, по правде говоря, меня саму года через два-три только и допустят. При любом раскладе. Там ведь ещё и психологом надо быть. Мыслезнатцем. Выдумать себе облик для пациентов — вот папаша Рейн себе просторечие выдумал, а сам книг поболее меня прочёл, также и рутенских.

— Кто говорил, что в Вертдоме всё не такое, как кажется?

— Разве не ты сам, Барб?

— Я не говорю, я действую. И показываю на примере.

— Как нарушать святые заповеди.

— Как верно их соблюдать.

Они обменялись простодушными взглядами. Немного с хитрецой, самую чуточку с грустью.

— Тебя у молодого короля поили-кормили?

— Натурально. Чаем с модными заедками и усладами.

— Но от хорошего вина ведь не откажешься?

— Не откажусь. «Вино ведь мира кровь, а мир — наш кровопийца. Так как же нам не пить кровь кровного врага?»

— Хаджи Омар Рутенец? — Барбе медленно оборачивал бутыль вдоль наклонной оси, отомкнув залитую смолой пробку и держа наготове узкогорлый кувшин матового стекла.

— Дай мне декантировать, у меня рука твёрже, — Галина переняла вино из его рук, поднеся горло к горлу. Тягучая, чистая струя потекла вниз, наполняя сосуд.

— Туманная радуга в багряных тонах. И не пролито ни капли. Рука у тебя в самом деле верная.

— Правда?

Наполнили хрустальные кубки, выпили.

— Правда.

— Вот за такое люблю тебя, мэс Барбе Дарвильи Брендансон.

— Я тебя тоже люблю, мейсти Галина Алексдоттир.

© Copyright: Тациана Мудрая, 2014

Content

Тациана Мудрая
Мириад островов. Игры с Мечами

I

II

III