Татьяна Алексеевна Мудрая

Фантош(m)

Широкая кровать, на которой каждое утро просыпается Алек, Алексей, у друзей Алехан, повёрнута изножьем к окну. Всякий раз иные пейзажи, оправленные в широкую стальную раму, изысканную в своей лаконичности. На сей раз там поздняя осень: нагие мокрые ветки, покрытые зеленовато-серым лишайником, тусклая охра павшей листвы, озябшая трава под одеялом из растаявших снежных хлопьев. Необычно крупных. Это красиво — до дрожи. Он сам не знал, что способен так остро отзываться на красоту.

— Чистый Левитан, правда? — негромко отзывается жена. Она, как всегда по утрам, входит в его спальню почти бесшумно, боясь потревожить сон, если вдруг он спит, а не лежит, как бывает нередко, с полузакрытыми веками.

— Сразу видно дочку знаменитого художника, — мигом отзывается Алехан и даже поворачивает на голос большую седую голову.

Полное девичье имя жены — Эрденэ Зориктовна Дондурова, о нём вспоминают, лишь когда приходится предъявлять паспорт на границе, а это редко. Даже по социальной карте она Эльвира Зиновьевна, такой был официальный договор. Фамилия мужа, остальное адаптировано для удобства в обороте. Зафиксировано не как-нибудь — официально. Даже год рождения впору бы поменять: мать взрослых детей, можно сказать, скоро внуки пойдут, а сама как девочка, такие уж они все, моголы. Нежная золотисто-смуглая кожа без единого волоска на теле (кому, как не супругу, знать это), только волосы на голове плотные, непроницаемо чёрные, с металлическим блеском. Широкие скулы, небольшой нос и рот, припухшие веки (как его — эпикантус?), узкие глаза, в тёмной глубине которых не видно белка. Ничего не видно, кроме ночи.

Буддийская богиня.

Сегодня Эрдэ не заплела кос и не скрепила их плоские изгибы широкими серебряными заколками: не захотела, не снизошла? Первое время после того, как отделились младшие, переплетала на радостях каждый божий день. Или просто не успела?

Зато синий парчовый халат с широкой бархатной оторочкой и поясом несёт на себе все цвета летнего вечера. Овальные медальоны расшиты заревым золотом, вздёрнутые кверху головки рукавов простёганы яркой багряной нитью, по чёрному поясу сплошь легли серебряные хвостатые звёзды. И вся эта роскошь — чтобы поднести занедужившему супругу…

— Тебе один кофе с корицей, как всегда, или, может быть, печенья захочешь? Боорцоги не очень сладкие, аппетита не перебьют.

— А знаешь, давай.

…не одни привычные лакомства — саму себя. Драгоценный футляр, жёсткий и почти не расширяющийся книзу, чуть сплющивает грудь, скрадывает излишне пышные бёдра и делает ноги чуть более длинными и прямыми. Эталон древней степной красоты: женщина должна выглядеть хорошей всадницей. Но в то же время — недоступной богиней.

Недоступной для мужа.

Алексей приподнимается в подушках, опираясь локтями, садится. Поправляет узорную тафью, в которой даже спит с не очень давних пор. На низкий лакированный столик хорошей китайской работы — императорские драконы, трёхногие фениксы — водружён такой же чёрный керамический кофейник и две чашечки с иероглифами. Подрумяненные печеньица сложены горкой на белом блюде. Жена присаживается сбоку, наливает обе чашечки, берёт одну под донце, как пиалу: пальцы длинные, тоже словно покрытые лаком, как столик и коротко стриженные ногти. Работа такая — требует ухоженных рук и постоянного массирования пальцев с дорогим питательным кремом.

— Как, вроде удалось сегодня?

— У тебя всё удаётся, за что ни возьмись.

— Странный оборот. За что ни возьмусь? За что ни возьмёшься? Русский язык такой… ну, такой…

— Неважно. Ты знаешь его очень хорошо, Эрдэ.

Алек прихлёбывает из чашки, слегка обжигаясь. Истинный кофе — крепок, словно супружеская любовь, сладок, как отроческий поцелуй, горяч и пылок, подобно зрелой страсти.

— Кстати, как там дети: пишут тебе?

— Кстати? (Следует лёгкая улыбка.) Нет. Не пишут. Говорят по скайпу. Каждый вечер, когда ты уже спишь. Прости.

— Да нет, ничего, — мужчина слегка вздыхает. — Так у них всё идёт по плану?

Привычка — вторая натура. Хочешь добиться точного ответа — спрашивай точно и дословно. Хотя можно схитрить, выдав действительное за желаемое.

Не очень желаемое.

— Не вполне по плану. Земля тянет книзу. Но ведь так всегда — чего уж ожидать от этого создания Мары. Девочке трудно на суше, во время прогулок ноги начали отекать. Мой сын о ней беспокоится. Говорит, как бы не пришлось с нею в море уходить, на приливную полосу. В восьмидесятых годах прошлого века такое рекламировали даже врачи, говорит.

— Я бы на вашем месте о таком даже и думать не смел.

Тихая вспышка характера. На самом деле — что ему до них? Его сын никогда не станет рисковать своей милой. Во всяком случае — в здравом уме.

— Иногда мне кажется, что моя Гаянэ собирается родить дельфина.

— Не шути так. Хотя отчего же такому не сбыться? Жизнь вышла из моря. Богиня родилась из морской пены.

— Теперь ты шутишь, верно?

Боорцоги кончаются чуть раньше кофе. Жена убирает столик вместе с посудой — от ножек на простыне остались вмятины, всё-таки он мало приспособлен к такому делу. Уносит прочь — споласкивать тарелку, мыть пустые кратеры из-под кофе, некогда кипевшего тяжёлой вулканической лавой.

Теперь, набравшись заёмной бодрости, можно одному похромылять в ванную — эвфемизм санузла. Неплохо получается, однако. Эрденэ успокаивает, что скоро восстановятся все до одной нарушенные функции. А как насчёт благоприобретённой агорафобии — с ней-то что будет?

Стены спальни-кабинета — граница личного государства. Кровать — укреплённый замок на холме. Клозет (очень уместное словцо) — место сугубой приватности. Даже если и есть прослушники (а их таки нет, Эрдэ бы точно знала) — журчание воды заслоняет шум мыслей. Шум в мыслях.

Здесь Алексей может упереться руками в специальные боковые поручни по краям — и всласть предаться воспоминаниям.

Вся история началась в разгар лета — июнь, август, может быть, самый конец мая, если погода была необычайно жаркой? Бог мой, как часто в последние годы случается необычное, аномальное.

Переходной мост, неровно покрашенный в извечный голубенький железнодорожный цвет поверх облупленной ржавчины. Перила, оковки бетонных ступеней, какие-то невнятные сетки на самом верху, над головой. Александр Беляев, «Властелин разума», там герой тоже ходил обряженным в похожую стальную паранджу. Экранировался от биотоков.

И молодая женщина, как ныне говорят, среднеазиатской внешности. Тоже вся в ярко-голубом: платье до колен, лента в гладких смоляных волосах.

Алексей бы и внимания на неё не обратил, но поймал затылком вопрос:

— Не знаете, электричка на Москву скоро пойдёт?

Голос был низкий, звонкий, удивительного какого-то тембра… позже Алек всё пытался воспроизвести его в голове, но не мог. Вот при ней самой — ещё как-то, а без неё — ну никак. А сейчас улыбнулся, ещё не разглядев хорошенько лица. Поймав уголком глаза.

— Через полчаса обыкновенный, а экспресс — на пять минут раньше, — ответил он. — Считайте, что вам повезло.

— Мне уже повезло без счёта, — отозвалась женщина.

Тут он, наконец, обернулся.

Азиаточка сжимала в охапке портфель, прижав к груди. Пухлый, старомодный и похожий на грудного младенца в конверте.

— Книги?

— Ну да. Учебники. Экзамен с плеч свалила.

И как-то, слово за слово, оба разговорились. Алеку было нелегко сдвинуть себя с тормозов: все мысли были о Ляльке, Елене, которая так внезапно, так подло бросила его одного с малым ребенком. Затверженный лейтмотив всей его жизни. Но сегодня был его час — и Алексей, недавний доктор физико-математических наук, который в поте лица зарабатывал лекциями на нянек и усиленное молочное питание, с неподдельным интересом выслушивал рассказ о том, как для сдачи кандидатского минимума пришлось прикрепиться к Боровицкому мединституту.

— В других местах за деньги, а здесь так согласились. Говорят, даже рады будем, городок захолустный, так хоть прозвучит. Все пятерки получила, — женщина похлопала портфель по выпяченному нутру. — Сегодня был последний экзамен, по специальности.

— Какая? — спросил из вежливости.

— Общая нейрохирургия.

Это не говорило ему практически ничего — разве что приходилось в надежде на приработок оформлять патенты: приборы с волоконными световодами и прочее. Там всегда присутствовала строка или другая насчёт использования в медицине — надо же предусмотреть все возможности.

Они спускались по переходному мосту — женщина спереди. От того, что она судорожно обнимала свою ношу, подол приподнялся до подколенок. Алек мимоходом отметил кривоватые ноги, слишком короткие для туловища. Словно у японки.

— Теперь дело за диссертацией, — из чистой вежливости заметил он.

— О, она уже, собственно, есть. Проблемы нейрохирургии детей дошкольного возраста. Делалась как монография, только чуть переоформить нужно.

— Поезд из Брянска. Прибывает ко второму пути, — лязгнул из репродуктора безличный железный голос.

Серое рыло экспресса выскочило рядом с перроном, многоглазая гусеница притормозила, распахнулись двери, выпуская наружу верхние половинки проводниц, срезанные железом наискосок.

— Прямо до Москвы? У вас нужный билет куплен?

Собеседница Алексея кивнула, смеясь. Оказалось, что предусмотрительны были оба. Впрочем, билет на поезд, идущий без остановок, был лишь чуть дороже обычного.

И вот под жёсткий ритм колёс, стучащих по шпалам, под выклики бродячих торговцев мороженым и пирожками, в душноватом уюте вагона — попутчики разговорились.

Она — «вообще-то я Эрденэ, Драгоценная Жемчужина, но все зовут Эля и вы так можете», — рассказывала о городке, откуда ехала. Захолустный, но милый. Когда-то давно там боярынь старой веры сажали в поруб, а теперь сплошные раскольничьи церкви. И заново подмазанные православные храмы, и каплица рядом с фонтаном, и полуразрушенные арки ворот. В окнах — занавесочки с розанами и петухами, на стенах — забавные панно и надписи: «На этой улице останавливался Козьма Прутков и прошёл мимо». А местные жительницы летом могут пойти в магазин в трикотажном халатике и шлёпках, совсем попросту. Иногда хочется поселиться там с сыном.

— А много сынишке лет?

— Пять, вот-вот, глядишь, и в школу идти. Умненький. Сейчас гостит у родных, и если бы вы знали, как грустно ходить мимо двери в его комнату. Пустая квартира, понимаете.

Алек посчитал неприличным спросить, замужем ли она: по умолчанию решил, что в разводе.

И внезапно поделился самым больным. Рассказал, что его собственная половина умерла сразу после родов: сердце и почки отказали одновременно. Абсолютный шок для всех — ничто не предвещало. Нельзя сказать, что совсем, недержание, отвращение, жутко опухали ноги, препараты пила, так это почти всегда бывает. И кровотечение было несильное, и температура в норме.

— Будто утомилась и заснула, — кивнула Эля. — А потом не захотела просыпаться. Я такое знаю по опыту.

Но зато вот Гаечка, птенец…

— Синица? Как же она вписана в метрику?

Необычное слово. Ну да, в свидетельство о рождении, так?

— Гаянэ. Так мама захотела.

Чья мама — он специально не уточнил. Их в семье три: одна мёртвая и две живых и далёких. Самая далёкая, мамина мать, заграничный литературовед, хотела внучкой Гаяну. Гаяна, дочка матери Марии, которую выманил в Союз «красный граф» и писатель Толстой. Но Алексей внёс небольшую армянскую поправку в честь знаменитого поэта.

Гаянэ ты моя, Гаянэ…

Дочка. Награда, какой ему хватит на целую жизнь вперёд. Алексею никогда не приходило в голову, что на такую жизнь не достанет его самого — даже с учётом больших денег за патенты — и хорошей гувернантки. А тут вдруг возникло в уме.

— Хорошо мы тут с вами разговариваем, — улыбнулась Эля. Зубы крупноваты, но чистые, и запах изо рта свежий. Аромат прохладной ухоженности от тела даже в летнюю жару.

— Сам удивляюсь. Я вообще-то интроверт.

— Неужели? — снова улыбка. Дуновение покоя и чистоты.

— Я имею в виду, что вы необычный интроверт: такой открытый. Светлый, а не тёмный, если вы понимаете.

— В нормальных условиях я жутко замкнутый, если вы об этом.

Но какие милые ножки у этой Перл… откуда еврейское имя? У этой смуглой жемчужины. Туфельки на низком каблуке, тонкие колготки, несмотря на летнюю жару, — ах, это, наверное, из-за экзамена. Задним числом мужчина соображает, что не предложил свою помощь по доставке сумки с учебниками на место. Но её бы, пожалуй, и не приняли, эту помощь. Своя ноша не тянет, а незнакомец вряд ли заслуживает доверия.

Поезд разгоняется между остановками. Механический голос предупреждает на каждом торможении, сообщает станции. С азартным гвалтом предлагают товар продавцы. Не купить ли роскошное детское издание сказок у книгоноши? Или горячие пирожки, обжаренные в железнодорожном масле? Двое переглядываются, пробуют объясниться без слов: как бы не получить расстройство либо от того, либо от этого.

Мысли Алекса по аналогии перепархивают на другое: нянюшка из родственников последнее время не внушает доверия. Пожилая: и готовит лишь бы посытнее, и кутает только что не в свивальник, а уж сюсюкает над младенцем. Не родная мать Эрденэ, ну так чего уж…

И впервые вместо высокой, худощавой, русоволосой Елены ему представляется на этом священном поприще совершенно иной — как, впрочем, говорила сама Лиля, — иной этнический тип.

Дорога длится около двух часов. Когда Алекс впоследствии пробует вспомнить обстановку, ему представляются не полумягкие кресла с подголовниками, а почему-то скамейки, обшитые по каркасу деревянными рейками, крашенными жёлтым лаком. Как в прошлые времена, когда он был сущим мальчишкой, которого будоражило зрелище многочисленных девичьих коленок.

Они садятся лицом к лицу — он против движения поезда, уступив лучшее место по движению даме. И снова разговор о детях. О мальчике. Его имя, оказывается, Зорик: до чего мило! Бойко читает, не боится даже взрослых книг, запоминает все начертания (Эля так и говорит — начертания) с первого раза. Стихи — тоже. Любит декламировать, но не когда много людей вокруг. Впрочем, общительный на редкость: играет в какие-то мудрёные игры собственного сочинения и вовлекает в них детей постарше. Да, он в садике — приходится отдавать, что поделаешь. Нет, не обижают даже во дворе, такая нам удача. Разве что иногда…

Снова никакого упоминания о противоположном поле — будто малыш Зорикто отпочковался от матери и теперь переходит с одних женских рук на другие. Ну да, Алекс уже час назад всё решил насчёт этого.

А его светлая дочурка совсем ещё кроха, сообщает он. Даже улыбается неохотно. Даже не гулит почти. И рассказать о ней почти нечего.

— Но и то, и другое ведь положено ей по возрасту? — мягко удивляется Эрденэ. — Нет, вы не правы. Дети становятся интересными очень, очень рано.

Алекс чувствует в этой реплике укор, но не очень обидный. Скорее намёк на возможное сотрудничество, чем нечто такое, что может оттолкнуть говорящую от неумелого родителя.

На вокзале они выгружаются в гулкую, пахнущую ржавым железом, креозотом, буфетом и рынком разжиревших георгин полутьму старинных сводов. Закопчённая поверху почти столетием народовластия, она всё-таки умудрилась сохранить в вышине туманный клубок симфонических мелодий прошлого века. В начальные времена самые лучшие оркестры соблазнялись отменной акустикой этих мест, круглыми фонарями, похожими на буфы дамских рукавов, и страстным, смрадным дымом толп. Соблазняются по временам и сейчас — и копоть, и толпы одинаковы во все времена.

Мужчина спохватывается — что-то гораздо более умное и изощрённое говорит теперь через него. Из-под бровей глядит на спутницу.

— Спасибо вам за беседу, — Эля наклоняет головку, так что не видно, улыбается ли она, как почти всегда, или нет.

— И вам тоже.

— За что?

Просто за то, что вы есть на свете, хочет ответить мужчина, однако сдерживает себя.

Нужно ли удивляться, что под конец пара обменивается адресами?

И что Алексей долго провожает глазами тонкую ладную фигуру, сверху всю в чёрном глянце волос, посередине обтянутую синевой?

Они долго не могут созвониться. Вернее, это он не решается, не проявляет инициативы. Женщины по определению терпеливее.

Наконец, мужчина проявляет инициативу. В ответ Эля тотчас предлагает встретиться в ресторанчике «Ливан» рядом с её метро — там еда вкусная и как раз половинные рекламные скидки.

— Почему бы не отправиться сразу в японский или китайский ресторан, если вы так любите всё восточное? — спрашивает Алекс.

— Там от настоящего востока лишь мои соплеменницы, да и те по-японски не говорят, — смеётся женщина. — Насчёт мандаринского я уж и вообще не говорю.

На первое свидание он является с поднятым кверху презентом — плотные тёмно-зеленые листья, из середины торчит великолепный густо-алый фаллический символ неясного названия. Мужчина, ничего не понимающий ни в биологии, ни во флористике, интуитивно выбрал мужской же букет. Его женщина, тем не менее, довольна: это её стиль, собранных в плоскую подушку роз она не понимает. Так что Алексей угодил в середину мишени…

Если не считать, что Эля не очень любит срезанные цветы. Слишком грубый намёк на смерть.

Удивительный какой-то ресторанный зал: вместо ожидаемого восточного колорита книжные полки по стенам, нагруженные переплетёнными в кожу кодексами и футлярами из кости, развесистые диваны и низкие столики, как в курительной комнате или мужском клубе. Очаг с полукруглым сводом из дикого камня и далеко выступающей вперёд латунной решёткой — среднее между камином и костром, разожжённым посреди пустыни. Люстры — богатые бисерные подвески свисают по краям медных колпачков. Похоже на головной убор скромной восточной девушки, смеясь, говорит Эля.

Уголком глаза Алексей вроде бы видит нечто иное, однако фокусировка нечёткая, всё плывёт и изменяется, потом будто вздрагивает, попадая в фокус. Дым из курильниц? Но дымовая завеса исчезает, ловится только боковым зрением, остаются только декоративные махины из латуни, похожие на кальян. Дама Алекса с видом знатока выбирает жаркое, соусы, говорит: вам стоит взять машави или кафту на шампурах, фалафель и такие пирожки, называются самбусики. Их можно заказать и вегетарианские, если угодно. Вам угодно, спрашивает кавалер? Да, но вы не стесняйтесь, я не запрещаю другим есть при мне мясо или рыбу. Вот ещё. Хомус — это вроде соуса из тертого белого гороха. Фуль — снова бобы и помидоры. Кофе выпить надо непременно: с корицей, кардамоном, мускатным орехом. Пива? Как вульгарно, нет, правда. Вина? Можно попробовать немного красного, здесь водятся исключительно местные сорта. Но сама Эля не охотница до градусов, её спутник признаётся, что тоже. Впрочем, берут флягу, обтянутую по стеклу тиснёной кожей, разливают и чокаются. Что должно, по всей видимости, придать духу обоим: после приступа говорливости она подозрительно отмалчивается, а после того афронта, который нанесла жизнь ему, нелегко почувствовать себя снова любимцем прекрасного пола. Это при том, что полный стан, светлые редковатые волосы и нос, свисающий вниз унылой грушей, по-прежнему никуда не делись. И неровные, заходящие один за другой зубы за оградой пухлых губ.

Однако здесь и сейчас Алексей неожиданно для себя оказывается в ударе. Накрывает узкую смуглую ладошку дамы небольшой белой рукой с аккуратно подстриженными ногтями. Перешучивается с красавцем-официантом, он же повар, вовсю интересуется рецептами. Отпускает милые пошлости в адрес своей дамы. Её не очень тщательно скрываемого пристрастия к вегетарианству. Её вечнозелёной молодости — Зорик на поверку оказывается довольно-таки поздним ребёнком. Её феминизма, впрочем, не очень навязчивого, — счёт оплачивает он, но скидки раздобыла и предъявляет она, так что баш на баш.

Под самый конец, когда пара расплатилась и выходит на улицу, в знакомую до слёз и припухших желёз, насквозь пробензиненную московскую атмосферу, Алексей слышит фразу, произнесенную чуть глуховатым голосом и словно бы не предназначенную для него:

— Можно ли слепить счастье из двух половинок беды — кто знает?

И сразу же принимает это за согласие на союз.

С тех пор они проводят время как сговоренные жених и невеста прежних лет. Накатанная дорожка отношений. Без ханжества, но и без большого азарта.

До тех самых пор, когда не решают, наконец, узаконить свои отношения вполне гражданским образом. Скромно, без большого народу и дорогих застолий наподобие того, что их свело.

— Ты ведь православный, а моголы традиционно буддисты, — мягко объясняет Эрденэ. — Вот если бы ты был католиком — у них есть особые виды ритуалов для всех вер.

Съехаться решили на квартире мужа: московская, в бывшем зелёном пригороде, и к тому же улучшенной сталинской планировки. Коридор, кухня, гостиная и три небольших комнатки с выходом в главную залу.

Старая нянька осталась, при двух-то работающих родителях, но вот готовить, убираться и следить за воспитанием с этого дня стала молодая жена. Новобрачный подсмеивался — так бережёт руки от любой домашней работы, весь день ходит в латексных перчатках вроде медицинских или этого…хозяина шоколадной фабрики. Хирург? Нервный? Да ещё и детский? Он обнаружил, что многое пропустил мимо мозга. Хотя не всё ли равно, если работа жены почти не требует командировок, в отличие от его собственной. Конечно, Зорик приехал с матерью. Оказалось, кстати, что ему на год меньше, чем говорилось, если считать по-европейски, а не на азиатский манер. И не очень-то хорош собой: будто в переносицу кулаком стукнули. Недаром Великий Дед Зорикто, в честь которого назвали мальца, не любит изображать лица, всё больше со спины своих героев показывает, про себя иронизировал Алек. Впрочем, в первый класс мальчика прочили с шести лет — редкий умница, спокойный, дашь книжку в руки — не слышно и не видно. Новобрачный из-за одного этого почти в него влюбился и не терпел, когда другие называли Алексея Зориковым отчимом. Из-за мальчика года через два решился на замену старухи женщиной нового поколения — побоялся умственной деградации малыша. Юный гений. Индиго, как ни избито такое звучит.

Но вот родная дочь, Гаечка, Гайка…

— Алек, ты устал, я прекрасно это вижу, — в голосе жены звучит мягкая категоричность. — Тебе нельзя долго стоять, особенно пригнувшись. Сидеть тоже. Иди ложись — я сделаю позавтракать.

Это означает, что все сосуды для практически лежачего больного вымыты и вытерты до блеска: что на тумбочке, что в ней. Впрочем, какой же он лежачий, и вообще никакой не больной, а выздоравливающий, хочется возразить Алексею. Но какой прок в названиях? Время оттого резвей с места не стронется.

Кроватная… кроватная могила. Нет, матрасная, никакой памяти на филологию. Так говорил один поэт. Хайне… Генрих Гейне.

С кряхтеньем Алекс подбивает подушки повыше и укладывается назад в мягкое.

Гая казалась беспроблемным ребёнком, хотя в ином роде, чем её сводный брат. Пухленькая, розовая — недурно прикормленное дитя, — лежала в кроватке на полозьях, улыбалась и корчила иные гримаски. Никогда не капризничала, не плакала, даже когда оказывалась по уши в ребячьих делишках.

Первое, что сделала новая мама, — смеясь, протянула к младенцу обе руки и дождалась, пока девочка ухватится за большие пальцы. И резко посадила на матрасик. Потом опустила назад и слегка нахмурилась.

— Что такое? — с тревогой отозвалась Ирина, та самая молодая няня. Студентка-заочница из большой Алексовой епархии, которая прирабатывала на платное обучение, единственная из многих, которая прошла через строгий контроль «мамы Эрденэ». Худощавая чернавка с умнейшими глазами.

— Ничего — нормальная искусственница, — отозвалась Эля. — Слегка перекормлена. Хват слабенький, но явственный. Мы верно поняли насчёт кесарева?

— Я разве не говорил тебе?

Обе женщины переглянулись. Отцу и мужу показалось, что они кое-что слегка недоговаривают, но додумать это не успел. И так опаздывал в свой поднадзорный НИИ.

Когда вернулся — обнаружил, что новомодная кроватка оперативно сменилась старорежимной зыбкой на пружине, прикреплённой к самому потолку, а Ирина, с учебником в одной руке и плеером в другой, ритмично толкает в борт сего кораблика коленкой.

— Что такое? — спросил Алексей как мог миролюбивей.

В этот самый момент ритм резко сменился на какие-то хаотичные скачки вверх-вниз и в стороны. Девочка хныкнула было, но потом начала тихонько петь на свой лад.

— Эльвира Зинна велела, — отозвалась Ира. — Под специальную психо-аудио-запись. Для развития.

— Гайка у меня неполноценная, что ли?

Куда больше его, говоря по правде, взволновало отсутствие аппетитных запахов из кухни.

— Гаина мама не хочет, чтобы вы так думали. Но родовая травма, сами понимаете. Маленький мозг плотно отгородился от внешних потрясений.

Сказав это, Ирина подняла на него свои большие, невинно карие глаза почти без зрачка:

— Гае надо всё время показывать, что снаружи что-то есть и, мало того, всё время меняется. Так её мама сказала.

— Мозг маленький и, наверное, травма небольшая?

— Ну… — замялась, — Эльвира Зинна врач, они, сами понимаете, люди ответственные.

Так и закончилось всё яичницей-глазуньей на две персоны. С сыром, луком и свежими помидорами.

Больше таких неурядиц не повторялось. Прибегая со своих не очень понятных занятий прямо в одноразовой бумажной униформе, Эля поспешно выныривала из наполовину расстёгнутого пальто, куртки и брюк, стаскивала тугие латексные перчатки, «размывалась» и накидывала поверх нижнего белья простой хлопчатый дэл. А когда обед из трёх блюд уже булькал на плите, затевала игры с малышкой. Раскладывала на низком столике яркие мелочи — но стоило ребёнку попытаться схватить какую-либо, прихлопывала ладонью либо игрушку, либо протянутую ручку, а если удавалось ухватить что поближе — мигом сдёргивала вниз всю скатерть с заманчивым содержимым. Особенной логики в этом Алек не видел, но Ирина с Зориком любили присоединяться, разыгрывать сложные партии на четверых. Так продолжалось до тех пор, пока Гая не начала опережать любого игрока в ста случаях из ста.

Иногда Эля сажала дочь на ковёр и катила на неё огромный, в два Гаечкиных роста, тряпочный мяч, который поначалу сбивал девочку с ног, но чуть позже отскакивал от вовремя выставленных ручек и вприпрыжку двигался назад к матери.

Когда девочке исполнилось два года и она уже начала разговаривать длинными фразами, был куплен дорогой тренажёр, подобных которому Алек не видел и в зарубежных поездках. Дети буквально жили на нём, как обезьянки на баобабе.

Кроме того времени, когда Зорик проводил в подготовительном классе и школе (даже иные домашние задания ухитрялся зубрить в подвешенном виде), а Гайка занималась ещё более странными упражнениями, чем раньше. Мать или Ирина прикрепляли к её лицу кусок плотной бумаги и заставляли так ходить по всей квартире, всякий раз переставляя мелкие вещи с места на место. Или вообще поворачивали бедняжку «тыловой частью вперёд». Как ни удивительно, сама жертва очень радовалась такому обороту дел — без разницы, удавалось ей пройти дистанцию невредимо или нет. Первое, впрочем, случалось всё чаще.

Возможно, для того, чтобы как-то компенсировать ушибы, которые девочка получала благодаря обучению, обе женщины массажировали пухлое детское тельце довольно странным образом: пощипывая кожу едва ли не до синяков, прокатывая по мышцам литой резиновый валик — и всё-таки не переходя какой-то известной всем троим грани. Отец бы вмешался в непонятную женскую кухню с самого начала, если бы дочке так не нравились эти манипуляции — ничуть не меньше игр.

К тому времени, когда документы младшенькой были поданы в не так чтобы очень дорогую, но сильно «продвинутую» школу, она представляла собой буквально сплетение жил, заменивших собой вяловатые детские мускулы: жил, мгновенно и тонко реагирующих на любое прикосновение и похожих на живой панцирь. Походка была легка, будто у индейского воина, сердце неутомимо, обводы фигуры выглядели зрелыми не по возрасту. Затылком девочка видела, кажется, почти так же просто, как глазами, а из двух десятков мелких предметов, разложенных перед ней на поверхности стола, могла вспомнить в худшем случае восемнадцать. Имелось в виду — вместе с расположением.

— Гаянэ в школьных науках особенно выдаваться не будет, — говорила прямодушная Ирина (Эля благоразумно отмалчивалась). — Не те возможности. Чтобы учителя охотно вытягивали на тройки, ей надо быть по меньшей мере физкультурным светилом.

Ну, разумеется. В интеллектуалы прочили Зорика: худощавого, чересчур рослого и уже в очочках по причине лёгкой близорукости. Перечитал все книги в доме, кроме математических и физических справочников отца (в них лишь переворачивал страницы) и даже в интернете интересовался не «стрелялками» и квестами, а более или менее серьёзным материалом. Больше всего — искусством и литературой вполне элитарного свойства.

Однако Гаянка ни на крупицу не выглядела существом с ограниченными возможностями. Разве что с неординарными. Счёт до ста и далее дался ей без труда благодаря играм на развитие смекалки. Читать и выводить буквы, печатные и рукописные, выучилась как бы сама собой. Да и на её самоё — вся в отца, почти ничего от злосчастной матери — было приятно поглядеть: белокурые от рождения пряди потемнели и стали пепельными, губки сочные, глаза яркие, носик задорно вздёрнут, походка с припрыжкой. Такая не даст себя в обиду, решил Алекс. Вдобавок Зорик незадолго до торжественного первого звонка обучил сестрёнку, как следует держать себя, отвечать на вопросы, даже подворачивать форменные белые носочки и подкалывать юбку, чтобы старшие ребята приняли как свою. Учителей он в расчёт попросту не брал: дело взрослых.

Алек по поводу всех этих хлопот слегка недоумевал, но, как все внутрисемейные проблемы и заботы, считал делом женским.

До одного необычного — нет, необычайного! происшествия.

Вспомнив это, Алексей ворочается на вмиг пропотевшей подушке. Нет, где жена? Где Ирка? Потом вспоминает, что Эля в эти часы работает в приёмном кабинете — тут же, при особняке, но беспокоить её можно лишь в крайнем случае. Практикующий нейропсихолог. Ирина же, бессменная домоправительница, после увольнения, удачного замужества и непрерывной работы на стыке обеих хозяйских епархий в очередной раз подалась на курсы. Готовиться в сиделки при ребёнке, представьте себе. И это когда использование лазерных трепанов в хирургии мозга, её прямая специальность так востребована…

Умственное размышление оказывается для мужчины непосильным, он резко обрывает фразу.

И начинает вспоминать почти без слов.

Тогда в окрестностях новостроек и школы появились бродячие стаи собак — не городская дворянская классика, а диковинного вида бастарды, выброшенные на улицу разочарованными хозяевами. В основном сторожевые или бойцовые породы. «Зона рискованного собаководства, — грустно шутила супруга. — Самозваные заводчики наплодили мелких клубов, штампуют родословные, продают щенков за высокородных, а отвечать за последствия не хотят».

Надеяться, что последствия рассосутся сами собой, как бывало раньше, не приходилось. В отличие от изнеженных карликов, чей век на улице был недолог, новое поколение прошло суровую школу. Кобелей внутри неё стравливали зачастую с такими же свирепыми помесями, сук вязали с кобелями, агрессивность которых передавалась по наследству. Подводили и тех, и других в известной части не чистота кровей, а старость и неспособность иметь годное потомство.

Как всегда, зачисткой занялось государство в лице частных фирмочек по отлову бродячих псов. А поскольку последние не затруднялись в выборе исполнителей (сиречь палачей с наганами, невпопад возмущался начитанный Зорик), однажды свидетелями расстрельной акции стала половина школы. Именно та, чьи окна выходили в неухоженный парк.

Самое подлое, как говорили потом Алеку его возмущённые дети, — жертвами стали пожилые и беременные самки, которые не поспели вовремя уйти.

И кем почти по-человечески умный и циничный вожак стаи пожертвовал ради молодого поколения.

…Возможно, это отлилось тем, кто вовсе не был причастен. Может быть, повлияло на поведение в будущем самого Алексея, в мозгу которого навечно поселился вялотекущий, как сезонная зараза, испуг. О таких вещах он стал задумываться лишь в последнее время. Тогда же ему запомнился лишь злобный рык, ощеренная пасть с частоколом драконьих зубов, зловонная мохнатая туша, что рванула из-за кустов на него и детей.

И торжествующий крик девочки Гаянэ, которая вывернулась из отцовых рук, метнулась навстречу разъярённому псу и схватила его загорбок так крепко, что тот не мог ни вывернуться, ни шагнуть вперёд.

— Тише, бедный мой, тише, — приговаривала кроха, едва ли не вдвое меньшая своего противника. — Мы не виноваты, мы только смотрели, как твою жену убивают, и ничего не могли поделать.

Расставленные циркулем ножки, тем не менее, врылись в землю едва не по щиколотку, а руки смыкались вокруг мощной шеи всё крепче. Отец по наитию чувствовал, что это тонкое ожерелье почти придушило смутьяна, не давая ему подать голос. Не говоря о прочем.

Потом пса отпустили, и он пристыженно скользнул назад в свой тайник.

— И на чужих мамах и детках больше сердца не отводи, — сказала Гая на прощанье совсем по-взрослому.

— Ты ничего не сказала ему про пап, — заметил Зорик, когда все трое отошли на приличное расстояние и отдышались.

— Не надо никого делать беззащитным, — ответила ему сестра. — Папы должны воевать.

Притащив малявок домой, Алексей не мог смотреть на жену без возмущения:

— Твоё воспитание. Надо же было привить им хоть какое-то представление о том, что опасно. Хоть какой-то страх.

— Моё воспитание, ну да, — сказала Эрденэ так твёрдо, что он не сообразил повысить голос ещё больше. — Зорик от рождения умеет бояться. А твоя девочка — наоборот. Тебе Ирина ни на что не намекала? Ничего не выдала? Верная подруга, слишком верная, я бы сказала.

— Ты о чём? — спросил муж, по-прежнему возмущённый, но уже поддавшись на разговор.

— Её врождённый недостаток. Тот самый, о котором мы тебе говорили. Во внутриутробный период Гаянэ пережила нечто вроде липидного протеиноза или болезни Урбаха-Вите. И родилась с одной мозжечковой миндалиной, и то недоразвитой.

— Не понял.

— У неё совсем нет чувства страха, Алек. Почти так же бывает у самых маленьких детей, которые не знают, чего следует бояться. Только вот у Гаи это врождённое и навсегда. Ей можно дать понять, чего следует опасаться, но первой и главной реакцией всё равно будет любопытство. И если ей не дать максимально совершенную защиту, развив тело, разум и интуицию, она погибнет очень быстро. Даже в нашем цивилизованном обществе. Вот чем мы четверо и занимались все эти годы.

— В отсутствие меня, — проговорил он тупо.

— Да. Неизвестно, как ты бы себя повёл.

Наоборот — известно и очень предсказуемо, подумал Алек. Запаниковал. Стал бы таскать драгоценную свою Гаю по неврологам и психиатрам. Будто у самого дома нет наилучшего. С докторской степенью по совокупности трудов или как там ещё.

Некстати подвернулась мысль, что диссертацию Элька защитила без большого шума и праздника. Он даже не знал, как точно формулируется заглавие: споры были, уточнения всякие.

— Погоди. Но Гайка ведь всё нормально переживает. Весёлая, бойкая, к подружкам легко привязывается.

— Эмоциональная сфера в общем и целом не нарушена. Может быть, тот центр удовольствия, который находится в оставшейся миндалине, не так подавлен, как у обыкновенных детей. Гормональный фон обычный. Кажется, тестостерона чуть больше, чем у остальных девочек.

…Мышцы, способные удержать на месте разъярённого зверя. Чёрт, эта псина девчонку даже по земле толком не проволокла.

— Тебе не кажется, что вы немного превысили необходимую меру? В смысле — переусердствовали с защитой?

Вопрос к жене оказался чисто риторическим. Слово «немного» по отношению к самому их любимому и оберегаемому существу на земле оба посчитали кощунственным.

Для того же, чтобы подсчитать, кто входит в числительное «четверо», вскользь упомянутое Элей, не потребовалось ни математики, ни знания уголовного права. Все три женщины плюс его сын.

Немного позже Алексей укорял себя: отчего не противился экспериментам сразу. Привык, что здоровье и воспитание детей — дело сугубо женское. А муж должен содержать семью — вот он и содержал. В день того знаменательного разговора и то спешил на самолёт, в зарубежную командировку — его институт мог заключить выгодные контракты, упускать возможность не стоило.

«Я не только моих домочадцев, я и весь наш коллектив сотрудников накормить должен», — любил он говорить.

Родительские собрания Алексей тоже первое время пропускал мимо себя: ходила Ирина. Слегка подварчивала после этого за ужином:

— Мне вовсе не интересно, как перемывают косточки посторонним детям. А наши вполне умеют постоять за себя сами.

Кажется, тотальное бесстрашие Гаянэ уже тогда было вполне зримым — и заразным, думает Алексей, уже почти засыпая на своём просторном ложе. Стоило чуть о нём забыть — и как раз тогда оказалось, что оно практически всеобъемлюще.

Да, вот именно. Всё бытие кардинально меняется, когда вырастают дети. Когда внезапно оказываются отчуждены от родителей и их влияния.

Я виноват. Я слишком старался обеспечивать жизнь семейных, прежде чем понял, что именно я обеспечиваю…

Всё тает в бессвязности картин. Куклы…

Готические — или готские? — игрушки — по всей комнате, общей для обоих детей. Откуда — Алек сначала не спрашивал: женское увлечение, значит, Гая. Явно от хорошего мастера. Не ряженые барби и катюши, хотя и похожи слегка. Тело, возможно, из стандартных заготовок, которых полно на здешнем рынке художеств, но головка и руки — авторской лепки. Наряды и обувь сделаны с невероятным тщанием. Крой одежды — прихотлив, точен и элегантен, как в цветущем средневековье, когда дорогие ткани раскраивали по индивидуальным лекалам и почти без лоскутов.

Да, думал Алексей, чуть отходя от сна измученным сознанием. Невероятно — ведь мне сейчас снилось как раз это. Гаянка и Зорик, растягивающие четырёхугольный кусок золотной парчи, шагреневой парчи, так, что сложные арабески на ней множатся до бесконечности. И говорят отцу:

— Вот видишь, а ты боялся, что на покров не хватит. Всего у нас в достатке: и материи, и площади, и души.

Площадь. Поскольку квартира была не очень велика, а ребятишки — они и есть ребятишки, спали оба тогда в два яруса: Зорикто вверху, Гаянэ — внизу. Подросши — норовили поменяться.

И, кажется, оба затаскивали своих кумиров в постель.

Как теперь Эрдэ — его самого.

Года через четыре, когда дочь заканчивала начальную школу, а сын подступался к девятому выпускному, их роли окончательно переменились. Гая выровнялась, похорошела, стала удивительной умницей. Одни пятёрки, редко — четвёрки, и то за нестандартность мысли. И за умственные выступления не к месту — перед учителями и старшеклассниками. Ни командного крика, ни увесистых кулаков по жизни не боялась — тоже следствие врождённой травмы? Ну и, конечно, малое спортивное светило: бег, плаванье, гимнастика. Не то чтобы очень блистала — соревноваться в тай-цзи и боевых искусствах отец запретил. Она выслушала спокойно, лишь потеребила кончик пепельной косы.

Но вот Зорикто решительно отказался переходить из школы в элитную гимназию.

— Там учат, папа. Совершенно чётким вещам. По чёткому плану, — объяснял он, потирая переносицу.

— А что тебе надо, как не это?

— Самому искать. Понимаешь, пап, основные культурные схемы я знаю. А когда теперь роюсь в художественном беспорядке, скажем так, удаётся подцепить неожиданные вещи, установить необычные связи. Так как-то.

В школьной математике с информатикой и прочих точных науках он по-прежнему шёл твёрдо, но звёзды с неба добывать отказывался.

Отец подозревал, что мальчишка попросту не хотел расставаться с сестрой даже на переменках, но когда поднимал вопрос перед своей женщиной, Эля только улыбалась, отводя глаза:

— Он упрям — это фамильное. Его деду тоже пришлось переламывать стереотипы: пастушонок в улусе — должность, конечно ответственная, но всё же…

Дочка не выступала в соревнованиях, но это не значило, что не ходила на тренировки. Приходилось давать деньги на костюмы из белоснежной парусины — росла неудержимо, руки-ноги мигом начинали торчать сверху и снизу. На инвентарь Алек не раскошеливался, настоял, чтобы брала напрокат, но откуда-то Гайка получила деньги на покупку двух бокэнов, дорогих, из крепкого дуба. Ими усердно обучалась владеть — похоже это было на грациозный танец, завораживало. Но когда по нечаянности, слегка бахвалясь, зацепила за коридорный светильник и разбила его вдребезги, Алек прямо остервенел:

— Голову бы тебе разбить этой шашкой, — крикнул.

Ну да. Как японский городовой — наследнику престола.

В гневе выхватил бокэн — и через подставленное колено. Не получилось, хрупкость и гибкость не как у стали.

От ушиба опомнился, охолонул немного. Даже извинения зачем-то попросил.

Но на всю жизнь запомнил, каким жёстким и светлым, будто выцветшим, стал на мгновение взгляд родной кровинушки…

После того случая квартира стала конкретно тесна Алексею в плечах. Некое напряжение пространства, которое всё увеличивалось.

В гостиной — авторские реплики деда Зорикто выступают изо всех стен. Возможно, и оригиналы. Полотна и картонки с мутными названиями: сухая бестравная степь поименована морем, овечье стадо — прятками, ненормальная ухмылка длиннолицей бурятки — Моной Лизой. Действующие модели холодного оружия на коврах детской комнаты почти касаются кукольных голов. Как выяснилось в ходе расследования, бокэны и прочее обеспечивал сестре Зорик: это он сам «строил» готических барышень, лепил им выражение лиц, шил платьица и башмачки на миниатюрной и мощной швейной машинке — подарке матери. А потом продавал большую часть через виртуальные лавочки. Говорил, встречались с покупателями по пути в школу или из неё — другого времени не находилось.

— Не годится парню в куклы играть, — возмутился отец

— Это для Зорика не игра, — возразила Эля.

— Тогда что — скажете, призвание?

Вежливая форма глагола означала лишь то, что Ирина тоже присутствовала при беседе.

— Отчего же нет, — ответила она вместо Эли. — Старший Зорикто ведь рисовал костюмы для фильма о Чингисхане.

— Наш ведь хотел идти по технологиям, — удивился Алек.

— Так, как Зорикто владеет компьютером, мало кто может, — проговорила жена. — Тебе этого мало для чести?

Странно, как она меня в своё время очаровала, думал потом Алексей. Атака феромонов, что ли? Говорят, через три года оба партнёра получают команду: погуляли, мол, родили ребят, теперь меняйтесь парами, как в танце. Природа требует разнообразия плодов. А у Эльки и детей-то больше не нарождалось, иссякла. Эти, что уже были, слушали её открыв рот. Прежнего влияния на мужа давно не имела: погрязла, как выражался, в посторонних занятиях, чуть постарела. Стала носить небольшие очочки, что придавало лицу уютный вид: почти старушка. Единственно, что оправдывало Элины учёные потуги — через неё в мужнин поднадзорный НИИ прошёл крупный заказ на волоконную оптику, лазерную аппаратуру и универсальные чипы.

Еду по-прежнему готовила верная Ириша.

С ней тоже получилось непонятное.

Однажды, застав её дома одну и весело потребовав кормёжки, Алексей тихонько подобрался к подруге дома и чуть приобнял за спину. Спина тотчас окаменела. Ну и с чего это? Он же почти родственник. И вообще — тоже мне недотрога, чего там ласкать? Ни стати, ни масти, ни под седло, ни в упряжку. Только глаза что блюдца с черничным сиропом.

Однако в тот же вечер Ирина заявила Эле:

— Дети уже самостоятельные, а я мало гожусь в кухарки. Следить за учением тоже смысла нет. И вообще меня давно приглашают в дочерний офис. Пожалуйста, дайте расчёт, Эрденэ Зориктовна.

Не «Алексей», однако.

— Что же, — сказал он спокойно. — Вы нам много времени отдали, Ирина…

— Владимировна, — добавила.

— Ирина Владимировна. Ту наполовину мифическую защиту мы и сами сумеем теперь обеспечить.

Ирина глянула не него прямо как на дауна:

— Вы ведь не знаете, Алексей Игоревич, кого и от чего понадобится оберегать. Хотя… Ладно.

— Не беспокойтесь, ма Ирэн, — добавил Зорик, когда подавал той пальто в коридоре. — Я помогу маме, не напрасно рядом с вами у плиты торчал и лазил в инет за кулинарными рецептами.

Отцу послышался в этом вызов — правда, очень тихий. Умеешь ты, как же. То-то я однажды дивился твоему фирменному супцу из чая на молоке, с маслом, мукой, солью, перцем, гвоздикой и мускатными орешками.

Разместились после всего не без удобства: комнату домработницы по настоянию отца отдали Гаянке, не годится ей спать рядом с парнем, хоть и родня, ближе которой нету. Двенадцатый год, главная перемена не за горами. Сам Алексей чётко помнил, как их, пятиклассников, развели на две группы и предупредили: мальчишек — о поллюциях, девочек… сам бы не догадался, товарищи просветили.

Из бывшей детской Алексей затащил к себе софу с подушкой — ту самую, где были куклы, — и ковёр: собирался отныне спать в кабинете отдельно от благоверной. Артритным коленом в стенку — а чтобы не холодило его, так не совсем в пустую и голую. Вот ещё бы пару дуэльных пистолетов на ковёр повесить, — холостых, разумеется. Главный советский шик. Старомодная основательность коренной обстановки и без того вписывалась в любовную реставрацию атмосферы детства: огромный письменный стол с многоящичными тумбами, полными всякой интересной чепухой, неповоротливое мягкое кресло, лампа под зелёным абажуром «как у Льва Толстого». Тёмное книжное единообразие на стенах: полки укомплектованы по цвету и ранжиру.

Через некоторое время он понял, что теперь квартира окончательно поделилась на зоны. Насчёт кабинета — ясное дело. По поводу главного «зала», где обосновалась супруга, чтобы печатать и экспериментировать на коленке в отсутствие всякого присутствия, — тоже. Картины, сервант, овальный стол со стульями, в глухом углу за высокой ширмой — ортопедический матрас, брошенный прямо на пол, парта с горизонтальной крышкой, захламленная письменными принадлежностями, разнообразным инструментарием и зачем-то снабжённая вытяжным шкафом, электрочайник, китайская чашка из фиолетовой глины. Четыре двери в трёх разных углах: одна в коридор, одна в кабинет, две — к молодёжи. Всё.

Комната детей, нынче — одного Зорика особых изменений не претерпела. За вычетом ковра, трёх дубовых мечей и двух сабелек посерьёзнее, железных, полированных и в красивых ножнах, и большого комода. Платяной шкаф, швейная машинка, шкаф со множеством отделений — для лоскута, тесьмы, пластика и проволоки, компьютер, компьютерное кресло. Ну и постель сплошняком заняли инфернальные красотки.

Зато соседняя с парнем каморка…

Нет, сначала сама Гаянэ…

В двенадцать с половиной лет началось то самое, по представлениям Алексея, чисто женское, оттого стыдное и тайное. Но нисколько не удивившее саму девочку.

— Эта кровяная гадость теперь каждый месяц будет? — спросила она старшую женщину почти что при своём отце.

— Вот именно. Ты, если упустишь или через прокладки пробьёт, сначала в холодной воде замачивай, — ответила Эрдэ. — Ох, как сразу много-то.

— Наверное, ребёнок будет хорошо питаться. Или я что-то не так сказала?

Тут Алек не выдержал, выглянул из кухни, где ужинал, в ванную:

— Девочке о таком не полагается рассуждать.

— Новости какие, — Гая фыркнула. — Тогда мальчику, что ли, можно?

Никто ей не ответил.

Дело было зимой, в феврале. А поздней весной поднялись острые девичьи грудки, раздвинулись плечи, ноги стали обретать прелестную округлость. Формы не поспевали за ростом, по-прежнему невеликим. Одежда не поспевала за формами — приходилось тратиться куда больше, чем рассчитывали. Скороспелка, думал Алексей. В кого только такая выкуклилась. Не в мать, не в отца — в проезжего молодца.

Хотя, разумеется, ныне здравствующая тёща, мама покойной Елены, возмутилась бы такому утверждению, не живи она в другом городе и даже временами — в другой стране. И Ирина, что заходила в простые гости, практически от него, Алека, не таясь. Поучала деток, небось, как домашние дела обустраивать.

Так вот, комната. Когда детей развели, различия между их бытом проявились во всей красе. Зорик, как говорилось, остался при своих, зато Гаянэ устроилась на свой лад: стол, стул, кровать и ноутбук с вай-фаем. Все школьные юбки и платьишки, уличные джинсы и бермуды, водолазки и тишорты, пальто и куртки, всё бельё и обувь запихнуты в комод от глаз подальше. Дорогие моющиеся обои и экологичный линолеум. Декоративное и спортивное оружие по всем четырём стенам — Гая клянётся, что это бесплатно, ну, почти что. Зорик самовыражается, получает и тратит плату, а старшие члены клуба иногда просто делают подарки. За редкий талант.

— Я ведь тебе говорил, чтобы не выступала.

— Так я и не рвусь на арену. А дружеские клубные состязания — тоже часть науки. Чёрный пояс можно и не получать, но без соперников никуда.

Как уже и чёрный? Интересное дело, подумал Алексей, как представишь. Допустим, это какая-то низшая, предварительная категория. Всё равно не срастается. Против нахальной девчонки могут выставлять одних юниоров. В том же весе. Но все равно остаются вопросы: неужели одного с ней низшего пола? И вообще — почему подарки? Откуда подарки?

Слишком много тревожащих вопросов. Слишком уверена в себе эта девица. Самоуверенна.

Не то что брат. Та разница в четыре с небольшим года, что была между детьми, снивелировалась: горделиво выступающая девушка и неуверенный в себе подросток, на коже которого язвы буквально горели пурпуром, казались ровесниками. Кажется, Зорь выдавливал содержимое прыщей с каким-то брезгливым удовлетворением, несмотря на все запреты старших.

А вот Гаянку эта напасть почти миновала. Была другая беда: слишком выпирало женское. Несмотря или благодаря накачанным мускулам и литому от природы телу? В кино на фильмы «детям до шестнадцати» её обыкновенно пускали без паспорта. Хохлушки-торговки на рынке называли её «чи барышня, чи дамочка», их нездешние смуглые мужья пытались выразить комплимент, но всем им чётко обламывалось. Держать себя девочка умела на удивление — не смущалась нисколько. Ум был трезв, реакция молниеносна. Правда самая первая реплика на стезе была: «А в морду не хотите?», но потом никаких расхождений в лице и числе не наблюдалось. В слове и деле — тоже.

Именно в это время Алексей заметил, что у двух избранных тряпичных барышень, которые при всех прибавках и убавках остаются в доме, лицо его родимой дочери. Это были шедевры в половину человеческого роста, которым порадовался бы любой Дом Художника. Викторианская готесса в чёрном атласе, расшитом вензелями, фероньера, бусы и кольца выточены из гагата, как у королевы Виктории, корсет с пластинами китового уса и кожаные туфельки сшиты с соблюдением всех тонкостей дела, белейшее кружевное бельё чуть выступает из-за подола и ниспадает на туфли с каблучком-«рюмкой». Траурная невеста или юная королевская вдова: белый парчовый кринолин, рукава с буфами, узкий лиф плотно расшит серебряной нитью так же, как и туфли, поверх филигранного венчика и до самой талии — чёрный газ вуали. Да, ещё обеим были вложены в руку зонтики от солнца, так называемые парасольки. Контрастного цвета: у готессы — белый, и невесты — чёрный.

— Мрачноватая у тебя фантазия, сынок, — заметил Алексей.

— Почему? Это стиль такой. Ты вглядись им в глаза, пап.

На личиках кукол в самом деле отпечаталось нездешнее умиротворение. Макияж это лишь подчёркивал. Как и — удивительно! — лиловые веки и вычерненные ногти.

Почудилась Гаянка, наверное, решил Алексей позже. В цивильное платье дочку лишь силком впихнёшь, Краситься не красится — хоть мрачной помадой или там лаком, хоть какой. Я бы ей тогда показал кузькину мать, между прочим. И вообще — волосы марионеток скорей седые, чем белокурые или пепельно-блондинистые. Контрастируют с темнотой губ, бровей и ресниц, с хищным блеском вороных коготков.

Почему он сразу так определил кукол — марионетки? Ведь коромысла и нитей Зорик к ним не приделывал…

Марионетки. Фантоши.

«Фантошами назывались в Тоскане небольшие фигурки, изображавшие человеческое тело, независимо от того материала, из которого они были сделаны). Деревянные или иные куклы, которые двигались путем проходящей через их туловище веревочки, одним концом прикрепленной к тяжёлому деревянному бруску, а другим — к ноге бродячего фокусника, который движением колен заставлял эти фигурки танцевать».

Цитата.

Алексей приподнимает голову — так резко, что тугая подушка вылетает из-под головы и падает наземь.

— Эрдэ, помоги.

Она тотчас является, хлопочет, приводит в порядок всё, включая жизнь.

— Эрдэ, те кружевные барышни в викторианском стиле, ну, чёрная и белая лолиты, как их там. Готские невесты.

— Да, милый?

— Гаянка их с собой забрала?

— Нет. И зачем? Отыграли своё.

Кто отыграл — дети или куклы?

— А книжки?

Изысканные фантоши, свободные марионетки.

Алексей внезапно вспоминает, откуда взялись два первых слова. Современные подростки читают мало, даже по ридерам и даже в выпускном двенадцатом классе. Одиннадцатый и двенадцатый — производство новой элиты. Профаны оканчивают лишь «десятку», дочери тоже не светило ничего помимо этого. По крайней мере, так думалось тогда.

Но вот настоящие книги, в броских обложках, он как-то вечером обнаружил у обоих детей.

И очень странные.

Зорик, похоже, использовал одну как рабочее пособие. Но не для лепки, кройки и шитья. Автор — Эм Слоним. Михаил, Мария, Марианна? Вроде как баба. Серебряный век.

Алексей с ленцой вытянул томик из-под груды лоскутья и аудиодисков, развернул:

«Марионетка даёт театральную формулу без плотского выражения. Как Бог создал человека, так и человек создал марионетку по образу и подобию своему. Но, повторяя человека, эта кукла привносит нечто ей одной присущее, и вместо копии получается художественное создание, полное собственной таинственной жизни. Воплощающее в себе бренность земного. Так подражание обращается в творчество».

Как-то слишком мудрёно для юнца, подумал тогда Алек. Я и то не врубаюсь.

«Марионетка не является созданием единой человеческой воли, её происхождение остаётся неизвестным».

Никакой логики. Причём тут воля, когда работают руки? Какая связь между человеком и тайной — эта Слоним намекает, что сам боженька её создал навроде иконы? Хотя икона — это святой Лука или там Туринская плащаница.

«В изображении Мадонны старались достичь совершенства. Пленительные лица этих царственных кукол, кроткая нежность их маленьких стройных тел, тонкие, будто прозрачные руки — сохраняют обаяние чистоты и ласки.

Самое имя дала марионетке Мадонна. Marie, Marion, Marionette назывались маленькие куклы, приносившиеся верующими к алтарю Мадонны. Эти изображения, вначале неподвижные, потом появились в мистериях и, наконец, «marionette» стала общим названием для всех кукол, движущихся посредством нитей».

Ну да. Видели мы кукол театра Образцова на заново открытой станции «Ленинские Горы». В самом деле нежные и кроткие — особенно чёрт и Дон Жуан.

«Марионетка равнодушна к жизненным событиям, раскрывая и объясняя жизнь тем, что переносит её в плоскость исключительно духовную. Мир марионетки — мир отвлечённой мысли, мир духовных стремлений и обострённых чувств. В этом её громадная власть над народами. Особая духовная красота марионетки, показывающей душу, почти не одетую плотью, — даёт ей то тайное очарование, которому не мог противиться ни один настоящий художник».

То ли папизм, то ли богохульство, решил про себя Алекс. Хотя в тот дом на Садовом Кольце, где ещё часы со звериными фигурками, ходили всей семьёй. В час волка, ага. Ну и ассоциации пошли…

«Иллюзия, создаваемая в театре марионетки, — совершенно иная, чем та, к которой ошибочно стремится современный театр. В мире марионетки царствует закон художественной необходимости. Этот закон настолько подчиняет зрителя, что тот забывает о законах реальной жизни: ему кажется, что единственно сущее — то, что совершается перед ним».

То, что совершается перед ним. Наверное, чтобы избавиться от этой мороки, этого морока, современные детки брали в зал стаканы с поп-корном и потихоньку хрустели. Хотя вот кино это почти что священный обычай. А вот в «ошибочном» современном театре билетёрши ругаются, если жуёшь. Говорят, актёры сосредоточиться не могут. В следующий раз выведем нарушителя из зала…

Или прямо на сцену театра «Молния».

Отчего ему тогда пришла в мозги эта сомнительная шуточка?

Нет, не тогда. Скорее потом, уже ночью, во сне.

Когда ему приснилась некая мозаика из «Золотого ключика» и фильма «Приключения Буратино».

Театр свободной марионетки…

А тогда Зорик вошёл в комнату и заметил книжку этой Марианны в отцовых руках:

— Пап, а ведь нехорошо трогать чужие вещи.

— Не придирайся. Не дневник, не про девочек.

Сын слегка покраснел и задышал неровно.

— Да я ж не знал, Зорь, правда.

Он, Алек, что: оправдываться затеял?

Бросил открытую книжку вверх корешком и пошёл на кухню — ужинать. Питаться тем, что Эля наготовила.

И ведь пришёл парень от сестры, подумал Алек. С уроками помогал, что ли? Или, наоборот, это она ему долгий волос чесала?

Интересное дело. Сама Гаянэ взяла за моду стричься коротко — наверное, чтобы друзья-каратисты скальп случайно не ободрали. А Зорик, едва вулканическая деятельность на физиономии поостыла, так сразу чуть ли не косы отпустил. По примеру древних монголов. Чёрные, жёсткие и до лопаток. То есть, конечно, по большей части распущенные и слегка волнистые — в ту самую старину это ведь тоже косой называлось.

Какие-то вечные мозговые помехи мешают, сокрушился Алексей. Не удержишь надолго ни одну мысль.

Так, значит, о книгах. Дети внезапно и не ко времени увлеклись кумиром отцовой молодости: братьями Стругацкими, Борисом и Аркадием. Повлиял фильм про дона Румату Ярмольника, барона Пампу дон Бау и прочих не весьма благородных донов и далеко не подлых простолюдинов, его тогда как раз озвучили по всей форме. Потом брат и сестрица взялись за Тарковского — «Сталкер», культовая лента дедовских времён. За всего Тарковского — и «стругацкого», и «лемовского» и своего собственного. Как только мозги им не переклинило…

А гораздо позже сын и дочка завели себе целую серию покетбуков с клеймом «АБС» на корешке, которые валялись где ни попадя: мягкие обложки, серая бумага, почеркушки и пометы на полях. Обменивались экземплярами и, кажется, развёрнутыми мнениями, которые записывали на отдельных листах и использовали в качестве закладок. Даже начали писать свои собственные истории как бы поверх чужих — любимая игра умненьких ребятишек. Называется фанфикшн. Хотя — далеко не ребятишек. И не умненьких — изощрённо умных.

Как обнаружилось спустя несколько лет.

Писали дети не то чтобы хорошо: вменяемо. Но не настолько, чтобы отца заинтересовать. В литературном плане, разумеется. В житейском я был тогда слеп и не видел самого главного, думал Алексей.

Того, зачем это всё писалось.

И того, что рукописные, перегнутые пополам странички формата А4 — на самом деле тайная переписка.

Первая из обнаруженных записей была написана явно рукой Зорикто, вложена в «Жука в муравейнике» и называлась «Планета Азавад». С неким трудом Алексей сообразил, что название — отклик на события в Ливии, уже подёрнутые мхом. Когда племя туарегов, поддержавшее диктатора, пожелало в отплату получить независимость и именно так назвало свою автономную республику.

Воспринималась хитроумно написанная повесть как попытка реванша, «стругацкий след» был прискорбно мал, издёвка над достославным и всесильным КОМКОНом — казалась плакатной. И в то же время ведь чувствовалось в ней кое-что небывалое. Тоска по земле обетованной, что ли?

«Зажрались молодые, — проворчал Алексей, унося вкладыш к себе в кабинет. — Вольностей им в родном дому не хватает». Всё-таки решил прочитать и разобраться, пока дети пропадают на прогулке. Есть у него право родителя или нет, в самом деле?

И вот что открылось его глазам:

«Планета Азавад лежит вдали от проезжих дорог и столбовых трасс, и КОМПОН поначалу никак не мог уяснить себе, что с ней, собственно, этакое сделать. КОМПОН — Космический Отряд Милитаризованной Полиции Особого Назначения. В простоте души называемый Космической Оперой, а его члены, среди которых тогда числился и я, — космооперами.

До нашего пришествия этот чёртов Азавад представлял собой всего-навсего круглую каменюку солидных размеров с ледяными шапками на полюсах. Самая малость горько-солёной океанской водицы, омывающей по краям два континента. Континенты сложены из песка и окатышей, соединены узкой перепонкой и насквозь поросли манным деревом. Это вроде гигантского тамариска: помните Книгу Исхода? Только комочки беловатой смолы были размером с рыхлую фасолину. Иногда на этой застывшей иллюстрации митоза попадались фуниковые пальмы — длиннющие метёлки для несуществующих облаков. Их плоды высыхали и отделялись от ложноножки, едва достигнув молочной спелости, а потом сомнамбулически перекатывались по пышущей жаром равнине, тщетно надеясь выпустить из себя корень. У некоторых, вообще-то, получалось стать на прикол до ближайшего самума и даже выродить из себя десяток ленточных листов. Таким семенам обычно удавалось выжить и даже заселить собой бесхозные пространства в виде выветренных горных хребтов и крутых вымоин, по которым в лучшие для планеты времена сходил грязевый сель. Павшие трупы пальм и тамарисков сами по себе расчленялись на папирус, луб и дрова, а также служили кормлению и произволу бродячих скарабеев-древоточцев. Склеенные животной слюной шары из опилок пригождались для костров — их золой были усеяны все караванные тропы. За всем этим безобразием тянулись подобия земных гусениц, змеек и бескрылых дракончиков, которые поедали манку и перезрелые фуники, умягчали, удобряли и рыхлили почву для растений, а также работали высокобелковым кормом ради тех своих подшефных, которые пошустрей. То есть двуногих, обладающих явно выраженным логическим разумом и неотчётливо родоплеменной структурой. Они, как понимаете, тут были тоже, но подвизались на вторых ролях.

Итак, прямоходящие человеки двигались вслед за разнообразной едой, которая сбивалась в отряды самозащиты, но без большого успеха. Некоторые змейки, правда, отличались крайней ядовитостью, лекарственные червяки пребольно кусали, а мигрирующая смолка и перекати-семечки были практически несъедобны для здешних царей природы.

Впрочем, царей — это слишком сильно сказано. Священных войн азавадцы почти не вели, только затевали по границам кочевий ритуальные схватки, чтобы дать полюбоваться на них своим женщинам. Уйма раненых с обеих сторон, один-два трупа и жирная свадебная обжираловка под конец. Дамы, которые по сути всем заправляли (дополнительный штрих к картине общего варварства), выбирали себе спутников жизни, руководствуясь личным вкусом и не взирая ни на эндогамию с экзогамией, ни на богатство и харизматичность претендента, но лишь на красоту и отвагу. Муж переходил в племя жены, усиливая его; так что народ, выказавший себя наиболее храбрым, был в выигрыше далеко не всегда. Торговать было нечем: съестное в равной мере доступно всем и в той же степени неприглядно, а что до одежды и утвари — каждое племя производило для себя абсолютно всё, что необходимо, украшало мощным этническим орнаментом и чуралось не своего колдовства. Женщины рожали на открытом воздухе и очень легко. Млекопитающие азавадцы на поверку оказались яйцекладущими, скорлупа была не известковой и не кожистой, а из тонкого, крепкого и одновременно дырчатого минерала: вроде кварца-волосатика, скрещённого с вулканической пемзой. И очень крепкой. Высиживать такие плоды было делом какой-нибудь одной старухи, ни на что более не пригодной, однако от рождения имеющей высокий статус. Ходили слухи, что её мудрость могло облегчить крайне трудоёмкий и болезненный процесс взламывания скорлупы, который одолевали лишь самые крепкие и жизнеспособные из детёнышей.

Вот такая простая и незатейливая жизнь…

Оттого здесь уж которое тысячелетие не возникало никаких оград, городищ и, соответственно, городов. Кроме передвижных палаточных каре, что возводились в единый миг и с таким расчетом, чтобы внутри было можно укрыться от палящего ветра не одним женщинам с детишками, но и некоторым воинам из тех, кто постарше. Ну, и загонов для полудикого скота, пока он таковым оставался. Недолго — ибо стратегические залежи урановых руд способствовали разнообразным мутациям, в основном полезным и перспективным.

Заниматься прогрессорством среди здешних неедяк казалось на первый взгляд невозможным. Народ, по виду вполне гуманоидный и даже симпатичный, отличался таким неистовым свободолюбием, что готов был ходить нагишом и подыхать с голоду, лишь бы не потреблять ничего привозного. Не наблюдалось у него и сколько-либо значительной культурной почвы, годной, чтобы возвести на ней фундамент под более или менее пристойную цивилизацию. Племена кочевали по своим многолетним кругам, отграниченным от других территорий умеренно живописными горами, зыбучими солончаками и озёрами крупной гальки. Галька имела скверное обыкновение перемешиваться подспудным течением, при случае затягивая внутрь целые караваны жителей вместе с их верховыми мегари, вьючными дромедас и хрупкими викуне — источником тонкой пряжи.

Только вот не надо думать, что мегари и прочие — это нечто вроде четырехлапых лошадей или безгорбых верблюдов с хвостом вдоль по тыловой части и копытцами на задних ногах. Скорее это рабы гуманоидов, обладающие зачаточным разумом. Одна из экспедиций КОМПОНа доказала это, похитив и допросив парочку скотов. Двуногий оказался настолько разумен, что пошёл на компромисс ради того, чтобы спасти своего четвероногого подчинённого, который от великого в кавычках ума погрыз, заплевал и до смерти залягал уйму народа, пытаясь отбить хозяина. Кажется, он был ещё детёнышем вскормлен матерью нашего теперешнего пленника.

Вот после того инцидента и получения обширной информации решено было наотрез остановить миграцию пищи. По спецзаказу КОМПОНА в ведущих биологических лабораториях Земли геном манны и пальметт был расшифрован, хромосомы — подвергнуты операции. Тамариск хирургически скрестили с саксаулом, а финик — со среднеазиатской дыней-торпедой, добавив к обоим коктейлям ген мишки-коала (чтобы мохнатые плоды не страдали от жажды, в том числе и жажды к перемене мест, и безвылазно сидели на своём личном эвкалипте), а также вытяжку стволовых клеток: для бурного роста и размножения.

Получили гибриды и заронили вожделеющее семя неподалеку от мест, где на тот день и час пребывали непокорные народы. И уселись на родную Землю: ждать взрыва клеточного ядра.

Там все КОМПОНовцы как один изучали язык и менталитет азавадцев. Посылали зонды на орбиту, но не на поверхность. Наблюдали за экспериментом издалека — нас предупредили, что никак нельзя до времени нарушить его девственность.

Так прошло семь земных и семьдесят семь азавадских лет. Пространство, близкое к субсветовым скоростям — штука относительная, однако. И загадочная.

…Уже из космоса мы увидели пёстрое и изумрудное цветение планеты, покров с оттенком жизни, который затянул древние раны. Возвышались новые горные хребты и вершины — здания, дворцы или, возможно, деревья вроде секвой? На том месте, где ночью, притушив забортные дюзы, садились корабли полицейского государства в государстве, чётко вырисовывалось подобие меловой спирали. Это указывало на то, что нас ожидали загодя.

На сей раз мы сели в лужу среди бела дня. Не успело нас притянуть к влажной и травянистой почве, сплошь покрытой мелкими озерцами, как на условно безопасном расстоянии от корабля столпился разношёрстный народ.

В самом деле разношёрстный. И в буквальном смысле.

Всех мыслимых лошадиных, верблюжьих и ламьих мастей. Среди кентавров, чьи рукастые торсы были совершенно голы и очень мускулисты, невзирая на высокую грудь с янтарными, как морошка, сосками, попадались и двуного-двурукие, поросшие редким пушком подростки. Головные волосы и те, и другие забирали в прическу «конский хвост», другой хвост, конский по определению и очень пышный, драпировался вокруг бёдер, боков и ягодиц. Ну и крупа, натурально. На окраине скопления наблюдались четырехконечные и шестиконечные особи чуть помельче размером (впрочем, стоило бы сделать скидку на перспективу), с нежной, слегка курчавой порослью вдоль плоского корпуса, пухлым тёмно-вишнёвым ртом, крупными резцами и узкими, чуткими щелями черничных ноздрей. Сорная шерсть на тазовых мускулах и животе сих прелестных созданий загустилась до такой степени, что определить их пол было не по силам никому из нас. Кое-кто держал на руках или в подобии младенческой сбруи из мягких ремешков зелёнчатых собачек со смышлёными глазами и живым узколистым мехом, которые заливисто хохотали в ответ на реплики матери или отца.

И у всех как на подбор были очень яркие, фосфоресцирующие зрачки цвета весенней травы…

Немного погодя до нас дошло. Высокоумные генетики Земли не учли того, что здешняя жизнь с самого начала смешивала всё со всем, а межвидовые перегородки были куда тоньше и проницаемей, чем у нас, — даже в том, что касалось четырёх древних биологических царств…

Нет, надо было быть полнейшим идиотом, чтобы остаться в привычных рамках и не понять: азавадец — это и человек, и животное, и растение, и даже, пожалуй, совсем немного самоцвет. Всё сразу. Поэтому наследственное вещество и обратилось в чистой воды гремучую ртуть.

А тогда от толпы отделилось ровно столько азавадцев разнообразного вида и кроя, сколько было космооперов на борту. Гибкие и неожиданно цепкие, словно терновник, пальцы ухватились за наши станнеры с плазмоганами, поворачивая дула к безропотному небу, и певучий, донельзя миролюбивый голос пропел:

— Как мы долго ждали, чтобы выразить вам, о чужаки, свою благодарность! По вашему наущению земля наша стала местом сытости и довольства, быстротекущих вод и благоуханных рощ. Нет отныне повода для кровавых разногласий и половой вражды. Нет рабов и хозяев, высших и низших. Горы сравнялись вышиной с деревьями, деревья же — с горами, как говорится в наших легендах о Светлой Звезде Запределья. Так позвольте же нам отблагодарить вас напоследок!

Нет, не подумайте ничего ужасного. Обыкновенный космопортский разгул с вином, мясом и бабами, причём все три ипостаси одного большого удовольствия как-то сразу перемешались. Собственно говоря, отличить тамошнее вино от воды, мясо от хлеба, а женщин от мужчин оказалось с самого начала трудненько, однако на сугубом нашем удовольствии сие никак не отразилось. Разве что в ногах попервоначалу путались.

И в гривах.

И в терминологии.

Дело в том, что капитан с некоего бодуна придумал для азавадцев новое самоназвание и всё уговаривал их принять его к сведению: джойстеры, Люди Радости. Термин немножко напоминает про ликом некрасивых и добреньких внутри джокеров, персонажей сериала «Дикие Карты», ну, который под знаком того самого Джорджа Мартина. Но хуже оттого не становится. А если кто из вас употребит по этому поводу словцо «гей», происходящий от столь же весёлого названия, — вмиг набью ему морду, не посмотрю, что я немножко беременный…

Ох. Это вообще-то не факт: обычные женские тесты на нас не срабатывают — генетика неподходящая. И в любом случае не повод для радости, от какого ты корня её ни производи. Как и то, что экипаж следующего космопёрского корабля, который осмелился лишь робко покружить вдоль орбиты, растянутой, как мой пояс, увидел внизу прежние пески, лишь слегка подёрнутые оазисами, каменистые равнины и злобно оскаленные горные хребты.

Понимаете, этим парнишам потребовалось не только отвязаться от нас конкретно. Не просто вогнать землянам в задницу хворь, которой мы заразили их планету, тем жутко рискованным способом, коим, по слухам, на Земле избавлялись от сифилиса. В смысле передать как эстафету. Скорее всего, азавадцы честно стремились одарить нас земным и неземным блаженством в одном флаконе.

Потому что я сошёл с трапа первым и лицезрел своих нехило округлившихся коллег со стороны, будто незнакомцев. Они были как на подбор смуглые и золотоглазые, будто марсиане Брэдбери, и в их квадратных от непрестанного изумления зрачках плескалось хмельное изумрудное море».

Прочитав, Алексей выпрямился и долго размышлял. Ну и стиль — сплошная игра словес, ещё и цитату из американца приплёл. Кажется, нашего десятиклассника следовало бы готовить не в электронщики, а в филологи — хотя не дай Бог развратится ещё более. Они там, в университетах, все из себя такие толерантные, что хоть плюнь и разотри. Особенно в возрождённой Высшей школе культурологии, что при «Кульке», то бишь Университете Российской Культуры. Студенты с преподавателями взаимно ручкаются, курят на улице свои косячки, ну и уважение к чужой ментальности практикуют.

— Откуда ты знаешь про ВШК? — спросила супруга, когда он развернул перед ней своё авторитетное мнение.

— Откуда — от верблюда, — сострил он. — В «Голосе Москвы» выложено.

Ну, в общем, он согласился с Элей, что это всё пустые разговоры. Конечно, наш даровитый мальчик с первого захода в любой вуз поступит, даже и забесплатно, но в армии все равно год служить. Вот где его окоротят во всех смыслах, подумал с некоторым злорадством. И характер, и долгую волосню.

А чем характер пасынка ему не угодил — сам не понимал тогда. Но на всякий случай сразу же положил томик с закладкой ровно туда, где взял, и начал следить за событиями.

Следующей в очереди на фанфик оказалась «Далёкая Радуга». Текст записки был выведен на принт, опечатки густо исправлены от руки, и только поэтому Алекс узнал руку Гаянки: почерк у неё был и оставался прескверный. Назывался текстик «Девочка и Камилл» и представлял собой иной вариант финальных событий.

«Справа, шагах в двадцати от грузового трюма крошки «Тариэля», стояли угрюмые юноши и девушки пятнадцати-шестнадцати лет, а перед ними расхаживал, заложив руки за спину, не менее угрюмый Пишта.

— Считайте, что это экзамен, — говорил он. — Поменьше думайте о себе и побольше о других. Ну и что же, что вам стыдно? Возьмите себя в руки, пересильте это чувство.

— Разве оно не базовое? — смутно донеслось из рядов. — И вообще — взрослые дети должны быть поддержкой родителям. В данном случае моральной.

— Это что за гнилая демагогия? — сказал Горбовский ещё на пути к месту действия. — Как тебя, девочка — Кахина, правильно? Тогда вот что. Во-первых, ни у кого из вас нет права голоса, потому что вы ещё не кончили школу. И во-вторых, нужно иметь совесть. Правда, вы ещё молоды и рвётесь на геройские подвиги, но дело-то в том, что здесь вы не нужны, а на «Тариэле» и далее на «Стреле» нужны. Мне страшно подумать, что там будет в инерционном полёте. Мне нужно по два старших на каждую каюту к дошкольникам, по крайней мере три ловкие девочки для яслей и помогать женщинам с новорожденными. Короче говоря, вот где от вас потребуется подвиг.

— Представьте, что каждая из родильниц принесла двойню или тройню, — ответила Кахина. — А мы не стремимся к подвигу. И мы не профессионалы.

Конец фразы покрыл глухой ропот.

— А ну, тихо там! Мне воспользоваться своим правом капитана? — сказал Горбовский. — Но, главное, напрягитесь и попробуйте представить себе, как будут чувствовать себя эти профи, если они займут ваши места на корабле. Игры кончились, мальчики и девочки, перед вами жизнь, какой она бывает иногда. А теперь простите, я занят. В утешение могу сказать только одно: в корабль вы войдёте последними. Всё!

«А я — последней из последних», — подумала Кахина.

На секунду остановилась в проёме и оглянулась на Горбовского, мотнув из стороны в сторону чёрной гривой:

— Не помещаюсь.

— Ты похудеешь — пообещал Горбовский и, взяв за обтянутые зеленоватой курточкой плечи, аккуратно впихнул в толпу на той стороне. Тонкие руки попытались было упереться в края люка и в грудь, на миг Горбовскому показалось, что внутри грудной клетки или корабля нечто хрупнуло, но никто не заорал — и слава аллаху.

Тяжёлая плита грузового люка бесшумно выдвинулась из паза в обивке и поползла.

Горбовский отступил от комингса. Вдруг он вспомнил:

— Ай! А письмо?

Опустил глаза. В нагрудном кармане письма не было, в боковом тоже. По закону подлости письмо обнаружилось во внутреннем кармане. Горбовский сунул его Кахине и поспешно отдёрнул руку. Люк закрылся.

Что-то было не так во всём этом.

«Прежде всего — в цветах, — подумал он. — Галлюцинирую на старости лет».

А подлое воображение услужливо рисовало ему образ маленькой, но вполне зрелой женщины, удивительно изящной и стройной. Седина в золотых волосах, прекрасное, словно окаменевшее лицо, одна рука… Свободная от документа кисть рефлекторно легла на живот — такое женственное движение.

С целью защитить нерождённое дитя.

Горбовский потряс головой.

— В небесах закрылись люки, — пробормотал он под нос считалку своего раннего детства, — оказалось, это глюки. Как такое возможно?

Кахина могла бы просветить его насчёт люков и их возможностей. Но ей было конкретно не до того. Нужно было побыстрее отползти от корпуса, пока Роберт не хватился своей жены, а Леонид — отошёл от наведенного морока и разобрался с впечатлениями. И, пожалуй, сбросить маскировку. Женщина имохаг устроила бы всё изящней, но она, Кахи, полукровка. Совсем необученная. Не надо было маме жениться на Габриэле. Не надо оставлять его одного на Радуге, хотя это прекрасно, что мама родит брата Кахины там, на тёплой и светлой Земле.

Достойный счёт. Я одна против двух, подумала девочка. Нет, трёх. Та тёмная Евгения, которая проникла в люк из-за своего сына, подвигла Кахину сделать для светлой то, что сделано. Как говорил Леонид? Право капитана? Ни один мужчина не смеет диктовать свою волю женщине имохаг. Так было всегда.

Но ты не женщина. Ты глупая трусливая девчонка, — сказала она себе. — Если бы пропавший отец пришёл к кораблю и хорошенько на тебя надавил, ты бы уже тряслась внутри, как миленькая. В этой позорной свалке. В трюме битком набитого невольничьего корабля. Или, в лучшем случае, рыдала у папочки в объятиях, а остальные родители отворачивали от вас глаза. В неподдельном возмущении, ага.

Сказать Роберту или сам до всего дойдёт?

— Я трус и преступник, — говорил в это время Роберт. — Я даже, наверное, хуже, потому что считаю, что всё делал правильно. И когда оставил Габри, детей и аэробус, и когда позволил обезумевшей Танюшке войти в корабль.

— Трусов и преступников не бывает, — ответил Горбовский. — Я скорее поверю в человека, который способен воскреснуть, чем в человека, способного совершить преступление.

Но оба они не знали всего.

Кахина положила правую руку на сокровенный амулет, чтобы собраться с силами. Хорошо, что женское письмо тифинаг знаем из людей только я и мама, подумала девочка. Ну, ещё лингвисты, знатоки всего мёртвого. Мама сочинила стихи не на языке имохаг и записала древними знаками странное:

Я разменяю солнечный динар

На тысячу серебряных дирхемов

И буду петь, как рыбка в полнолунье,

Роняя кверху цепи жемчугов.

Когда суровый кипарис весна

Гирляндой из багряных роз овеет,

Я замолчу, как соловей на круче

Ночною безоглядною порой.

Как летний зной на острие клинка,

Звезда на месяце сияет несравненно:

Так я в себе самом не скрою муку

Из хляби водной нерождённых строк.

Закалены в горниле чистом льда,

На волю вырвутся отточенные бейты,

Трубой победной огласив осенний путь,

Как жеребцы, что пущены вдогон.

Когда ж погаснет слов моих накал

И перлами немого красноречья

Нанижется на нитку золотую,

Тогда настанет мой последний год.

Моё имя, как и стихи, от мамы. Кахина, древняя царица воительница племени имохаг.

Спасать детей — верное и простое решение. Они — земное бессмертие для людей. Спасать женщин — даже не решение, а долг.

На Радуге женщин ради них самих не спасали. Сама Кахина поменялась с лучшей из них лишь ради того, кто скрыт внутри. Ради батин.

Говорят, «синие рыцари» имохаг именно потому не смели открыть лиц ни перед кем, что опозорились, не сумев защитить своих повелительниц.

Это были напрасные мысли, которые ничего не могли изменить. Но от них лицо Кахины делалось совсем взрослым. Такая маскировка полезна.

Девушка, уже нисколько не скрываясь, двигалась по главной улице Столицы, вдоль которой художники расставили последние из своих картин. Отчего-то народу здесь было поменьше. Большинство собралось на морском берегу и не отводило глаз от двойной чернобархатной стены, поверху коронованной сиянием, которая сжималась вокруг маленького бледного солнца.

Здесь, в самом конце шеренги, находилось самое любимое, и Кахина хотела именно здесь встретить то, что неизбежно.

Два полотна рядом, написанные какими-то необыкновенными красками. Добытыми путём возгонки из невзрачных диких цветов Радуги, путём растирания в ступке — из глин и камней Радуги. Растворённые водой из глубин планеты.

Неправда, что до землян здесь не было ничего. Здесь была пустыня.

Такая, как на первом полотне. Равнина цвета ржавчины, на переднем плане — старческое лицо, мудрое и юморное. На заднем плане какие-то белесоватые силуэты. Отчего-то внизу художник написал: «Старик и море». По Хемингуэю?

Пустыня всегда кишит разнообразной жизнью. Почти всегда это дно первозданного океана.

Оттого на втором полотне, названном «Объяли меня дюны до души моей», океан простирался во всю ширь: лишь узкая кромка серой гальки отделяла его от внешнего наблюдателя. Внутренний наблюдатель был тоже: чуть сгорбившийся человек, по видимости пожилой, что сидел на гальке спиной к зрителям, и смотрел на воду. На первый взгляд море было неподвижным, как зеркало, и безжизненным, но постепенно вы начинали понимать, что оно по сути и было самой жизнью. Некими прозрачными существами разных видов и форм, которые лежат, плотно прижавшись друг к другу, будто яйца в кладке. А стоит вглядеться — переливаются из формы в форму и из одного цвета в другой.

— Живая радуга, — произнесли за спиной Кахины.

Она медленно обернулась и увидела Камилла. Его нелепый шлем, его вечно постное и угрюмое лицо и круглые немигающие глаза.

— Что ты тут делаешь, девочка?

— То же, что и все прочие, — ответила она с досадой. — Может быть, забудем напоследок это обращение?

Не «дядя Камилл». Даже не Камилл.

Но он все равно не отцепился.

— Я знаю, какой обмен ты произвела, — сказал мёртвым голосом.

— Наверное, это очень скучно — всё знать?

— Я так думаю, есть вещи и поинтереснее, — ответил Камилл. — Уходить, к примеру. Сегодня я уходил и приходил трижды. Каждый раз было очень больно.

— Я не боюсь боли. Главное — никто из взрослых не сможет помешать мне сделать то, что хочу.

Но она боялась. Волна безумно жаркого ветра, которую гонит перед собой Волна. Многотонная тяжесть воздуха, которая срывает мясо с костей и плющит сами кости. Похоже на то, как жгут ведьм, или ещё круче?

— Не боюсь.

Но пальцы сами собой нащупали футляр с муаллакой, подвешенной на тонком шнурке.

— Девочка, ты что — хочешь выпилить себя из реала?

Откуда-то Камилл знал жаргон столетней давности.

— Из этого, — качнула головой сначала назад, потом вперёд. — Вон в тот.

На самом деле Кахине всего-навсего хотелось до последнего любоваться песком и ликом старца. Заворожить себя так, чтоб не почувствовать ни боли, ни страха. Но обратный кивок указал на вторую картину. На море.

На истинное море.

От неожиданности девушка вцепилась в руку, что как раз легла ей на плечо. И почувствовала скрип гальки под ногами, плеск жидкого стекла. Увидела переплетение тысяч голосов, визгливых и басовитых.

Двойная стена рывком ушла за спину. Широкая солнечная дорожка цвета луны пролегла по маслянистым волнам. Какой-то некрупный зверь доплеснул до мелководья и не очень уверенно встал на махровые плавники. Потоптался на мягких лапах, разбрасывая во все стороны самоцветы. Вдалеке выныривали и взлетали к зениту живые, атласисто сверкающие дуги, скрещиваясь саблями.

— Целакант, — сказал Камилл своим скрипучим голосом. — Дельфины.

— Камилл, ты не можешь обойтись без этикеток?

— Да?

— Без ярлыков. Без классификаций. Без того, чтобы сразу начать резать на удобоваримые ломтики.

Кахина запахнула воротник ярко-изумрудного плаща — с моря дул ветер, упорный и тёплый, отворачивал полы, показывая золотистую изнанку.

— Вот ещё одна попытка классификации. Волна уже дошла до нас обоих, сомкнула ладони, и это предсмертный бред.

Отчего-то девушке стало смешно.

— Ты думаешь — это смерть? А если перед нами — огромная купель. Вселенская родилка. Камилл, ты говорил, что проходил через грань и знаешь. Те, прошлые разы, было так же?

— Нет.

Гулкий рёв ударил в перепонки, как в барабан. Огромная туша, белоснежная, как новорожденный айсберг, грузно всплыла из воды и направилась к берегу.

— Айсберги не бывают такими чистыми, — сказал Камилл.

— А киты бывают такие огромные? — рассмеялась Кахина. — И большеглазые?

— Какие синие глаза

У девочки моей,

Они восходят, как гроза,

Из облачных зыбей.

Светил дневных расчислен ход,

Ночных — неисчислим,

Но та, кто молнию метнёт,

Пусть спутника средь них найдёт

И породнится с ним.

— Сумасшедшие стихи, — сказал Камилл.

— Ну да. Как та рыба, что сидела на дереве, — на полном серьёзе ответила девушка.

Туша раскрыла пасть, похожую на пещеру, выстланную алым бархатом, и до крайности мелодично запела, трепеща языком, слишком малым для такой глотки.

Внезапно откуда-то снизу беззвучно выхлестнули огромные щупальца с присосками — каждое словно тарелка, — обвились вокруг туловища кашалота и, клубясь, повлекли в глубину.

— Камилл, это ж я это подманила, — ахнула Кахина. — Я иду.

Она мигом сбросила свой плащ и осталась нагишом.

— Мы не знаем законов, по которым устроен этот мир, не понимаем, как на него можно воздействовать, — сказал Камилл ей в спину.

— От… женщин не требуют муруввы. В отличие от мужчин, — донеслось до него из-под слоя воды подобие мысли.

— От них требуют разума, — ответил он.

— И полного отсутствия героики, — ответили уже издалека.

А потом связь прервалась. Камилл подумал — и сел где стоял.

— Как это всё несерьёзно, — сказал в пустоту, наполненную разноцветными бликами. Подобия высоких испанских гребней поднимались оттуда и опадали кленовым листом, из бездны воздвигались ажурные решётки и хрупкие пизанские башни, распрямлялись и погружались в водоворот. Невероятной красоты водные конкреции возникали и тут же растворялись в солёной прозрачности.

Сколько он тут пробыл — потом никто не мог для него вычислить. Страха не было никакого, радость не имела под собой оснований, но и обычная меланхолия грозилась его оставить.

Левиафан вынырнул из воды. Кахина сидела на его круглой спине, поджав ноги и распустив по плечам кудри, и ликующе махала берегу сразу двумя руками. Плечи и грудь были покрыты ярко-алыми метками, кровь текла по бокам зверя, смешиваясь с океаном. Соль к соли.

— Не бойся, дядюшка. Это были влюблённые. Это от их радости на мне следы поцелуев. «Губы» и «рана» не одно ли слово на французском? — крикнула она издалека.

— Что там внизу? — закричал он в ответ. Каждый звук тотчас становился круглой жемчужиной и катился по тихим волнам.

— Города из кораллов. Живые цветы и деревья. И ничто не давит, будто ты житель всех водных горизонтов зараз. Говорили, в том мире ты был неуязвим. Не хочешь проверить себя в этом?

Но он, напротив, попятился. Сделал шаг, другой — и оказался в мире умирающей Радуги.

— Я знал, что вы здесь, Леонид, — сообщил Камилл. — Я искал вас.

— Здравствуйте, Камилл, — пробормотал Горбовский. — Наверное, это очень скучно — всё знать.

— Есть вещи и поскучнее, — сказал Камилл. — Например, жить и умирать попеременно.

— Как дела на том свете? — спросил Горбовский.

— Там темно, — сказал Камилл. Он помолчал. — Но иногда бывают до странности светлые видения. Сегодня я умирал и воскресал четырежды. Каждый раз было очень больно.

— Четырежды. Рекорд.

— То, чего я хотел, никак не получается. Стоять на пороге, не осмеливаясь войти, — даже для меня пытка. А ведь хлопок двух ладоней может и не состояться.

— Камилл, скажите мне правду. Вы человек? Я уже никому не успею рассказать.

— Я последний из Чертовой Дюжины. Опыт не удался, Леонид. Вместо состояния «Хочешь, но не можешь», состояние «можешь, но не хочешь». Это невыносимо тоскливо — мочь и не хотеть.

— Не могу судить, Камилл. Для такого, наверное, богом надо быть. И чтобы судить, и чтобы испытать на себе.

— Зачем богом? Просто одной удивительной девочкой, которая, похоже, может всё — оттого что не хочет ничего. Хотя её теперь, пожалуй, не спросишь.

Горбовский приподнялся из своего шезлонга. В лицо ударил горячий воздух.

— О чем вы? Как такое может быть?

— Сам не могу разобраться. Впрочем, у нас имеется минут пять. Вставайте и пошли — те две картины, пожалуй, ещё не перевернуло злым ветром.

Они почти бежали. Сзади горстка отважных входила в море под горделивый распев о воде, стоящей по грудь. Но в голове у обоих, Горбовского и Камилла, почему-то звенело совсем иное:

Какие синие глаза

У девочки моей…»

— Типичное стругацкоборчество, — сказал Алексей вслух. — Искажение текста по типу «Я знаю, как надо».

«Хотя ведь сами братья не выдержали характера — отменили конец света на отдельно взятой планете, — добавил позже в качестве оправдания. — И Горбовский им потом пригодился, и Камилл… И, кажется, Пишта — впрочем, о Пиште не помню. В общем, мечта чувствительной детки — чтобы все герои остались целы».

Тоже, кстати, сплав и мешанина, пришло ему в голову, когда он уже подложил книжку туда, где была. Как его? Гоголь-моголь. Кадала-мадала. Ирландское рагу. Картины ведь явно того самого Дондурова. Вон, в гостиной почти такие же висят. Борьба спрута с кашалотом, бобра с ослом, добра со злом… Либо Лавкрафт, либо подражатели. Навряд ли Гая с Зориком снизошли до классики скорее всего, фильм «Дагон» скачали. Или как там его. О преемнике достопочтенного Ктулху.

Эта мысль так довлела над всеми прочими, что, выйдя в гостиную, Алексей спросил жену:

— Как по-твоему, нам не стоило бы купить домашний кинотеатр?

Эля чуть удивлённо посмотрела на него:

— Все компьютеры с неплохим разрешением. И звук можно сделать объёмный, если надо.

— Может, я хочу устраивать семейные просмотры по выходным.

Улыбнулась:

— Сам ведь говорил на днях, что дорого.

— Для единения малой ячейки общества ничего не жаль.

Ляпнул — и сам пожалел: впервые признался не одному себе, что неладно в доме. Пока ещё эти неполадки лишь чуточку заметны.

«Сводить старушку снова в тот самый ресторан, — подумал. — Хотя удивится, наверное».

А Эля тем временем говорила:

— От телевизора мы давно отказались — излучает прямо в мозг, минуя зоны логического контроля. Почти что транскраниальный магнитный стимулятор. Теперь ты хочешь того же, но в куда большем объёме.

— Я тебе не медик, дорогая. Со мной надо говорить на общепонятном языке. Будь проще — и люди к тебе потянутся.

Сказал — и сразу подумал, что лишнее. Не потому, что жена изменилась в лице, а из-за того, что не изменилась вовсе.

Добавил торопливо:

— Я не настаиваю. Но дети у нас даровитые, тянутся к любого рода знаниям, так можно и развлечениями их побаловать. Финансы позволяют.

— Не забывай, нам придётся их учить. Уже сейчас.

— Гаянке так необходим этот её бойцовский клуб? Только храбрей от этого становится и безрассудней. Всё меньше этих… сдерживающих моментов и начал. Ну, я понимаю — иначе компьютерная зависимость засосёт.

Спросил — и не получил ответа вообще.

Знала ли жена, что Алексей начал выслеживать детей? Знала ли сама о попытках Гаи и Зорика сочинять? Обыкновенно такими вещами хвастаются прилюдно, думал он. Так что я вовсе не шпионю.

Но дети, по всей видимости, думали иначе. Ни один, ни другая не показали, что заметили отцовы визиты. Может быть, и вправду не обратили внимания. Однако томики мэтров перестали валяться где попало, почеркушки аккуратно почистили ластиком, а уж закладок в них и вовсе не оставалось. Впрочем, дети взрослели, становились аккуратнее. Если и была разница в талантах, то сгладилась — финишную ленточку оба готовились пересечь в один и тот же год, уже было договорено, что после восьмого класса Гаянэ поступит в элитный колледж восточных единоборств с изучением языков: японского, корейского, кажется, даже арабского. В пятнадцать лет девочка по-прежнему ненавидела юбки, но в обычной униформе — клёши от колена, приталенная «этническая» блуза, короткий плащ или полушубок — выглядела куда более женственной, чем в них. В школе — ещё ученица, дома и на улице — уже барышня. И слава всем святым, что могла за себя постоять. Это прямо-таки было у неё на лице написано. Никакого синдрома жертвы и провокации насилия, ни в коем случае. Скорее уж это относилось к Зорику, который неизменно шествовал рядом с сестрой: неожиданно вытянувшийся вверх, тонкокостный, гибкий, в вечных своих окулярах — на контактные линзы не соглашался, потому что неудобны. «Боится, что от толчка наземь выпадут, или не хочет казаться большей девчонкой, чем и так есть?» — думал Алексей про пасынка. В куклы Зорикто вроде как больше не играл — достиг незримого уровня мастерства и остановился. Зато себя начал одевать почти изысканно: во всё чёрное и длинное плюс шарф до самых ушей, закрывающий рот и подбородок. Волосы стянуты широкой резинкой или вольно распущены по плечам даже в мороз: разве что вязаную полоску на лоб и уши натянет.

Жена, не Эля, а чётко «Эльвира Зиновьевна», отдалилась от кухонного станка, препоручив его детям: готовили они нисколько не хуже. Ирина вновь стала захаживать к ним в дом, но уже на правах бескорыстного друга семьи. Может, и перепадало ей наличности, кто разберёт, — домашние в связи с занятостью наукой и ремёслами не раз поручали ей продать-купить. Алексея не посвящали — мужчине это не должно быть интересно, с какой-то непривычно лёгкой интонацией говорила супруга. Иногда сам супруг удивлялся, как его занесло в эту семью. Но лямку тянул безропотно. Однажды спросил было: «А Зорик что — не мужчина?» Благоразумно воздержался. Зорик был — просто уже в силу того, что был. Ещё меньше своей сестры вписывающийся в какие-либо рамки. По крайней мере, рамки тех прошлых времён, которые Алексей понимал. Когда он пожаловался на это — не семейным, оказавшейся рядом Ирине, — то получил в ответ:

— Мальчик успешно социализуется. Кажется, после окончания собирается заняться компьютерным и практическим дизайном.

— Я считал, ему прямая дорога в университет.

— Одно другому не помеха. Вы же не будете против, если ваш пасынок заработает на дальнейшее образование?

Отчего после долгих лет прозвучало это «пасынок»? И почему он, Алексей, безропотно такое проглотил?

Он был терпелив. Слишком терпелив и слишком долго занимал выжидательную позицию.

Пока не обнаружил очередное послание в книге. Даже несколько таких. Причём похоже было, что их выложили на отцово посмотрение специально. С оттенком «на, подавись, наконец», внезапно понял Алек. И специально улучив момент, когда он остался дома один. Такое случалось в последние годы всё чаще и тем более летом, во время отпусков — дела в его НИИ шли по отлаженной колее.

Алексей забрал всю стопку с торчащими на обрезе вложениями более светлого цвета — так ему навсегда и запомнилось: бежево-серая бумага дешёвых изданий и плотная белая для принтеров, сложенная вдвойне.

Первым открылось ему творение пасынка. Снова по мотивам одноименного деда, как и предыдущий рассказец, и вложенное аккурат в ту же книжку великих братьев. Называлось «Султан и его Валиде» — он ещё ухмыльнулся неожиданно восточному колориту, который появился у Стругацких разве что однажды. Снова романтические мечтания большой детки в штанах. И тихонько смеялся, пока читал. Пока не уяснил себе, что это ответ на предыдущую, Гаянкину историю: вариант или продолжение.

«…Два полотна рядом, написанные какими-то необыкновенными красками. Добытыми путём возгонки из невзрачных диких цветов Радуги, путём растирания в ступке — из глин и камней Радуги. Растворённые водой из глубин планеты.

Неправда, что до землян здесь не было ничего. Здесь была пустыня.

Такая, как на первом полотне. Равнина цвета ржавчины, на переднем плане — старческое лицо, мудрое и юморное, с оттенком какой-то непререкаемой юности. Отчего-то внизу художник написал: «Старик и море». По Хемингуэю?

Кахина присела на корточки, чтобы увидеть.

Невольничий корабль, пьяный корабль за спиной стартует с мёртвой Радуги почти беззвучно. Унося в своём нутре рабов долга, оставив здесь свои грёзы о межзвёздных пространствах, об ужасах и красотах чужих планет. Вывалив наружу свои сокровища, показав самурайскую искренность.

Пьяный корабль.

Пьяный от непомерной любви, протрезвевший от её гибели мальчик по имени Артюр бросил писать стихи, когда был чуть старше самой Кахины, и отплыл в Африку. Египет, Эфиопия, Йемен. «Путник в башмаках, подбитых ветром» торгует кофе, пряностями, шкурами и оружием. Не поэзия: возможно, её дикое подобие? Возвратившись на родину, не умеет жить дальше: долго и мучительно умирает от гангрены.

Его стихи не включены в школьную программу здесь, на далёкой Радуге. Не запрещены — просто считались напрасной тратой времени для тех учеников, кого хотели пустить по технологиям. Но караванные пути Рембо пересеклись с путями другого поэта, русского. Кахина умела тянуть за паутины Большого Всепланетного Информатория и по изменяющемуся ритму колебаний выискивать желанную добычу.

Николай Гумилёв был в Африке по крайней мере дважды. Он написал печальную повесть о путнике из сердца пустыни, о белом верблюде для девственной невесты-жрицы. Впрочем, со школьниками говорили не о прозе, лишь о его поэзии.

Поэзии тоже хватало на все горячие головы.

Кое-кто из подружек Кахи мечтал о том, чтобы — смешно сказать! — сделаться подругой султана. Одурев от здешней жары и в качестве противоядия от нормированной и стерильной скуки. Кондиционированной. Ждать пришествия владыки в прохладной тиши гарема, читать стихи, слушать музыку, объедаться сладостями. Соблюдать диету для изящества форм, участвовать в гаремных интригах — о таком помышляли самые продвинутые.

Говорить с теми, кто ведает. Обратить султана в свою веру вместе со всеми его подданными — а какая вера была у тех и у этих?

Взрослые не следят за тем, что проникает в полудетские головки. Им не хватает фантазии ещё больше, чем прозорливости.

Кахина потрогала футляр с муаллакой. Кажется, взрослые коммунары тоже во что-то верят: она видела слегка замусоленные гайтаны, цепочки, заправленные за ворот, хитроумно переплетённые верёвочки, которые не показывались наружу и во время купанья в море.

Кафиры и мунафики охотно скрывают свою веру от самих себя.

Кто диктует мне слова тафсиров? Даже мои предки не были настоящими мусульманами. Покорились лишь для виду, оставив женщинам всю ту волю, которой они обладали раньше.

— Я диктую, — послышалось из высей. — Если только возможно диктовать свою волю такой властной кадын.

Девушка подняла голову. Два белых дромедара, самец и самка, нависали головами и закрывали ей горизонт. На одном верблюде — ковровое седло с кистями и выступающей вперёд лукой, что похожа на вытянутую вперёд птичью лапу или знак «пасифика», Деревянная спинка сиденья покрыта резьбой, наголовье расшито крупным бисером и украшено шариками из шерсти.

— Да нет, я не верблюд. Прости, что разговариваю с госпожой сидя и к тому же свысока: говорят у нас, что двух резвых мехари в поводу не удержишь.

Один дромедар отступил, лихо развернулся боком, и Кахина увидела всадника.

Белоснежная накидка покрывала его до пят, руки в широких серебряных браслетах крепко держали повод, чалма цвета индиго окутывала не только волосы и шею, но и всю нижнюю часть лица. Одни глаза были видны сквозь щель — удивительной ясности и синевы. Ноги, которые лежали на холке, вернее — шее мехари, были обуты в элегантные парусиновые брюки и такие же туфли.

— Шерсть ему натирают, — с извиняющейся интонацией произнёс всадник. — Но не ходить же босиком по горячему песку?

— О. Ты кто? — спросила Кахина.

— Как заказывали. Султан великой пустыни, — незнакомец улыбнулся одними глазами. — Вернее, наследник. Сейчас могу ограничиться небольшой, но живописной территорией, а остальное отложить до лучших времён — как прикажешь.

— Почему это я должна тебе приказывать, тем более задрав голову кверху?

На этих словах оба верблюда изящно опустились на колени, и мужчина оказался на одном уровне с девушкой.

— Я зовусь Халид ибн Валид, а моих верблюдов зовут Акба и Инджазат. Твоё имя я знаю — ветер донёс до меня славу преемницы воинственной Кахины. Не изволишь ли сесть в седло?

Он сжал руку девушки тонкими смуглыми пальцами и подсадил наверх, одновременно расправляя на ней изумрудного цвета широкую юбку и такое же покрывало. Сам поднялся в седло — гибко, точно ящерица, — взял оба повода в руки.

— Мехари — прекрасные друзья. И от песчаной бури унесут, и от врага спасут, и к колодцу выведут. Любую реку одолеют вплавь. Антилопу или газель помогут настичь. Мехари — дом для кочевника. В большой сумке, притороченной к седлу, всё для жизни: еда, вода и одежда. А оружие всадник несёт на себе.

— Мы так и будем всё время в пути? — спросила Кахина. — И куда ведёт наш путь?

— Он раздваивается. Один — к тому, чтобы тебе стать султан-валиде, подругой правителя.

— Это не моя мечта, Халид. К чему говорить?

— Неправда. Если ты соглашалась слушать подружек, стало быть, тебе было приятно или хотя бы интересно в душе? Что бы ты хотела извлечь из такого супружества?

— Ох. Обратить мужа в свою веру.

Какую это, спросила она себя.

— Ты, наверное, ромейка-ортодокс? Так знай, что стоит лишь султану, эмиру и даже халифу скосить глаза в сторону твоей веры, как шейх-уль-ислам издаст фетву о том, что султан, духовный лидер всех муслимов в стране, впал в ересь. Назавтра же фетву возгласят со всех михрабов всех мечетей в стране. Конец моей власти. Ну и зачем? То, что ты из людей иной Правдивой Книги, то есть христианка или иудейка, не помешает нашему браку.

— Возможно, придаст романтику отношениям?

— Шариатский брак, никах, и в самом деле реалистичен. Для того, чтобы его заключить, я обязан буду щедро одарить тебя.

— И сколько же ты дашь мне в махр?

— Половину того, что имею. Хотя если жён будет четыре, придётся разделить. Да вы и не заметите, ручаюсь!

— Почему?

— Читала у Шекли, как заранее поделили космос на сектора? Вот мы двое стоим посреди моей земли — проведи линию параллельно горизонту и выбирай, что впереди. Моим же будет то, что осталось по ходу наших мехари. Можно и наоборот. Но если от ног моего верблюда провести четыре или восемь лучей, все равно они будут теряться в бесконечности.

— Я не жадна, Халид. Но всё равно хотела бы стать твоей единственной.

— Я могу объявить тебя единственной, Но кто тогда родит мне потомство, чтобы наполнить им землю? Если ты возьмёшь это на себя и не выполнишь — а ты не выполнишь — никах будет расторгнут, меня заставят сказать трикратный талак. Ты станешь от меня свободна и удалишься с тем, что тебе от меня дано. А тогда всё твоё достояние унаследуют не мои родичи и земля, а твоя земля и твои родичи.

— У меня нет родных, Халид.

Это была неправда, которая стала правдой на её губах. Отец погиб, мама за гранью иного бытия.

— Как это у тебя нет родни? Ты что, безымянный подкидыш и дочь лосося?

— Почему дочь лосося, Халид?

— Они опускаются по реке, чтобы выметать икру и погибнуть, а их безымянная молодь жирует на трупах.

— У меня есть родители.

Или были когда-то. Кахина слегка мрачнеет лицом.

— Это больше похоже на правду. Ибо каждый человек в родне со всем миром, — говорит Халид и хлопает своего мехари ладонью по загривку, отчего Акба срывается в иноходь. За ним — кроткая Инджазат. Корабли пустыни переваливаются с волны на волну, с бархана на бархан.

— Это один путь, — говорит Кахина, чуть захлёбываясь ветром. — А другой?

— Другой противоположен первому, но в них одна и та же суть. Когда мусульмане хотели покорить народ имохаг, они лишь потеснили его, благодаря усилиям нашей предводительницы, той, чьё имя ты носишь. Мы отбились и ушли путём травы.

— Что это значит — путём травы? Я понимаю — я сама так бы сказала. К пастбищам и изобильной воде, но не только.

— Говорят так: «Всякая травинка живёт в исламе». Есть закон, которому с радостной готовностью подчиняется мироздание. Мы всегда им жили. Поэтому никто из бывших завоевателей не возразил, когда мы сохранили первенство наших женщин и обмоты-лисамы, в которые вбита синяя краска. От того, что мужчины имохаг никогда их не снимают, кожа становится синей. От цвета наших лиц и рук нас именуют «людьми индиго».

И он запел, раскачиваясь в седле в такт монотонной мелодии:

— Белая верблюдица-мехари моя,

Прекрасная невеста моя,

Ты помнишь славу той, по которой названа,

Блюдёшь непокорство той, в честь кого названа,

Следуй по пути имени.

Память твоего народа не заглохла в крови,

Кровь не расточилась.

Обернись вспять по течению крови,

Обернись своей кровью,

Пусть она учит тебя.

Следуй по пути крови.

Все языки смешались в роду людей,

Когда они возвигли Вавилон народов.

Ты хранишь своё наречие,

Оно на груди и в груди твоей,

Следуй за дыханием своей груди,

За биением своего сердца,

Следуй по пути языка.

— Ты поэт, Халид?

— Разлука с любимой сделала меня дремлющим поэтом. Встреча с возлюбленной разбудила мой дар.

— Так ты меня любишь? Как такое может случиться?

— Как? Совсем легко. Представь, что помимо меня и тебя нет никого на земле Азавад.

— Это нашу планету так зовут?

— Имохаг хотели назвать этим именем своё государство на Земле. Я назвал так песчаный мир вокруг нас.

— Здесь что — одни пески?

— Мы с тобой сотворим горы и оазисы, прекрасные рощи, реки и озёра.

— Погоди, я не сказала, что люблю тебя, и не согласилась выйти за тебя замуж. Слишком я пока юна.

— Ты юна, — кивнул Халид. — Настоящая женщина имохаг не согласится на брак раньше своих тридцати. Но встречаться с мужчинами и женщинами имеет право и до, и после заключения союза. Иное считается неодобряемым, почти непристойным. Она хозяйка своего шатра, муж её занимает в нём место первого слуги и охранника.

— Так я буду хозяйкой шатра? Так мало — или так много?

Он не ответил. Но через некоторое время седло Инджазат оказалось порожним, Акба же оказался отягощён вдвойне. Что, впрочем, нисколько не было ему обидно.

— Смотри, там впереди есть кто-то живой, они нам машут, — сказала Кахина, оборачиваясь в седле и оттого ещё больше прижимаясь к груди Халида.

Один из незнакомцев был высок, худ и несколько расслаблен в движениях, словно только что простирался на ложе. Другой, чуть пониже ростом, был облачён в тяжёлую белую куртку с простёжкой, такие же штаны и башмаки. Белый же тропический шлем придавливал голову к плечам.

— Сцена из «Космической Одиссеи» Кубрика, — сказал Халид.

— Нет, из «Звёздных войн», — отозвалась девушка. — Как там два робота приветствуют разбойника и принцессу.

Четверо встретились, верблюдица учтиво преклонила колено перед пришельцами и улеглась в песок, чтобы они могли на неё вскарабкаться.

Дальше путь пролегал мимо костей и черепов — белели рёбра, чернели глазницы, — что наводило на очень грустные мысли.

— Дядя Леонид, дядя Камилл, — спросила Кахина. — Вы что — одни спаслись?

— Да нет, — ответил Горбовский, ухмыляясь. — Последователи, я так думаю, пробили в полотне изрядную дырку.

— Портал между мирами, — уточнил Камилл самым нудным тоном из всех возможных.

— Портал из А-Радуги в У-Радугу. Это планеты-близнецы, — Халид свёл воедино оба мнения.

— А где остальные? — спросила Кахина.

В ответ Горбовский показал подбородком на тускловато-зелёное пятно впереди.

Там был небольшой оазис, заросший тамариском, с двумя-тремя финиковыми пальмами и неожиданно высокой травой. Поверх кустарника была наброшен сдутый спасательный плотик или оболочка древнего аэростата. Оболочку покрывали грязноватые пятна и потёки. Вокруг пальмовых стволов были накручены растяжки, так что получалось нечто вроде провисшего тента. Внутри плечом к плечу, стояли люди, прячась от жары. Вся картина уже успела обрасти рамкой мусора: мятые обертки и салфетки, пластилитовые фляги, тюбики от межмолекулярно сжатого питания и кое-что похуже.

— Это и есть твой народ, — произнёс Халид с лёгкой торжественностью.

— Что же, пить-есть ему было надо. Стоило бы первым делом научить всех разбивать чёрные шатры имохаг, — ответила Кахина. — И пользоваться дарами природы по возможности аккуратно.

— Знаешь, я вижу там в первых рядах ту, что названа сходно с матерью нашего народа Тат-Хинан. Светлую женщину с дитятей внутри, — добавил Халид.

— Татьяну? Таню? Как это получилось?

Он пожал плечами.

— В твоём присутствии, моя царица, аменокаля моя, много удивительного и даже невероятного способно родиться на свет. А теперь сойдём с наших мехари и честь по чести поприветствуем наше новое племя. Вы, Леонид и Камилл, идите за нами следом. Я так полагаю, скучать вам долго ещё не придётся.

«Забавно, однако. Вот мы совершенствуемся, совершенствуемся, становимся лучше, умнее, добрее, а до чего всё-таки приятно, когда кто-нибудь принимает за тебя решение, — подумал Горбовский, резво ковыляя по барханам позади Кахины и впереди верблюдов, ведомых Халидом в поводу. — Однако не становится ли такое решение нашим кровным, если его принимают по любви?»

Последнее слово буквально хлестнуло Алексея по глазам. Любовь. И — не братняя и сестринская, нет. Словно для того, чтобы у него не оставалось никаких сомнений, под основным текстом было выведено рукой Гаи:

«Я прожила две трети жизни в слепоте — как я могла без Зорьки, без Зари-Зореньки, даже не понимаю. От года до десяти, когда я прозрела. Теперь я вижу перед собой прямой путь, и теперь мне стало легко ждать».

Как писать-то выучились оба, туповато подумал Алек. Начитанные до ужаса. И взрослые уже…

Взрослые. Особенно изменился Зорикто: возмужал, но оставался в то же время утончённо женственным. И Гаянэ — давно не скороспелка, не «тин» какой-нибудь. Балансирование на грани — верно. То, насчёт чего шутил Кола Брюньон, что волк мог бы полакомиться этим изрядно — да.

Почти взрослые. Охваченные незаконной, кровосмесительной страстью, прочеркнуло мозг Алека точно молнией. И хотят, чтобы… Специально хотят, чтобы я знал? Потому и делают отсылки к Рембо — все знают про него и Верлена, которого он любил. К Гумилёву — а по аналогии встаёт имя Кузмина, которого терпеть не мог Николай Степанович.

К кому пойдёшь со всем этим, если не к жене?

Он бросил стопку книг и посланий на стол — не мог смотреть дальше. И уселся в гостиной на матрас. Кажется, прошло много времени, потому что книги то появлялись у него в руках, то он оказывался вместо рабочего кресла снова на матрасе и лёжа навзничь.

Наконец, Эльвира Зиновьевна являет своё светлое личико.

— Эля, — зовёт Алексей. — Подойди сюда скорее.

— Разуться хоть можно?

Это он ей разрешает. Даже снять верхнюю одежду. В запале негодования он совсем забыл, что на дворе лето…

Когда жена появляется на пороге большой комнаты, листы рассказа летят едва ли не ей в лицо.

— Что ты яришься? Ну, влюбились, ну, романтики, как всё почти в таком возрасте. Зорикто уже почти совершеннолетний, девочка его ждёт.

— Дура. Они же брат и сестра.

— Сводные. По причине нашего с тобой брака. И даже не привенчанные. Ты православный, я буддистка.

До Алексея доходит сначала то, что говорилось о единой вере в повести, потом — что жена формально права насчёт их детей. У них и фамилии разные — Эрдэ не захотела лишать сына дедовой клички.

— Всё равно это безнравственно. У них должны быть иные стереотипы. А потом, Гаянка ещё мала. Хочешь, чтобы твоему… впечатали изнасилование несовершеннолетней?

Презрительная, почти непечатная кличка едва не вырывается из его рта, но Алек удерживается. Он смутно осознаёт, что его провоцируют. Хотя бы отчасти…

«Отчасти осознавал или отчасти провоцировали?» — Алексей неловко поворачивается на бок, потом грузно переваливается назад на спину.

— Эрденэ!

Жена почти подбегает к нему. Нагибается. Приклоняет ухо к губам.

— Эрдэ, в современном мире муж не является единоличным держателем блага и истины. Помнишь, как и когда ты это сказала?

— Не помню.

— Ну, когда я требовал, чтобы Зорикто отправили к родне хотя бы до вуза. Или устроили в общежитие для абитуры.

Там за умеренную плату можно было получить место в комнате или даже свободный номер, была своя столовая — получалось вроде интерната для иногородних.

— А. Ну, добился ты своего. Тактическая победа…

— Стратегическое поражение.

Шутка смешит обоих. Во всяком случае, самого Алека.

Он заново переживает, оборачивает в закоснелом мозгу прочитанное тем диким вечером, и в глубине текстов проявляются иные грани.

Великолепное безразличие пасынка, когда ему было объявлено о разводе с семьёй и о причине этого, немного удивило, но больше того раздразнило Алексея. Увидел в этом показную браваду? Или обиделся на сыновнюю непробиваемость? Кажется, если бы отправили не на другой конец Москвы, а на край света, — и мускулом на лице бы шевельнул.

— Я совершеннолетний и, значит, уже взрослый, вы правы, — ответил. — Бакалавриат длится четыре года — в самый нам раз.

Эрденэ кивнула, соглашаясь, Алексей готов был вспылить уж от одного этого:

— Конечно, ты прав. Ты уже мужчина, а настоящий муж должен управлять собой. Знать и ощущать свои пределы.

— Бог поставил непреложные границы всякой вещи, чтобы человек непременно их нарушал, — ответил Зорикто.

Непонятный, ложно многозначительный обмен репликами.

Договорились о комнате быстро: Алексей почти не вмешивался. Мальчик собрал кое-какие вещи, учебники — и уехал.

Куклы остались — Гаянэ перенесла обеих к себе и усадила рядом с кроватью. Иногда она сидела в обнимку с одной из «персон» и читала книгу или ридер. В такие моменты отцу казалось, что она подзаряжается, напитывается флюидами в равной мере от того и другого. Проникается алгоритмом, вбирает в себя программу.

Она тоже в скором времени протоптала себе дорожку от дома. К колледжу тоже надо было усердно готовиться — собеседования с детьми, интимные разговоры с родителями и снова задушевные разговоры с претендентами.

Директор, моложавый, практически лысый субъект, худой и с острыми, как шпильки, глазами, говорил Алексею:

— Из этого клуба к нам приходят незаурядные личности, но ваша дочка — это нечто особенное. Я не о телесном развитии: в конце концов, дать такое — не самое сложное. И не о духовном: методика развития способностей такова, что без такого практически невозможно добиться сколько-либо значимых результатов. Но ваша Гаянка не боится высказывать свои мысли, истинно свои. Не совпадающие с традиционными и нередко даже идущие вразрез с главенствующими у нас религиозными постулатами.

— Это плохо?

Сам Алек именно так и подумал.

— Это опасно для окружающих. Для неё — не так. Не ведающий боязни уже самим этим фактом защищён.

— Вы любите парадоксы, Аркадий Игнатьевич.

— Советую вам присоединиться, Алексей Игоревич.

В результате этих разговоров дочка стала дома только ночевать. Ранним утром, сполоснувшись под душем, перехватив кусок и закинув за плечо бокэн в специальном матерчатом чехле, бежала на подготовительные уроки. Овладевать собой.

Семья — тихая гавань. Семья — болото. Алек удивлялся, до чего всё запустело и остановилось, стоило всему исполниться по слову её главы.

Как раз в это время из сознания Алекса выплыла та сказочка, которую дочь механически соединила с «Гадкими лебедями». Под названием «Юродка» О резонёрке и провокаторше, с раздражением подумал тогдашний Алек. Но как я ухитрялся не замечать стержня, на какой нанизаны эти новеллы? Ловил крошечное зерно поверхностного смысла, но ни одна из аллюзий передо мной не открывалась, сокрушался Алек теперешний. Поистине, Бог, желая наказать, в первую очередь лишает…

Нет, в самом деле. Как я тогда ухитрился не заметить эпиграфа, взятого из самих «Лебедей»? Хотя это и тогда ощущалось далеко не простым озорством…

«Каждый раз, когда покушаются на мою свободу, я начинаю хулиганить.

Виктор Банев, писатель

…Они втроём сбежали по лестнице в вестибюль, совсем уже пустой: бармен Тэдди, потрясающий обрезом, внешне хладнокровная Диана и Виктор с плащом, который обмотал вокруг руки по образцу старых шпажных дуэлянтов. И тотчас услышали слегка тягучий голос, доносящийся из ресторана:

— Душа моя Сумман, не сморкайтесь в мою чечевичную похлёбку, она от того калорийней не станет.

В полумраке высвечивались две здешних ключевых фигуры. Одной был Павор, скалой нависший над непонятным с виду существом, которое с шумом мело из плошки овощной суп. Другой — само существо неотчётливо женского пола. Вместо платья оно употребляло длинную белую срачицу, в качестве пончо — сдвоенный бухарский намазлык, слегка похожий не одежду самурая, и звалось дивным именем Уррака. Отчего эту кличку сразу же по прибытии, имевшем место около двух лет назад, попытались нецензурно срифмовать. Но Уррака, посмеиваясь, объяснила, что упомянутая часть тела у неё медная, как, по всей видимости, и лбы соперников. Ну и кулаки тоже. И башмаки… нет, башмаки железные, фирмы «Доломит». Как говорится, сама кого хочешь обижу. Поэтому горожане прилюдно и даже заглазно потешались лишь над историей прибытия Урраки с семейством в город. Любимой доченьке, по её словам, весьма и весьма хвалили местную гимназию и находящийся поблизости интернат для продвинутых пиплов. Поэтому обе дамы быстренько снялись с насиженного места, с успехом выдержали вступительный экзамен и купили заброшенный домик неподалёку от гостиницы. Дочке, именем Кахина, тогда как раз исполнилось тринадцать лет: хорошенькое смуглое личико без румянца, непроницаемо умные глаза, длинная коса и развитый плечевой пояс умелой наездницы. В седло ипподромного мерина села лет в девять-десять, а когда ноги стали расти от шеи, конюхи стали подсёдлывать ей высококровных жеребцов. Мать перед этим чудом природы гляделась в лучшем случае бабушкой: сплетничали, что временами Кахина поколачивает родительницу за неряшество, злоупотребление женскими правами помимо обязанностей и остроумие на грани фола, неуместное в таком почтенном возрасте. Особенно перед лицом таких двусмысленных субъектов, как Павор Сумман.

— Где ваш ребёнок? — крикнула Диана. — Кахина где?

— Полагаю, там, где все порядочные люди, — спокойно ответила Уррака. — За трехрядной колючкой. Видите же, что я сегодня осталась без завтрака. Тэдди, шустрила старый, ты чего от дела отлыниваешь? Тогда не пеняй, что мы тут крепко похозяйничали. Не одна я, господин Квадрига тако же изволили проголодаться и куда более того возжаждать. Теперь уж вырубились они, по правде говоря.

Павор отхаркался, сплюнул на пол:

— Я ж ей говорю. Этот Зурзмансор…

— …кольца Альманзора, детская пьеска, в самый нам раз… — тихонько вплела в его речь собеседница.

— …этот долбаный мокрец и вашу дочь, и всех детей, и вас саму брезгливо понюхает и сгребёт совочком в помойное ведро.

— Я уже там нахожусь, — промолвила Уррака, невозмутимо хлюпая свой супчик. — Чего же боле, что я могу ещё сказать вашим уважаемым органам слуха и подслушивания.

— Она вам хоть написала? — спросил Виктор.

— Не-а. Подошла под моё родительское благословение. Вместе с этими своими друзьями… Ирма, Бол-Кунац, Сувлехим Такац.

— Чего?

— Его звали Сувлехим Такац, и был он почтовой змеёй, — процитировала женщина модного барда. — Женщины несли свои тела как ножи, когда он шёл из школы домой… Моя говорит — поженятся лет через пять-шесть. Когда у нашего Валерианса с личика акнэ сойдёт, я так полагаю.

— Что вы городите, идиотка чёртова, — произнёс Тэдди с предельно возможной учтивостью.

Уррака дохлебала своё и выпрямилась, аккуратно отодвигая Павора в сторону:

— Весь аппетит мне испортил. Пуля в рот тебе вкуснее пули в тыловых частях, да? Так спеши к раздаче, приятель. Хотя не очень получится. Уж пробки на дорогах, небес открылись хляби, и грузовик судьбы твоей разбился на ухабе.

Хляби в самом деле вывернулись наизнанку: Виктор даже не представлял себе, что бывают такие дожди. Тропической густоты и арктической температуры, хлещущие в лобовик и брезентовые бока набитого под завязку фургона мелкими острыми ледышками. От каждого удара гневной воды брезент содрогался, Тэдди рядом с ним и Диана за рулём по очереди ругались сквозь зубы: всё чернее и чернее. Приютская и портовая крыса, мародёр, драгдилер, бармен. Интеллигентка, жена интеллигента и разъярённая сестра милосердия…

И ведь вышло как по заказу нашей юродки-лжепророчицы. Хотя почему «лже»? Относительно сухой клочок земли под колючей проволокой лепрозория, безумная толпа под дулами направленных на них пулемётов, машины, увязшие в человеческом месиве. Золочёная пожарно-патриотическая дружина, дурной Фламин Ювента и до кучи — ошалелые дружки по разуму. Громовой голос, пообещавший родителям свидания с детьми. А когда все, кроме Тэдди и горсточки таких же упёртых, как он, уныло катили домой, — попытка прорыва, убитые по обеим сторонам ограды и пуля в мякоть зачинщику.

И веская ветряная оплеуха в лицо массе.

Диана молча довела машину до санатория, потом так же без единого слова ушла к своему Росшеперу, а Виктор, сбросив в номере мокрый плащ, рухнул на кровать, закурил и молча уставился на заплесневелый потолок. Нет, с мокрецами всё понятно, размышлял он, пуская ввысь кольцо за кольцом. Дети научились их любить, а ненавидеть нас — этому и учить было не надо. В их возрасте нежные материнские объятия стоят ровно столько же, сколько удары отцовским ремнём по беззащитным частям тела. Мокрецы, сиречь очкарики. Очковые змеи. Все мало-мальски нормальные люди их ненавидят. Как там — девушки несли тела, как ножи… Больные, несчастные люди: к счастью для плебса, эта болезнь не заразна, хотя схватить её при известных обстоятельствах легче лёгкого. Крылатые клопы и панцирные мыши — переносчики генетической чумы.

Но вот эта несказуемая Уррака… Имя прямо-таки из Фейхтвангера и мрачного испанского средневековья.

Он вспомнил, как вскоре после визита в гимназию сопровождал Ирму на посиделки под аккомпанемент истеричного повизгиванья Лолы.

— Чтобы глаз не спускал ни по дороге, ни у них дома, — частила его экс-супруга. — Кахина девочка неплохая, рачительная, но вот мамаша её — спасибо если наполовину с панталыку съехала. А скорей уж на все три четверти. И чтобы мокрецов там на дух не было — школы с меня хватит!

— Всесильные маги мою лачугу за версту обходят, — ухмылялась Уррака. — Им ведь плесень люба да сырость.

В доме, крытом просевшей посерёдке черепицей, было на удивление тепло, светло и хорошо пахло — цветущим лугом и лавкой заморских пряностей. Минимум книг: только те, которые хозяйки читают в настоящий момент. Остальное сразу же передают в лепрозорий. Минимум мебели — матрас и разбросанные по нему подушки в комнате Кахины, стул необычной, но очень удобной формы, стол и раскладное кресло-кровать в комнате матери. Виктор на чистом рефлексе занимал сиденье — наследие бойкой трамвайной поры. Старшая хозяйка гнездилась в кресле со своим вязаньем: очередной шарф, тяготеющий к бесконечности, из бесконечно тянущегося клубка. Пончо она снимала, а вместо железных башмаков надевала шлёпки с помпонами. Детки устраивались по соседству, время от времени выбираясь на двор или кухню, где для них стояли настороже турки со свежезаваренным кофе. Как Уррака умудрялась его не упускать, когда варила, — загадка та ещё.

— Детям же нельзя, — пытался протестовать Виктор.

— Правильный кофе можно, — отвечала хозяйка. — Я всегда варю правильный: с кардамоном и корицей, в противне с речным песком. А напшиклад — печеньки.

И в качестве взятки угощала его этим самым: крошечные, невесомые меренги были не «приложением» к кофе, как мог подумать невежда в западнославянских языках, но «примером» и даже эталоном.

Речи тоже велись под этой кровлей странные.

— Вы не огорчайтесь, — говаривала Уррака. — Почему-то все человеки полагают, что если они кого-то там зачали, родили и выкормили, так это их копия и собственность. Но наши дети — это не наши дети. Они сыновья и дочери бесконечной Жизни, заботящейся о самой себе. Они появляются через нас, но не из нас, и мы им не хозяева. Мы можем подарить им вашу любовь, но не стоит ждать ответных даров. Это корыстолюбие. Мы не сумеем вложить им в голову наши идеалы и наши мысли. У них либо есть собственные, либо по нашей оплошности не будет никаких. Потому что хомо сапиенс думает сам или не думает вообще.

— Мам, перестань выпендриваться, — доносилось из-за приотворённой двери. — Это тоже не ты, а дикая помесь Джебрана с Мамардашвили.

— Выроди мне культурный гибрид, пожалуйста, — мгновенно парировала Уррака.

— Души детей живут в доме Завтра, который их родители не способны посетить даже в мечтах, — отзывался ломкий юношеский басок. — Вы можете стараться быть похожими на них, но не стремитесь сделать их похожими на себя. Потому что жизнь в своём полёте никогда не дожидается Вчера.

— А мы только лук, из которого посланы вперед живые стрелы, — отвечала вязальщица, уткнув дальнозоркие очки в вязанье. — Хорошие ученики, переимчивые. Вот бы ещё вам научиться излагать чужое своими словами.

— Кто-то с той стороны двери однажды процитировал Зурзмансора, — донеслось с противной стороны: — «Мы вытаптываем альпийские луга и сеем на их месте газоны, расстреливаем беременные облака, стягиваем горло потоков удавкой плотин — и думаем, что натура всё стерпит».

— Своими словами, повторяю, — хладнокровно парировала Уррака. — С добавлением неких малозначимых подробностей. Я вам не голимый энциклопедист, а простая домохозяйка с двумя высшими образованиями. Ещё безешек никто не желает?

Разумеется, все они желали, и хозяйка снова отправлялась к допотопной газовой плите — грохотать противнями и палить лучину для розжига духовки.

Вот бы узнать, почему наша наследница готского престола — такой твёрдый камушек, подумал Банев. И ведь пытался я спросить кое о чём, пытался, но безуспешно. Мастерски меня тогда уели: «Ваша фамилия от молдавского бан — «господин» или от слэнгового банить — «насильственно запрещать общение?» То есть — вы мной командуете или я вами демонстративно пренебрегаю? Теперь даже простое «вы в этот дом свиданий завтра пойдете — а то мы с таким-сяким собираемся, можем компанию составить» как бы в штыки не приняла. А одному страшно. Ведь как тогда этот Бол-Кунац, зараза, всю гостиницу в чёрную меланхолию вогнал… А Уррака с ним как со щенком несмышлёным обращается.

На этих словах Виктор заснул — как провалился. Часа через два его разбудила Диана, чисто вымытая, весёлая и обыкновенная, познакомила с бывшим мужем и нынешним лидером мокрецов, одарила на прощанье любящей улыбкой и клубникой из-под Росшепера. Много чего еще было: на запах оранжерейной ягоды явился Павор и был арестован. Самому Виктору подвесили на грудь медальку с ленточкой — не бзди, фраер, полным бантовым кавалером станешь. А чуть позже, в своём номере гостиницы, он с какого-то бодуна распелся, надрывно исполнял свои и чужие стихи, тренькая на консервной жестянке банджо, и знакомый доктор распространялся про очковую болезнь, и была эта проклятая сыпь на руках и всём теле… проклятая и благословенная… И от вящего облегчения, что его превращение в мокреца и гениального субъекта не состоялось, Виктор засел безвылазно в своём гостиничном номере, как в редуте, и стал писать. Шариком по бумаге, быстро и беззвучно. Как папа Хемингуэй. Не о том влажном безобразии, что стояло вокруг, — о наболевшем, что два года ждало своего часа. В дверь стучали, в парадное ломились, потом знакомый голос пробурчал себе под нос: «Нет идиота, лови его теперь по всей округе. Или наоборот — он такой умный?»

…Без четверти три Виктор понял, что всё — сочинять больше не в состоянии. Истёк вдохновением. Разогнулся, выплюнул изо рта давно потухшую сигарету и тыльный кончик исписанной авторучки, позвонил портье. Там было глухо. В окна мелко строчил дождь, барабанил град, потом бухнуло — словно в днище железной бочки ударили палкой.

Свет мигнул и погас, потом лампочка загорелась, но будто нехотя. Эге, это не просто так, это стреляли, подумал Виктор. Кто-то завозил по двери руками, потом резко стукнул — будто дятел клювом.

— Мессир Банев, вы ведь там? — сказали громко и почти весело. — А мы с госпожой Дианой вас обыскались, правда-правда. Думали, в полях гуляете.

Он распахнул дверь. В коридоре света не было совсем, но не узнать Урраку было невозможно. Рубахи, перчаток и ботинок на ней не оказалось, из коврового пончо глядели тощие руки с увядшей кожей, но выражение лица было бодрое и вроде как помолодевшее — глаза блестели, мелкие морщинки расправились.

— Что случилось?

— Суд. В смысле страшный, — ответила она и продолжила длинной скороговоркой, вертя в разные стороны кран в ванной. Кран только всхлипывал жалобно. — Потоп уже состоялся, светопреставление имеет место быть. В общем, руководящее место в аду нам с вами не грозит, но компания подбирается тёплая. Пошли кино смотреть.

Они торопливо спускались вниз по лестнице — почти как тогда, в день ухода детей.

— Кстати, как Кахина? — спросил он.

— С Ирмой всё отлично, Бол-Кунац о ней позаботится, — ответили ему. — Совсем взрослый мальчик. Диана с ними со всеми, так что тоже в безопасности. Прочее сами узрите.

Лампы тлели из последних сил. Даже над конторкой портье.

— Узрю? — отчего-то Виктора задело последнее слово, и он повысил голос. — Да здесь темно, как у негра в… за пазухой. И вообще, я двое суток не пил, а питался одной чёрствой булкой с вареньем.

И круто свернул в ресторан.

Электричество и здесь дышало на ладан, как всё прочее. Зал был полон дождя и мокрецов, спящих, сидящих и лежащих. Все они были без повязок, лысые головы квадратно поблёскивали в свете луны. В баре таким де призрачным блеском сияли бутыли с разнообразными наклейками.

— Люди добрые, вы там всё вино в воду превратили, чи що? — спросила Уррака. — Если в кране нет воды, значит, она факт должна быть в бутылях? Ну, если кто так испохабил мой яблочный сидр прямого отжима — мало ему не покажется. Нашему славному демиургу похмелиться охота.

Говоря так, она бойко пробиралась через толпу — кое-кто из сидящих поворачивал голову и даже вроде как улыбался.

— Нате вам, — втиснула в руку Банева тетрапак со свёрнутой пробкой. — Лучший в мире яблочный нектар. И пошли-ка отсюда живой ногой. Дождик скоро выключат, а уж тогда…

Не успели оба выбраться из стен, как небо иссякло, и сразу на всех поверхностях, залоснившихся от влаги, как старый сюртук, заиграло новорожденное солнце. Виктор оглянулся — нечто странное, страшное и неописуемое творилось с гостиницей, с санаторием, с виллами, — да и со всем городом. Таяло, как глыба снега в оттепель, словно кусок сахарной головы в горячем кофе, оседало грязной пеной и расплывалось.

— Что…

— Просто один вечно пьяный бог решил проснуться, — сказала Уррака. — В точности по Генриху Гейне. Два дня вдохновенно строчил пёрышком и о своём гниловатом мирке не вспоминал. Вот оно и то самое вышло. Да вы пейте, пейте. Спиртного на том свете вам нипочём не дадут.

С некоторым недоумением Виктор посмотрел на свою руку, сжимающую даже не полупустую упаковку, а ручку фарфоровой чашки, где курилось паром нечто тёмное. Такие же точно посудинки были на подносе, который сам собой возник в руках женщины. Краем глаза Виктор отметил, что поднос был серебряный с чернью, кубачинской работы, а чашки — из блестящей белой керамики.

— Странная вы женщина. Кто вы на самом деле, интересно?

— Я-то кто? Ваш по гроб обязанный и благодарный читатель. Ну, ещё пряха, ткачиха и вязальщица, — Уррака сбилась с пафосной интонации и хрюкнула в одну из чашек. — Типа как самая главная Мария. Мастерица варить кашу… То есть кофе, натурально.

— Что с городом? Вы должны знать. А с людьми? — спросил Банев и с какой-то зловещей рассеянностью отхлебнул напиток.

— Не удержался город. Поплыл, как любая мара. Миражом его назвать — слишком много чести, миражи ведь получаются от поистине сущего. Люди? По-моему, всю ночь убегали и отстреливались. Вы в порыве вдохновения весь перформанс мимо ушей пропустили.

— А мокрецы? Чёрт, они же все собрались в том зале.

— Нет мокрецов, — проговорила женщина. — Это же големы были. Стражи и няньки. Люди Дождя. Зачем необожжённой глине так нужны дождь и туман? Чтобы не шла трещинами. А вынутой из гончарной печи — дело иное. Сосуд, вмещающий в себе мудрость всех земных поколений.

— Кажется, все мы нынче такие, — отчего-то добавил Виктор, будто сам напиток говорил в нём. — Мы ведь сами Адамы. Сами из той же глины. Красной и необожжённой. Царапнешь шкурку — не кровь потечёт, а глина. И с писком высунется вместо языка рулончик бумаги с чужими словами.

— О! Набрался, знать, и своего ума, — Уррака поставила поднос на ступеньку — чудом сохранилась от будки гостиничного охранника, но вела уже в никуда. Взялась за отмеченную собой посудину. Отпила глоток и широким жестом дирижёра обвела пустой чашкой окрестность.

— Что в первую очередь делает кофе правильным, — произнесла философски, — это чистая вода.

— Верно говоришь, тётка, — отозвался Тэдди. Он почему-то сидел на той самой ступеньке, скособочившись и вытянув больную ногу.

— Поранился? Вот, и так всегда. Вольно было вам всем меня не слушать, — вздохнула Уррака.

— Привет, Тэдди. Ты чего здесь? — спросил Виктор. — С грузовика упал?

— Ага, — сказал Тэдди и потянулся к подносу. В руке, как по волшебству, оказалась такая же посудина, как у тех, кто стоял, но полная. — Набились, как сельди в бочку, некуда ногу вытянуть, так сноха ещё сервант тащит. А о Валерке ни гу-гу. Я плюнул на них и остался. Все одно моё меня не минует.

— Это уж точно, — рассмеялась Диана. Грациозно наклонясь, подхватила поднос с земли и тоже стала пить, балансируя всеми предметами, полными и пустыми, с ловкостью бывалого жонглёра.

— Ловко у тебя выходит, — сказала Уррака с завистью. — Вырастила специалиста по заварке не чая, так кофия. Так что всё, умываю руки, как Пилат. Угощайте вон их с Виктором сами.

И показала подбородком.

Там от свежевымытого, в легких облачках горизонта уже шли четверо, легко рисуясь на яростно-синем небе. Впереди Бол-Кунац со свежими усиками и бородкой, чуть дальше — Ирма под руку с Кахиной, загорелые, босые, в ситцевых платьях, которые были им заметно коротки. А в арьергарде — Валерианс в одних трусах и без следа прыщей и моровой скорби на хитрой физиономии.

- Вот и распрекрасно, — сказала Уррака. — Как раз четыре порции кофе осталось. А теперь — теперь давайте подумаем радугу».

Заумная штучка. Надо же — ваши дети вам не принадлежат? И вообще призыв к бунту, решил попервоначалу Алек. Желание вмиг повзрослеть и перепихнуться. Свадебный венец — делу конец. Вот ведь… гадство.

Вспоминать в его положении — растравлять душу. Вспоминать — возвращаться к прежнему себе, во всей красе своего недомыслия.

В бытность студентами его поколение тоже хотело независимости. Финансовой: родителям было трудно слать переводы в столицу края, это оправдывало молодых. Кто подрабатывал на ткацкой фабрике мотальщицей шпуль, кто на вокзале грузчиками. Позже, на волне тотального увлечения походами, появилась возможность шить спортинвентарь. Особым спросом пользовались рюкзаки, которые шили кое-как и мерили не в литрах, а…

Произошёл тогда всем памятный анекдот. Трое из мужского общежития, в том числе сам Алек, тогда просто Алехан, напились в получку. И один из них, имя забылось, осталась только фамилия смешная, Иночкин, щуплый такой и малорослый, совсем на ногах не держался. Пробило, что называется, насквозь. А вахтёры тогда были строгие, не то что нынче. И догадались друзья засунуть Иночкина в большой рюкзак. Земеля — вот как звали третьего — вздел торбу на оба плеча и благополучно переволок через вахту.

После того рюкзаки определяли так: пол-Иночки, один Иночкин, два Иночкина…

Алек тогда рассмеялся — а потом стукнуло в голову: я же сам себе вот теперь сказал, что сторожа в теперешнее время аховые…

Вечер августа — не самое тёплое время суток, да и года тоже. Сунул в карман пиджака паспорт и проездной, захватил сумочку-визитку — кошелёк, болоньевый плащ внутри. Решил нанести пасынку визит. Если по-хорошему, самое ему время зубрить свои культурные науки. Худлитературу и архитектуру вперемешку с историей.

Сообразил, что днём сестре для входа нужен лишь паспорт. С четырнадцати лет — даже не с шестнадцати, как раньше. Правительство обеспечивает себе избирателей.

Вошёл, козырнул документом. Пробормотал охранцу для-ради приличия:

— К сыну наведаться. Номер комнаты знаю.

В самом деле знал. Но — что там не сконтачило или накосячило?

Внутри жарят допотопные обогреватели. И толпа голых по пояс негритосов обоего пола, будто в Лумумбе или геологоразведочном старых времён. Барабанная дробь, потная спираль и невнятное белозубое лопотание.

— Где Зорикто? — спрашивает Алек. — Зо-рик-то.

— В парк проветрился, — отвечают.

Да что они все тут делают? В чужой комнатушке? Греются или гуляют?

Еле вырвался наружу — и дальше.

Парк был огромный и запущенный. Фига с два отыщешь нарочно, а нечаянно — чёрт лысый тебе в помощь.

Потому что двигался он будто по запаху какому. И кустов не раздвигал, и в компании на скамейках не вглядывался. Кафешки и вообще стороной обходил.

…Один черно-белый на проплешине. Большой и двигается.

Двое. Чёрные брюки и свитер с горлышком, поверх — белые косодэ и хакама с резкой поперечиной чёрного же пояса. Слились, сплелись — видно, грязи не боятся. Смеются едва слышно — над ним? Над всем миром?

Отшвырнул дочь вбок. Выгреб из-под неё парня, сам навалился. Всей тяжестью. Обеими руками как молотом…

Вопль:

— Опору зорька работай как я показала…

Не так. Увёртлив больно — длинные, скользкие волосы оплели щупальцами. Руки высвободить — и за горло, трепещущее, мягкое, податливое. Широко отверстые глаза лани, полные хрустальных слёз. Безвольное колено в паху верхнего, причиняющее непонятную судорогу. Сдавленные стоны.

И лишь тихий хрип нижнего в ответ.

А потом — липкий белый взрыв плоти, непонятно чей крик и одновременно резкий, скользящий удар по черепу, тьма с широкими искрами и новая боль, которой Алексей уже не сумел запомнить.

Едва он вынырнул из омута, ему объяснили всё или почти всё. И сделала это Эрдэне — нарочито бесстрастным голосом.

Когда девочка увидела, что брат вот-вот задохнётся, у неё под рукой не оказалось ничего, чтобы остановить насилие, кроме клинка в ножнах. Тяжелого тати. Она считала, что бьёт тупой стороной, но хорошо заточенное лезвие пробило ткань и, к счастью, повернулось плашмя. Хорошо, Гаянэ носила с собой мобильник: у других опоздала бы искать. Они с Ириной приехали даже раньше «Скорой» и увезли обоих мужчин к себе в опытную нейрохирургию. Срочно прооперировали.

Да, Зорикто выживет, но яремная вена была пережата слишком долго. Понадобятся ещё операции на горловом хряще, это уже не здесь.

Каким образом прооперировали самого Алексея — пока не обсуждается. Слишком сложная терминология, чтобы удержать в голове. Трепанация и нейротрансмиттерная прошивка. Хлыстовая спинальная травма, взрывной перелом двух шейных позвонков. Тебе достаточно?

— Я… был прав, — из-за того, что губы точно слиплись, а в горле стоит жёсткий комок, Алексей не может выдавить из горла нужной интонации.

— Нет. Гая учила Зорика приёмам самозащиты.

— Провокация.

— Разумеется, и она, — кивает женщина. — Умение полностью контролировать своё тело — тоже часть науки. Они оба не имеют права поддаваться обычным человеческим слабостям.

Не обычные люди. Не люди.

С этой мыслью пациент снова отключается. Проваливается в нудную боль.

И вновь без конца переживает, пережёвывает рукописи, написанные утончённым мужским, квадратным женским почерком. Снова проигрывает финальную сцену во всех стыдных подробностях.

«Я же захотел мальчишку, — внезапно соображает Алексей. — Он меня заставил опозориться. Но это было как спазм. Аффект».

«Ты думаешь, за тобой не было ещё потаённого, в сто раз более стыдного греха? — спрашивает тьма строгим голосом Эрдэ. — Ты ведь всегда желал свою дочь для себя. Как и пасынка. Границ официальной пристойности ты никогда бы не переступил, если бы не случай. Довольно тебе было, что дети признают тебя хозяином их тела. Только ты всё больше начал сомневаться в том, что твою отцовскую власть признают. Оттого при первом испытании распалился напрасным гневом».

«Меня и самого чуть не убили».

«Что же — око за око… Я знаю, что это варварство. Но разве прямодушное варварство много хуже изысканного просвещения? Утешься. Я испытывала такое же собственническое чувство к сыну, хоть не на такой срамной подкладке. Помнишь, как я тосковала по малышу, хоть он был в надёжных и любящих руках? Помнишь, я полагаю…Надо понимать о себе, в себе худшее. Не строить иллюзий».

«И ещё мне временами очень больно».

«Это скорее благо. Чувство боли, как и чувство любви, побуждает выйти за скудные пределы своего естества. Почти по Гумилёву».

«Неужели прямо так?».

Алексей снова исчезает из себя самого. Приступ и его снятие, боль и обезболивание чередуются — оттого кажется, что в минувшем или будущем состоянии спрятана некая конечная истина о нём самом, О строении универсума, микрокосма в макрокосме. Движок переключателя… Качели…

Я заразился умными словами, думает Алексей. Как тот… варвар или совсем наоборот. У меня двойная жизнь, как у героя феерического опуса, который назван почти как Каммерер. Или как мощный внедорожник. Явно работы потерпевшего, а не девочки — в наркотическом полусне Алексей кривит губы в усмешке, вспоминая. Вложено в «Попытку к бегству», но не слишком совпадает по содержанию.

В первый раз новелла вызвала у него лишь недоумение. Сейчас Алек принимает её почти как вариацию собственной судьбы.

Вот он каков нынче. Обезглавленный. Без головы. Без разума. И небеса над ним поистине в лохмотьях… В точности по названию.

Массовая культура родилась вместе с всеобщим средним образованием.

По сути дела, это одно и то же.

«Меня заслали сюда учиться из середины двадцать второго века от Рождества Христова. Собственно — изучать средневековую ментальность в рамках программы Университета Экспериментально-Альтернативной Истории. До сих пор не понимаю, настоящий, истинный вокруг меня мир или игровая модель.

«Что такое истина?» — спрашивал Пилат. Но лично меня вопросы абсолюта волнуют всё меньше и меньше. Ибо сын прекрасной мельничихи просвещается в этом до сих пор. Возможно — отбывает каторгу, с какой стороны на это посмотреть.

Я говорю картинками — и не о Пилате. С ним разобрался сам Михаил Афанасьевич. И не о Теодаре. Кто я, чтобы о нём судить?

О себе самом. Полном тёзке великого писателя.

В Клингебурге я поначалу был всего-навсего парень на подхвате, не обладающий никакими особенными талантами. Раньше Домициата сокрушалась из-за этого, теперь перестала. Что я из других, очень дальних краёв, она приняла легко и быстро; городской собор в духе ранней готики соблазнил не одного пилигрима. Он ещё строится, и тем, кто подсобляет общему делу, платят неплохие по здешним временам гроши. Иногда снабжают и охапкой вполне годных дров.

Домициата — моя хозяйка и притом завидная невеста: русые волосы, милое личико, неплохое приданое в виде отцовой кузни да росчисти за городской стеной, где пришлый монах лет семь назад посадил два десятка яблоневых дичков, привитых по всем правилам, и окружил терновой изгородью. Я с Домициатой не живу — это касается не общего крова, но всего, что обычно вытекает из последнего. Не удостоился: по-прежнему на положении «этого парня». С недавних пор терновник разросся.

Структура здешнего универсума проста. Под высоким сводом из хрусталя невиданной прочности, с гравировкой из солнца, луны и звёзд, гнездятся замки знатных, монастыри клириков и города, куда стекается ремесленный люд. Все три вида крепостей окружены стенами, вплотную к ним примыкают поселения серветов — чтобы мирному населению было куда бежать в случае военных действий. Замковые крестьяне выращивают зерновые на общинных началах и пасут скот. Монастырские конверсы культивируют сады, огороды и лекарственные травы, делясь с крестьянством передовыми сельскохозяйственными технологиями. Также если и есть в округе племенной скот для случек, то за ним — к тем же монахам. Рыцари во главе своих кнехтов охраняют от разбоя пути и стены, иногда сопровождают отпрысков, желающих обучиться у клириков грамоте, музыке и живописи, чаще — самих клириков, паломников и купцов. Города куют оружие и доспех для рыцарей с кнехтами, сплетают для их супруг роскошные украшения из золотой и серебряной скани с эмалью и самоцветами и поставляют дороге торгашей и богомольцев. Странствующие клирики — забота монастырей и монастырских школ. А вот откуда берутся на дорогах бродячие актёры, то бишь гальяры, — остаётся тайной за семью печатями. Их неплохо принимают в замке, с неким душевным напряжением — в монастыре, где они исполняют «игры о святых чудесах», иначе миракли, и с нетерпением ждут в городах, подобных нашему.

Вне городских стен гальяров ожидают тоже. Тамошний люд — в основном дровосеки и углежоги, которые заготавливают сырьё для кузнецов чёрных и кузнецов белых. Чёрные кузнецы делают крицу из болотного железа или привозной руды, куют лом и снабжают городских оружейников глыбами чистого металла. От гвоздя и подковы до клинков, немногим уступающих современному булату, — это к последним, то бишь белым кузнецам. У них чистая работа, грязное и вонючее ремесло вытеснено за стены. В том числе варка мыла из тухлого жира с добавлением золы и поташа.

Гальяры тоже за ограду без дела не допускаются. Почему — во всей полноте я не знаю до сих пор. Лишь догадываюсь. Им и за постой в слободках приходится отстёгивать немалую денежку — народ, что и говори, неблагонадёжный.

Со всеми этими обстоятельствами я знаком, потому что Домициата — дочка чёрного кузнеца и племянница оружейного мастера. Именно ей я обязан тем, что мне не приходится существовать в средневековой грязи. Сплю я в нижнем этаже аккуратного фахверкового домика, охраняя сразу мелочную лавку и ее владелицу, а платят мне едой, старой одеждой и мылом. В месяц положено полдюжины ядрового для стирки и кусок дамского, условно душистого, — для телесных нужд. Не будь последнего расхода, меня ещё бы и обувью снабжали.

Во всём прочем Домициату грех упрекнуть: и опрятна, и оборотиста. Содержимое ночных горшков на улицу не выплёскивает — раз в полгода городской золотарь черпает из выгребной ямы на заднем дворе сырьё для сельскохозяйственной и горнодобывающей промышленности. Для этого слобожане вываривают пропитанную фекалиями почву в огромных котлах — получается селитра, более или менее годная, чтобы обрабатывать землю. Шурфы бить или подводить мины под крепостную башню.

Моемся мы с хозяйкой не реже, чем раз в две недели, — ибо жителям памятно недавнее моровое поветрие, хотя я его уже не застал. Сначала Домициата, потом в той же воде — я, попозже — городские попрошайки, кто сумел подобраться поближе. Их нанимают для очистки улиц, поэтому Клингебург утопает в грязи только ранней весной, в феврале, и в ноябре, когда дождь со снегом длится неделю-две и на улице появляются лишь подносчики дров. В том числе я.

Дрова здесь очень дороги и необходимы: огненная работа порядком опустошила окрестности, лес приходится возить издалека, на бытовые нужды идёт лишь то, что осталось от промыслов. Селитряный бартер тоже не слишком спасает положение. Мне приходится торговаться со слобожанами до потери пульса, самому увязывать усеянный шипами хворост (это хотя бы даром — свой), грузить крючковатые дубовые поленья на подобие каменщиковой «козы» и волочь свой горб за стены — добрая миля пешего хода, чтобы вам знать. Пользоваться колёсами непристойно — вот как, к примеру, в гости ходить с артельным чугуном для объедков. Ославят не в меру корыстным, скажем так.

Теперь пару слов о Теодаре.

Он был, всем на удивление, из знатных. Слишком ледащий для оруженосца или кнехта, слишком тупой и ленивый для учёного клирика и к тому же последний сын покойных родителей, Теодар осел в Клингебурге по смутным причинам. Вроде бы заказал меч, кинжал либо кольчугу, но не сумел выкупить; серебра, чтобы возвратиться домой, тоже не осталось. Не было и самого дома — свора дальних родственников захватила. Работать ему казалось сволочисто (на современный язык переводится как «западло»), сидеть с нищими на крыльце главного собора — не позволял гонор. Вот и пробивался наш беспоместный дворянин непонятно чем: где горячей воды из семейной лохани поганым ведром черпнёт, где бельё с верёвки подшустрит или брюквы в огороде понадёргает, а то и кабанчику горло перережет и утянет в один из своих схронов. Был хитёр, изворотлив — и своими кунштюками надоел городским до острой зубной боли.

В тот вечер я порядком припозднился и к тому же брёл из последних сил. Чёртов обычай — любой товар выкупай не одними деньгами, но и хребтиной.

Ещё, как помню, снег мокрый лепил прямо в физиономию, по небу бежали тучи, то загораживая, то пряча кривой лунный серп, ноги уныло чавкали слякотью.

И тут из промозглой темноты, ухмыляясь, вылез Теодар. Рожа наглая, белая, сырая, как тесто в опаре.

— Откуда дровишки? Не поделишься, сервет поганый?

Нет, не титул меня взбесил — социальная роль есть социальная роль, можно притерпеться. Но в свете месяца бликанула в ручонках узкая полоса стали.

Таки выкупил свой нож, получается.

Нас в университете натаскивали в субаксе, а это просыпается спонтанно. Я подбил ногой руку с кинжалом — и всей своей телесно-древесной мощью рухнул на паскудника.

Вышибло дух из нас обоих, потому что опомнился я, когда меня уже поднимали из грязи. Кстати прояснилось, но только не в моих мозгах: тучки улетучились, на уровне глаз звонкой россыпью плясали огненные звёзды, лица городских стражников столпились вокруг.

— Не поранило тебя, Михаэль? — поинтересовался один. — За топливо не бойся, подобрали и хозяйке твоей вручили.

— У него оружие, — сказал я вместо ответа. — Вооружённое нападение.

— Ну, само собой, — ухмыльнулся говорящий. — Отняли у господина ворюги, когда приводили в чувство. Терновником оба вы расцарапались — страсть!

Я тряхнул головой. Теодар стоял тут же, распяленный между двумя стражниками.

— Малый, ты как, жаловаться магистрату будешь или домой чиститься-отсыпаться? — спросил меня тот, на кого я опирался. Именем Йохан, кажется.

— Сначала первое, потом второе, — ответил я зло. Хотел сказать наоборот, но как-то не вытанцевалось.

— Спят они, небось, — ответили мне. — В ратуше никого по ночам не водится.

— Служка магистратский, кто там пополуночи сторожит, грамотный, — поправили его. — На уличных прошениях руку набил. Пусть по форме пишет, коли вон ему занадобилось.

В общем, нас обоих поволокли в направлении главной городской площади, по ходу оттирая от меня слякоть. Неплохая картинка: не пойми кто истец, а кто ответчик.

Служка, по совместительству ещё и ночной вахтёр, позёвывая, впустил нашу толпу, зажёг восковую свечу вдобавок к вонючей сальной и вытащил малый кусок обрезанного пергамента.

— Кто побитый — вот этот? А, знаю. Михаэль ван Дерер, что стоит у кузнецовой Домициаты. Излагай своё дело.

Я едва не высказался в таком духе, что и сам могу за собой записать, — грамотный, но не решился плодить неудобные вопросы. Кто их знает, какой в городе насчёт этого порядок. И начал повествовать.

— Прошу по существу, Михаэль, — прервал меня писарь, покачивая перед моими глазами гусиным пёрышком. — Жизни твоей оный Теодар домогался?

— Я был под грузом, а он остриё прямо напротив сердца выставил, — ответил я с досадой. — Домогался, пожалуй. Но не уверен, по чести говоря.

Он записал и снова поднял на меня взор.

— А что ему было надобно? Весь товар ценой в десять пфунтегов, или терновник ценой в пфунтег и один грош, или дубовые поленья ценой в восемь пфунтегов и пять грошей?

— Кусты вокруг хозяйкина поля и так приходится обрезать, — буркнул я. — Но за кладку пришлось отдать все десять, с походом нагружена.

В воздухе повисло угрюмое молчание.

— Парень, ты подумай хорошенько, — проговорил Йохан. — Врать-то ты, я думаю, не врёшь…

— Ну.

— До десятки исключительно — добрая порка в верхнем подвале и коленом под зад, — негромко объяснил писарь. — Включительно и после — нижние подвалы.

При этих словах Теодар выпрямился и потянул свои руки из чужих. Право, в тусклом свете и посреди наших простецких физиономий он на миг показался мне…

— Дворянина можно пытать, но не подвергнуть телесному наказанию, как мужика, — произнёс напыщенно. — Не скобли ножиком телячью кожу, Фелиций. Тащите меня на нижний этаж, только до суда воды нагрейте — этот скот в том мне препятствие учинил.

И ткнул острым подбородком в мою сторону.

Вернулся домой я на раннем рассвете — ночь сменилась рыхлой предутренней серостью, туман колыхался на уровне островерхих крыш. Хотел чем ни на то ополоснуться от грязи и покемарить перед работой — но натолкнулся на взгляд Домициаты, весьма похожий на те, в ратуше.

— Миха, ты сильно Теодара зашиб?

Я хотел было сказать, что не о том она беспокоится, но поостерёгся.

— В магистрате был живой и говорил заносчиво и горделиво. А что?

Слово за словом из меня вытянули всё о ночном событии. И чуть погодя прояснили подоплёку дела.

Юнец — ему, кстати, лет пятнадцать от силы, — как мог тщился соответствовать природному званию. Не наниматься, не клянчить, не есть сырояди и держать тело в относительной чистоте. Трудней всего ему было с дровами — кузнецы и прочие работники по металлу сильно подняли цену своим спросом, ни щепки без дела не валялось. Все в городе о Теодаре знали, все терпели его выходки.

— Терпели. Занимались попустительством, так?

— Михаэль, если знатного поймают на вооружённом разбое или, ещё позорней, — на краже, его извергнут из сословия. Для этого наши Старшие дождутся сеньора из ближнего замка. А простых воришек без затей вешают.

— Но не думаешь же ты, что за такой пустяк… Мне насчёт розог поведали.

Нет, не так. Подвалы и суд, вдруг пришло мне в голову. Суд.

— Его что — разжалуют? — спросил я. Не очень подходящее слово. — Извергнут из сана?

Прозвучало и того хуже. Но девушка поняла:

— Не думаю. Проявят милосердие и заменят подлую участь на благородную.

Хрен редьки не слаще. Насчёт того, кто нашего дворянчика конкретно под топор подвёл, — речи пока нет, слава Богу. И так понятно.

— Я пойду попрошу переделать.

— И тем самым признаешься, что свидетельствовал ложно. Хотел обмануть правосудие.

— Пускай.

— Не поможет. Сам Тео будет стоять на своём, это все понимают. А того, кто пытается обмануть и запутать следствие, накажут. И куда хуже, чем лгущего из жалости.

Понятное дело, я струсил. И это моё полужидкое состояние длилось до тех пор, пока…

В Клингебург не приехали гальяры. И весь город забурлил.

Повозки под расписными холщовыми куполами въезжали в городские ворота и медленно подвигались по главной улице: свиристели флейты, пиликали скрипки, бухали литавры, фанфары звонко вели основную мелодию. Перед каждым фургоном и позади холёных шайров, которые были цугом впряжены в каждый из них, была устроена небольшая площадка. На ней сидел возница в чёрном костюме с кантами, а рядом жонглёр подбрасывал свои шарики и ходил колесом, шут заставлял собачек прыгать за едой или извивалась в танце плясунья. Здесь же кукловоды управляли большими, в свой рост, марионетками, фантошами, двигая коромысло не одними руками, но ещё и правой ногой. Лица актёров были набелены и насурмлены так, что казались масками, реквизит и парики пестры, но платье по контрасту — самое скромное.

Когда труппа сделала круг через весь город с краткой остановкой в ратуше и расположилась за воротами на ночлег, горожане услышали от Старших потрясающее объявление. Актёры собрались, наконец, поставить настоящую мистерию — увлекательнейшее представление с ветвистым сюжетом, которое в принципе могло тянуться от трёх дней подряд до месяца с небольшими перерывами. В нём каждый житель мог надеяться получить хотя бы крошечную роль — нередко и получал, и с успехом отыгрывал. Церковь выступала против такого всеобщего упоения, несмотря на небесные прологи и эпилоги в аду или чистилище. Знатные протестовали — нередко случалось, что роль злого короля или преступного рыцаря доставалась простолюдину и простолюдин же отрубал десницу владетелю и шпоры защитнику его нечестий. Много тут происходило чудес: приглядная с лица шлюха частично искупала грехи, изображая Деву, хилый заморыш хотя бы на сцене обретал силу юного Принца-Медведя и добывал себе меч из скалы.

И, что самое для меня главное, Теодара тоже готова была коснуться благодать. Верёвку, что маячила перед самым его носом, по великой милости магистрата заменили исполнением заглавной роли. Мистерия называлась «Игра о святом убийце Филатрии» и должна была тянуться ровно три дня и одно утро. Маленький такой спектакль с напряжённым действием.

Готовиться к игре начали задолго до назначенного дня. Главную площадь оттёрли от годичных наслоений и посыпали свежим сеном. По краям установили солидные бочки, до поры плотно закупоренные, — едкая аммиачная вонь, что текла из-под крышек, без слов сообщала о назначении.

Затем все мы начали вытаскивать из складских погребов длинные скамьи из такой тяжёлой и плотной древесины, что она казалась негорючей. Наверное, потому сиденья не спалили даже с учётом постоянной нужды в первоклассных дровах. Их устанавливали на площади рядами, обратив лицом к зданию ратуши, где уже возводили сцену — высокий помост с навесом для переодеваний в глубине. Старшие горожане, которые владели особняками, выходящими на площадь, распродавали места у окон. Меня несколько удивляла степенность, с которой проходили все деловые и торговые операции, но слишком много приходилось трудиться, чтобы как следует взять в голову обстоятельства.

Я бы сказал — и слишком много зубрить роль, но, по всей видимости, здесь исповедовался принцип комедии дель арте, поэтому меня предупредили, что по знаку я должен в начале второго дня выйти с подносом и репликой типа «кушать подано, майн герр и майне либе фрау», а могу и не произносить ничего. Просто поклониться. Тем профессионалам, которые держали сюжет на своих плечах, и неграмотному, не искушённому в лицедействе Теодару явно приходилось куда труднее, а тем горожанам, кто замышлял просто улучить минутку и выскочить со своим коронным номером, — куда легче моего.

И вот мы собрались, наконец.

Канва, которую я удосужился посмотреть, показалась мне рыхловатой. Сам сюжет щедро уснастили вставными номерами, интерлюдиями и интермедиями, как плановыми, так и предполагаемыми. В первый день показывали развращение молодого Филатрия: как он ещё отроком убивал диких зверюшек и стегал плетью собак и лошадей, мня себя великим охотником (коня играла жирная примадонна в пегом трико с приделанным хвостом, что несколько снижало пафос), как без жалости помыкал слугами и проявлял непочтение к старикам-родителям. К моему удивлению, наш высокородный сморчок играл недурно — ему не сделали сплошного грима, все разнообразные чувства отражались на лице. В самом начале его ещё чуть корёжило, но постепенно Теодар вжился в роль, и финальная сцена, когда он вырывает из отцовых рук витую плеть и обращает против родителя, прошла блестяще. Выражение лица у парня стало мало того что зверским, но удовлетворённым до предела. Изживал комплексы, я полагаю. И пользовался громким успехом в виде рукоплесканий. Но когда кроткая родительница попробовала оттащить сына от поверженного супруга и с громким стуком (специально подчёркнутым малой литаврой) упала наземь, в зале раздался свист, и в героя полетели гнилые яблоки. До обломков кирпичей и металлолома дело не дошло — вокруг сцены стояло двойное оцепление элитных ландскнехтов с грозными алебардами. По-видимому, чтобы не допустить подобных безобразий.

Закончился первый день изгнанием непокорного первенца, который не оправдал надежд и оттого был лишён майората. Правда, сынок стащил изрядную часть фамильных драгоценностей, а остальное вложила в его кошель всепрощающая матушка. Явно пребывающая в неведении насчёт недавней кражи.

Второй день был посвящён способам, коими непокорный юнец избавлялся от неправедного имущества. Игра в кости, штрафы за богохульство, коему Филатрий предавался со смаком, поединки на рапирах, соблазнение рыцарских жён и монастырских послушниц и, натурально, потаскухи всех рангов и калибров. Я был приставлен далеко не к самой роскошной: роль последней играла дочка примадонны, а мне досталась некрасивая купеческая племянница из тех, кого не окрутишь ни за какие деньги. Вообще-то я не напрасно понадеялся, что после спектакля её дела обернутся к лучшему.

Когда прошла дрожь в руках, державших поднос с блюдами и чашами, и ногах, поддерживавших меня самого, я получил своё удовольствие сполна. Да и многие другие самозваные артисты тоже: когда перестаёшь дичиться полной площади народа впереди, легко ловишь его флюиды. Не враждебные, скорее наоборот. Это не глухая чёрная дыра современного мне театра.

Именно в тот день на сцену выбралась моя Домициата — с какой-то милой песенкой в стиле классического миннезанга, спетой комнатным голоском. Сорвала скромные рукоплескания. Но вот кто превзошёл сам себя, — Теодар. Никакого сходства с прежним плюгавым дворянчиком и даже вчерашним пройдохой: плечи стали шире, мимика выразительней, голос ниже, интонации — бесшабашней. И снова, как в прошлый день, мне казалось, что он не играет, не притворяется, но изживает, выплёскивает из себя наболевшее. О чём мечталось и что не состоялось.

А вот третий день оказался совсем иным по ощущению. Началось с того, что наш распутник пленил своими речами девицу Аннерль (первая красавица Клингебурга) и стал добиваться её руки. Возможно, желал пополнить растаявший призовой фонд. Родители Филатрия к тому времени умерли от горя, младший брат вступил во владение майоратом и показал старшенькому на дверь. Так что голоштаннику и в свадьбе отказали категорически, притом весьма грубо. В ответ он вызвал на поединок сразу отца и жениха и — ну конечно — убил обоих.

Далее следовала неожиданно горячая и страстная жалоба новоявленной сироты к небесам. К ней присоединились голоса мощного народного хора, удивительно слаженного, — сказывались навыки храмовых песнопений, в которых участвовал каждый второй здешний мальчуган. Ну. разумеется, было бы слишком просто, чтобы наш Дон Жуан не сходя с места раскаялся. Преследуемый общественным мнением и вооружёнными стражниками, Филатрий покидает город ради дремучих лесов, находит единомышленников и становится грабителем, а чуть позже — атаманом шайки.

И вот тут сюжет повернул к чему-то настоящему. Это несмотря на то, что я — по правде, я один — увидел в сюжете грубый перепев «Разбойников» Шиллера. Теодар, наконец, не просто увлёкся — но сам сделался своей ролью. Грабители захватывают в плен богатых молодожёнов, новобрачного тут же убивают, новобрачную отдают атаману для того, чтобы снял сливки с драгоценной добычи. По логике трагедии, ею оказывается Аннерль, ныне — вдова того самого младшего брата. В борьбе с насильником юная женщина вырывает из ножен атамана стилет с рукоятью, усыпанной крупными самоцветами, и закалывается над трупом, обильно орошая мужнины останки чем-то наподобие клюквенного морса.

Да, я иронизирую: отчасти невольно, отчасти — с далеко идущей целью. Ситуация была до ужаса ходульной, но страсти — страсти неподдельны. Всякий гонор, все следы былой жестокости сошли с лица Теодара вместе с румянцем. Далее следовала речь — сначала, как и прежде, властная, в которой вождь разрешал своим подельникам продать его за объявленную в розыске цену. Те с возмущением отказались и покинули своего главаря. «Может статься, и для этих негодяев не всё потеряно, если они не соблазнились на предательство», — говорит он в публику. Своей шпагой бывший атаман роет могилу, как кавалер де Грие, и хоронит в ней добродетельную Манон вместе с её избранником.

Дальше начинается покаяние. Безымянный отшельник скрывается в мрачной пещере — декорации отличной работы цеха городских маляров, — и молит Бога простить Аннерль грех самоубийства, своему брату — грех обнажения меча и захвата чужого наследства, а всех живых — исцелить и наставить на путь истинный самого Теодара… то бишь Филатрия…

Мрачность ситуации несколько разрядилась, когда вокруг героя начали происходить чудеса. Кажется, на помост не поднялся только ленивый — и все касались ног подвижника, повергнутого наземь отчаянной молитвой. Что было тут наигранным, что происходило на полном серьёзе — не ведаю, но многие горожане свидетельствовали о своём исцелении. Ни одно доброе дело, однако, не остаётся безнаказанным. В святом узнают беглого преступника, он с кротостью вручает свою жизнь ландскнехтам — самым настоящим, кстати, из оцепления. Его ведут в темницу.

На этом печальном аккорде кончился третий день мистерии.

Четвёртый день начался очень рано — едва заря взошла на небо. День был холоден, и я ещё подивился, отчего моя хозяйка так упорно меня теребит. «Наши роли ведь сыграны», — говорил я недовольно. «Сегодня произойдёт самое обязательное, — отвечала Домициата. — Должны быть все горожане, за исключением младенцев».

Помост за ночь очистили от декораций и обили роскошным сукном пурпурного цвета. Стоило всем нам занять привычные места на покрытых росной изморосью скамьях, как на сцену взошло пятеро актёров: сам Теодар в белой рубахе и тёмном плаще, монах в чёрной рясе и капюшоне, глубоко надвинутом на плечи, двое служителей магистрата и палач в алой кожаной накидке, с открытым лицом. Я знал, что исполнители приговоров, вопреки молве, никогда не носили масок, но тут слегка удивился: это показалось мне слишком… обыкновенно, что ли.

Ряды кнехтов расступились, пропуская, и тотчас же сомкнулись. Послышался торжественный до дрожи хорал — на сей раз никто из публики не присоединился к пению, у всех по лицу катились крупные, как горох, слёзы. Монах благословил и перекрестил разбойника, служки поставили его на колени, как был, и сволокли покрывало вниз в то краткое мгновение, когда плечи и голова скрылись из виду. Потом фигура мужчины как-то рывком выпрямилась, палач высоко занёс клинок и обрушил на шею. Голова фантоша упала с плеч, двойной фонтан яркой артериальной крови картинно брызнул к небесам и тоже рухнул вниз, расплываясь по всему сукну. Ударил гром самого большого оркестрового барабана.

Я едва не захлопал в ладоши. Но тут все вокруг меня стали опускаться на колени и осенять себя широким крестом. В точности как во время мессы, когда звенит колокольчик, знаменуя пришествие Святого Духа…

Палач поднял окровавленную голову за волосы, чтобы показать собранию.

Тогда я понял и закричал.

— Это варварство, варварство, — бормотал я, когда меня под руки вели домой по людным улицам. Все вокруг негромко и умиротворённо обсуждали совершившуюся казнь.

— Северные варвары — не самый плохой народ, — говорил отец Домициаты. — А как, Михаэль, обстоит у тебя за дальними горами?

— Мы не казним вообще, ибо жизнь человека принадлежит Тому, кто её подарил, а не людям, которые должны дать преступнику срок для того, чтобы ему стать лучше. Срок или пожизненное заключение.

— Значит, вы заставляете своих татей платить не кровью, а жёлчью и гноем… в надежде, что они раскаются.

— Но раскаяние это не тепло и не холодно, Михаэль, — подхватила Домициата отцовы слова. Или, может быть, то был перефразированный Апокалипсис? — Каждое злое деяние обрушивает частицу хрустальных небес, и лишь честная и чистая смерть виновника может восстановить их целость.

— Не верю, — ответил я. — Никак не могу поверить. Принять такой ужас.

— Парень, ты понял, что роль палача исполнял не гальяр, а самый настоящий палач, что служит магистрату нашего Города Клинков — причём служит весьма искусно? — сказал чёрный кузнец. — И делалось это в надежде, что исполняющий роль святого сам станет святым. Потому что под малую пробоину в корпусе судна подводят пластырь много больше её самой. Неужели вы, горцы, не ведаете таких простых вещей?

— Не ведают. И небо над ними — подобие дряхлого паруса, а не тверди. Сплошь в прорехах, через которые нисходит долу битва ангелов и демонов, — наша спутница укоризненно покачала головой. — Ангелов вы, горцы, не замечаете, демонам поддаётесь. Вы сами рвёте свою защиту в лохмотья, час от часу, год от года. Ты думаешь — это благо, Михаэль?

Этого я вовсе не думал. Вот почему я нанялся в ученики к чёрному кузнецу сроком на пять лет — за харч, одежду и обувь. Я силён, у меня неплохо получается отковывать крицу тяжким молотом, выбивая из неё шлак и железистые окислы. Может быть, по отбытии личного срока я смогу вернуться за стены подмастерьем оружейника, и тогда молодая госпожа согласится выйти за меня. Мы оба к тому времени не успеем сильно постареть.

Но, скорей всего, я примкну к племени бродячих актёров. Мне нравится то, что гальяры творят в моей малой вселенной. И, говорят они, у меня для такого очень даже неплохие данные».

Оправдание смертной казни, решил было вначале Алек. Потом: индульгенция тем, кто вверг его лично в переделку. Чистый театр, право слово. Весь мир театр, и люди в нём фантоши. То бишь куклы.

Но — мир и рассказ, созданный пре-факто? В предвидении дальнейших событий? Невероятно…

Дети-провидцы. Ха. Но если в самом деле?

Кто заполняет за них и за меня поле игры, думает Алек параллельно своим вязким грёзам. Кто выставляет на переднюю линию всех королей и принцесс, слонов и пешек, минуя правила? Кто навязывает мне игры, в которые я вынужден играть, — и зачем?

Зачем выставляет и навязывает — и отчего я играю?

Сверлит черепную крышку лазерным трепаном — вскрывает черепную коробку — по окончании действа отключает соединяющие с машиной провода и иглы, закрывает потерявший своё имя мозг, как театральную сцену занавесом, музыкальную шкатулку крышкой?

Кто это делает: Ирина, Эрдэ, Гаяна, Зорь? Все вместе?

Хочет вконец свести с ума — или наставить на ум?

Бунт это, наконец, провокация или попытка исцелить?

Последнее, вдруг соображает Алексей.

Ибо лишь безумие и юродство способны восстать против основного инстинкта. Приспособленческого.

Ибо очень многое не только в содержании — в самой структуре нашего мозга предопределено другими: создаются привычные нейронные связи. Это фатально и почти непреодолимо.

«Это мысли жены в меня внедрились, — вдруг понимает Алек. — В нервах проложены и поддерживаются новые связи. Оттого я иными глазами вижу давно знакомые тексты».

— Они поистине новые, — объяснила Эрденэ во время ещё одного визита. Не о связях и текстах — о детях. Как же: хирург и лечащий психиатр одновременно. — У детей — да-да, не одной Гаяны, у Зорика тоже, — у них нет ни уважения к социальным и религиозным установлениям, ни метафизического страха. И то, и другое — своего рода маркер, выделяющий новый род человечества. Нет страха Божьего, потому что есть совершенная любовь, которая изгоняет страх. Не надо забывать, что апостол, выпевая свой знаменитый гимн Пантократору, шёл по стопам проклинаемых им же гностиков. Не им — так такими же, как он и ему подобные.

— Это слишком сложно для твоего дурня мужа. Одураченного супруга, — кривит Алекс губы. — Пантократор — это кто? Обладатель пантов? Рогов?

Но на самом деле его онемевший разум постепенно укрощается. Поддаётся воздействию.

И оттого, наверное, припоминает очередной бунтовской текст, сделанный по мотивам «Отягощённых злом» уже дочерью. Или она только аккуратно переписала эту заумь — «Оборотная…» или нет: «Обратная сторона стены».

Под девизом весьма сомнительного свойства: «Мы избрали то, что у Господа в излишке, а иным нежелательно: бурю и битву». Подпись — св. Игнаций Лойола, Тоже мне святой…инквизитор…

Но эта ирония — последняя дрожь непокорства.

«Узкие, длинные строения ростом в этаж были сложены из тяжёлого красного кирпича, намертво сросшегося с известковым раствором, окна сделаны «под старину»: мелкие стёкла, толстый переплёт. Не свинцовый, свинец ядовит — из другого сплава, куда более прочного. Двери бараков — стальные, с цифровым замком.

Потому что это именно бараки, выстроенные ровно, как солдаты на плацу. Три больших и один намного меньше.

Вокруг бараков — стена в два человеческих роста.

Стена состояла из крупных известняковых глыб, привезенных из ближнего карьера, и сама по себе выглядела незатейливо. Вездесущий и неистребимый виноград цеплялся за каверны и шероховатости, раз от разу заплетая стену всё больше. Год от года виноград матерел и перекидывался на ту сторону, как лазутчик. Его обрезали — он рос. Его пытались выкорчевать — рос ещё пуще. Даже при минус тридцати обмерзали только самые вершки, а стволы толщиной в мужское запястье обрастали бугристой корой. В этом изобилии чудилось нечто библейско-иудейское. Веяние тех времён, когда каждый муж сидел под древом виноградным, поедая грозди, каждую из которых можно унести лишь вдвоём.

Поэтому заложенные на пробой массивные ворота могли сколько им угодно оставаться запертыми — узники детской исправительной колонии наслаждались практически такой же свободой, как раньше на воле.

Ибо школа по сути то же, что тюрьма. Почему бы не переставить местами оба слагаемых?

Аркадий Игоревич, как неделю назад в то же самое время, отворил дверь в субботний класс и с лёгким скрипом вернул её на прежнее место.

Его питомцы встали, в отличие от него, совершенно без звука, и так же точно уселись за голубые парты-одиночки. Положили руки на чуть наклонные панели крышек. Совсем взрослые и без году выпускники, что поделать. Седьмой класс лицея соответствует одиннадцатому классу стандартной школы.

— Сегодня мой последний урок по началам культурной антропологии, — сказал он. — Будем благодарны директору лицея и родительско-попечительскому совету, что нам разрешено завершить наше учение. Не надо за мной записывать: кажется, это сделают без вас. Но сначала покажите своё домашнее задание. Всё это время вы пытались одолеть пособие для взрослых студентов, потому что школьных учебников по предмету не издают. Однако все вы решили, что он написан хорошим, лёгким языком, невероятно интересен и усиленно будит в вас мысли. Неделю назад я просил вас каждого из вас выбрать и процитировать наиболее понравившиеся места. По возможности — наизусть.

Лёгкий вздох колыхнул ряды.

Кто начнёт? Брежана?

Это поколение молодых подпало под моду на западно- или южнославянские имена, подумал он вскользь. Самого фантастического толка. У младшеклассников и выпускников прошлого года — немудрёные Светланки, Людмилы и Володи с Сергеями, а у этих сплошь…

Светленькая Брежана поднялась с места:

— Культура любви, то есть типология допустимых, приветствуемых и запрещённых сексуальных и эмоциональных отношений, является выразительной характеристикой любой локальной культуры. Любовь — это важнейшее проявление личной свободы, которую не могут взять под контроль никакие социальные и культурные системы.

— А говорят, в нашем государстве секса нет и не предвидится, — тихо фыркнули за спиной девушки. — Детей родят от штампика в паспорте.

Хорошо, что они ещё могут смеяться, подумал учитель. А вслух сказал:

— Ты будешь следующим, Малик.

Темноволосый, кряжистый юнец отчеканил:

— Культура, в особенности христианская, отчего-то провозгласила, что животное начало — главный оппонент социальности, сиречь человечности хомо. Но противоречит ли включению в общество его биологичность? Нельзя же во имя самых прекрасных идеалов истребить жизнь в ее натуральном воплощении — хотя бы символически.

Любовь, эрос — это противоположность танатосу, или смерти. Невоплощённая прямо — она толкает к замещению. К творческим актам. Творчество — врождённая потребность личности выходить за рамки культуры, норм и ограничений. В этом оно достигает вершин любви и даже превосходит их.

— Прекрасно. Только ведь и о любви можно сказать, что она есть творчество, правда, Арриг? — тихонько отозвалась Брежана. — И есть еще третий компонент. Я так думаю, свою историю человечество тоже творит. Если не сказать — изобретает.

Дети всё время изощрялись, выдумывая прозвища своему любимцу. Как в пантелеевской «Республике ШКИД», начала с инициалов, а потом покатилось дальше.

— То, что мы сегодня называем развитой гуманитарной культурой личности, основывается прежде всего на хорошем знании истории. Не столько, правда, в её профессиональном и научном, сколько в художественно-литературном изложении. Но даже первое тяготеет более к вымыслу, чем к точности. Мы не обладаем машиной времени, но если бы и обладали — взгляд со стороны может быть беспристрастен немногим более, чем взгляд летописца изнутри эпохи.

Актуальная интерпретация истории — это сегодняшние политические и социальные проблемы, опрокинутые в прошлое. Разумеется, культура не может изменить события прошлого: но вполне может рассказать неправду, умолчать о них или сместить акценты.

Это Горан выступил, не сходя с места, отметил для себя учитель. Самый дотошный, памятливый и независимый из моих питомцев. Немного зануда — но такое простительно гению.

— Культура — это информация. Кто владеет информацией — владеет миром, — кинули с «галёрки» неопознанную реплику.

— И человечками в нём. Поэтому культура — это наша конвенционально нормированная несвобода. Человечество постоянно разрывается между сатанинским и искушением прогресса и стабильностью вчерашней культуры с её традициями. Однако любой традиционализм — это признание социальной неконкурентоспособности данной культуры и призыв к созданию для неё охранительной резервации. Ведь снаружи так неуютно! Такой свежий, холодный ветер!

— А внутри гнезда сплетённых воедино традиций так привычно и удобно, оно так легко отвечает нашим устремлениям к защищённой человечности, то есть, дословно, к гуманности.

Так отвечает тощий, ехидный Радек и вторит ему Ярмила. Странное имя для девочки, отметил учитель. И голос удивительный: почти контральто.

Ей тотчас ответили:

— Гуманитарное начало — это не панацея от бед. Зигмунд Фрейд был первым, кто выступил с осознанной критикой современной ему культуры за то, что она подавляет отдельного человека своими запретами и провоцирует его психические недуги. Но только постмодернизм впрямую занялся поиском некоей новой информативности, которая учитывала бы интересы не только общества, но индивида… В каком-то смысле постмодерн — это идеология равенства человека коллективу. Классическая для постмодернизма смерть автора — это смерть культурного насильника. Деконструкция текста, точнее всей системы культурных текстов, — прямой призыв к свободе.

Росица, подумал Аркадий. Объединила в одном речевом периоде два своих самых пылких увлечения.

Высокий голос с одной из средних парт охотно подхватил:

— Мы ушли в сторону от антитезы «Эрос-Танатос». Кажется, смерть — не более устойчивый и удобный объект для окультуривания, чем жизнь? И более любимый. Оттого культура, особенно то, что называется «культурным романтизмом», воспеванием величия и уникальности народа и нации в прошлом, — одно из универсальных оснований для массового насилия. История свидетельствует, что путь от защиты национальной самобытности до открытия Освенцима и Дахау на самом деле очень короток.

— Только что ты, Гаяна, едва не хлопала в ладоши в ответ на критику Гораном истории, а теперь к ней апеллируешь. Поясни, — попросил учитель.

— Хм-м, — девушка наморщила смуглый лобик, блеснула глазами, похожими… на терновые ягоды, до блеска отмытые дождём, подумал Аркадий. Сизые, как и косы.

— Дон Арриго, вы считаете, что не нужно верить и живым свидетелям вроде наших прабабушек и прадедушек?

Это «будто бы испанское» прозвище он скрытно любил — шло к его волосам смоляного цвета, чуть вьющимся, и точёным чертам, и юношеской осанке. Но старался не показывать: дети разбалуются и начнут льстить каждую минуту. А теперь — чего уж там…

— Верить нужно, Гая. Но и поверять народным опытом. А народная поговорка говорит: «Врёт, как очевидец», «Путает, как свидетель». При всём уважении к твоим родоначальникам, они видели и ощущали на своих плечах лишь тот малый мирок, в который были погружены.

Девушка улыбнулась:

— Да не бойтесь, учитель. Не были наши старшие баба и деда ни в каком лагере. Только слышали о всяких ужасах. После победы.

Я зато был и есть, подумал учитель. Надо было сдержаться. Хотя — напоследок отчего же нет? Хотя — нет доказательств, что его увольняют из лицея за слишком вольные речи и за следование тексту пособия, скрепя сердце, но одобренного министерством. Скорее всего — очередной план-отчёт по учительским зарплатам спустили. Почасовики с мировым именем обходятся слишком дорого, вот родительско-попечительский совет и надавил на директора.

Но травля началась с другого. С участия мировой педагогической знаменитости в протестной акции сомнительного толка.

Дети догадывались лишь о немногом. На школьных порталах ставили информационные заглушки, на персональных компьютерах — устройство отслеживания запросов. Притом и родители следили в свободное от добывания денег время.

В парламенте тогда вовсю обсасывался закон о принудительном разводе супружеских пар, которые остаются бездетными по истечении пяти лет. Жену, иногда мужа следовало обязать лечиться, в крайнем случае — принудительно. Но лояльность сама по себе не могла служить оправданием. Приёмные дети в принципе могли переломить ситуацию, но лишь отчасти: если исповедниками не нарушалась тайна усыновления, если рядом уже успели возникнуть собственные сыновья и дочери.

Ибо главная цель брака — плодовитость. Самодовлеющая. Женщины, посягнувшие на своё чадородие, недостойны своего имени.

При всём этом церковь, как и прежде, не одобряла гражданского сожительства. Ведь если нет своего потомства — не всё ли равно, гетеросексуален союз или гомосексуален? Так подадимся же все в церковный хор!

«Тупое следование моральным нарративам опасно. Даже если они освящены историей и традицией. Это та самая репрессивная сторона культуры, насчёт которой вы к сегодняшнему дню поняли так много», — хотел сказать Аркадий. Но это было бы пустым сотрясением воздуха.

«Я муж прекрасной женщины, знатока многих языков, и отец двух детей. В запале дискуссии мне приклеили ярлык пособника гомосексуалов и записного уранита, что есть клевета объёмная и несуразная. Засорили своей полемикой весь интернет, так что мне трудно будет удержаться в моей Академии Воспитания. Но никого из диспутантов это не волнует», — мог он сказать, но удержался.

Вместо того наклонил голову — знак уважения к сообществу:

— Вы хорошо научены. А теперь осмыслите вот что. Самый страшный инструмент культурного принуждения — это учебник, словарь, эталон. Я учил вас по очень хорошему, но всё-таки учебнику. Сделайте выводы сами и следуйте им.

Когда Аркадий Игоревич уже открывал дверь, туго звякнул и разлился трелью звонок. В руку скользнуло нечто — дискета? Или просто сложенный вчетверо лист мелованной бумаги?

Он еле сдержался, чтобы не опустить глаза. Сунул во внутренний карман. Под странный треск или рокот, что слышался внутри здания или его собственной головы, прошёл по коридору, ступил с крыльца в цветущий апрель, уселся в утлый «Пежо» и развернул записку лишь тогда, когда отогнал автомобиль на некоторое расстояние.

Автором обеих цитат был обозначен некий Шульгин:

Первая. «Как и прежде, руководители человечества подпитываются архетипом власти — тем аспектом человеческой психики, который влечет её к иерархии, контролю и фиксации правил и систем. Воля к власти формирует наш мир; без неё человечество давно бы погибло. Если эта воля уравновешена некими комплементарными энергиями, она придает человечеству форму; она создает цивилизацию. Но когда тонкое равновесие нарушается и из этого архетипа выплескивается слишком много энергии, структура превращается в тюрьму, контроль становится диктатурой, обучение вырождается в зубрёжку и муштру, видения и прозрения порождают догмы, а осторожность развивается в манию преследования. Мы утрачиваем связь с любящими и питающими энергиями, которые существуют внутри нас самих; а вместе с тем исчезает и наша способность выбирать сознательно — как в личном, так и в общечеловеческом масштабе».

Вторая. «Мне кажется, что в нас скрывается подсознательный страх перед бездной неизвестного в человеческом сознании, уверенность, что эта теневая сторона может оказаться окончательной, главной, ужасной правдой о природе человека. Этот страх вырабатывается в нас семьей и культурой, а часто еще и религией».

А ритмичное постукивание тюремной азбуки Морзе за его спиной всё продолжалось…

Перерастало в барабанную дробь, что сотрясала всю школу…

Внедрялось в мир.

Говорят, что пропускная способность природы увеличивается за счет преобразования лесов в сады и парки. Поэтому человек только и делает, что окультуривает природу к вящей своей пользе. То же взрослый человек делает со своими дикими потомками.

Но удаётся и то, и это далеко не всегда — случаются проколы.

Между городом и Томилинским лесопарком, в небольшой осиновой роще, имеется место, куда боятся заглядывать самые несуеверные. Ещё до последней вспышки «скотьего мора», здесь экскаватором вырыли огромную полость в земле и постепенно заполняли падалью вперемешку с дезинфектантом. Земля оседала, ливень вымывал наружу черепа и костяки, молва перешептывалась, что в самой толще похоронены и люди: инакомыслящие времён диктатуры, жертвы бандитских разногласий и женских вычисток. Во всяком случае, почва там была не в меру рыхлая, так что пришлось огородить беду бетонными панелями и для благообразия накинуть поверх маскировочную сетку.

Мало кто догадывался, что калитку в ограде регулярно смазывают, вёдрами заносят сюда бурый торф и жирную чёрную землю, сажают кустарники, способные переплестись корнями и создать поверх могильника упругую, но на удивление прочную сеть. И цвести так обильно, что аромат тёрна и тамариска забивает и оттесняет духоту распада.

На обратной стороне ограды устроены скамейки. С небольшими навесами от дождя и снега, чтобы можно было с удобством беседовать в любую погоду.

— Я вижу, что сигнал сбора приняли все, кому было нужно, и никто из посторонних, — констатирует Витош, на днях выпущенный из лицея с блестящей характеристикой. — Хотя прогулки в парке — не сидение в инете, чтобы возбуждать против нас старших. Слава вышним, что о содержании прогулок они не особо задумываются. Сады разбиваем, реку чистим, экологию улучшаем… Флиртуем помаленьку.

— И что? Сделанного не переделаешь, — говорит сугубо положительный Горан. — Не мстить же, в самом деле, вдогонку? Иначе не поспеваем.

— Месть — блюдо, которое следует подавать холодным, — говорит рыжий Радек, рефлекторно почёсывая веснушки, которые уютно соседствуют рядом с угрями.

Положительная Брежана хмурится:

— Мальчики, хватит с нас вашего стёба. Твоего стёба, Рад. Речь не о мести и даже не совсем о наказании тех, кто допустил. Лично я против директора ничего не имею — давление обстоятельств. Держался он прилично, очки тоже не втирал. Лицей ведь сохранился, и малявки…

— Со временем их хорошо обучат управлению. А также согласованию дел с власть имущими и примыканию к общепринятой точке зрения, — кивает умненькая Росица. Ответ в стиле ажурного словоплетения, что и ожидается.

— Вот именно, — кивает Малик. — Но не только этому. Идеальных людей из них не получится, а вот нестандартно и вольно мыслящих — сколько угодно. Президентский взвод будущего.

— О чём вы, братишки-сёстрёнки? Им и без того травма на половину жизни, — вздыхает Ярмила. — Арригу ведь все любили, так и липли к нему на большой переменке. Свой человек.

— Теперь их родаки надеются, что дети с горя обратно к ним прилипнут, — хмыкает Радек.

— Все старшие обожают иметь под собой кого поменьше. Все предки кичатся и бахвалятся потомками. Все дети повинны любить тех, кто их породил, — это почти что религиозная истина. Отрицать такое — почти ересь. Не напрасно в давние времена за убийство хозяина слугу поднимали на костёр, потому что хозяин для него — живой бог по плоти. Бог ведь тоже Отец или Сын, — говорит Росица.

— Роська, ты шо — зовсим з глузду зъихала? — вопит Гаяна, догадавшись по чистой интуиции. Иногда она чуточку фрондирует своей иноземной кровью.

— Это же не всех лицеистов касается, — утешает её Витош. — Только лучших по определению. Лауреатов всяческих наград и их покорных, бессловесных чад. Официальное лицо школы.

— Ты хочешь показать, что они — никуда не годные родители и члены совета, — медленно рассуждает вслух Малик. — И оттого к их мнению прислушиваться стоило поменее.

— Стихами оба заговорили? — отвечает Брежана. — Значит, дискредитировать и слегка принизить.

— Примерно так. По крайней мере, на первом этапе.

— Художественный свист. А, как говаривал Эрих Фромм, «от свиста в темноте светлее не станет». Обратного хода по-никакому уже не получится.

— История и так не даёт обратного хода, — как приговорил Витош. — Однако изменяя прошлое в глазах людей, мы прогнозируем и воплощаем будущее.

— Слова, слова, слова. А конкретно, мальчики?

— Конкретно, — кивает им всем Ярмила, — конкретно существует у нас в стране некая одиозная, всеми порицаемая и очень агрессивная контора, которая защищает детей против желания их родителей. Ювенильная юстиция. Ювенальная полиция. «Ювеналы».

— Теперь остаётся расчислить, что именно произойдет во имя их вмешательства, — вздохнул Горан. — И так, чтобы ни один кролик не пострадал.

Как это никто сразу не догадался, откуда ветер дует, размышлял Аркадий, когда это навалилось внезапно и сразу. К каждому психозу был подобран ключик. В члены родительско-попечительского совета выбирали тех, чти дети только начинали учиться. По стандартам общеобразовательной школы — пяти- шестиклашек. И, разумеется, таких, кто учился отменно. Другим критерием отбора в совет было умение, желание и возможность помочь лицею реально.

О развитии событий Аркадий мог судить лишь из газет, журналов и интернетного «Эха столицы».

Однажды в выходные мальчуган, который вместе со своим папочкой и своим классом посетил Томилинский Музей Игрушек, нарядился там девочкой с голубыми волосами. Проигрывали сценку чаепития из «Золотого Ключика» все по очереди, но он был единственным, из ребятишек, кто не дурачился, не играл, а жил ролью, буквально очаровав всех присутствующих. Кроме отца. Который, едва придя домой, выразил свои чувства с помощью ремня и кладовки.

Немолодой священник, в недавнем прошлом — фанат братьев Стругацких, до глубины души возмутился, когда дочка начала восторженно цитировать страницы «Отягощённых злом», посвящённые братьям Боэнергосам («срань Господня, срань Господня», вовсю распевала она) и недокормышу, гусёнку Иуде: «Его обзывали выблядком, тухляком, говёшкой, прорвой ненасытной, мосолыгой, идиотом, говночистом, говнодралом и говноедом, сирийской рыбой, римской смазкой, египетским котом, шавкой, сявкой и зелепухой, колодой, дубиной и длинным колом».

Позже он оправдывался, что порядком подзабыл сии лексические пассажи, даже был уверен, что великие братья вообще не знали непристойной лексики. В годы его молодости это было чистейшей правдой, но ведь времена и лексические нормы склонны изменяться…

Глубоко верующий многодетный биолог сорвался на том, что его недоросли, собравшись вокруг младшей из сестриц, с пристрастием изучали её телосложение, как внешнее, так до известных пор и внутреннее. Мотивируя тем, что-де учебник по сексологии для среднего детского возраста изъяли из продажи.

Мать-одиночку, одного из авторов престижного словаря русского языка, доконал пассаж из тех же «Отягощённых»:

«Облава кончилась ничем: сожгли пустую развалюху, в которой ютился он с Прохором, разбили единственный его горшок со вчерашней похлёбкой да захватили несколько коз, случившихся неподалёку и вряд ли ему принадлежащих». Несмотря на деревенскую образованность и чёткое понимание того, на каком занятии прикахты повязали невинных животных, усладу Агасфера-Иоанна, даму гораздо более удручило другое. Намёк на одиозную «Флору», которая, исходя из текстовой параллели, в романе братьев ускользнула от похожей облавы. И откровенная дразнилка: «Вот как было в книжке раз и два, так будет с нами всеми в третий!»

Далее. Пожилой латинистке преподнесли изречение, скорее всего, взятое из Халлдора Лакснесса, но явно переведённое благодаря её урокам во втором классе лицея: homo inter faces et urina conceptus est: рождение грязно, ибо происходит между калом и мочой. В той же мере, добавил бойкий отпрыск, грязно и зачатие. Вдобавок внучок сделал вид, что в натуре перепутал вагину с клоакой, имеющей место у птиц и пресмыкающихся.

Но все эти разборки — вкупе с синяками, ссадинами, вывихами и измочаленными о малолетних преступников нервами — показались «ювеналам» шуткой. Серьёзное произошло в семье лицейского физрука, практикующего вольную борьбу и футбол. Придя домой, он увидел своего юнца в объятиях мальчика из другой школы, который покрывал его лицо поцелуями. Так эмоционально приятели праздновали победу «Томилинского Спартака» на малой международной арене…

Приятель существовал под гнётом совершенно определённого подозрения. Оттого он, едва увидев разъярённого мужчину с битой наперевес, который загораживал собой выход, прорвался мимо отца и сына к окну и прыгнул с третьего этажа. Переломал себе всё что можно, еле остался в живых. Бульварные листки плакались над ним как над будущим пожизненным инвалидом и вовсю муссировали проблему повышенной склонности детей-геев к самоубийству. Двадцать-тридцать пять процентов подростков нетрадиционного цвета против двух-четырёх натуралов.

В скандале, который с неизбежностью за этим последовал, настораживало следующее.

Прискорбные инциденты произошли в локально ограниченное время. Именно то, когда большая часть населения привычно расслабляется под воздействием телевизора, сытной еды и напитков.

Детская полиция была предупреждена едва ли заранее. По крайней мере, она прибыла на место последнего инцидента быстрее обычной «ноль-двушки».

Во всех случаях родительского насилия, кроме последнего, когда пострадал чужой ребёнок, дети довольно умело защищались от травм. Это при том, что их отцы и матери, а также бабушка, не отличались явно выраженными деструктивными наклонностями.

Впрочем, эксперты из числа авторитетных психологов установили, что за аффектированной и неадекватной реакцией на поведение родных чад кроется глубоко спрятанное и закамуфлированное неблагополучие, как душевного, так и духовного порядка и внутренняя нестабильность.

Выводы были представлены суду, ибо экспертиза была судебной.

Ибо дело дошло до суда.

«Я ни за кем из них не замечал подобного, — размышлял отставной преподаватель. — Старшие как старшие, могло быть и хуже. Разве что некий подозрительный душок. Самоцензура и превентивная психология — этим грешит любое школьное руководство, это верно. Но такая нетерпимость, такое замшелое ксенофобство… Возможно, виноват я сам с моими попытками привить их чадам вольномыслие. Хотя не этим чадам конкретно. Возможно, то была провокация «именно этих»? Жуткая мысль. Но ведь не всякий взрослый поддастся на такую провокацию. А лучшие, избранные лучшими…»

Он пытался извлечь информацию из казённых источников и оппозиционных речей, пребывал в сомнениях.

Ровно до тех пор, пока его бывший класс в составе двадцати девяти человек не явился с повинной.

Да, говорили они, мы срежиссировали ситуацию как спектакль, в котором члены родсовета сыграли роль марионеток, а их дети — кукловодов. Целью было — показать urbi et orbi, городу и миру то, что все мы видели, а никто другой упорно не замечал. Язвы, которые разъедают этих людей изнутри. Кому, как не детям, видеть эти язвы — перед остальными взрослые мимикрируют практически бессознательно.

Даже перед Богом лицемерят, сказала Росица.

Ничто не укрепится в душе, если нет подходящей почвы, философски добавил Горан.

Игра (раздались возмущённые возгласы с мест) — игра была нарочитой, но чувства — натуральными, заявил Малик.

Мы показали им, что такое облыжный навет. И какая тьма таится у них внутри, поддакнула Гаяна.

И таковы лучшие из них, итожил Радек, возмущённо шмыгая конопатым носом. По крайней мере, признанные лучшими.

Да, возможно, мы бы не раскрыли всех карт и не явились бы в полицей-отделение, если бы не пострадал человек. Такое мы тоже учитывали, что уж скрывать, но сочли маловероятным, повторяли все лицеисты раз за разом.

Дальнейшее развивалось по испытанному сценарию — «Не стесняйтесь стирать своё грязное белье на виду, но постарайтесь запачкать их всех брызгами». Родители — не только именитые и сановитые, но и из самого что ни на есть простонародья — обвиняли своих потомков во всех смертных грехах. Потомство парировало со всей тонкостью древней ораторики. Зал шумел так, что деревья гнулись. Суд безуспешно пытался навести порядок, стуча по столу молотком и потрясая кудрями париков. Наконец, пригрозил сделать рассмотрение дела закрытым — по счастью, это было в ничьих интересах и сработало.

Окончательное решение суда, впрочем, не удовлетворило никого.

Родители-попечители повинны были пройти курс психологической реабилитации, который включал в себя жёсткий тренинг по толерантности и политкорректности. На это время заботу об их детях брал на себя специализированный приют. Также в качестве частного определения рекомендовалось избрать в совет лицея других персон.

Всех двадцать девять непосредственных виновников скандала суд приговорил к году исправительных работ.

Виновники не возражали, Зато возмутилась общественность.

«Это несовершеннолетние подростки, они имеют право отбывать наказание в своём районе, а в Томилинске и окрестностях нет ни лагерей, ни колоний», — писал «Молодёжный вестник».

«Дети вынуждены пребывать в камерах предварительного заключения, пока не будет возможности наказать их по правилам?» — задавали себе вопрос «Томилинские известия».

«Приютских впору раздавать на руки, как павианов в «Граде Обречённом», несмотря на то, что родные готовы всячески содействовать, — компетентно возглашал «Вестник Филологического университета» (от имени своего филиала в Томилинске). — В таком случае родители не потеряют возможности контактировать с детьми и влиять на них. Последнее явится скорее благом, чем злом».

Но короче всего выразился Витош Иванович Солодков, молодой, но талантливый глава архитектурно-строительной конторы:

«Если родители хотят для моих друзей исправительной колонии — будет им колония».

Интервью с ним было опубликовано в одном из таблоидов, который в тот день вышел резко повышенным тиражом…

В годы войны Томилинский район какое-то время был «под немцем». Оккупанты здесь лютовали не так сильно, как в иных местах. Возможно, благодаря небольшому добротному концлагерю: для ударного строительства нужны были сильные руки. Достроить, правда, немцы всё равно не успели, как ни измывались над местными: только выровняли и подлатали стену старого замка да вывели под крышу стены четырёх блоков. Для мужчин, для женщин, для обслуги и дисциплинарно-медицинский.

На двери, рамы, насаждения и санинвентарь Витош Иваныч подвигнул родителей — как проштрафившихся, так и невинно пострадавших. Инвентарь был его собственный. С первого дня заключения боевая тридцатка огораживала щитами вековые дубы и липы, вывозила веками копившийся мусор, укрепляла входы и выходы, латала кровлю, вставляла окна в стиле готической древности, копала в чернозёме ямы, гряды и стоки. Даже монтировала оборудование. Работали от души, по четырнадцать и более часов в сутки, жгли костры, черпали воду из ключа, спали на соломе, брошенной на пол одного из бараков. Охранники на ночь уходили, а днём не мешались, даже помогали. Особенно когда приходилось разгружать здоровенные трейлеры с хрупкими саженцами и собирать немногочисленную мебель. На полный комплект последней денег уже не хватило.

— Хорошо, что уровень потребления у нас настолько низок, что выводит нас всех за пределы цивилизации, ибо мы не участвуем во всеобщем процессе культивирования, удовлетворения и изобретения потребностей, — цитировала начитанная Брежана тех же «Отягощённых злом». — Чем богаты, тому и радуемся.

— А ведь не труднее было, чем прочную сетку на могильник набросить, — отвечала Росица.

— Это вам обеим не труднее, — смеялись Малик и Горан. — Что с вас, хрупкие вы наши, взять.

Они смеялись, но были правы: и тот и другой пол соблюдал, вкупе с бескорыстием, поистине монашеское целомудрие. Возможно, от усталости, но скорее из принципа.

Через два месяца с небольшим работа по благоустройству подошла к концу. Наступил учебный сентябрь.

Никакая вина не позволяет оставить ребёнка без школьного аттестата.

Аркадий Игоревич протянул своё удостоверение охраннику с автоматом.

— Подписал господин Солодков как главный опекун-попечитель, — проговорил он.

— Вижу-вижу, — добродушно пробурчал страж. — Опекун и восходящая звезда. Навсегда к нам?

— Хуже. С испытательным сроком.

Оба поняли двусмысленность сказанного — надо же, на воле всё наоборот! — и рассмеялись.

— Ну, удачи вам. Вроде как вам спальня-кабинет в школьном корпусе положена, вы поинтересуйтесь.

Солдат козырнул и отдал «корочки».

Плодовые деревья стояли почти без листьев, но кусты за лето прижились: выпустили побеги и стояли в разноцветной листве. Астры не успели подвять, георгины — испытать на себе силу заморозков. Хризантемы размером едва ли не в кочан капусты и такого же зеленовато-белого цвета распространяли свежий, чуть горьковатый аромат, смешанный с духом тучной земли. Не хуже благоухали и пряные травы в подобии монастырского садика — судя по свежести, они прорезались неделю назад. Тыква размером с мельничное колесо важно расселась на гряде — оттого казалось, что внутрь ограды укатилось солнце с небес.

Вот уж не думал, что здесь такая идиллия, подумал Аркадий. Особенно после того, что рассказал Витош. Весь мир с его муравьиной вознёй под серым небом — по ту сторону.

Железная дверь в торце одного из бараков была распахнута настежь. Внутри крашенных нежно-зелёным стен, от пола, вымощенного гладким камнем, до потолочных стропил висела стерильная тишина. Здесь тоже была охрана — незнакомый детёныш лет двенадцати от силы, стриженый и с ног до головы в сиреневом полартексе.

— Я преподаватель, — Аркадий снова достал пропуск. — Двенадцатый класс…

— Да пока другого и нет, дон Арриго, — подросток улыбнулся. Оказалось, это девочка, и прехорошенькая. — Вы не против, если и я буду вас так звать? Мы пока в старый лицей ходим, а сюда только по возможности.

— Вторая школа, получается?

— Почти, — девочка показала на другую дверь, деревянную, с аккуратной, белой по коричневому, надписью: «Класс Прима».

Он открыл дверь, вошёл…

И очутился перед своими прежними учениками.

Из мебели здесь была только старомодная конторка для него самого. Остальные поднялись с пола, шумно шелестя свежей травяной подстилкой. Почти как студиозы в средние века.

— Здравствуйте… дети.

Нестройное приветствие и долгая пауза, во время которой все с шелестом опустились назад.

— Вы не знали разве, где вам отыскали работу? — спросила Брежана.

— Знал.

— Да не беспокойтесь, в вашей комнате всё найдётся: и стулья, и кресло, и письменный стол с ноутом, и диван-книжка, и настоящие книги в шкафу, — добавила она. — Много книг. Я староста класса и корпуса, это моё дело.

— Похоже, вы затеяли всю афёру ради того, чтобы получить меня обратно.

— Отчасти, — сказала она. Остальные вежливо молчали внутри своих «лотосов».

— Вы верите, что цель достойна тех средств, что понадобились для её достижения?

— Простите, я останусь сидеть, — сказал Малик. — Трудно то и дело приподниматься и опускаться назад. Дело не в том. Цель сама подбирает средства «под себя». В этом смысл одиозного изречения о том, что цель эти средства оправдывает.

— Или лучше сказать так, — добавил Горан. — Цель задана обстоятельствами. Высшими обстоятельствами, возможно. Человек повинен исполнить, но за средства отвечает свободой, головой, вечным блаженством… Выбирайте, что вам больше нравится, дон Арриго.

— Проблематика голдинговского «Шпиля», — сказал Радек. — Мы тут только и делаем, что спорим. Вам не раз придётся выступать в роли третейского судьи.

Диалог развёртывается в том же порядке, что и последнее лицейское занятие, подумал Аркадий. Теперь бы ещё Ярмила… И Росица.

Но заговорил снова Радек.

— Аркадий Игоревич, вам ведь Витош объяснял роль малого блока? Когда знакомил с уставом? Это к вопросу о нашей ответственности.

— Дисциплинарный, — он с некоторым трудом кивнул. — Витош ещё смеялся, что вы тут устроили английский колледж старых времён. Выставка старинных инструментов для экзекуций. Воспитание аристократического стоицизма. Мне… было очень противно.

— Карцер, — пожал плечами Радек. — Камеры с перегородками из метакрилата, которые не пропускают звуков. Как в автомобиле или тюрьме.

— И не только он. Тоже как в элитных заведениях Великобритании по крайней мере вплоть до конца Второй Мировой, — медленно проговорил Аркадий.

— Или в католических монастырях строгого устава, — вмешалась, наконец, Ярмила. — Но не в прежнем лагере. Эти устройства все заржавели и заплесневели, прикиньте. Только для экспозиции годятся, и то — фиг с ним со всем.

— Дон Арриго, вас оно ни с какой стороны не касается и не коснётся, — Гаяна дерзко тряхнула кудрями. — Это наши проблемы, и, обещаем, часто выходить на поверхность они не будут. А, может быть, не будут и вовсе никогда. Подобное, как и самоубийство, подготавливается в безмолвии сердца, подобно Великому Деянию алхимиков. Камю. Миф о Сизифе. Но далеко не так фатально и финально.

— Вы что же — хотите, чтобы я, так сказать, освятил своим присутствием здесь ещё и порку?

— Нет, дон Арриго, — снова вступил Радек. — Это решает наш собственный колониальный совет. И личная совесть каждого.

— Мы сделали всё, что было нужно, но не так, как было нужно, — добавила Гаяна. — Понимаете? Как всегда происходит с людьми. Оттого нам понадобился хотя бы символ справедливой отплаты.

— Ну и…

Радек, перебив девушку, состроил нахальную рыжую гримасу, как в прежние времена:

— Надо же чем-то воздействовать на наших упрямых родичей, а то мы и через пять лет отсюда не выберемся.

— А зачем выбираться? — спросила Росица. — Университет — тоже неплохо».

Нет, это не инструкция о том, как распалить в старшем гнев. И не выдача индульгенций. И не одно презрение к тем, кто зачал, выносил и воспитал, как в «Юродке», о чём с возмущением догадался Алексей в самый первый раз. Все первоначальные эмоции его будто подёрнулись нежной болотной ряской, и теперь он видит, что оба его ребёнка сожалеют. Просят прощения на свой бунташный лад.

Потому что жизнь за пределами сегодняшнего дня как ампутирована вместе с эмоциями.

Потому что Алек до той странной операции и после неё — две разных личности, хотя и сознаёт себя одним и тем же существом. Сознание — лишь пуповина, — соединяющая прошлого и настоящего человека. Сознавать — вовсе не значит являться.

И теперь он повторяет воспоминания с совершенно иным философским акцентом.

— Ты тогда встал неверно, — говорит Эрденэ. — Термин из практики восточных единоборств, ну да. И двусмысленный. Но на тебе нет настоящей вины, и то, что последовало, — вовсе не наказание, пойми.

— Кажется, понимаю, — отвечает Алексей, едва ворочая на подушке забинтованной головой. — Но зачем было подвергать нас троих такому ужасу? Разве нельзя было воспитать детей как будущих жениха и невесту? Держать на расстоянии. И…

— Ты догадался. Я нарочно вышла на тебя, узнав о твоей девочке. Это было не очень трудно — навести на мужчину поверхностную влюблённость и удержать его сколько-нисколько в восхищённом состоянии. Ты ведь сам, всей душой стремился к чему-то подобному.

Отчего-то Алексей не возмущается её искренности. Которая уже сама по себя равна оправданию — настолько обезоруживает.

— Видишь ли. Зорикто и Гаяна — не просто новые люди. Но и половинки одного сверхгения, разбитого пополам символа. Потенциальные родители новых. Сами по себе они могут быть добры, злы, нравственны или порочны — это лишь рябь на воде, оправа для драгоценности. Наши знающие по всему миру ищут подобное. Парные жемчужины барокко, не округлые, но прихотливой формы. Представляешь, как я была потрясена, когда мне сказали, что я ношу подобный плод в себе? Плод счастливого случая? Позже мы с Ириной приняли и воспитали его — и обоих детей — как должно. Чтобы проявить мужественную женственность и женственное мужество, что подходили друг к другу во всех изгибах и впадинах. Оба, и Гаянэ, и Зорикто, — исполнены восточного смирения и северного мужества — отступления и уступки их не обескураживают, поражение вплоть до самой смерти не может умалить героизма и их уместности деяний.

И теперь ничто не стоит между ними помимо их воли.

— Вы лишили их счастья.

— Разве счастье — цель мыслящего существа? Неужели старшие не могут дать младшим чего-то во много раз большего, чем вялое семейное тепло и презренный грошевый уют? Да, ты прав, это цитата из старой песни о бригантине, что поднимает паруса.

— Но все равно. Зачем надо было проводить их и меня через такой ужас?

— Чтобы между разведенными электродами пробил разряд. Чтобы молния сожгла всё наносное, всю шелуху. Чтобы призвание не потонуло в счастье и довольстве. Чтобы появилось невиданное, свыше естественной симпатии.

— Риск.

— Мы с Ириной знали. Оттого и были настороже. Всегда и в тот вечер, когда случилась беда.

— Надеюсь, поправимая? — Алекс приподнимается. Он в самом деле надеется — и не за одного себя, что, как говорит насмешливый голосок внутри его черепной коробки, весьма и весьма отрадно.

— Да. Зорикто сохранил в себе главный талант. Он никогда не был куклой на ментальных нитях, которую водят другие. У него выработались свои понятия о мире. Такое всегда спасает.

Несколько загадочный ответ. Алексей предпочёл бы удостовериться, что пасынок сохранил прежнее умение плавать в Сети, как рыба в океане. И мастерить безделушки искусными пальцами. Но уже понимает, что после всего случившегося это не очень-то и важно.

— Но мальчик не инвалид, — говорит он жене с наполовину утвердительной интонацией.

— Да. Это я, Эрденэ, тебе говорю.

Я, Аррима, говорю. «Я, Аррима, говорю». Название ещё одного рассказа. Практически издевательство над культовым «Трудно быть богом». Для пасынка слишком жёсткое, для дочери — уж больно литературное. Отточенное, как лезвие одной из её сабель.

Хотя — разве он, Алек, так уж хорошо знает обоих? Самоуверенность уж точно в нём умерла после долгой, мучительной агонии.

И снова он погружается в полудрему и вспоминает…

Вспоминает всё, начиная с провокационного эпиграфа и кончая специально перековерканными именами.

«Они заняли мой замок! И посадили там какого-то отца Ариму!

Не знаю, чей он там отец, но дети его, клянусь Господом, скоро осиротеют.

Барон Пампа дон Бау

Я испросил Путь у Друга, но соблюдает его Враг.

Когти боевого дромедара широко распластываются по раскисшей почве сайвы. Адбу не боится даже зыбучих песков на окраине Эсторры. Она доверяет мне — я распознаю любую беду чутьём. Интуитивно. Не боится, что всадники на грузных хамахарских тяжеловозах заступят ей дорогу. Никогда не испытывала подобного унижения.

Нет, я несправедлив: хамахарцы легки на ногу, довольно резвы и боевиты. Это лишь в сравнении со скакунами каменистых дикарских плоскогорий они чистые улитки на горном склоне. Пока улитка вползёт на вершину священной горы…

Книжники слишком засоряют ум готовыми речениями на все случаи жизни. Это не для мелких торговцев и сыновей мелких торговцев. Даже если отец настолько разбогател на торговле верблюдами, что имел наглость обучить обоих отпрысков грамоте.

Но, возможно, эта клочковатая начитанность — в самый раз для меня. Для просвещённого отца Арримы, бывшего сына, бывшего брата и фаворита орла нашего святого дона Рибы….

Бывшего фаворита. Которого со всем возможным почтением отпустили от королевского двора, дабы малым числом братьев занять родовое гнездо баронов Сейв, донов Бау из замка Бау, признанных бунтарей и смутьянов. Ленное право коих лишает корону двенадцати пудов серебра ежегодно, а штурм гнезда — тридцати пудов серебра в один приём.

И дабы удержал сию твердыню во чтобы то ни стало. Хотя бы до прибытия настоящего хозяина, впрочем, весьма гадательного.

Очень мало вероятного, если попросту. Имею в виду прибытие арестованного дона Сейвы.

Чистая синекура, то есть «никаких забот». Против сонмища родичей, прихлебателей и слуг до сей поры не выстоял ни один королевский ставленник.

Прескверный стиль, однако. Гур Сочинитель такого бы не одобрил.

Впрочем, что я читал из Гуровых писаний, кроме самого последнего. О бродяге и воине по имени дон Улисс и его преданной супруге доне Пелопе. Завиральная сказочка, в отличие от истории, за которую Гур едва не поплатился головой.

Повесть о любви принца и дикарки — пятно на королевском гербе, потому что за ней стоит настоящая жизнь. Сюжет «Улиссеи» — не арканарский, подсказан нашему писаке доном Рулатой, и без того приобретшим скандальную славу. Второе сочинение почти не опасно, в отличие от первого: с эсторским доном в открытую заигрывают и кокетничают. И бывшие королевские фавориты, и сущие королевские фавориты, и фаворитки королевских фаворитов обоего толка.

Причём тут фаворитки?

В качестве негласного выкупа за жизнь (но уже не свободу) доны Орканы, которую наш дамский любезник так опрометчиво подставил, я нижайше попросил его выбрать мне верховое животное из его родных краёв. При случае. И научить управляться со скотиной.

Что случай представится на следующий же день, я знал точно. Мои люди, помимо прочего, работают в таможне — следят, чтобы корабельщики не завезли чумных блох, кои охотно заводятся в крысиной и прочей шерсти. И нередко наведываются на сами суда, стоящие в карантине.

Данные к размышлению. Мой покойный батюшка, в бытность мою сущим сопляком, привёз на соанском корабле двух одногорбых верблюдов, обученных и в полной сбруе. А так как цвет обоих был редкостным — чисто белым, обогатился батюшка на том изрядно. Зимы в Арканаре не слишком суровы, и мы надеялись, что в зверином питомнике тогдашнего короля дромедары выживут. Не получилось — загубили эту пару сырость и неподходящий корм, а может статься, неудачная беременность самки. Но так как меня отдавали в придачу к верблюдам, я успел кой-чего нахвататься.

Сын благородного лосося не знал и десятой доли против моего. Даже того, что дромедаров не подковывают. Хотя можно надеть на подошвы особого рода латные башмаки из бычины с бронзовыми и даже стальными напёрстками для когтей. И снарядить таким образом весь караван. В здешнем мутнолесье скорость и маневренность мало что значат: верблюды торят путь лошадям, а не наоборот. Это потому, что на главную дорогу, что ведёт к серебряным рудникам, мы рискуем выбираться разве что ночью — следы неведомых зверей и призраки душегубцев страшат нас куда менее настоящих душегубцев и скотов.

Отправляясь выполнять задание, я не донёс орлу нашему ни о благородном дворянине Рулате, ни о благородном разбойнике Арате, ни о связях тех с этими — а потом стало всё равно.

Прелестная королевская фрейлина не досталась никому из них.

Из лесных кущей мы выбрались неподалёку от замка. Немудрено, что его не удавалось взять штурмом: гигантские папоротники и эвкалипты вырублены на протяжении полумили, а далее простёрлось откровенное болото. Посреди болота и на другом конце хилой гати возвышается небольшое природное плато, в котором родник, имеющий начало посреди внутреннего двора, проточил широкое углубление и падает оттуда с гулким шумом. Оба входа врезаны в скалу, защищены дубовыми воротами и двойной опускной герсой. За решёткой начинается подъём, по которому могут пройти два всадника в ряд. К сожалению или к радости, их легко обстрелять из верхних и нижних арбалетных щелей.

Всё это я на днях узнал от самого хозяина, который пребывает в отсутствии. По поводу присутствия в Весёлой Башне. Думаю, не весьма долгого. Надеюсь, ему там не очень прохладно или там жарко.

— Ну и как мы напросимся в гости к хорошенькой вдовушке? — спрашивает меня рано поутру брат Тэва, известный зубоскал.

— Она пока не вдова, — я меряю его холодным, как у змеи, взглядом.

— Соломенной, — поправляется он.

— Как напросимся, говоришь? Один из нас пройдёт путём воды, — взмахом руки я указываю на узкую промоину в основании стены.

Держу пари, на всю сокровищницу днесь почившего в бозе короля, что это единственная слабина во внешних укреплениях.

— Утопнуть можно, — брат Тэва кряхтит и чешет в потылице. Никаких манер.

— Ничего, я вырос на море, а там знаешь, какие приливы.

Золотое правило командира: не поручай подчинённым того, что не умеешь и не осмеливаешься сделать сам.

Командные роли расписаны заранее. Побратим остаётся вместо меня. Если главные ворота откроются, а баронский флаг будет спущен — с десантом идёт брат Сэрен. У его людей дон епископ в своё время отнял по мелочи — либо сводную сестру, либо конкубину. Дорогое и тайное. С одной стороны, их жизнь вне особых подозрений, с другой — к чему им, как, впрочем, и мне самому, такая жизнь?

Если синее с белой хризантемой знамя завтра утром продолжит развеваться на ветру, отряд уходит в глубь леса и ждёт поелику возможно.

Если оно бескомпромиссно и навсегда присядет на вервии — так же.

А вот если знамя спустят и тотчас наравне с баронским штандартом вывесят мой алый командирский шарф, все, за исключением обоза и обозников, приближаются к запасным воротам и ждут, пока они распахнутся настежь. Показав меня самого посередине арки.

Обозники подтянутся немного погодя — если всё сойдёт благополучно.

Вот примерно так.

Можно предусмотреть всё и всё вытерпеть, но не насквозь мокрую одежду. Свёрток с капитанской формой и башмаками, завёрнутый в промасленную парусину, смыло потоком. Хорошо, что шарф я заранее обмотал вокруг торса.

Это укрепило меня в решении: до визита к хозяевам проверить стражу у обоих входов.

Несли службу они препогано, что тот, что другой холоп. Я прижал одному сонную жилу, другого легонько тюкнул булыжником. Первый снабдил меня ливрейным колетом, штанами и кирасой, второй — кавалерийскими сапогами, подмётки с которых были срезаны на ходу. Вряд ли таким ловкачом, как я сам, — скорее всего, следы времени. Мечей у обоих не водилось, а кинжал мой, хоть и притуплен по причине втыкания в скалу, выглядел куда внушительней здешних.

Возиться с засовами и подъёмным механизмом я не стал. Лишний шум демаскирует. Скользнул по двору вместе с ночными тенями и бликами. Чужое платье делало меня почти своим — было бы перед кем.

Что я собираюсь делать? Не знаю и не хочу знать. Хороший мечник должен быть готов отразить атаку с любой стороны и из любой позиции.

Дверь в жилую башню (поперёк себя шире) была приотворена. Я нарисовал в своих мыслях косой крест и вошёл, пытаясь двигаться как человек из близкого окружения. Хозяйские егеря мертвецки спали перед огромным очагом, тусклое пламя озаряло наполовину съеденного быка. Запах, одновременно съедобный и мерзостный, напомнил…

Женщина открыла свои синие, как кобальтовый фаянс, глаза. В них стояли ужас и боль.

— Дона, — произнёс я. — Дона Оркана, ты, положим, дура, но, говорят, дура смышлёная на редкость. При таких ожогах, как у тебя, никто не выживает, и знаешь, почему? В них образуется яд, как в мертвечине. А секрет вытягивающих эту дрянь снадобий пропал вместе с повешенными знахарями. Так что смотри сюда.

Я повертел перед её глазами узким, чуть изогнутым ножом.

— Для показательного снятия кожи и отточен получше бритвы. Я такому у главного экзекутора выучился. Сейчас я начну срезать с тебя всю твою гниль, а ты кричи на здоровье: никого тем не потревожишь. Хочешь поберечь связки — вот, закуси ремень. От кляпа, не дай бог, задохнёшься или нежный ротик порвёшь. Да не беспокойся, я парень опытный.

Опыт я приобрёл на девушке по имени Ируна. Испытывали огнём её куда круче — обвиняли в самозваном знахарстве. Иру была, в отличие от кое-кого, не только сообразительна, но и умна, и преданна. Поняла, что домогаются не её саму, но любовника, и молчала до последнего. Я сделал вид, что не имею к этому жаркому никакого отношения — так, перепихнулся разок-другой. Попросил дать мне позабавиться в одиночку. Возможно, я влил в неё слишком много сонного пойла из маковой трухи, прежде чем приступиться к бедному истерзанному телу, но, скорей всего, надежды не было вообще.

Чтобы не вышло лишних осложнений, тело я вернул. Наверное, после того дон Риба и стал отводить глаза в моём присутствии. И, наверняка, именно оттого второй труп с меня не вытребовали.

Из шлюх по призванию получаются самые лучшие агенты — по причине любопытства многое выпытывают, всё сказанное слышат и практически всё запоминают.

Вот из-за этой благородной потаскухи, которая явно идёт на поправку и по-прежнему знает очень много, я и не отказался от дальнего путешествия. Я не альтруист. Ну и словцо — снова книжная зараза, что ты скажешь! В общем, вывез я дону из города на одиночной телеге, как скарб. Но теперь удобные носилки с нею находятся в обозе — прикреплены к двум смирным островным иноходцам, а впереди и сзади шествует по особо свирепому верблюду.

Шествовало. Теперь прячется на опушке.

Картина умиротворённого свинства. Соседские доны вперемешку с домочадцами всех рангов и, похоже, во главе с самим кастеляном перепились вусмерть. Собаки лижут пол рядом со столами, на которых громоздятся блюда, кувшины и бутыли, одна затащила под стол нечто лохматое и треплет.

Впрочем, дела обстоят не так уж мирно: у той особи, что заняла место рядом с камином, внезапно загорелись волосы, добавив оригинальную нотку в букет местных ароматов. Волосы тут же потухли, но забавно, что особь даже не шелохнулась.

Я двинулся по коридорам, на ходу пересчитывая мертвецов и замирая возле самых живописных. Например, женщин с юбками, туго обёрнутыми вокруг головы. Судя по всему, побоище имело место быть вскоре после того, как охрана заступила на пост, и осталось ею незамеченным. Дебош как дебош, привычное дело. Возможно, женихи доны Пелопы взяли слишком много воли. Как её, кстати, величают на самом деле?

Вот, кстати, живой, привстаёт на локте. Благородные седины, бархатный камзол, весь в новомодных пуговицах и пряжках, кровь запеклась вокруг ноздрей и губ. Чужая сталь прошла чуть ниже, чем требуется по правилам: в сердце попасть по неопытности довольно трудно.

— Парень, хорошо ты… Скачи за хозяином. Скажи…

— С доной хозяйкой-то что, дон замковый? И с доном баронетом?

— Донохрид… Заперлась в малой светлице. Потом я её. Снаружи, Чтобы не погубила себя. Стражу без оружия в большой кладовой. Загнали. Баронет…

Потянулся всем телом и упал навзничь, не договорив.

Светлица — скорее всего, зала под самой крышей. Неужели мне так свезло, что все друг друга прикончили и я хозяин положения? Маловероятно.

Мимоходом подобрал меч из разряда малых шпаг, этакую спицу — смертоносна и очень удобна в коридорном бою. Потянул из угла одну из накидок, навернуть на предплечье вместо щита…

Опа. Под накидкой прячутся.

Зверь бежит на ловца.

Мальчишка, белый и тонкий, как горностай.

Абсолютно голый.

Кажется, вот теперь я понял. Не удалось поразвлечься с мамашей, не слишком — с её камеристками, так завалим сынка. Дона сама виновата: не озаботилась держать у подола. Тех, кто мешает, зарубим…

У меня ну совершенно испорченное воображение. Такова моя серая планида.

— Ты чужой, — бормочет юный наследник Пампы, норовя перетянуть плащ на свою сторону. — Не знаю твоего лица.

— А что, вам знакомых лиц сегодня не хватило, благородный дон Телема?

Вспомнил его имя. Парадоксально помогла «Улиссея». Это хорошо.

— Ты обязан мне помочь, сервет.

Что я без году неделя такой же благородный и родовитый дон, его не должно волновать. Тоже мне: род из одной персоны.

— Если вы мне доверитесь, дон Телема. Кстати, вы можете называть меня Аррима. Просто Аррима. Можете провести меня к вашей сиятельной матери? И не соблаговолите ли одеться, хотя бы не по росту, и выбрать оружие по руке?

Очень надеюсь, что в голосе моём нет издёвки. В душе — безусловно нет.

Мальчик послушен. Он весьма сообразителен и послушен для своих семи лет. Влезает в куртку, что я стянул с не очень грязного трупа и протягиваю ему с грацией лакея в энном поколении, подпоясывается и затыкает за кушак парадную шпажку почти с себя ростом.

— Пойдёмте к высокочтимой доне… Охриде, дон баронет.

Насчёт запертых стражников малыш, похоже, не знает и освободить не требует. Принимает меня как должное, лишь подварчивает на лестнице:

— Почему я тебя, чужака и простака, слушаюсь?

— Сам дивлюсь. Весть о моей дворянской грамоте сюда не дошла.

Отец бы тоже удивился — был на такое весьма горазд. Изумление, полагаю, буквально отпечаталось на его лице, когда его и моего младшенького арестовали люди нашего орла-стервятника. Залогом за старшенького, приобретшего видный пост в будущем диоцезе дона Рибы. Как мне донесли незадолго до того, ради моего семейства отперли и обставили мебелью чистенький покоец в среднем этаже Весёлой Башни. Зарезервированный специально для особ королевской крови. Надеюсь, то сердечное снадобье, которое я подмешал в «отвальное» пиво, подействовало в указанный доктором срок. Сам я не присутствовал при этом — отбыл в ту самую окраинную пустыню. Невыносимо было думать, что мои испытают хотя бы это, самое первое потрясение.

Отцеубийца. Братоубийца. За это, согласно Судебной Правде, положено двукратное колесование и выпущенные наружу кишки. Ну, хотя бы и так — всё лучше теперешнего. Что на роду написано… Всякое лыко в строку…Каждому на шею привесили его начертание…

Скажите, какой я стал книгочей: так и сыплю подходящими словесами.

Светлица — будто ещё одна кладовка, поменьше.

— А теперь, баронет, позовите матушку. И сразу же добавьте, что вы не один, — говорю, с лязгом отмыкая чугунный засов толщиной в моё запястье.

Ненавижу врать, тем более в ущерб своим целям.

— Мам, открой, — негромко зовёт юный Телема. — Со мной один благородный дон… Он хороший.

Неужели? Хмм…

Нам отпирают.

Та, кто стоит на пороге, слегка похожа на Оркану, только волосы светло-, а не тёмно-каштановые. И горячая лазурь вместо хладного кобальта. Слегка растерзана, отчего видно, что стан, по недавней моде, тонок, а груди — девичьи. Оба головных платка сбиты на сторону, брови и губы размазались на пол-лица. Запах лаванды не перебивает иного аромата: ибо ночная ваза нё подверглась совместному с доной заключению.

Благородная дона поистине прекрасна и величава.

— Сиятельная герцогиня-мать Охрида Сейва дон Бау-но-Суруги-но-Гатта-но-Арканари, — я кланяюсь самым что ни на есть учтивым образом. — Рад вернуть вам юного барона и наследника славного имени без малейшего ущерба.

Вроде как снова не лгу. Негодяи только и успели, что вынуть малыша из девственных пелен.

Юный барон с блаженным всхлипом приникает к родимой груди.

— Кто вы, сударь?

Обращение как к купцу-торгашу. Она по сути права — чутьё на нашего брата у вырожденной знати отменное.

Достаю алый шарф с вышитым гербом: три рыжих дромедара на песчаном фоне, навершие щита в виде белого клобука с чёрной каймой — знак второго, светского Ордена. Учреждён специально для мирян. Показываю с реверансом.

— Благородный дон Аррима но-Цурита. Прибыл по зову сиятельного барона для подкрепления.

Почти правда.

— Я прискорбно опоздал, в чём каюсь и готов понести любую эпитимью.

Опоздал я оттого, что счёл необходимым пройти мимо Пьяной Берлоги в Икающем Бору. Миля от столбовой дороги, пустяки. Проведать отца Кабаниса и разжиться у него мазями от гнилых и гнойных ран. Заодно пополнить запас макового молочка и горючей воды типа «перванш». Такой лилово-голубоватенькой. Хороша как внутрь, так и наружу — царапины протирать и лепить примочки от кровоподтёков.

— Мои люди стали лагерем вблизи от баронских владений и просят разрешения войти за стены. Клянусь всем самым для меня святым, мы не допустим и не причиним зла большего, чем уже содеяно.

И выбирать тебе, милая госпожа над трупами и пеплом, уже не приходится.

Она кивает.

Дьявол, ну до чего удачно сложилось. Прямо не верится. Поняла из моих слов, что муж — покойник или вроде того?

— Что надо делать?

— Освободите из затвора ваших людей — надеюсь, их осталось не так мало. Велите им вооружиться. Поднимите на главной башне трёхцветковый штандарт в знак того, что хозяин ныне в замке, — моя рука с умеренной властностью ложится на худое отроческое плечо. — Вот этот шарф пусть крепко подвяжут внизу штандарта. Откройте ворота — не главные, но боковые, — и опустите подъёмный мост. (На этих словах дон Телема открывает рот, но не говорит ничего.) Я должен показаться своим людям.

Приготовления занимают рекордно малый срок. Особенно если учесть мои объяснения по поводу обморока часовых. Узкие врата отворяются, герса поднята, и одновременно с нею из-под настила с рокотом выезжает огромный пандус. Лиственница пополам с дубом, привозной лес. Язык пандуса выгибается вниз и ложится дальним концом наземь.

Я даю знак своим.

— Представляю вашему вниманию братьев Тэву и Сэрена, на коих вы можете полагаться, как на меня самого, — говорю немного погодя. — Они же позаботятся о ваших мёртвых. Предоставляю вашему милосердию некую дону Оркану, скорбную телом и духом. Нимало не верьте тому скверному, что вы, скорее всего, о них обоих услышите. Нет, не отвергайте как ложь, но поверяйте своими ощущениями.

Поскольку моё войско всю дорогу сюда глодало одну кору и варило её же, всех их решено было подкормить и упоить. Баронские погреба так богаты, что мне приходится грозить брату Тэве битьём батогами перед строем. Это если хоть один воин в строю на следующее утро не сможет держать этот строй как подобает.

Я, как и все, не сплю: если говорить правду, сплю не более часа. Между полночью и рассветом хозяйка и молодой хозяин угощают меня горькой мерзостью под названием «кофе». Кажется, моим друзьям удалось втряхнуть душу обратно по крайней мере в одну из поварих или кофишенка. От вина и пива я отказался наотрез. Не пью, когда при деле.

— Как вы думаете, дона Оркана выживет? — спрашивает хозяйка.

— Не сомневаюсь, — отвечаю. — Если, конечно, на то будет ваша воля. Это превосходная заложница. Время нынче мрачное и, скажем так, обескураживающее, так что искренне вам советую.

— А мой отец? — почти прерывает меня дон Телема.

— Хотелось бы.

Самая большая моя неправда. Не то чтобы я имел зуб против этой лужёной глотки. В смысле порвать. Напротив, я желаю ей всех благ. Если благородный дон поладит с Тэвой и Сэреном — а Тэва и Сэрен чисты от серой грязи и мрази. Если ему не замарают слух приключениями сынка в натурально мужском обществе. (Древние боги, в этих местах и скотину живьем палят, буде она осквернена скотоложеством.) Если он, подобно дону Улиссу, не усомнится в верности Богом данной супруги. (С радостью вручил бы ему повод усомниться — но никак невозможно. Совесть у меня на самом донце, однако имеется.)

Едва прояснело — и я уже в седле. Одежду мою подобрали и привели в порядок чуть ли не в первую очередь. За крупом бойкой островной лошадки вдвигается в своё гнездо мост, это чудо инженерного искусства. Троекратно лязгают ворота.

С собой я не беру никого, тем более побратима. Только так можно обеспечить порученное мне дело. Ныне — моё личное дело.

А что до меня самого — риск меня развлечёт и, будем надеяться, поставит на мне точку. Я отлично вооружён и буду напоказ держаться торной дороги.

Ха! В полумиле от замка я встретил люпуса из фабулы. Взмыленный наравне со своим серым в яблоках паршероном, в кожаном фартуке до самых подмышек, из приличной дворянину одежды — лишь праворучный меч-бастард за спиной. Чужой, кстати. оттого и перевязь сидит неловко. На рукояти, что торчит прямо за левым ухом, и одна хозяйская длань не поместится, так что никаких тебе мулине в стиле заветного друга Рулаты. И как, любопытно, дон Сейва при случае вытащит из ножен своего ублюдка?

Случай не замедлил представиться. Я выехал на середину, развернул коня и демонстративно перегородил барону дорогу.

— Серая сволочь, — он оценил мой наряд по достоинству.

— В точности как те, которых господин барон гнали от корчмы «Золотая Подкова» до самого Урочища Тяжелых Мечей. Так хорошо гнали, что упустили случай потрафить дону Рулате, — отвечаю.

— Как так?

— Лекарь Будах, — отвечаю дальше. — Рулата беспокоился об этом лекаре и грамотее. Если б вы ненароком его освободили, благородный дон не стакнулся бы с доной Орканой и не полез бы в объятия к орлу нашему Рибе.

Упреждающее нападение. Дон Сейва застывает с приоткрытым ртом.

Милое дело. Теперь развить успех.

— У вас дома крупная неприятность. Нет, имею в виду не моих людей в замке Бау. Между прочим, я не простая серая сволочь, но сам отец Аррима, о коем вы, возможно, предупреждены. Ваша супруга и наследник избегли великой беды, и если вы не порадуетесь тому как должно — ну, вот лишь тогда вам следует опасаться моего отряда.

— Тебе самому, похоже, следует опасаться беды. Не той, что позади, а той, что впереди.

То бишь в Арканаре.

— Только не говорите какой, досточтимый дон. Да будет сие для меня нежданным подарком.

Учтиво раскланиваюсь и освобождаю дорогу.

Город приветствовал одинокого путника молчанием и смрадом поистине гробовыми.

Поистине, что сотворил ты в чужом дому, встречает тебя в своём.

Выступление «серой гвардии» вкупе с мятежом Араты Горбатого и Ваги Колеса планировались в верхах. Прибытие Чёрного Ордена — тоже. Я должен был вымостить Ордену дорогу к серебряным рудникам. Вымостить Орденом, как я втайне и, по мысли, безуспешно надеялся после того, как лицезрел Барканскую резню. Для сего и взял на себя Путь. Ради того и держался за место в Сером Отряде зубами и когтями.

Что за дьявол мне ворожит?

Неприбранная мертвечина четырёхдневной давности, среди которой робко пробираются тени. Кто порублен, кто удавлен, кто захлебнулся водой из лужи, а то и собственной кровью и рвотой. Упились багряного вина, по словам напыщенных грамотеев.

Город призраков. Призрачный Арканар.

Я спешиваюсь. Иду по трупам, машинально осеняя своим благословением тех, кто ещё жив. Бледный конь шествует в поводу, белый с тёмной оторочкой плащ вьётся за спиной по ветру, конец меча ведёт борозду в пахоте.

Дома ослепли и молчат — битые стёкла, покорёженные свинцовые решётки, рухнувшая наземь слюда, лопнувшие бычьи пузыри. Сорванные с петель, безъязыкие дверные проёмы.

Закопчённые стены Патриотического лицея. Языки сажи из-под оконных бельм. Пожарище на месте особняка дона Рулаты — по ощущению пустяк, комариная плешь, но именно с него дорога заметно ширится.

По ней я иду до королевского дворца. За мной следуют уцелевшие. Их больше, чем я думал.

Внутри дворца тоже смерти обоего рода.

— Что произошло? — спрашиваю, не оборачиваясь.

Высокопоставленному дону с готовностью отвечают.

После бунта и водворения орденских братьев жизнь вроде как налаживалась, начали ездить телеги. Но на следующий день после того, как трупы бунтовщиков кой-как прибрали, вмешались благородный Рулата. Дон Риба хотели забрать его девку, да ненароком подстрелили. Кто ж знал, что они этак взовьются и пойдут мечом махать направо-налево.

— Красиво шёл, я думаю, — говорю. — Направо махнёт — улочка, налево — переулочек. И всё по мрази, по мрази…

Проклятая начитанность лезет изо всех моих пор.

Хотел бы знать, помогло бы мне такое богатырство, когда отца, братишку. Ируну.

Не нужно ли было — рубить наотмашь, предавать огню, сбрасывать с дворцовых ступеней на копья и вилы ревущей толпы. Как густо шептал рядом с моим ухом дон Рулата, полагая, что я нарезался в зюзю, обмывая ту самую верблюжью покупку.

Мне указывали на самых главных покойников. Король и наследник убиты, трон пуст — ну, это никакая не новость. Дон Риба мёртв. Вага Колесо мёртв. Арата — пожалуй. Среди бывалых орденских офицеров много калек, немудрено и перепутать.

Благородного дона забрали свои, предварительно потравив дурманным зельем правых и неправых. Что без чужой помощи кое-кто из смертных перекинется на тот свет, богам в голову не пришло.

Боги носили золотой обруч с ируканским изумрудом. Золото практически без лигатуры, как и их фальшивая монета. Фальшивая — потому что не прошла через пробирную палату. Негодная — ибо стирается в обращении, пачкая руки, футляры и ткань. Зато это золото легко выследить и обезвредить.

И количество жёлтого металла в нашем мире не увеличивается. Я своим закалённым мечом разбил хитрый механизм ещё тогда, в хижине отца Кабаниса. Кажется, уже тогда я слышал от кого-то из знакомых «обручников» о величии и падении мифической спанийской земли, которая везла драгоценные металлы из заморских колоний в метрополию до тех пор, пока золото и серебро не стали в одной цене со свинцом.

Из чужих книг я узнал новый термин для этого: инфляция.

Святые братья были напуганы сошествием на Арканар магии. Бороться с тёмной силой никто из них не рискнул — это вам не ведьм жечь и книжников по заборам да кустам развешивать. И не рубить серых неучей в капусту. Отбывая за море, Орден оставил мне, боевому магистру и светскому кардиналу, часть войска по моему личному выбору. Я указал Ордену своих заложников, забыв упомянуть, что они спрятаны как нельзя более надёжно. Можно сказать, внутри скалы.

Вот ещё гарантия, что моих якобы аманатов не тронут. Плотские боги изменили личину, однако я не сомневаюсь, что они вернулись и служат.

И ещё один чужеземный термин: гарант безопасности.

Отец Кабанис, мой личный исповедник и конфидент — ну и чудище! — служит мне не за страх, а за совесть. Примерно с тех пор, как сочетал меня узами брака. Служит — за обещание почистить Весёлую Башню и нарастить, елико возможно, Астрологическую.

Пока я устроил в первой захоронение, обсыпав тела негашёной известью. От чумы и прочей заразы. Вторую велел разобрать по камешку — мало какой известняк и кирпич выдержат высокий температурный режим. Местные владельцы каменоломен и гончарен уже потирают лапки в предвиденье больших доходов. Самое первое моё строительство их изрядно обогатило.

Все мы учим новое слово: орфан. Сиротский дом на основе преобразованного и перестроенного Лицея.

Судить и обличать тех палачей, кто сохранил свою трепетную душонку, я побрезговал, хотя знаю многие имена и лица. Тот, кто прошёл через земной ад и получил в награду за это высокое право убивать убийц, пытать палачей и предавать предателей…

(Снова слова Рулаты — из шифрованного дневника. Рукопись не сгорела.)

…Тот искушён достаточно, чтобы не умалять и без того изрядно поредевшее население.

Ожидающий меня ад — не земной. Ибо я ведаю, что продавал душу дьяволу, — и познал всю тщету, всю горечь этого. Но вот эти иномирники… они ухитрились незаметно для себя сделать с душой то же самое — и не почувствовали никакой разницы.

Скажу более.

Видите ли, я смилостивился и вернул кое-кого из грамотеев во дворец. Не королевский — кардинальский. И с ними — сотни за сотнями — вернулись старые книги и появились новые. В том числе переводные землянские, кои то ли мы покупаем, то ли на них покупают нас самих.

То, что я скажу далее, может показаться дичью не одним возлюбленным моим чадам арканарцам.

Боги, явившись сюда, вначале только наблюдали. Но их собственная наука гласит, что наблюдатель сам по себе изменяет наблюдаемую картину.

Потом они стали по своей собственной методе рассчитывать минимально возможные воздействия. И воздействовать тоже.

Нет, я понимаю — за всем этим стоят спасённые сокровища знаний. И вольных искусств. И люди — конечно же, люди.

Только вот картина моего мира, нашего мира также менялась неотвратимо. Любая попытка залатать прореху всё больше раздирала ткань бытия. (Ткань была дрянная — ну а где нам, сирым, взять другую?)

Как я знаю, боги удивлялись, до чего возникшая картина не соответствует фундаментальной. И до чего совпадает с тем «фашизмом», вернее «национал-социзмом», который сами боги преодолели много столетий назад.

Я объясню. Когда совокупность изменений перешла некую незримую грань — наш мир едва не рухнул в клоаку. В пасть адову.

Но это было бы слишком бесповоротно. Слишком фатально.

И вот как раковая хворь, что, расползаясь, вытесняет здоровые частицы плоти. Как гнилая ряднина, возникшая на месте прочной и крепкой ткани.

Так пришло в наш дом и село у нашего очага чужое безвременье.

В своём противоборстве я не различаю меж добром и злом. Что есть добро и зло помимо скудного человеческого разумения? Ложные кумиры.

Не требую и чтобы мне верили. Кто я такой, чтобы мне, грешному, поддакивали? Слава Всевышнему, если в новомодный бедлам не отправите.

Ну да, я смеюсь. Теперь я могу смеяться.

По временам ощущение многогранности и полноты бытия становится таким ликующим и невыносимым, что мне впору просить закадычного врага Арату Праведного о личной услуге самого интимного свойства. Он до сих пор мечтает пронзать острой сталью золочёных идолов, сидящих на престоле.

Ибо Всевышний карает не за сами смертные грехи. Но за то, что грешник отрицает саму возможность прощения Божьего.

Ибо, нисходя в кромешный мрак чистилища, я оставлю по себе ту, кто будет возносить за меня молитвы.

Плод семени моего и греха моего.

Мою дочь, зачатую в сердце самого мрачного из арканарских лесов. Оркану-младшую, ныне милую супругу воистине благородного барона Телемы дон Бау».

«Он зовёт к себе смерть? Как так можно? Жизнь в руке Божией», — думает Алексей.

Но разве это его собственная мысль? И разве это он сам говорит себе следующие ниже слова?

«Ведь это сам Бог устраняет людей их же руками, когда приспел их срок. Не желая, чтобы они и дальше отягощали мир своим злом. А злоба их одолевает: причина тому — постоянная скученность, тягостная безопасность существования, агрессия под спудом, неистребимая и давящая изнутри на предохранительный клапан.

Устраняет, не желая, чтобы они, взяв самую высокую планку из возможных, снизили результат. Всевышний сбивает людей на взлёте — а мы — не сами эти люди, что характерно, а их соседи — пеняем Ему. Посылаем проклятия, не ведая и не желая ведать смысла его дел».

«А ведь правильно. Тусклая жизнь куда более самоубийственна, чем экстремальные виды спорта, — улыбается Алексей. — И буквальное следование морали — чем дерзкие нарушения норм. Вроде как я на самом себе такое испытал. Всё в мире поворачивается иной гранью, как тот самый клинок».

— У меня для тебя хорошие новости, — Эрдэ подходит к изголовью, смотрит на датчики, отсоединяет трубки и штыри. — Тебя можно перевезти домой. Мальчик уже там: с ним всё в норме, однако потребовалось долгое время наблюдать, чтобы убедиться.

— Знаешь, что мне пришло в голову: их с Гаей можно поженить? Чтобы чего не вышло. Конечно, ей нет восемнадцати, но иногда можно с шестнадцати и даже с четырнадцати, а Гае уже исполнилось пятнадцать.

Эрдэ качает головой:

— Тут местные власти решают сами. От нас не как раньше — теперь ничего не зависит. Если дети подадут заявление, что у них будет дитя, а жизни одного из них угрожают…Но они не собираются его подавать.

— И ребёнка в таких браках, когда воссоединяется андрогин, зачастую не получается, — добавляет она без всякой внешней логики. — Большинство человеческих перерождений — бездуховные клоны, сосуды Дьюара для телесной души. Сосуды и производители сосудов. Истинные люди, помимо прочего, одарены видением, которое позволяет избегать нисхождения. К тому же если истинных мужчин, женщин и собственно андрогинов в древности, до гнева, было поровну… Считай, сколько из них плодовиты.

— Я уж лучше руки-ноги твоим гермафродитам посчитаю.

Это плоская шуточка, но оба радуются, что к больному возвращается хоть какой ни на то юмор.

— Пока до свиданья. Буду готовить твою перевозку, — Эрдэ отходит, машет от двери рукой.

«Платон был прав, — думает Алек внезапные и как бы не свои мысли. — Зря он в «Пире» позволил Аристофану высмеять Сократа, хотя в самом деле: восьмирукие андрогины — типичная самоирония. К ней часто прибегают творцы, когда желают сгладить парадоксальность того, что проповедуют.

Истинный человек всегда несёт в себе двоякую суть. Двойной духовный скелет. Нечто разделило нас всех, христиане назвали это первородным грехом, экологи думают, что история с яблоком знаменует разрыв человека с природой. Некоторые мусульмане видят в этом эпизод из своей священной истории, когда Всевышний, уже простив Адама и Еву, низринул их на Землю в разных местах и заставил искать друг друга. В подтверждение, стало быть, их непреложного (и непререкаемого) единства во плоти. Ведь, в конце концов, они отыскали каждый свою половину, воздвигли мечеть и начали собой новое человечество».

— Хоть бы сказал мне кто, откуда я священную историю ислама знаю, — произносит Алек вслух. — Тоже мне гений…

И тотчас в послушном мозгу загорается:

«А что он такое, в самом деле — гений? Возможно — нереализованная, вынужденно отдельная половинка целого. Оттого такие, как Пушкин и Ландау, перебирают всех женщин в окрестности, хотя бывают среди гениев и монахи».

— Вот уж монахов нам не надо. И монахинь, — говорит он вслух.

А на прибранной и едва ли не простерилизованной квартире Алексея ждала красота, похожая на чисто вымытые окна. Красота как искупление пережитого. Как широко открытое восприятие, изделие, выполненное филигранью, картина, вышитая объёмным китайским швом.

И в придачу — почти полная дефрагментация, нехило способствующая всяческим резиньяциям, как шутливо говорил Зорикто.

Его зацепило куда больше, чем он хотел признаться отчиму. (Говорить о вине Алексея вообще было под запретом, а, может быть, никого не волновало, помимо него.) Во всяком случае, в вуз Зорикто приняли, но на платное отделение: чтобы не терять год, отведенный на реабилитацию, объяснила Эрдэ. И чтобы не напрягать ум — требования к «платникам» ненамного, но легче. Деньги в семье авось найдутся.

Также Алексей и почти не выходя из комнаты знал, что юноша стал куда меньше времени проводить за компьютером и почти не занимается ремёслами, для которых нужно острое зрение. Даже в очках. Те две помпезных красотки так и остались в одиночестве, зато третья, Гаянка, наряжалась вовсю: блузы, наручи, браслеты, ожерелья…Но, как и раньше, — обходилась без юбок, одними штанами разных видов и форм, объясняя такое положение удобством. С занятий прыгаешь на тренировки, с тренировок на занятия — некогда переодеваться. Это Алексей знал с ее собственных слов: отца не стеснялась и не дичилась нисколько, а теперешний Алексей уже давно не понимал, почему это она должна дичиться. В той криминальной ситуации Гаянэ единственная спасла то, что можно было спасти. Оттого и садилась на край отцовой постели без малейшего страха. Духовная приязнь, в смысле, всё перекрывает. Впрочем, напоминал себе Алексей, причём тут страх, когда для девочки это пустое слово?

В оконной панораме сменялись времена суток и лет. Портреты семи жён Чингисхана, отчего-то названных как дни европейской недели, вели свой хоровод по стенам вокруг ложа. Дар в честь сговора и на будущую свадьбу. Алек учился садиться на постели, делать шаги, без поддержки добираться до санузла. Гая и Зорька учились своему. Ездили на практики и соревнования, возили туда-сюда объёмистые кофры, редко — жгли паяльную лампу, били чеканом по меди или бронзе, воняли канифолью и пайкой. Зато жена почти не бывала вне дома: здесь у неё были оборудована приёмная и кабинет. Откуда брались деньги на всё, в том числе аппаратуру, — вопрос из ряда лишних. Землячество даёт. Великий Дед расщедрился. Да и сами с Иришкой не без умелых рук, отвечала жена.

Это всё наши сын и дочь, догадывался Алексей. Долгожданные.

И долгожданный малыш, благодаря которому всё очень быстро решилось уже не через четыре — через два года. И благодаря деньгам.

На прощание дочка принесла и бросила на покрывало отцовой постели «Отягощённых злом», необтрёпанный экземпляр, открытый на той страничке, где Флора и флореры. Здесь тоже была вложенная рукопись с эпиграфом едва ли не больше остального текста:

«Говорят, общество, в котором мы живем, есть общество потребления — кто-то верит, кто-то не верит, все порицают, при этом оставаясь заложниками привычного. Невозможно судить о положительном или отрицательном содержании такого общества, будучи его частью. Но одно я могу сказать точно: когда высокие объемы потребления придают тебе внутренний статус властителя мира — это сквознячок из ада. Те, кто нащупал пульс беды пытаются что-то сделать. Одним из наиболее интересных ответвлений движения против растущего потреблядства стали фриганы. Это молодежное течение зародилось в Америке, поставив себе цель максимально отрешиться от потребления, ограничивая себя только тем, что смогут добыть сами на многочисленных помойках. Зачем фриганы это делают? Ради протеста. Люди на одном конце света погибают от голода, но на другом его конце еда выбрасывается на помойку. Реакция отторжения на то, что джунгли вырубаются ради производства мебели, а надоевший шкаф от ИКЕА ждет недолгий путь на свалку. Выразительный «fuck off» обществу расточительства».

— Из инета скачали, — объяснила Гая. — А сам расск — ну, это мы с Зорькой вместе. К чему теперь перекидываться шифрованными записочками?

«Насчёт кремового, словно торт, свадебного платья Андриан прорек сразу:

— Это у тебя культовое. Дева в белом, жених в чёрном, как на шарманке или свадебном торте. К тому же отстой на раз. Денег сожрёт уйму, а чем после отчистишь? Костюмчик от Jerry Weber — вот что тебе нужно.

Гаянка хотела было с высоты своих девственных восемнадцати лет заметить, что он, скорей всего, перепутал платье со скатертью или брачным ложем, но не стала выказывать недоверие. Жених был потомственный знаток всех искусств и почти всех легальных и нелегальных способов интернетного заработка, чемпион мира по дауншифтингу — ну и просто самый красивый и беспечный человек на планете. Который зацепился за соседнее с ней место в пространстве совершенно случайно и к которому она забегала каждый день перед работой и очень редко вечером — чтобы не смущать преддверием долгой ночи. Девушка она была честная, что в переводе на современный язык означало — слегка трусоватая по части секса. Ну ещё бы — в первый раз не в первый класс…

Поэтому она только спросила:

— Я понимаю, на платье у нас нет денег. А на высокий кутюр откуда возьмется? Ещё всяких родичей полагается угощать.

— Вот засада, — откликнулся Анди. — Ты мне скажи: самой тебе этого слёта престарелых скаутов хочется? Только честно.

— Нет. Хотя принято.

— А нарядиться для загса?

— Очень.

— А познакомиться с моими френдами?

— Так все равно же придётся, верно?

— Тогда расставим приоритеты. Сначала неизбежное, потом желательное, а то, что общепринято, — к чертям собачьим. Идолы рынка и пещеры.

И через небольшую паузу:

— Гайка, тебе сегодня очень нужно в твой замшелый офис?

— Так выходной же, — впопыхах выдала она смертельную тайну. — Первый.

— А уж у меня какой по счёту, трудоголичка ты наша… Исключительно своими трудами на продажной ниве держусь. Решено, тогда я тебя посвящу, — он похлопал по карманам. — Так, набор универсальных отмычек имеется. Фонарик налобный. Перчатки латексные… вот, возьми мою запасную пару, будут великоваты, но ничего. Мешки из экологического пластика, ага, держи один. Обувь на толстой резиновой подошве…

Он нагнулся и пошарил внутри обувной полки.

— Медвежатникам полагается войлочная, — растерянно съязвила она. — Для лучшей неслышимости.

Посвящение, к ее радости, вовсе не подразумевало «того самого».

— А мы вовсе не на медведя идём, — улыбнулся жених. — Ещё не хватало сейфы потрошить.

— Тогда на кого?

— Посмотришь, когда будешь на стрёме.

Они захлопнули дверь прямо перед носом британского кота Акимыча, который (кот, а не нос, хотя без разницы) явно предвкушал. Тихо выбрались из подъезда и пошли вдоль по большой дороге.

На задах огромного гипермаркета Андриан остановился: из осенних теней вышло трое. Два парня и девушка чуть постарше Гаяны. Все одеты одинаково: потёртый спортивный прикид от фирмы «Волчья Тропа», ботиночки «Мейндл» или «Доломит» — словом, вполне уважающие себя туристические марки.

— Знакомьтесь: Гаяна — Владислава, Олег, Игорь. Там заперто? — отрывисто спросил Анди.

— На сей раз — нет. Машины уже сюда выезжают. Поторопимся, — ответил один из мужиков.

— А, торговцы поняли, наконец, что за вывоз платят по весу? — отозвался тот. Тем временем Олег распахнул ворота, и компания проникла внутрь. Здесь не было ничего, кроме грязноватых контейнеров, выстроенных в два ряда. Игорь, высокий, жилистый и сухощавый, чуть повозился с выпуклой крышкой одного ларца и откинул назад:

— Андик, давай первым на штурм. Твоей протеже — льгота.

Тот чуть отступил для разбега и ласточкой нырнул в полупустое нутро.

Между тем его спутники отворили ещё два контейнера и канули в глубину, по пути выкидывая мешки и упаковки. Влада стала между ними наготове, растопырив свою тару обеими руками.

— Ты то же сделай для своего: принимать будешь, — улыбнулась она Гайке.

Из кромешных глубин доносились глухие реплики:

— Большая упаковка клубничного йогурта, срок истекает через неделю.

— Мюсли медовые с миндалем и маракуйей, пластиковая оболочка прорвалась. Осторожно — там дюжина пачек. Контузить может.

— Сёмга свежепросольная. Куриные тушки в вакууме. Это для Акимыча. Гая, да бери же!

— Яйца, тридцатник без одного, абсолютно свежие. Влади, это ты прими, Гайка не сумеет. Потом разделим на всех.

— Зелень в горшочках, свежая, прям торчит. Чуть помялась. Брать или не надо?

— Бери. Была бы у тебя в холодильнике — ведь съел бы?

— Влада, траву пока не клади внутрь, хуже помнётся. Соус «Стебель бамбука». Макароны в гнездах. Перец сладкий красный, остатки партии, но весь один к одному. Яблоки, томаты, огурцы пупырчатые. Сыр «Рамзес» копчёный, слегка просрочен. Вроде без плесени.

— А с плесенью нету? Мне на свадьбу. Бри поищи или «Мюнстер».

— Тебе для застолья вот. Коньяк «Бланш Нуар», французский, таможенные наклейки попорчены у двух бутылок из ящика. Поделюсь, если пригласишь.

Влада подняла брови:

— Это ж по три тысячи каждая. Хорошо, сам Игорь не пьет — тай-цзи занялся. Олег ещё может себе в кофе капнуть.

— Связка писем в розовых конвертах.

— Брось. Тайна частной переписки нерушима, особенно если это любовная. Всё, на неделю разгульной жизни нам хватит.

Троица выкарабкалась из гигантских урн, отряхиваясь. Мешки обеих девиц были наполнены доверху.

— Теперь прибёремся — и домой, — приказал Олег. Он явно был лидером. — И смотрите, чтоб ни соринки вокруг!

— Ребята, — вмешался Андриан. — Моей девушке бы принарядиться. В «Лунном Раю» ведь бутики и секонды всякие. И ателье от очень хороших домов. Посмотрим во второй шеренге?

Олег пожал плечами, кивнул Игорю:

— Помоги. Не устал еще?

Вместо ответа тот отвалил очередную крышку и забрался внутрь по скобе.

Долгое время его не было ни видно, ни слышно.

— Раньше такого приволья не было, — объясняла тем временем Влада новенькой. — До Прохорова магазины норовили подделывать срок на упаковках, а на оградки и сами контейнеры ставили цифровой замок. Ни себе, ни людям. И штрафы за просрочку товара были куда мень…

— Вот! — на полуслове прервал её Игорь. — Размер сильно не ваш, но всё равно стирать и переделывать.

И, поднявшись во весь рост из груды гламурного эксклюзива, протянул на вытянутых руках невесомый чехол с изысканно мерцающей кружевной начинкой.

— Платье, — ахнула Гаяна. — Глазам не верю…

— Свадебное, от дизайнера Марии Хакамады, — уточнила Влади. — У них считается дурным тоном переделывать то, от чего отказались клиентки. Можно считать, пожертвование в пользу Движения. Нет, правда: скоро вообще на обочине начнут оставлять с пометкой «Нашим дорогим антиглобалистам».

— Что смотришь — сбылась мечта? — хихикнул Адриан.

— Так оно грязное, — промямлила девушка.

— Как вся наша здешняя жизнь — не больше и не меньше. Кстати. Владислава, у тебя вроде был трофейный корейский порошок на основе мыльного дерева? — проговорил он вместо ответа. — С нетоварной оболочкой. Ты им ещё парчовые туфли отстирала, которые ничто иное не брало.

— Андик, не сомневайся, — сказала она. — Пожертвую. Чётвёртая заповедь фригана — быть щедрым.

— А первая и промежуточные? — спросила Гайка.

— Первая — не вредить биосфере. Вторая — не поощрять расточительство природного сырья на западный манер. Третья — противиться тотальной глобализации и унификации.

Удалая пятёрка мушкетеров, частью весьма довольная, частью слегка обескураженная, шла в ряд по тротуару.

— А кто вы такие? — спросила Гаяна. — Я в инете читала, только думала, фриганы — это вроде как наши русские бомжи.

— Нет, мы вроде как свободные вегетарианцы, — поправил ее жених, хозяйским жестом обнимая за плечи. — Вернее — их ударная часть. По возможности работаем, всегда и везде учимся, путешествуем автостопом, живём у зарубежных соратников. И нас уже миллиард.

— Миллиард плюс один. Одна. Верно, Лесная Девушка, земная девушка? — рассмеялась Владислава.

И Гаяна от души улыбнулась ей в ответ».

Вскорости дети уехали. Пожениться решили — он даже не запомнил, где: на Канарах, Мальдивах, в Новой Зеландии или вообще под сенью башни Беньовского. Не знали точно и сами: где-то там, где Зорьке удобно будет сдавать экзамены по инету и обоим подрабатывать хотя бы инструкторами, благо диплом восточного колледжа у Гаи уже есть — экстерном получила. Там, где теплее, дешевле, есть красота — и непременно море.

— Так это никаких перспектив в будущем, — попытался возразить Алек, когда ему сообщили.

— А сидеть в офисной клетушке — перспектива? — возразили ему. — Круглый год зарабатывать стресс и выкладывать крутые бабки, чтобы избавиться от него в одном из мест, где мы собираемся жить постоянно?

Так и сделали. Теперь оба видятся с матерью через эту крошечную телекамеру. А с отцом — вообще никак. Спишем на случай, однако…

— Эрденэ. Гая… она ведь по внешности не изменилась, нет? Не проявилось в ней?

— Что за фантазии. Конечно, нет. Растолстела изрядно, однако ни крыльев, ни рогов и копыт не выросло.

— И этот новый малыш — они его нам обоим покажут? Ведь обоим?

— Не сомневайся.

Теперь, после всех подходов, Алексею остаётся спросить о самом главном и животрепещущем:

— Эрдэ, я когда-нибудь выздоровею? Вернётся ко мне моё мужество, моя прежняя сила, как ты считаешь?

И жена отвечает с ласковой, почти равнодушной насмешкой:

— Все люди в конечном счёте излечиваются от болезней. Все умирают.

© Copyright Мудрая Татьяна Алексеевна (Chrosvita@yandex.ru), 03/03/2013.

Content

Татьяна Алексеевна Мудрая
Фантош(m)