Тациана Мудрая

Костры Сентегира

I

На выступе, что торчал из почти отвесного склона горы, как прилепившийся гриб-трутовик, человек чувствовал себя почти защищённым. Плотный покров травы без обыкновенных в здешних местах колючек. Ясные дни с несильным прохладным ветром. Тёплые ночи — две таких он уже пережил, завернувшись с ног до головы в войлочный плащ, который милосердно ему оставили. Тонкая жилка воды, растекшейся по стоячему камню, чтобы почти тотчас же исчезнуть рядом с его ложем — в отверстии шириной с женское запястье. Неясно, откуда истекал родник, но вода в нем была в меру холодной и сладкой, а струя совсем ненамного проточила здешний гранит. С противоположного края выступ исторгал из себя несколько гранитных же валунов с острыми краями — достаточно, чтобы не сорваться во сне или потеряв сознание от жары. А перешагнуть через камни по своей воле очень легко. Хотя это смертный грех. Даже и помышлять об этом — грех непростительный. Когда кончится сытость от хлеба, которым снабдили единоверцы… И пройдет боль от толчков и ушибов, которыми они вооружили его на прощанье, чтобы поменьше чувствовал иные колики и судороги…

— Что же, голодать мне не в новинку, — громко сказал человек огромному безоблачному пространству, которое повисло на вершине горы, как огромная синяя шляпа. — Хоть всухую, хоть «вмокрую». Говорят, последнее куда легче. Вот пройти сей путь до конца не случалось, и правда. Интересно, сознание я тогда сумею потерять?

— Если не натянешь капюшон на умную голову, — факт сумеешь. Минимум часа через два, — отозвалось пространство. — Мои старые кости нынче антициклон предсказывали.

Он поднял голову, насколько смог, и вытянул шею. На фоне голубого сияния тёмной кляксой выступила голова в полупрозрачном ореоле: черт не разобрать.

— Осторожнее. Ты, по-моему, лежишь на краю и можешь упасть.

— А тебе, я так понимаю, вовсе не хочется компании в моем лице, — голова убралась. По-видимому, собеседник отполз и поднялся на колени, ибо голос по-прежнему слышался так отчетливо, словно тот стоял рядом на площадке:

— Извини за назойливость. Ты, часом, не из последователей Григория Великого будешь? Ну, аскетизм градус гравис, покаяние там сугубое, млеко земли и залётные акриды в качестве пропитания?

— Католического папы?

— Отвечай в одно слово, а не переспрашивай в два.

— Правоглав.

— А, один из тех, что купили землю в распадке неподалеку отсюда. Они, правда, говорят, что земля Божия и принадлежать никому не может, но их золото было иного мнения.

— Прошу тебя, кто бы ты ни был, удались отсюда. Ты навлекаешь на себя…

— Еще чего. Мою тропу они не покупали.

— Как ты обо мне только узнал, — человек на скале испустил тяжкий вздох.

— Играешь в молчанку ты исправно, ничего не скажу. На помощь не зовёшь и вообще… Только вот с рассветом на нижнюю террасу аккурат перед моим носом дождичек пролился. Причём из воды он состоял не более чем наполовину.

Человек внизу умолк, отчасти от смущения, но больше оттого, что пытался определить по голосу, кто этот настырный субъект, стоящий между ним и инобытием. Удивительный голос: явно не мужской, однако и не вполне женский. Не писклявый альт, не грудное контральто — негромкий и в то же время звучный, с некими вроде бы колокольными обертонами.

И этот голос совершенно без перерыва и с той же интонацией продолжил:

— У тебя как — ноги еще не отнялись с голодухи? Вверх по склону могут тебя передвинуть?

— Вниз — наверняка, — ответил он почти машинально.

— Еще чего! Возвращаться назад — плохая примета. Во всяком случае, для меня. Так что поднимайся и лови за хвост посылочку.

Книзу, едва не попав в ручеёк, скользнуло нечто подобное золотистой змее, плотно скрученной из ткани:

— Вот. Это мой кушак. Затянись потуже и сцепи оба карабина крест-накрест. Ты их видишь?

Змею в нескольких местах перехватывали хомуты, к двум последним цеплялось нечто вроде больших зубастых прищепок для белья.

— Такое называется «волчий захват». Шипы верхнего ряда проходят сквозь нижний и наоборот. Просёк, что делать? Один волк башку другого не заглатывает, а целуется клычками. Если твоя талия моей толще — раздвинь немного и нацепи на себя. Кошачью колыбель под твою задницу времени не было выплетать.

Мужчина приподнялся — ноги задеревенели и вдобавок превратились в некий парадоксальный кисель — и кое-как исполнил требуемое.

— А теперь становись на склон и просто иди по нему, перебирая пояс руками. Большого ума и отваги для того не нужно.

Зато сила, когда он кое-как поднялся вверх, то и дело спотыкаясь, оскальзываясь на гладком камне и пуская вниз миниатюрные лавины из щебня, и, весь в испарине, припал к носкам чужих сапог, — вышла из него вся.

Впрочем, то оказались, при ближайшем рассмотрении, вовсе не сапоги, а то, что здешние горцы именуют ногавками: высокие обтяжные носки, снятые целиком с передней лапы дикого барана, обмятые по ноге и оснащённые гибкой подошвой из отлично прокопчённой бычьей кожи. В таких вещах он, вброшенный в здешнюю языческую среду, поневоле знал толк.

Подняв взор чуть выше, спасённый увидел штаны из неплохой коричневой замши и полы чего-то наподобие камзола, сильно вытертого по всем швам. Хозяин как раз подпоясывал его полосой чего-то невероятно тонкого и знакомо поблескивающего, многократно обертывая сей предмет вокруг талии и перекрещивая спереди бахромчатые концы.

Чуть пониже пояса болтался хвост широкой и плоско заплетенной косы с тяжелым боевым косником. А выше…

На груди ловко скроенного жюстокора (вспомнил название) даже вытачки были сделаны по фигуре. С большим нахальством.

Женщина. Не такая уж молодая: светлые, слегка вьющиеся волосы там, где их не стянули воинской прической намертво, перемежаются сединой, загорелая кожа покрыта тонкими морщинками. Глаза и тонкие брови — тёмные, рот невелик, нос аристократичен, тонкий шрам, пересекающий левую щеку от виска до подбородка, отчего-то нисколько не портит красоты.

— Выпрямись. Не люблю, когда передо мной пресмыкаются… извини, преклоняются. А, это ты на мой пояс уставился? Природной слуцкой работы: литвины такие раньше из чистой золотой нити ткали, а теперь перешли на что покрепче.

Мужчина поднялся, машинально отряхиваясь: к рукавам и низу плаща налип всякий сор, носы на ботинках в одночасье оббились о камни, рубаха обратилась в сущую тряпку, а брюки…

— Хорош. Еще бы на тебя бритву найти — или вы обет лицевой волосатости даёте, как в старину?

Он схватился за щеку. Н-да, щетина по крайней мере недельная, а то и больше. Когда только успела отрасти?

Говоря такие слова, женщина перевернула висящую сзади саблю со спины на грудь, сняла с перевязи и ловко заткнула за пояс.

— Ты что, так и поднимала меня с лишней тяжестью? Сложила бы меч наземь.

— Клинок для кешиктена — не тяжесть, а украса, — назидательно сказала женщина. — Ты не представляешь, сколько до него тут, в горах, охотников! Вот, казалось бы, на несколько фарсангов ни одной души, а стоит глаз отвести — как нету. На малахитовое ожерелье в двенадцать рядов не позарятся, тугой кошелек хоть посередь тропы брось, но это… Хоть от местного, хоть от чужака — никакого спасу.

— Прости, чужак забыл поблагодарить за услугу.

— Это вовсе не то, что ты подумал, юноша. И ты меня тоже прости: невежливо даме растабарывать с незнакомцем противоположного пола. Твоё имя?

— С-сергей Хуторянцев, — выпалил он, чуть запнувшись от резкости вопроса.

— Сержи. Серджи. Сёрдьи. Сорди, вот так выйдет половчей. А я Карди. Собственно, Кардинена Та-Эль умм Хрейа бану Терги, но это тебе по жизни без надобности. Вот и будем знакомы.

Женщина чуть наклонила голову, но руки не подала. Очевидно потому, что накидывала поверх всего своего плащ, похожий на те, в каких изображают мушкетеров и гвардейцев кардинала: короткий, с прорезями до самых подмышек, и того же неброского и трудноопределимого оттенка, что весь ее костюм. Сабля, понятное дело, была наряжена побогаче.

— Теперь объясняю суть дела. Бросать найдёныша в незнакомом месте стыдно и опасно, поэтому тянись следом. По пути можешь кормиться тем, что на дорогу выбежит. Только не вздумай вольничать — у меня против твоего выкидного ножичка сабля и арбалет.

Сергей хотел недоверчиво усмехнуться — где спрячешь такую махину? — и даже было скривил губы, но на ладони Карди сама собой возникла вещица, похожая на местную бабочку-«бронзовку», но крупнее.

— На дуге и тетиве — тот же металл, что и в поясе, — спокойно объяснила женщина. — Тетива натягивается с помощью вот этого кольца со стальным когтем, что на среднем пальце, курок срабатывает от легкого вздоха. Дальность прицела — четверть малого фарсанга.

— А откуда ты знаешь про нож, да еще с выкидным лезвием?

— Тебе хотелось его использовать вместо ступеньки, вынул почти, но вовремя спохватился.

— Не боишься, что в спину воткну?

— Попробуй, — ответила женщина коротко. И замолчала на время.

Тропа, что открылась перед ними, когда оба сошли с площадки и прошли метров пятьдесят от силы, была незнакомой: два дня — или, Господи, неужели! добрую неделю назад — его волокли по трещиноватой глине, а тут была галька. Ложе реки, давно поменявшей русло, но до того проточившей себе путь по дну мрачной теснины, заросшей поверху кривыми соснами и дубками. Пряди мха спускались до середины обрыва и уходили в известняковые расщелины. Над головой — небесная крыша с мелкими гвоздиками звёзд.

— Мгерское дефиле, — пояснила Карди без большой охоты. — Закрытое. Хотя это смотря для кого: как-то было дело — обстреляли всадников сверху и спустились на стропах добивать. Но по большей части любили стоять там, где свет в конце туннеля появляется, и поджидать противника.

— Красиво, — он указал вверх.

— Смотря для кого, — повторила она. — А, ты про звезды? Рано утром из этого колодца можно и месяц увидеть.

Сергей не ответил — сбоку тропы рос кустик, весь облепленный дикой клубникой. Розовый румянец, белый бочок: при жизни ей досталось совсем немного света, но сладость она успела набрать. Рядом торчали какие-то узкие листья с сочным, кисловатым вкусом — настоящий щавель или конский, было не понять. Сытные.

— Не задерживайся, скоро будем на месте, — бросила ему Карди.

Стены чуть разошлись, небо, уже без отметин на нем, посветлело и расширилось.

— Вот здесь они стояли в тот раз, когда захотели пощелкать лэнских лесных орешков, — показала женщина вперед. — Отряд. Конники в буро-красном. Дружки бывшие. Мы трое были в чёрном и куколях, надвинутых по самые брови. А, тебе неинтересно? Местные цвета различать пока не приноровился, я вижу.

— Про гражданскую войну я знаю — это после нее земля стала дёшева, — ответил Сергей, слегка задохнувшись от длинной фразы.

— Тогда была не гражданка. И здесь не совсем такие Лэнские горы, к которым ты успел привыкнуть. Вот мои друзья — они и те, и эти выучили насквозь. В трубу, как глупый крысюк, в простоте души не полезут, непременно лазейку должны себе отыскать. Теперь я тебе покажу, куда мы свернули прямо верхом, да так, что за нами побоялись идти. А заодно и чуть погодя — какой ты был дурень.

С корней дерева спадал мох, необычно яркий и с нарядными алыми шишечками то ли цветов, то ли плодов; растекался по граниту липкими зеленоватыми струями, будто водоросль в ручье. Здесь уже обнажились породы, из которых было сложено сердце этой странной земли — Лэна.

— Занавес, — пробормотала Карди, тесней запахиваясь в куцую накидку. — Из таких, что научились хорошо себя защищать. Закрой лицо капюшоном и руками и валяй — обстрекает почище крапивы. Ты, часом, не трус, юноша?

Он медлил — не затем, что боялся предсказанного яда. Ничто не обещало лазейки в монолите. Тогда женщина обхватила его рукой сзади и пропихнула насквозь.

Огонь и раскалённый песок на коже — как будто он был полностью нагим во вдруг наступившей пустоте.

— Бросай одёжки.

Для него это значило — только плащ. Женщина рядом лихорадочно сбрасывала накидку и выпрастывалась из пояса и куртки.

— Выдохнется — подберём без опаски, пустяком вроде обошлись, — говорила она, в который раз перетягивая потуже свой именитый пояс. — Вот лошадей пришлось тогда обтирать от посекшегося волосу — сама шкура уцелела, она куда как толще нашей.

— Колдовство, — проговорил Сергей, обхватив руками свои лохмотья. — Магия. Или чудо.

— Ай, до чего глупый мальчик. Такими жуткими словами называется пришедшее с другой стороны. А у нас тут сторона только одна-единственная, как у детской игрушки, — ну, знаешь, берут полоску, переворачивают и склеивают неположенными концами.

Без камзола, но в длинной препоясанной рубахе тонкого полотна Карди показалась ему куда как похожа на этих, которые устрашение взору и плоти смущение.

И еще веснушки…

Нет, мелкие ожоги по всему лицу. Как от серной кислоты.

— Не убереглась, — кивнула женщина. — Ничего, не оспа, со временем сотрётся. Пошли.

Проход, по которому с некоторым трудом мог продвинуться верховой, петлял и сужался, дневной свет исчез как-то вмиг, рывком, да и открылся лишь на мгновение. Зато фосфорически вспыхнул факел в руке у женщины — бело-оранжевым пламенем почти без дыма.

Кажется, она вытащила его из стены. Свет в одной руке — ладонь мужчины стиснута в другой.

Высокие своды с узлами и жилами, будто внутрь пещеры проросли гигантские корни. Поворот. Еще поворот. Буквально через каждые два шага — ответвления. Самое главное в лабиринте — тупики, сказал некто.

— Не запинайся. Будь молодцом — получишь награду, — приговаривала Карди.

Наконец, они добрались куда-то, и Сергею позволено было шлепнуться на гладкую, недурно отполированную глыбу с подобием спинки. Карди воткнула факел в кольцо на стене и завозилась в какой-то нише естественного происхождения.

— Вот тебе ягмурлук взамен брошенного. Согреться важней, чем наесться.

Тяжёлая накидка с капюшоном, от которой вовсю разит немытой овцой, летит ему на колени. А женщина уже спешит куда-то с большой фаянсовой чашкой в руках и через минуту приносит ее полной горячего варева. Такого вкусного, что разбираться с содержимым Сергею пришлось не раньше, чем показалось дно: рис с чесноком и гранатовыми зернами? Какой-то мясной порошок и травы?

— У тебя здесь, наверное, вечный огонь спрятан под слоем влажного мха.

— Не шути. Костер — это едкая копоть внутри дома или заметный дым снаружи. Горячий минеральный ключ, а понизу, для ясности, — кускус и пеммикан. У нас другие названия, вообще-то. Серы в еде не почувствовал? Значит, сильно голодный.

Сходила еще раз, принесла чистую чашу и кожаное ведро с тёплой водой.

Поставила рядом с мужчиной, сложила рядом новую рубаху, порты и куртку, всё тёмное, поверх всего — полотенце-утирку и опасную бритву длиной с хороший кинжал.

Оботрись, умойся и побрейся, а то смотреть на тебя мерзостно. Ваш закон, я думаю, позволяет вам ходить гололицыми?

— Зеркальце бы еще, хоть с изъяном. И ножницы — волос подровнять.

Женщина чуть удивленно приподняла бровь:

— Экий шустрый.

Однако из кармана штанов тотчас появилась круглая плоская коробочка: зеркальце внутри костяных створок рассекала такая же трещина, что и лицо, которое в него смотрелось.

— Вот тебе на подержание. А волосы не режь, лучше в хвост или косу забери.

— Непонятки сплошные, — пробормотал мужчина себе под нос. Однако послушался. Пока он скоблил упрямую щетину, обтирал лицо и тело сначала небольшим рушником, потом обрывками старой одежды, одевался и обувался, Карди не сводила с него оценивающих глаз. Было неприятно, чуть конфузно — но не более того.

— Удовлетворился своим положением? — сказала под конец. — Теперь спрашивай. А потом я тебя.

— Насчет той глыбы.

— Корни ломикамня выстреливают такую жидкость, что гранит в ней растворяется. Пока мох накапливает новую порцию сока, глыба себя восстанавливает. Мерцание жизни. Надо успеть проскочить в паузе, что нам и удалось.

— Хм. Примем за правду.

— Если ты этого не будешь делать, долго не просуществуешь, — ответила женщина хладнокровно. — Дальше?

— Краем глаза я видел одеяла, посуду, мешочки со съестным и оружейным припасом. Даже бельё. Что тут за место?

— Охотничья избушка в тайге. Припоминаешь такое в жизни?

— Для кого?

— Тех, кому надо. Только свою отметину положено сделать у входа, чтобы лишние для тебя люди не вошли. Подождали снаружи, к примеру. Но это в худшем случае. Обычно просто отходят на почтительное расстояние.

— Мы вроде как оставили след. Плащи эти.

— Угм, — ответила женщина с рассеянной миной.

— А ждать нас… кто?

— Там посмотрим.

— Что ты делаешь в Лэне?

— Некорректный вопрос. Что хочу, то и творю.

— Забираю слова назад.

— Ладно. Чтобы к этому больше не возвращаться: университет там, у себя, кончал? Представь себе: итоговый экзамен на носу, а тут обнаруживается, что в твоём школьном аттестате на месте оценки за чистописание стоит прочерк. Вот и приходится заполнять, ага.

— Почему ни ты, ни я в разговоре не называем имен?

Женщина довольно усмехнулась.

— Наконец-то дело спросил. Ни для тебя, ни для меня они еще не обросли плотью — вот почему. Пустые скорлупы. Всё, исчерпался? Очередь за тобой.

— Спрашивай — повинуюсь.

— Как ты попал к правоглавам?

— Это долго объяснять.

— Ничего, нам тут столько сидеть, что даже еще и выспаться успеем.

Сергей вздохнул и начал свой рассказ.

— Ты верно поняла. Я выпускник столичного вуза… назовем это для простоты Историко-Археологической Академией. Неважно. Суть дела в том, что после того как открылись границы, раскапывать мы стали по всей планете.

— Только не здесь.

— Да, не здесь. Вообще-то я сельский паренек. Вернее, поселковый. Последнее всё-таки на ранг выше — по крайней мере, я так считал. Ну вот, пока я ездил, работал лопатой, кисточкой и мозгами, совершенствовался в науках и попутно узнавал новые обычаи, в голове у меня сидела такая тройная картинка.

Вначале я должен был отыскать клад: не для государства, не для спонсора, а для себя самого. Во сне и наяву передо мной маячила картинка с моими инициалами, то выбитыми на базальте пирамиды неким подобием иероглифов, то врезанными в абиссинскую стелу, изображающую дворец, то вплетёнными в дубовую резьбу викторианского особняка. Иногда я видел, как они вырастают прямо на траве яркими синими головками незабудок или розоватыми — ятрышника.

Потом мне предстояло найти себе спутника жизни. Спутницу. Лица ее я не видел, только чувствовал, угадывал, как оно прекрасно, и такие длинные, до пят одежды… На груди у нее сияло отверстое сердце, как на католических изображениях Христа.

А под конец к нам должны были прийти пророки в коронах, от которых исходил свет. У одного был посох с набалдашником… Послушай, это тебе интересно?

— Во всяком случае, кое-что напоминает.

— И вот так, объездив весь свет в своей погоне, я устал и отчаялся настолько, что решил вернуться домой на побывку. И, можешь себе представить. Первое, что бросилось мне в глаза у родимой калитки, — мои собственные инициалы, вырезанные ножом на коре подручной березы. Теперь ствол внизу оделся плесенью, белизна, простроченная чернью, позеленела, буквы заплыли, но различить их было на диво легко. Я там секретку в детстве устроил: копается ямка, внутрь помешаются всякие красивости, потом всё прикрывается стёклышком и забывается до лучших времен. Пока не сгниёт.

— То есть ты проверил наличие.

— Ну да. Я ведь потерял свою прятку на другой же год. Деревья оказались под линией электропередачи, их выкорчевали или подрезали сверху, потом новые посадили. Счёт сбился. Да ничего там не было особенного: плоды рябины, нанизанные на нить, и флакончик из-под духов в форме сердечка.

— Стоп. Ты говорил — истлело всё вообще.

— Не так. Когда я вошел во двор маминого дома, у нее пила чай молодая соседка, с которой мы были в детстве очень дружны. И, представляешь, на ней был кулон-ароматница из хрусталя, отмытого до блеска. Самодельный.

— Угм, — ответила женщина с прежней интонацией. То ли понимала и соглашалась, то ли нет.

— Обе ждали меня — телеграмма обогнала меня на несколько часов. Я сел за стол и начал рассказывать. Немножко захмелел — кроме чая, там была еще, как водится, домашняя наливка из рябины — ну а когда девушка собралась, наконец, к себе домой, калитка снова отворилась. И вошли эти самые…

— Пророки, — негромко сказала женщина.

— Три благообразных мужика. Кстати, в волосяных окладах наподобие шкиперских. Такая щетина вокруг всего лица, а щеки и подбородок голые. На лбу туристские светильники — освещать путь в темноте. На нашей улице постоянно фонарные лампочки били. И альпенштоки, или как там их…

— Поняла. Они тебе предложили остаться дома и взять краеведческий класс в воскресной школе.

— Не совсем так… Но очень похоже. Как ты догадалась?

— Натаниэл Готорн. Новелла «Threefold Destiny», в свободном переводе — «Тройная судьба» или «Тройное предначертание». Ты идёшь прямо по канве.

— Я не выдумываю.

— А я и не говорю, что выдумываешь. Хорошая новелла — по-настоящему хорошая — имеет в качестве материала жизнь и благодаря этому получает шанс видоизменить свой материал, иногда самым парадоксальным образом. Рассказывай, что там было дальше.

— Братья-правоглавы собирались нести свет своего разума в иные края, и такой человек, как я, был бы им очень кстати. Мама и Софийка — это та самая девица с флакончиком — оказались их сёстрами и собирались ради высокой цели продать общий дом. Нет, я нисколько не возражал отрясти прах родной земли со своих ног.

— Потому что всё прошлое сгнило и стало тем самым прахом, — Карди кивнула, и Сергей отчего-то испытал облегчение на подступах к самому, как он полагал, трудному.

— Я, когда мы перебрались в страну Динан, был женатым человеком. От добра добра не ищут, как говорится. Супружеская жизнь с такой набожной умницей, как Софья, располагала к целомудрию. Мне стали доверять всё больше — в таком небольшом селении, как наше, друг друга знают лучше всяких родственников. А вёл вообще половину классов, если не все. И гимнастику у мальчиков — такие занятия были у нас раздельными.

Нет, надо же — до того я и сам не подозревал, кто я есть на самом деле. Ну и вот, однажды я себя выдал неудержимым ростом, — губы его скривились в чем-то вроде ухмылки.

— Чёрт. Ты что, обтяжное трико носил?

Мужчина промолчал.

— Но это само по себе не грех и даже не проступок — быть геем.

— Я не человек. Я всех обманывал. В другое время меня бы камнями побили.

— А теперь просто извергли из сообщества чистых.

— Жизнь — достояние Божье, как и земля, — Сергей пожал плечами, как поёжился. — Нельзя посягать.

— От такого ихнего мнения все колодцы в округе стали порченые. Либо наплюют, либо тухлое мясо спустят, — отозвалась Карди со странной интонацией. — И молоко прокисает прямо в сосцах. Да, кстати. Как братья умудрились тебя так чистенько вниз бросить? Синяки и ссадины ведь не от камня.

— Посадили в большую корзину.

— Угм. Опыт монастыря «Метеоры». А зачем ты отпустил лифт назад?

— Обещали тогда уж точно скальными обломками забросать. И если попробую карабкаться вверх — тоже. Часовых расставили.

— Понятно. Что же, тогда спасибо тебе за заботу — это когда ты меня от них остерёг. А красивая одежда на тебе отчего?

— Позволили. Говорят, кроме тебя, никому из наших форсить неохота.

— И малый ножик заодно, — такой, что только веточки от коры очищать или по вене полоснуть. Где он?

Сергей вынул, выщелкнул лезвие, протянул ей вперед рукоятью.

— Ого, настояший White Wolf Knife — Белый Волчонок. Слегка туповат, как твои мысли о главном. Ничего, я скажу, где и на чём выправить лезвие. Спрячь пока, Сорди. И больше никому его в простоте души не показывай.

— А почему ты говорила, что я дурень, Карди?

— Сейчас покажу. Отдохнул? Пошли.

Подземный родник, откуда она брала воду, образовал небольшое озерцо с целебным запахом, которое пришлось обойти по кругу. Со сводов над ним сочилось и капало, коридор, поначалу широкий, незаметно сужался, пока не уперся в берег другого водоёма, судя по чистому и свежему дыханию, шедшему от него, — с пресной водой. Женщина указала вверх:

— Вода собирается сюда с воли. Совсем крошечный ручеек, озорной. Прыгает с уступа на уступ, то прячется, то снова показывается на поверхности. Здесь ему еще не конец — дно всё в трещинах, приходится глиной обмазывать. Да и вверху камни непрочно легли.

Сорди посмотрел — и вмиг понял.

— Зачем ты меня по горам волокла, если можно было просто потолок проломить?

— Видишь ли, здесь вода питьевая. Дороже золота, ценнее любых лекарств. Не нашей смертной грязью ее пачкать.

II

Когда они оба вернулись на прежнее место, долгоиграющий факел решил, наконец, что пора погаснуть. Карди поспешно достала из ниши новый (лежали аккуратной стопкой), зажгла огонь от огня (а прежде что было — самовозгорание? Фокус) и воткнула увитый пламенем жезл в кольцо на стене. Еще из одной ниши (их тут, похоже, десятки и все спрятаны, как яйца-писанки на Пасху, отметил Сорди) вытащила огромный матрас и тут же раскатала по полу, заодно бросив сверху два тощих одеяла.

— Будем ночевать. Тебе как, Сорди, свет не мешает?

Он бросил взгляд на обширные мрачные своды и, улыбаясь, покачал головой.

— Тогда ложись к стеночке и укрывайся. Даже раздеться там внутри можешь — условия не походные. Но оборачиваться из одного только досужего любопытства не советую. Понял?

— Понял.

— Но если понадобится по великой и неотложной нужде — вон там загородочка, а за ней в нише прорублена глухая щель в полу. Глухая — это чтобы подземные потоки не пачкать. Бери факел и шагай, да смотри ножку не подверни, всю экспедицию задержишь. Выспишься — непременно сходи в купальню: на это стоит посмотреть. Где минеральный ручей, но слегка ниже по течению. И воду не грязнишь, и не такой она крутой кипяток.

Сорди еще раз кивнул — уже из последних сил. Заполз на свое место и почти потерял сознание. Только слышал: «Фу, надо было ещё и спину ему побрить — не терплю дикошёрстых».

Когда Сергей разлепил глаза с обычным в последнее время ощущением, что проспал самое лучшее — резкую перемену в судьбе, весть издалека или просто хорошую утреннюю погоду — оказалось, что поверху на него навалились обе покрышки из грубой шерстяной фланели. Рядом лежала аккуратно свернутая простынь из похожего материала, но помягче, накрывая собой кучку одежды, и стоял котелок с заваренной кашей: адским запахом от него отнюдь не несло, напротив. Должно быть, на сей раз Карди не торопилась с готовкой и черпнула той самой драгоценной питьевой водицы. На чём тут стряпают, кстати, — на факельном пламени?

Тут он обнаружил нечто похожее на туристическую горелку — трехногого стального паучка с таблеткой сухого спирта в брюхе. Или не сухого спирта, а похожего снадобья. Зажигали его явно от лучины — валялись рядом наполовину обгорелые.

Спал Сорди в одной рубахе с глубокими вырезами спереди и сзади, поэтому без церемоний накинул на плечи купальное полотенце, обулся в прежние башмаки — ранить босую подошву было бы совсем некстати — и отправился искать здешние серные бани.

Над ручьём, что вытекал из малой чаши, вился лёгкий пар — здесь было прохладней, чем у истока. Пол был неровный и скользкий, Сорди увлеченно балансировал на неровных плоских плитах — и пропустил момент, когда оказался на берегу водоёма.

Вокруг удивительно синего озерца, похожего на небо, затянутое облачной пеленой, струнными рядами возвышались беломраморные колонны, перемежающиеся с подобием канделябров. Их выточила по своей прихоти вода; эта же вода, растворившая в себе крупицы камня, застыла в виде украшений совершенно сказочного вида и красоты, которые опрокидывали себя вниз, чтобы слиться со стихией, что их породила. А в центре этой фантасмагории, по колено в воде и тумане стоял абсолютно голый человек и плескал себе водой в лицо.

Два толчка, с разных сторон стиснувших сердце: мужчина? Но если…Чужак или даже враг? Стройное худощавое тело, широкие плечи, талия, которую можно обхватить двумя ладонями, крепкие ягодицы умелого всадника. Бёдра чуть широковаты для юноши, ноги — жилистые, с сухими икрами, но всё равно изящны. И самое главное — коса. Слишком длинная для воина — он видел кое-кого из взрослых инородцев — и необычного для здешних жителей оттенка.

— Карди, ты прямо так и моешься, не расплетая волос?

Она обернулась — крепкие груди даже не колыхнутся, светлый треугольник между ног почти просох от влаги.

— Ну да, Сорди, вот так и полощусь. С отваром травы мыльнянки. Разбирать косу и укладывать заново по всем правилам — дело хлопотное, спасибо раз в месяц эту пытку вытерпишь.

Шрам выделился резче — или кожа на щеках слегка посветлела? Зато язвочки…

Нет их. Совсем.

— Не торчи сталагмитом — скидывай порты и лезь, покуда водица не остыла. У нас в запасе лет от силы пятьсот. Да не бойся — я уже пошла на берег обсыхать и вытираться.

— Я это из-за твоего лица. Совсем быстро прошло.

— А, пустяки. Раньше серной мазью все кокетки мазались от угрей. Старая шкура слезет — новая под ней что шёлк. Хотя недолго действовало, правда. Ну, наслаждайся тут без меня, Актеон, а то как бы рога оленьи не выросли. Жидкое мыло — в чашке, мочало — на колу.

Слегка улыбнулась, проходя мимо, сгребла в охапку свои вещи и ушла.

Когда Сорди вернулся, Кардинена почти облачилась и даже наполовину обмотала талию своим примечательным шарфом: потайных карманов в нем, похоже, было не меньше, чем в стенах здешнего «охотничьего домика». Сабля крепилась на особом кольце, а мелочи, которые можно было показать народу, — по принципу нэцке: один конец шнура — резная фигурка, другой, с кошельком или коробочкой, свисает внизу пояса. Накинула на плечи плащ, нацепила на каждое запястье по тяжелому, из четырех створок, бронзовому наручу шириной едва ли не до локтя.

Одежду ему зачем-то было велено сменить в очередной раз: рубаха со стоячим воротом и короткие шаровары тонкого белого полотна, куртка не какая попало, а из добротно выделанной и крашенной бурым цветом юфти. Плащ и, кстати, башмаки оставили прежние, хотя выдали пару носков тончайшей вязки и очень прочных с виду: шёлковых?

— В ногавках, как у меня, камень хорошо чуять. Но тебе рано — только ступни повредишь. Ягмурлук вполне для тебя хорош: большой, тёплый и почти ненадеванный. Выдан тебе аккурат в соответствии с нынешним статусом, — объяснила ему старшая.

Что она была старшей, показывал обруч из той же бронзы, но размером много меньше тех, что у Карди, с защёлкой и шипами на внутренней стороне, которым Карди велела ему скрепить расчёсанные костяным гребнем волосы. Теперь каштановая грива, что до того свободно рассыпалась по плечам и спине, оказалась скована в хвост наподобие конского.

Затем они набрали по небольшому заплечному мешку всякого сухого корма, рассовали по карманам кое-какие второстепенные мелочи, что не вместились в пояс.

— Обычай велит оставить взамен что-нибудь лишнее, — сказал Сорди. — Ты же на ходу вся греметь будешь, как ведун бубенцами.

— Сделано, приторочено и вообще не твоя забота, — сухо ответила женщина. — А ты знаток здешних порядков, как я погляжу. Дай-ка присядем на дорожку — тоже привычка неплохая. Родом из твоей матерней землицы, однако.

Они опустились наземь — и началась беседа: поток вопросов, которые задавались с непонятной целью и требовали немедленного и четкого ответа. Стоило мужчине задуматься, как перстень с когтем, повернутым к основанию среднего пальца, начинал постукивать по каменному сиденью — живое напоминание о дальнобойном арбалетике.

— Всё, можешь быть свободен, — заключила Карди, когда он уже было решил, что его решились вконец уморить. — То есть вот прямо сейчас будем выбираться отсюда — загостились. Как я поняла, социальная антропология, психология масс и учение о коллективном бессознательном у вас в универе шли как факультатив?

— Да, причем я ухитрился получить зачёт по всем трём. Этнология была обязательным предметом, я упомянул?

— Здесь, уже после эмиграции, правоглавы заставили тебя изучить пару-тройку горных лэнских диалектов в придачу к общенациональному эдинери — так называемому «говору лесов и степей».

— Они тут в стране Динан, все похожи, — объяснил Сорди. — Небольшие различия в словарном запасе и произношении. Вот у тебя — ну, насчет слов молчу, это неважное дело — но какая-то акцентуация необычная.

— Профессор Хиггинс, тоже мне, — поморщилась Карди. — В верховой езде тоже: зарабатывал на спорт королев репетиторством и в дни бегов не вылезал с ипподрома.

— Виноват.

— Надо бить себя в грудь и причитать: «Mea culpa, mea maxima culpa», и всё пройдет, — усмехнулась она. — Что, такому тебя твои безгрешные собратья не учили? Ничего, здесь это лыко тоже в строку, хотя ставки в игре здесь другие, а лошади нам пока и вовсе не по рылу.

— Я бы и не сумел верхом по таким тропам.

— С хорошо обученным конём сие не так трудно, как тебе кажется. Так вот. Я думаю, не взять ли тебя в подмастерья. В ученики или там оруженосцы. Без высшего руководства тебе с Лэном и горами не разобраться и вообще не проживёшь и недели. О том я уже говорила, по-моему. Так вот тебе пища для размышлений. Ученик соблюдает три основных правила: не надевает «смертного железа», не задаёт вопросов, пока мастер не спросит, исполняет приказ старшего тупо, слепо, безмозгло и так далее. Ибо пока включишь разум — напрочь лишишься его вместилища и седалища.

— Я обязан подумать или сразу соглашаться? — спросил Сорди.

— Пока я прямо не предложила — нет, конечно. Думай сколько влезет. Мы оба ничем друг другу не обязаны, даже самим фактом существования.

— Значит, ты мастер?

— Раз при долгом клинке — да, конечно. С перерывом на тот случай, если его возьмут украдкой. Только не спрашивай, прошу тебя, что именно делают с сабельным вором, когда поймают.

Когда дошли до выхода, оказалось, что брошенная накануне одежда обратилась в кружево.

— Крепко ей досталось, — отметила Кардинена. — Что значит — мёртвая материя. А ведь вещи чуть сдвинули, заметил? Еще раз посмотри и вспомни, как они легли раньше. Явно кое-кто желал в гости напроситься.

— Как мы пройдем наружу?

— А вот это без проблем, — сказала она, отодвигая тряпье от выхода и возвращая погашенный о землю факел на прежнее место. — Проблемы потом начнутся. Видишь — светает впереди? Чуть погодим, пока не разъяснится полностью, — и вперед без страха и упрёка.

Так и получилось. Что бы там ни было; кислота, яд, волшебство или простая биологическая сингулярность, — работало оно лишь на входе. Слишком умно для травы, слишком выгодно для человека.

Когда выбирались из зева, ему почудилось, что спина женщины чуть напряглась. Потом отпустило.

— Не здесь, похоже. Чуток впереди, — пробормотала она себе под нос.

Сорди не посмел переспросить, про что это она — очевидно, втайне примеривал на себя роль ученика. Некая странная лёгкость овладевала его душой и телом. Несмотря на тяжесть верхнего одеяния, на то, что вздетые на плечо сумки превращали обоих в горбунов, а сабля, понемногу съехав на левый бок и заторчав как помело, придала облику его спутницы нечто ведьминское, — тропа как бы сама стелилась под ноги всеми своими извивами, а холодный воздух прочищал лёгкие. Где-то неподалёку ручей плескал воду из одной ладошки в другую, и высоко вверху, над кронами дубов, деловито переговаривались птахи. Ветви там, в безличной голубизне и светлых облаках, будто сами завивались в гнёзда. И поникшая от росы трава, такая длинная, что путалась в ногах и ложилась на гравий…

В самом деле, гнездо в кустах обочь тропы. И в нем два беловатых в алую крапинку яйца. Сорди нагнулся, взял в руку одно — тёплое. Свежее. Когда-то мальчишкой он такие яйца с удовольствием пил…

Но тотчас в бок ему воткнулось нечто вроде хорошо заточенного шила.

— Положи на место. Вот так, плавно, и попробуй только мне раздавить. Я тебе что приказывала — кормиться лишь тем, что само на тропе появилось. Или ты настолько голоден? Одинокая вдовая самочка только отошла чего ни на то поклевать — а тут нате вам!

Сорди отстранился:

— Я считал, что у тебя нет другого оружия.

— Это не оружие, а бамбуковые спицы для моих дамских рукоделий. Нет, ввожу новое правило для ученика: мастер говорит только раз и только после первого нарушения. Притом запечатлевает свои слова заушением или чем покрепче. Как отец Бенвенуто Челлини, когда тот мальчиком увидел саламандру, пляшущую в огне камина. Чтобы навек запомнилось.

— Но я пока не ученик?

— И моли своего христианского Бога, чтобы так оставалось подольше.

Карди помолчала и добавила не так жёстко:

— Дурень, яйца были насиженные. Тебе ж не надо, чтобы в животе малиновки щебетали?

— Эти птахи, по-моему, гнёзд на земле не сооружают.

— Значит, то была сумасшедшая малиновка.

Дальше оба шли молча, но так быстро, что Сорди не мог как следует подкормиться и тем, что было ему положено по договору: только успевай переступать через плети куманики, что пытались переползти через дорогу — ягоды на них вызрели как-то уж очень рано, — или подушки мелких, похожих на строчки, грибков. Усталости, впрочем, он не чувствовал совершенно, несмотря на то, что тропа резко повернула в гору, и даже слегка удивился, когда его спутница, что двигалась впереди широким шагом, велела ему отойти к плоским валунам, которые высились поодаль.

— Кремнёвые желваки. Твой ножик подострим, а заодно и бритву.

Сорди невольно провёл ладонью по щеке — гладкая, точно у младенца. Вроде бы и не так удивительно после такого краткого времени — и всё-таки…

Кардинена, руководствуясь некими неведомыми соображениями, забрала у него «волчонка», а ему бросила изогнутое складное лезвие и странный брусок — не тонкого наждака, а того же камня, что под ногами.

— Вот, поправь пока на оселке. Это более для тебя привычно?

Сорди хотел было сказать, что эти две вещи совершенно не подходят одна к другой, но с первого движения убедился в обратном: сталь бритвы оказалась мягче и податливей камня и легко брала заточку. «А сабельку и сама не гладит, и мне не даёт — нет нужды или просто я того не достоин? — подумал про свою старшую. — Не сумею, и верно».

Камни оказались хороши и с другой стороны — широкие искры, что отлетали в нарочно расстеленный перед женщиной сухой мох, подожгли его. Карди тотчас огородила место булыжниками, велела поддерживать огонь таким же мхом, что, видимо, оставался с прошлого сезона, и, пока костерок разгорался, наломала в него веток. Чуть позже она водрузила над костром котелок на железной рогатке и засыпала туда круп, по всей видимости, более тугоплавких, чем утренний кускус. Все необходимое появлялось как бы по первому зову и без затраты сил: вода из родника, сухостой, даже сам огонь.

Когда оба поели и ополоснули каждый свою чашку, а Карди вытерла котелок травой, она спросила:

— Ты стал очень скромен. Разве тебя не удивила повсеместная, так сказать, податливость здешней натуры?

— Я над этим работаю.

— Гм. И к какому выводу пришёл?

— Если бы я погубил птенцов — такого бы не было.

— Ой. Уж больно вглубь ты зришь, отрок. Нет, каннибализм сразу бы обстановки не ухудшил. Здесь, в стране Динан, Стрела Аримана далеко не летит. Ормузд ее на лету перехватывает.

— Ты уверена, что я читал «Авесту», Карди?

— Ну, про второе правило термодинамики и закон возрастания энтропии, уж верно, слышал. Так вот, здесь это работает иначе. Далеко не так фатально. Земля, не отягощённая злом…

Она поднялась, отряхнулась от налипшего на мантию сора.

— Кстати, ученик не имеет права спрашивать, но вполне может намекнуть этак обиняками. «Какая чудесная погода», скажем. Или — «Раньше я не видел таких высоких снежных гор, как эта, далеко в распадке».

— Раньше я не видел таких прекрасных заснеженных гор, как эта, далеко в распадке. Это ведь пик Сентегир, самый высокий в центральном хребте Луч.

— Именно. И могу тебя обрадовать, Сорди. Мы как раз туда и направляемся.

Ее рука указала на широкое острие серебряного копья, что вырвалось из курчавой иссиня-зеленой шкуры окрестных склонов.

— Как близко. Но я по опыту знаю, что это лишь иллюзия близости.

— О, никак, в тебе самозародился юмор? Дойдем, не бойся. Причём именно что вместе. Но — сама не знаю когда. Как придется. Или через неделю, или через месяц, или через годы. И что там нас ждёт — тоже заранее не предскажешь.

Снова дорога, но уже не такая лучезарная. Словно устаёт вместе с путниками и не так охотно стелется под ноги и высылает подарки. Липнет к подошвам, словно хочет уйти вместе с путниками к мифическому Сентегиру. И солнце держится совсем близко к земле, кровавит ее своим светом.

Кардинена оборачивается:

— Устал, я вижу. До такого же странноприимного места, как прежнее, идти немало, а наверху придётся спать посменно. Только ведь ты не выдержишь бдения. Не оправдаешь. Скажешь, нет?

— Мне приходилось долго не спать. Но уши у меня не чуткие на природный шум и нескоро такими будут.

— Может быть, и скоро. Иным хватало недели…

Вдруг женщина оборвала себя:

— Вот оно. Держись чётко позади и не вмешивайся нипочём. Волосы наружу выправь.

Но Сорди не успел. Ничего. Ибо из-за ближнего поворота выехали люди. Конные.

Оружие и одежда почти такие же, как у Кардинены. Первое — нарочито щегольское, второе выглядит небрежно, как наряд записного денди. Ягмурлуки вот не бурые — чёрные. Все темноволосы, темноглазы и бороды скоблят, наверное, кремневым топориком. У старшего кос даже две, разделённые пробором, — так изобильны; проседь мешается в них с еле заметной рыжиной.

— Привет тебе, Тэйнри.

Он кланяется едва ли не в пояс — серая прядь, что выпала из причёски, почти касается седельной луки.

— Здравствуй и ты, Карди. Я пришёл ради мира и блага.

— Вижу, благородный вождь. Кто бы в том сомневался.

— С миром и благом — оттого, что у тебя ученик. Приёмный сын, что защищает своего мастера, как младенец — свою мать. И ученик воистину прекрасный! Тонкая кость, карие волосы с примесью золота, серые глаза. Обновление крови всему роду Борджэге.

— Неужели заберёшь? Полно тебе.

— Знаю-знаю, что не по нашему обычаю. Хочу обменять. Один из твоих кешиктенов…

— Нет у меня гвардии, ты знаешь.

— Нет при тебе. Ладно, не буду спорить. Тайно и беззаконно за тобой пошёл, ибо хотел охранить. Я его уступаю — ты отдаёшь права на юнца.

— Плохой обмен. Без чести. Нет.

— Ты даже имени не захотела спросить.

Кардинена кивнула:

— Да. И ты не называй. Для записного карточного игрока все пальцы на руках одну цену имеют.

— Биться за пленника, значит, не станешь, Кардинена Та-Эль бану Терги?

— Нынче не стану, Тэйнрелл бану Борджегэ. И не проси.

— Что же, ходите невредимо. А захочешь на него посмотреть — препятствовать не будем и дороги назад не загородим. Только не медли, Карди.

— Благодарю тебя, Тэйн.

Всадники поклонились уже все — и исчезли в зарослях.

— Поторопимся, Сорди. Неприкосновенность мне они гарантировали, а ты и так ее, выходит, имеешь.

Он не спросил, почему: дисциплина на него давила или шок от опасной встречи? Кардинена шла впереди невиданно широким шагом, уже не по тропе — перепрыгивая с камня на камень и балансируя с риском провалиться в щель или сорваться с обрыва. К своему изумлению, он поспевал за ней почти без труда и с той же ловкостью.

Наконец, оба остановились на выступе вроде того, откуда Сергея сняли при помощи пояса.

— Хочешь смотреть — на, орвьетан проглоти, — женщина выпростала из фольги, протянула назад крупную пилюлю. — Шевелиться нельзя, кричать нельзя. Портить моему человеку настроение — тоже.

Внизу, вокруг небольшой арены, собралось почти все племя — бану Тэйнрелла. Полузабытые определения и различия из тех, что заставляли Сорди учить в самом начале несостоявшейся миссионерской карьеры. В этих местах в ходу пограничные стычки, говорили ему, каждый род мнит себя племенем, а скопище родов — государством. Угоняют табуны, воруют скот. Режутся в споре на саблях один на один. Нечестивцы. А самый Вавилон — город по названию Лэн-Дархан, средоточие трех вер. Современный с виду, набитый благами цивилизации, сплошные театры, библиотеки, мечети да синагоги с костёлами, а храма нет ни одного. Гроб повапленный.

Внизу двое юнцов, похоже, простые воины, застелили круг толстым сукном или войлоком. Вынесли саблю вместе с поясом — такие здесь называются карха-гран, тяжелая сабля, вспомнил он. У степняков, что захаживают в горы, — кархи-мэл, злые, малые сабли, по виду — круто изогнутые серпы.

Клинок бережно и с почтением обнажили. Из ковшика облили его по всей длине струйкой чистой воды.

«Я видел похожее, — сказал себе Сергей. — Фильм по книге «Последний…»

Он не успел додумать название. Из-за рядов внутрь круга вышел человек с совершенно седыми косами, в рубахе распояской, но руки свободны. Владелец «погибельного железа», понял Сорди. Тот самый пленник.

— Иштен, — пробормотала женщина так тихо, что ее спутнику показалось, что он слышит ее мысли. — Погано, да хоть не самый гроб.

Подошёл Тэйн, приподнял конец одной косы. Что-то спросил Иштена — тот покачал головой. Тогда один из молодых подвёл нагую саблю лезвием к затылку и, чуть повернув к себе, поддел обе косы изнутри — они упали с лёгким шелестом, будто лист осенью. И, перехватив за лезвие, вручил клинок вождю вперед рукоятью.

— Не захотел, чтобы за волос удерживали. Самого большого почёта для себя пожелал, — снова объяснила Кардинена будто бы одной себе.

Иштен стал на колени — спокойно, истово, будто в церкви.

Тэйн занес саблю над вытянутой вперёд шеей и резко опустил.

Сдавленный то ли крик, то ли нервный хохот вырвался из глотки Сергея, его спутница мигом перехватила его ладонью поперек лица и оттащила упавшее тело от края пропасти.

— Нет, это почти смешно — его стало так…так мало!

— Не закатывай сцен, мальчишка. Уходим, живо!

Там, внизу, до странности куцый обрубок, оставшийся от живого человека, прикрывали алой мантией. Тэйнрелл почтительно обтёр саблю тряпицей, одел в ножны, заткнул за широкий пояс. Но этого не видели оба.

Немного погодя Кардинена, лёжа рядом на камне и приобняв за плечи Сорди, который и в самом деле бился в тошнотной истерике, извергая из себя всё, что можно, и еще кое-что сверх того, приговаривала:

— Ну вот вышло так — прижгло тебя до времени. Это пройдет, только чуток перетерпеть надо.

— Если бы знал — сам бы пошёл к этому бандиту.

— Тебе у Тэйна бы преотлично жилось. На первых порах — скорее любимец, чем любовник. Нашему главному ремеслу стал бы обучать: всадник и следопыт от Бога, фехтовальщик от дьявола, как у нас говорят. Я ему и то по большей части уступаю. Дали бы тебе полную волю гулять — хоть с такими же юнцами, хоть с девицами. Слышал насчет обновления рода?

— Тогда… не знаю. Мне такая жизнь и такая воля — вторая смерть.

— Не преувеличивай. Вторая — не первая. А вот выжмешь из себя по капле правоглавское сектанство — и первой перестанешь бояться.

— В любом случае спасибо тебе. Но… как ты смогла?

— Иштену скоро семьдесят — слишком большой риск умереть в своей постели. А после семидесяти пяти любой из нас начинает исцветать: сил нет жить, как прежде, а размышлять над тем. что прошло и миновало, научается из нас не всякий. Оттого Иштен и обычай нарушил: решил последовать за тем, кто учится одинокому пути. За мной то есть. Теперь он погиб самой лучшей и почётной смертью — от храброй руки да своего клинка. Ради сего и от послабления отказался. Мы ведь зачем косы растим? Почти для того же, для чего индеец отпускает прядь, а запорожский казак — свой оселедец. Чтобы ухватились, когда с одного взмаха голову рубят, а потом голову к седлу приторочили… Нет, последнего Тэйн делать не будет. Разве что праздничную чашу велит выточить из черепа — чтобы дорогого противника наравне с собой вином поить на пиру.

— Врага?

— Нет. Противник — не враг. Это, считай, почти что друг. Враги всем — твои правоглавы: вишь, окопались у себя в долине, так за границы никакими посулами не выманишь. Протестанты посговорчивей были: боевитый народ и пристальное понятие о чести имеют. Раззадорить — раз плюнуть. Не буквально, разумеется: оскорблять ни у кого из здешних не в обычае.

От этих разговоров Сорди стало чуть легче. Наркотик больше не заволакивал восприятие, последние события парадоксальным образом приобрели некий возвышенный смысл, и даже Карди показалась вроде бы мягче нравом.

— Я могу спросить?

— Всё равно уже спрашиваешь.

— Он, Тэйнрелл то есть, сказал, что я ученик. В самом деле?

— Нет. Я же велела волосы показать — ты не успел. Ученик их под своим браслетом в две пряди скручивает и в такой узкий чехол прячет, воин — в три, а мастер — во сколько захочет. Чем дольше живёт, тем коса гуще отрастает.

— А волосы на лице?

— Ха. Зависит от веры. Вот муслимы любят себя по бородке поглаживать во время степенной беседы за чашечкой кофе — и выходит по их желанию.

Усмехнулась:

— Тебе чего — хоть скобли, хоть лелей. Молод для такого, вот и бородка редкая. И в походе легче: меньше бреешься — меньше зеркальце показываешь. Расколотое. Он так понял — неспроста это, про зеркало. Знак? Что-то братья по вере ему говорили про иное братство. Еретическое.

Тут Карди прибавила уже совсем серьёзным тоном:

— Теперь уж тебе от ученичества при мне никуда не своротить. Ради того, чтобы Тэйнри сам себе не солгал и меня во вранье не уличил. Ну, и чтобы старому кешиктену в своей могиле мирно лежалось. А пока лишний раз волосом не тряси — не девица.

Почему-то Сорди не удержался — спросил напоследок:

— А как здешние девушки и жёны волосы убирают? Настоящие. Ведь не в косы, пожалуй?

— Я тебе, что ли, не настоящая? Да как им вздумается, так и убирают. Винтом, торчком, водопадом, крутым бараном…

III

— Не знаю, как тебя по горам тащить такого расхлёстанного, — проговорила Карди. — Душа мал-мала упорядочилась, но в кишках ветер свистит.

— Я что — я ничего, — ответил Сорди. — Голода не чувствую, только голова разнылась и под ногами земля пружинит. Но насчет земли — даже хорошо. Ступать мягче.

— Это он и есть — настоящий голод. До того ты знал только воспаление аппетита.

Мужчина хотел возразить, что там, на скале, он… И вдруг засомневался: между тем моментом, когда он испытал первые болезненные судороги в пустом желудке, и фразой, что была брошена в воздух наудачу, а угодила в его будущую спасительницу и ментора, зияла пропасть. Нет, не из таких, на краю которых они с его старшей время от времени балансировали, передвигаясь по узкой кромке. Безмозглая, бессмысленная. Где-то в этой тьме, наполовину стёртое, маячило мгновение, когда Сергей из какого-то невнятного бахвальства приподнялся на ватных ногах, расстегнул ширинку — и отомстил наступающей тьме единственным возможным для него способом. Весьма нагло.

«Такое чувство, что я после того потерял сознание так прочно, что мои алчные мучения прошли мимо, нисколько меня не задев, — подумал Сорди. — И голода я в самом деле не испытал. Но Карди — она-то откуда взялась? Где она существовала между обоими моими жестами — первым в досмертии и вторым — в посмертии? И откуда, кстати, взялись эти мысли о несуществовании?»

— Не тормози, юноша, — ворчливо проговорила здешняя и вполне осязаемая Карди. — В то уютное гнёздышко, куда я собиралась тебя направить, мы не поспеваем, но есть шанс до темноты устроиться неплохо. Правда, в отличие от вчерашнего, постоянный хозяин там есть — и еще какой.

Тем временем они отошли в сторону от большой тропы, прошли по уступам, что сходили за дорогу, по видимости, лишь в глазах местных жителей, и приблизились к очередному склону, сплошь покрытому вертикальными складками.

Карди указала на щель почти в рост человека, что пряталась в одной из складок:

— Вот, давай сюда. Или нет, конечно. Сначала рискует мастер, потом подмастерье.

Она сняла плащ, подвинула саблю ближе к переду, повернулась боком, как-то сразу сузилась вся и начала протискиваться.

— Да сюда впору одной змее пролазить, — сказал Сорди ей вслед.

— Ты не представляешь, малый, насколько ты прав, — хихикнуло оттуда нечто вроде эха. — Вот и вообрази себя ею. Или диггером: не развлекался этак до того сакраментального обращения?

— Нет, только спелеологом немного.

— Отлично! Вот вернись мыслью в свое грешное и разнообразное прошлое — и валяй.

Как ни странно, кожу он с себя не содрал; даже одежда осталась почти невредимой. Пара-другая царапин на рукавах куртки, каменное крошево на ткани свёрнутого и протянутого перед собой ягмурлука — и всё.

Внутри оказалось просторно: ход не тянулся коридором, как в прошлой пещере, а обрывался в довольно глубокую впадину с гладкой, как бы даже отполированной стенкой, по которой подошвы скользили с опасной прыткостью. Зато искать или зажигать свет не понадобилось: здесь слегка фосфоресцировал сам воздух, вернее — некая взвесь парящих в нём частиц. А внизу мертво стояло круглое озерцо с тёмной, тяжёлой на взгляд водой и широкими песчаными берегами.

— Споры, — отрывисто сказала Карди, опуская ношу на влажный песок. — Светящиеся споры. Это от растений здешних — вон какие бороды на дальнем склоне. Снова мох или, верней сказать, водоросль. Вообще-то не опаснее болотной гнилушки, но зрелище имеем недурное.

В самом деле — стоило глазам чуть отойти от вечернего солнца, как замерцали уже стены грота, песок и даже вода.

— Можно пить с берега внаклонку или прямо из горсти, если ты хочешь, — продолжила Карди. — Но не очень рекомендуется. Лучше подожди, пока устроимся в задних помещениях.

Они обошли озеро по краю, поднялись по противоположной стороне чаши — растения не скользили, а лишь слегка пружинили — и увидели низкую арку хода. Идти по ней можно было лишь пригнувшись, а позже — и вообще ползком.

Когда запыхавшийся и вконец истомлённый Сорди сумел, наконец, подняться на ноги, его старшая уже била кремнем о кремень, зажигая огонь в светильнике чугунного литья.

— Хорошо быть запасливой, что скажешь?

— Хорошо весьма. Это всё ты с собой принесла?

— Только камушки. Ты примечай — металл тяжёлый, работа местная. Богатая.

Узор вокруг глубокой плошки был неожиданно изысканный — крылатая змейка с раскрытой пастью. Жало в виде языка пламени перевешивалось внутрь сосуда — оттого казалось, что огонь в нём есть продолжение самого гада.

— Затейливо, — ответил Сорди. — Да, прости, я могу отпускать по делу какие-никакие замечания?

— Конечно, юноша. Запрет на слова и даже на вопросы — вовсе не самодурство: ты должен учиться слышать те тихие ответы, что звучат здесь со всех сторон.

Когда они поели — нечто вроде толокна, заболтанного водицей, которая была запасена у них во флягах с прошлого раза, — Сорди высказался вторично:

— Карди, это я по твоему примеру стал вегетарианцем или окрестная натура подсказывает?

— Говоришь в том смысле, что ты моей затирухой не наелся?

— Ну… не знаю. Живот вроде набил, а морального удовлетворения как не было, так и нет.

— Знаешь, тут место особое. Впрочем, во всем Динане места особенные, а в горном Лэне — тем паче. Вот как было, или не было, или в какой-то мере всё-таки существовало царство пресвитера Иоанна.

— Умберто Эко, «Баудолино». Да, я читал.

— И только-то? Маловато. В таких книгах поселяться внутри надо, чтоб их суть познать. Знаешь, как твои православцы здесь оказались? Динан по своей природе точно книга, страницы которой перелистывает нездешний ветер. И оттого как бы мерцает. То встраивает себя в человеческое бытие вплоть до заметок в прессе и дружественных визитов глав государства, то стирает следы подчистую. Обыкновенная жизнь ведь тоже с двойным дном, только вы того не замечаете. То есть, то нет, то горит, то тухнет и протухает. Одна сторона — свет, другая — тьма, одна — плюс, другая минус. Двоичный код. А твои приятели свет не по чести воруют. Берут то, что им пока не предназначено от Бога. Заповеди блаженства соблюдают, а внутренний смысл для них закрыт. Получили чаемое — а потом стоп машина.

— Погоди, прошу тебя. И прости, что внедрился в паузу. Это ведь… Синдром Мерфи. Каждый застревает на уровне своей некомпетентности.

— Ха! Лихо. Так вот они внедрились со своим заёмным светом в Динан, когда он проявился, и позже засели в нём инородным телом. Бревном в глазу. Вляпались или влопались. Ни туда, ни оттуда, ни вверх, как Иштен, ни вниз. Хотя в одну сторону могут, пожалуй… Да, тебе понятно или не очень?

— Не очень. Это не мозгом, наверное, а всем телом надо постигать, как танец. Сердцем. Они нам опасны?

— Нам ничто не опасно.

— Ну, могут навредить из-за меня?

— Как сказать. Они — не те, кто тебя с горки спустил. Как и ты не совсем тот.

— А Тэйн нас здесь в узком месте не подстережёт?

— И не помыслит. Подождёт чистого поля. Я ему, видишь ли, прилюдную схватку задолжала, перед лицом ваших и наших. Прошлый раз верх-то мой вышел.

Сунула ему большую миску и две малые чашки с ложками — вытереть расхожей тряпицей и выполоскать. Сняла плащ и положила на пол, бросила в изголовье оба заплечных мешка. Сказала с холодноватой интонацией:

— Теперь ложись отдыхай. Я тут кое с кем из местных поговорю, но тебе не надо при этом присутствовать. И на берег озерца не выходи тем паче.

Сорди упал на постель как был — в одежде и обуви. И снова заснул, как умер. Но уйти далеко не успел. Ибо его позвали.

В узком проходе встала луна — или нет, он сам сделался луной, круглым осколком зеркала, похожим на то, что дала ему Карди для бритья, но девственным и не тронутым никакими изъянами, как сама античная богиня.

Нечто свыше подняло Сорди с ложа и окунуло в Луну. По лунной дорожке он не двигался подобно прочим смертным — плыл, купаясь в молочном, серебряном волшебстве. И сам не понял, как очутился в месте, что было ему запретно…

Нет, не так. Смотреть издали — не находиться, подумал он. И берега нет: озеро встало вровень с краями своей чаши, это его вода сияла живым фосфором. А у самой воды, в одной светлой рубахе и шароварах, — увидел он — лежала Карди. Запрокинутое так, что коса полощется в лунной воде, лицо казалось высеченным из здешнего мрамора: не подрагивают веки, не трепещут круглые ноздри. А вокруг всего тела…. Чёрное, лоснящееся, со сложным рисунком более светлых ромбовидных пятен и зигзагов…

Огромная змея, что обвила человека кольцами, подняла изящную стреловидную голову и уставилась немигающими глазами в полупрозрачной плёнке — в другие глаза, плотно закрытые веками. Спящие. Зачарованные.

Видимо, Сорди непроизвольно подался назад, вообще шевельнулся. Ибо змей рывком повернул голову — отверстая пасть, кинжальные клыки — и с почти беззвучным шелестом ринулся навстречу святотатцу.

Но наперерез ему уже летел, поворачиваясь вокруг оси, уже раскрытый «Белый Волчонок», неведомо как вышедший из-за пазухи и возникший в руке Сорди.

Клинок ножа ударил точно поперек шеи, звякнув о камни. Голова отлетела к ногам убийцы — челюсти судорожно раскрывались и открывались, язык трепетал обоими концами, как алая лента на ветру.

Кольца раскрутились, соскользнули вниз. Кровь пролилась в воду и пригасила своим пурпурным цветом фосфорное сияние.

— Недоумок, — Кардинена, полуобнаженная и злая, подобрала нож и держала его, по-прежнему раскрытый, на отставленной в сторону руке. — Это ведь с ним я говорила. Хорошо, что беседа наша уже шла к концу, а то бы тебя не так еще приласкало.

Теперь Сорди почувствовал немоту во всём теле и понял, что его парализовало. Как жену Лота. Откуда повылезли некстати эти библейские реминисценции…

— Это как раз ерунда, — она плеснула ему в лицо тепловатой водой из озерца, и он вмиг очнулся. — Ты нарушил запрет. Ты убил вместо того, чтобы самому стать на пороге гибели. Здесь за такое полагается вира.

— Я заплачу.

— Сказано смело. Откуда ты знаешь, как и чем? При всём том ученик не платит и ничем не платится — за него отвечает учитель, — Кардинена подобрала змеиную голову, приложила к извивающемуся в последних судорогах узкому телу. Теперь, в более естественном свете небольшой лампадки на стене, который проявился, когда озеро помутнело, стало видно, что змей скорее атласно-коричневый, чем чёрный, а узоры на нём — золотистые и алые, как пламя.

— Я виноват… Но мне было страшно за тебя, и я разозлился.

— Убить со страху презренней, чем от злости. Что ты выбираешь?

— Второе, Карди.

— Хорошо. Учту, когда придётся тебя наказывать. Не сей же час, разумеется, а когда у меня будет пояс с тяжелым набором вместо этого шарфика или хотя бы жеребец в полной боевой сбруе. Кстати, можешь меня спросить, пока я не занята тем или иным: верный вопрос — зачёт в твою пользу.

— Я убил разумного?

— Да, но, по счастью, не высокоразумного. Главу Подземного Народа. Единая мысль природы — вот это Высокий Ум, Вселенская Связь Разумов. Капли, что сливаются в реку, не теряя своего вкуса и запаха.

Кардинена произносила двухсловные и трехсловные термины так, что отчётливо звучали прописные буквы.

— Ну что же, сделанного не переделаешь. Остаётся использовать то, что дано в непосредственном опыте. Я хотела взять от Змея силу для твоей инициации — придётся совершать иной ритуал, хотя с прежним смыслом. Вот твой нож, забирай. Свежевать змею сам будешь? Ну, шкуру снимать? Ученику положен выползок, старая кожа, что кай-коаты оставляют внутри грота, пробираясь наружу сквозь щель, но судьба вновь нас переиграла.

Теперь Сорди почувствовал уже не страх, как в самом начале, — но неподдельный ужас.

— Я не смогу.

Однако принял своего «Волчонка» и сунул в узкий карман на внутренней стороне плаща.

— Немногое ты можешь, однако.

Карди забрала свой камзол из кучи, где были сложены все ее вещи. Откуда-то из недр вынула плоский, величиной в палец, кинжальчик и начала не торопясь снимать змеиную кожу, выворачивая наизнанку чулком.

— Мы должны показать, что взяли жизнь Нейги не понапрасну. Единственное, что может нас извинить. Да, что глазеешь попусту? Огонь высеки — здесь не принято его мхом прикрывать. Воду здешнюю в котелок набери и вскипяти, пока назад не ушла.

В самом деле, под ногами уже показались края обрыва, поросшие здешними непонятными растениями, и Сорди пришлось перегнуться ради того, чтобы черпнуть жидкости, до того, как ему показалось, для них запретной. Некоторые водоросли показались ему отчасти высохшими — когда собрал и подложил под кресало, зажглись вообще как порох. Вода в сосуде, который он с умением, куда большим прежнего, укрепил на рогатке над костерком, тоже вскипела почти мгновенно.

Тем временем Карди совершенно обнажила и разрезала тело змея на куски, побросала в котелок. Взломала хрупкий череп, вынула и разрезала надвое мозг, похожий на грецкий орех в сетке прихотливых извилин, протянула мужчине половину на кончике лезвия:

— Это надо есть непременно сырым. Пополам: мне и тебе. И не кривись напоказ, будь другом.

Сорди покорно проглотил, стараясь не слишком давиться. Однако мучения были разве что нравственными: подрагивающая масса оказалась нежной, солоноватой и чуть пряной на вкус.

— А варёное мясо съешь один. Дабы…как его там? Обрести змееву мудрость и ведение.

И добавила, сжалившись:

— Можешь не всё. Но непременно чтобы с благоговением. И не смей вырвать, чтоб тебя!

Однако плоть мужа из рода кай-коат оказалась, даже если отвлечься от ее сакрального значения, вполне приемлемой на вкус. Более того — Сорди понял, что в некоем смысле именно такой пищи он желал всё время.

— Теперь возьми меня за правую руку и слушай мои слова, но не повторяй. В том нет нужды.

Оба стали на кромку берега, и Кардинена произнесла первые слова:

— Глубины и хляби, внемлите мне. Своды и склепы, слушайте. Нечто дрогнуло в незыблемом мире. Всколыхнулась и ожила, пошла медленными кругами поверхность водоёма. Зыбь пошла по бугристым стенам, накрыла светом, точно сетью из крупных световых ячей.

— К мудрости вашей прибегаю, древностью вашей клянусь. Вот отысканное странником в мирах живое бремя, кого именует он отныне частью его здешнего пути. Ученик — плоть великого Негайры, в нём ум и сердце великого Негайры, и вашей волей да будет он отныне облечён в кожу великого Негайры. И да станем мы оба едино с Народом Вод и Недр: мастер и ученик.

Под конец этой речи фосфоресценция грота померкла. Озеро втянулось, будто в воронку, вернулось в прежние берега, и оба человека увидели на гладком сером песке радужные извивы огромных рептилий. Змеи самого различного вида и цвета, иные, как казалось, с лапками и зачатками крыльев, выходили из подземного водоворота и скользили по песку, оставляя борозды, с лёгким шипением поднимали головы, смотрели — причем взгляд их явно был более пристальным, чем у простых особей. И — они явно слышали голос Кардинены, а не только ощущали вибрацию воздуха: по обеим сторонам головы у них находились как бы крошечные чешуйчатые раковины.

А когда голос утих, с десяток самых ярких и крупных созданий поплыли вверх по склону навстречу женщине и мужчине.

— Теперь не шелохнись и не пикни, храбрец, — прошептала Кардинена, — а то, чего доброго, навек замолкнешь.

Живая масса обвилась вокруг ног Сорди и тотчас перекинулась на плечи — он со стеснением в груди подумал, что это будет похоже на ледовую глыбу и вмиг опрокинет его навзничь. Однако от змей исходило тончайшее сухое тепло, одевая его грудь и спину, они, по всей видимости, опирались на хвост, чтобы не тяготить человека сверх меры, известной одним лишь скальным ползунам, не имеющим ног и обладающим мощью и лёгкостью движения, которыми с этого мига будут одарены их духовные чада на дороге вечной и принадлежащей вечности, в которой нет ни живых, ни мёртвых, но есть только идущие — те, кто принял Путь, стал Путём и следует ему так же точно, как лучшему в самом себе…

Наверное, Сорди опять зачаровало, и надолго. Ибо когда он очнулся, слегка вздрогнув, ни на берегу, ни в тёмной воде, неподвижной, как и прежде, не было ни души. Только он и Кардинена, которая уже не держала его руки, а возилась, сворачивая нечто у самых своих ног в тугой рулон.

— Нас простили, — сказала она. — А свой змеиный накосник ты получишь, когда я его чуток обомну, просолю и вымочу в растворе едкой травки. Потом бы еще прикоптить маленько на индейский манер. Работа не очень долгая, если умеючи: вот только таскать придётся за собой в мешке. Ты не возражаешь, надеюсь?

— Нет, — еле ответил Сорди. — Я снова могу спрашивать?

— Можешь.

— Я ведь умер? Ты меня приняла в совсем ином Динане?

— Угм. Ты слышал, что перед смертью часто очень хочется пописать? До конфуза сильно? Ну вот, сие и было последним твоим деянием на том свете, а конкретно тебя спасать мне пришлось уже в этом. В смысле от голодного обморока, который за тобой и сюда последовал. Что до меня самой — я ведь из тех, кто свободно проникает в разные миры. Такая уж уродилась.

— После смерти попадаешь в ад или рай, но это место не похоже ни на то, ни на другое.

— В чистилище ты, значит, не веришь, как и положено истому правоглавцу. Ладно, суть не в ярлыках. Ибо, как говорит святой Даниль, некоторые люди попадают в рай по обетованию и застревают там на веки вечные… а есть такие, кои сами есть свой рай, и эти свободны. Похоже, тебя прибило именно к тому берегу, к какому нужно. Вообще-то здесь нет ничего, никаких частей суши, кроме Большого, иначе Великого, Динана: а это остров или даже континент посреди океана, где собираются персоны вполне исключительного склада. Скажем, которые в прежней жизни не долюбили. Или не додрались, что для них почти то же самое. Ты в себе соответствующих задатков не замечал?

— Я — не знаю, правда. Но мои бывшие собратья — неужели и они…

— Признаться, я тоже сему удивляюсь. Такие постные, такие целомудренные и вообще неубиенцы. Своими руками, имею в виду. Впрочем, всякая тварь нужна для своей цели, даже если сама цель ей неведома. Может быть, и не они сами были важны — один ты.

Каковы были цель и смысл того, что произошло между ними и змеем, думал тем временем Сорди. Показать ему, что он, в своём праведном или неправедном возмущении, нисколько не лучше тех, кто зарубил Иштена? Что в глубине души он такой же зверь, каннибал и адское исчадие? Или, напротив, — достоин того, чтобы помочь ему, Кардинене — да, в какой-то мере самому Большому Змею — совершить ритуал посвящения в ученики, соблюдая все подобающие тонкости? Кто знает?

«Меня сподобили, — вдруг подумал Сорди внятно и вполне чётко, как будто желая передать кому-то другому свою мысль. — Или, если по-простому, спровоцировали на неподобающее деяние».

Но вслух этого не произнёс. Только снова сказал:

— В последний раз спрошу, ладно? Змей умер для этой земли. Иштен умер для этой земли. Каков смысл во всём этом?

— Не умрёшь — не поднимешься. Многого ли стоит жизнь, если ты на нее обречён? Не покажется ли она тебе — рано или поздно — чужой и скучной? И вообще: жил, умер, потерял, нашёл — какая разница, мой человечек. Мой чела…

IV

— Вот теперь мы можем уходить отсюда. Что могли — сделали, — сказала Кардинена без капли иронии.

Ну да. Причастились тьме и смерти, подумал про себя Сорди. Змеи издавна числились в психопомпах, проводниках на тот свет. Может быть, оттого он сам и понял, кто он есть: живой покойник. Труп, обречённый на вечные скитания.

Тем временем снаружи настало утро — жемчужно-серое, прохладное. Сорди выскользнул навстречу ему с куда большим изяществом и легкостью, чем накануне проникал в пещеру с озером: даже сам слегка удивился. И еще больше — тому, что бессонная ночь и переживания никак на нём не сказались.

Туман спускался с неба вниз, ложился на тропу, заставлял искать в себе броду. Впереди и по бокам колыхались непонятные тени — куда больше, чем, на взгляд мужчины, должно было здесь быть. Перед ногами молочные струи вились, изгибались зловеще.

— Опасно, — заметила Карди. — В такую погоду и на ровном-то месте жди невиданного. А пережидать внутри нам не велят. Вот, возьми снова конец поясного шарфика, что ли. Не теряй и не отставай.

Так, в короткой связке, они двигались порядочное время, пока женщина не сказала с неохотой:

— Тебе, пожалуй, интересно, куда мы побрели в этакую муть? Да в те места, куда и собирались. Теперь уж точно придется успеть дотемна.

На этих словах тропа явно свернула под гору, причём резко.

— Пояс отдай обратно. Спускайся задом, держись руками за кустики, — послышалось спереди. — Внизу будет полегче, хоть это вроде как против законов физики.

— Прости, не понял. Причём тут физика?

— Туман обыкновенно в расщелинах скапливается, а не наверху, — донеслось еле слышно — будто и звуки начали пропадать вслед за образами. Кажется, Карди говорила еще что-то, но слушать вскоре стало некогда. Приходилось следить, чтобы жёсткие стебли какой-то ветвистой травки крепко сидели на корнях, корни — в земле или скальной щели, а подошвы ботинок надёжно упирались в торчащие из склона бугры. «Нога должна камень хорошо чуять», — вспомнил Сорди. Вроде как это свойство само собой прорезается: или просто обувка понизу сносилась от здешней почвы?

Напоследок он не выдержал — сорвался и заскользил, срывая с насиженных мест всякую известковую мелочь. По счастью, до дна было недалеко — он приземлился, удачно спружинив обеими ногами, прямо на ровную землю.

— А ты стал ловок, — отметила Карди, становясь с ним рядом и расправляя чуть задравшийся в полёте плащ. — Будь здесь не тропа, а просто большой камень, — и то сумел бы притормозить.

— Думаешь?

— По ухватке вижу.

Вижу. Сорди машинально повторил фразу, оглядываясь по сторонам. Вижу…

Тумана как не бывало. Сухая редкая поросль горных скатов как-то враз стала густой и жирной — стоило ему сделать шаг вперёд, как трава оплела не только щиколотки — колени. Замшелые стволы дубов и вязов стояли в ней едва ли не по пояс. Душный и влажный воздух приносил запахи прели, как осенью, когда небо стоит близко к земле.

Только не было этого самого неба. Далеко вверху могучие ветви сплетались намертво, сочащийся оттуда сумрак казался иззелена-серым, навстречу ему вырастал почти белый и как бы узорчатый мох, горбились осклизлые грибные шапки. Рядом с широкой тропой растекался ручей без берегов, мыл в себе длинные русалочьи пряди: водоросли или трава? На подтопленных ручьём местах нагие древесные скелеты постукивали белыми ветвями без коры, еле выгоняя робкую зелень из самой вершины хлыста. Осока, что вырастала здесь вместо подлеска, ниспадала книзу, купалась в блестящей маслянистой черноте тихой воды.

— Урочище Древнего Леса, — проговорила Карди. — Нигде такой вековечной поросли нет, кроме как здесь. Травы и мхи глушат кустарник. Деревья умирают стоя, как говорится. Как в такой тесноте они не захватывают человеческой дороги, хотел ты спросить? Не любят нашего запаха. Не терпят убитой ногами земли. Хотя это, пожалуй, до времени.

— Мой свёрток. Шкура ведь сразу не сгниёт?

— Заботливый. Нет, ему даже лучше будет — точно отмоется в этом воздухе. Тяжело нести? А то дай, может быть, на другую сторону надо перевернуть и скатать заново.

Но Сорди покачал головой: не хватало еще числиться в слабаках. К тому же самой мистической частью своей души, не задавленной правоглавами, он чувствовал себя наследником. Оттого, казалось ему, происходит и нынешняя гибкость тела, и ловкость движений, и неутомимость. И нечто еще.

«Наверное, готовлюсь сменить кожу. Если не сменил уже», — усмехнулся он.

— Здесь и змеи есть, конечно. В изобилии. А чего им? Источники несут тепло подземного огня, свет не слепит глаза, — в лад его мыслям заговорила Карди, которая шла по обочине дороги рядом с ним. — Люди если и проходят, то мимо и редко: на войну или с войны. А лошадей гадюки сами побаиваются.

— Лошадей?

— Когда убивают всадника, его конь не может послужить никому — такая им всем даётся выучка. Их ведут сюда, расседлывают, снимают узду и оставляют на вольный выпас. Трава здесь сочная, снег выпадает неглубокий — оседает на ветвях. В холодное время есть где укрыться. Естественных врагов нет, вернее — почти нет. Кобыл поначалу не хватало на всех жеребцов: воины их не шибко любят, оттого что рядом с ними жеребцы становятся безумны. Но здешние самцы ведь дерутся за главенство над табуном. Те, кто выживает, становятся холостяками-одиночками. И вот им, этому второму или третьему поколению отпущенных на волю, становится одиноко. Они же не дикие — лишь одичавшие.

И тогда кони выходят к человеку, хотела она, пожалуй, добавить, но не успела. Потому что Сорди увидел цепь широких, как чаши, следов на вязкой глинистой земле и обернулся к спутнице, показывая рукой.

— Да-да. Они единственные не боятся здесь пройти. Наверное, этому парню показалось мало травы или в тех местах она была жёсткая, будто осока. Нет, ты смотри — там целый косяк пасется.

В самом деле — вдали словно белое, в легких крапинах облако спустилось на землю. Тощие, невзрачные хлысты тех деревьев, о которых Сергей тосковал всё время, пока жил здесь… Или не совсем здесь.

И посреди берёз — смутные силуэты животных. По преимуществу пегой, тёмно-гнедой и то ли вороной, то ли караковой масти, последнее вернее. Об этом он сказал Кардинене.

— Приметлив ты стал. Я и то еле отсюда шкуры различаю. А ведь здешние мустанги, иначе лесные коники, только эти три цвета и носят: белый, карий и чёрный. Врозь и вперемешку.

— Я ведь немало в этой среде потёрся. Археологи, если прижмёт, ездоки неплохие.

— В горах работал?

— В Киргизии. На Алтае.

— Угм. Понравилось?

— Не то слово.

— Это подходит.

Женщина не успела сказать — кому и для чего, когда он споткнулся.

— Осторожно, ты. Когда говорю, смотри под ноги, а не мне в рот. Легка на помине, как говорится.

Сорди глянул — и оторопел. Огромная жирная змея того же зеленовато- серого оттенка, что и вся здешняя природа, разлеглась поперёк дороги и вроде бы грелась на скудном свету. От тычка она вздрогнула, как холодец, налитый в форму, и молча переползла на противоположный край.

— Брюхатая. Тоже хороша — разнежилась. Да ты не беспокойся, удавы не ядовитые. Если бы лошади вместо нас были, она бы вообще с пути убралась. Земля, вишь, от топота копыт сильно трясётся. Вообще-то эти двоякие твари здесь непуганые. Топи, хляби, омуты, влажный торф — а в них бурное кишение жизни. Родилка.

Сорди слушал вполуха: как-то сразу ему стало не до объяснений. На Алтае водились щитомордники — ампулу с сывороткой приходилось постоянно держать при себе, иначе через час после укуса — прямая дорога на тот свет. Впрочем, никто их всерьёз не боялся, особенно городское начальство. Ампулы были куплены частным порядком.

Но… не является ли нынешний Сорди противоядием для себя самого? Защитой, возможно, даже абсолютной?

Ибо — Причастие Змея. Как тогда, в пустыне, когда медного идола подняли над толпой, чтобы защитить от болезни и отравы.

Его странного вида размышления прервал свет, который забрезжил далеко впереди. Там всколыхнулся ветер, спугнул призраков, согнал остатки мути и влаги, ударил в лицо, откинув капюшон.

Они с Кардиненой прошли лес насквозь.

Перед ними распростёрлась необозримо широкая поляна, вся в жёсткой травяной щётке.

— Будто подкашивали ее в течение века дважды в месяц.

— Угм. И непременно в полнолуние, непременно! — откликнулась его спутница. — Вот бы тогда улучить момент и твой чехол расстелить на сребряных лучах да на хрусталевых росах, как говаривали здешние люди в старину.

— Для колдовства?

— Нет, ради одной красоты. Да ладно, он и так почти доспел. А мы, мой чела, почти что дошли. Быстро управились, правда?

Когда они вышли на опушку, поросшую густым терновником, что щетинился ежом и просыпал ягодную терпкость под ноги.

А еще на поляне, спиной к ним и крыльцом к свету, стоял бревёнчатый дом.

— Это наш, — кивнула Кардинена в ответ на безмолвный вопрос. — Он один здесь такой, как и Родильный Лес. В горах принято складывать жильё из камня или вообще заползать в гору хотя бы задом.

Распахнутые напоказ ставни и крылечные столбики, дверную раму и свес крыши одевала дряхлая кружевная бахрома. Резьба показалась ему с первого взгляда знакомой, но со второго поразила: скорее кельтика, чем славянство. Переплетения гибких тел, узкие головы с разверзстыми пастями, если отыщешь цветок и лист, вплетённые в орнамент, — они непременно будут похожи на глаз в ресницах из перьев или когтистую лапу. Все силуэты перетекают один в другой, меняются, точно под ветром или в речной воде, вздымаются вверх, устремляясь к венчающей крышу башенке. А сама башенка… То ли это труба так выведена, то ли ради одной причуды.

— Что, хорош?

— Ага. Я похожие в Барнауле видал. Только совсем иные.

— Реплика, — ответила Карди не совсем понятно.

Кардинена вошла на крыльцо вперёд мужчины, пошарила под косяком, потом попросту чуть тряхнула дверь. Внутри звякнуло что-то — щеколда упала или убрался в свое гнездо хитрый засов — и пропустило обоих внутрь.

Первое, что увидел Сорди в свете небольшого окошка, — печь напротив. Средоточие такого дома. Сложенная из глазурованного кирпича массивная стена, что перегораживала помещение пополам, оставляя небольшой проход в другую половину. По челу бежали струйки сажи, начинаясь от прикрытых заслонками глаз и кончаясь в углах чугунного рта.

— Две трубы, каждая с отдельной вьюшкой, — объяснила Карди, обращаясь как бы к самой себе. — Одна для быстрой тяги, в другой еще и коптильня. Топку раньше углем кормили, теперь одни дрова выдерживает. Что поделаешь! Старость — не радость, маразм — не оргазм.

Дрова — берёзовые, наколотые аккуратно и мелко, — лежали перед топкой в корзине, плетённой из медных прутьев: чтобы заранее просохли в печном тепле. На ручку корзины небрежно оперлась латунная кочерга. Тут же стояли жестяные вёдра с ковшом, перекинутым через край, и дубовое коромысло.

А еще тут была вешалка из оленьих рогов. Или маральих, чтобы соблюсти колорит? Сундук, по всей видимости, для носильных вещей, — горбатая крышка была отделана в том же «змеином» стиле.

По знаку женщины оба разулись и в одних носках прошли в заднюю камору.

Здесь было куда просторней. Тяжеловесный буфет, явное вместилище продуктов, трехногие стулья старинного кроя, кресло на звериных лапах, удивительной красоты низкий столик, вырезанный — или выращенный в виде восьмигранного кристалла? — целиком из прозрачного сиреневатого камня. Два широких окна с точёными средниками. И книжная полка, наполовину пустая. Вернее сказать, наполовину заполненная дряхлыми книгами и журналами: ибо чудом для Сорди было видеть в диких местах любое печатное слово. Некогда эти стены были закованы в книжную броню, подумал он. Когда-то или где-то? Отчего я так решил?

И всё же самым большим дивом, затмевающим даже стол из цельного аметиста с неким непонятным вкраплением внутри, было овальное зеркало в полный рост человека, оправленное в тяжёлую раму чёрного дерева и прикреплённое в простенке между окон. От него исходило матовое сияние, как от осеннего неба в тучах, и казалось, что русалки-никсы и рогатые драконы, оплетающие гладь, слегка движутся по окружности, сплетаясь хвостами.

— Какое чистое стекло, — сказал он.

— Серебро, — отозвалась Карди. — Полированное. Но и вправду чистое. А ты что, поддаёшься гипнозу? Хватай-ка ведра, ищи ключ. Он тут, я помню, неподалеку пробивался.

Кажется, родники струились здесь отовсюду — главное, выбрать почище. Сорди приметил такой, где спуск был поудобней, начерпал из него ковшиком желтоватой воды и отнёс в дом.

— Торфяная, — отметила Карди, едва понюхав. — Сгодится для мытья и стирки. Сходи еще раз — по сладкую воду. Это с другой стороны.

Там оказалась яма со стенками голубоватой глины, в которую он с трудом спустился, а еще и вёдра пришлось поднимать выше головы, чтобы поставить на кромку. Однако это упражнение скорее раззадорило Сорди, чем утомило, а когда ему велено было снять печную вьюшку и затопить печь по всем правилам, он так же лихо полез на стул, как давеча на сыпучий склон.

Тяга была замечательная: как он понял, из-за ветра снаружи. Не понадобилось даже «разжиги» — длинных лоскутов бересты, что были положены сверху поленьев.

Тем временем его добычу распределили по чугункам и кастрюлям, загрузили их на плиту, что открывалась со стороны «светёлки», и Карди потянулась к его суме.

— Пока вода греется да обед варится, дай-ка твою будущую украсу посмотрим.

Как ни удивительно, пёстрая оболочка сохранила всю мягкость и гибкость, разве что укоротилась ненамного.

— Пожалуй, я это надвое разрежу. Одну часть тебе, другую себе оставлю для сходных надобностей, — проговорила женщина. — Как думаешь? Велико ведь для одной косы.

Сорди кивнул, соглашаясь. Как ни удивительно, печальное происхождение кожи не то чтобы забылось умом, но не затрагивало души так сильно, как день назад, тем более что голова исчезла. И даже добавил:

— Ты говорила о втором печном канале. Если это еще над дымом повесить? Так делают?

— Отчего же нет, если ненадолго. Прочнее выйдет и наряднее.

Это Кардинена проделала сама — каким-то хитрым манером подвесив кожу внутри на крючок с помощью осинового шеста и тем же шестом подвинув вьюшку слегка в сторону.

Потом оба поели каши, вымылись поочередно в огромной буковой лохани, которую стащили с чердака, заодно полюбовавшись на трубу и башенку изнутри, и голыми закутались в чистую ветошь, что Карди извлекла из сундука.

— Вальтрап победителя на скачках, — с гордостью пояснила она. — Бывший бархатный. Видишь остатки вышивки? «Кинчем Летучий Ветер».

— О. Та самая?

— Реплика, — снова сказала Кардинена. — Ну, вообще-то да. Хотя вернее говорить — реинкарнация. Двуногая.

Непонятно…

Когда волосы и тела высохли, она закрутила свою косу вокруг головы, оделась и велела Сорди облачиться (так и сказала — облачиться) в новое, вынутое из того же сундука, что и попона. И еще в сапоги с тонкой крепкой подошвой вместо башмаков.

— Хватит тебе пинки мирозданию отвешивать, — проворчала она. — Буду из тебя по всей форме ученика творить. Доставай главный предмет — не всё же мне, старшей, руки марать.

Как он справился в темноте и саже и не запачкался, сам не понял. Однако вот оно в его руках — скользит, точно живое, ало-золотой узор выделился еще ярче на потемневшем фоне: как жиром натёрли.

Кардинена достала из груды вещей саблю, поделила кожу пополам. Глухой конец спрятала, трубку повесила на зеркало сверху, как шарф.

— Садись вот перед ним, буду тебя чесать и плести.

Когда свет ударяет в лицо и когда это даже не свет, а марево, процеженное через древесную чащу, твои черты неизбежно кажутся тебе тоньше и более изысканными. И всё же Сорди не ожидал того, что увидит.

Гладкие щёки, огромные глаза с расширенным, как от белладонны, зрачком. Чётко вырисованные надбровные дуги и скулы. Рот — как лук или прихотливо изогнутая раковина.

Чужой облик. Свой… и всё-таки чужой. Красиво до обморока.

А сзади нежные и крепкие пальцы снимали заколку, с которой он почему-то не посмел расстаться даже во время мытья, распускали пряди по спине (как же они отросли, будто месяц в дороге) и расчёсывали поочередно костяным и железным гребнями. От каждого рывка пальцы Сорди вжимались в подлокотник, голова невольно откидывалась на спинку, но тотчас выпрямлялась: глаза близнеца притягивали.

И глаза Карди. Потому что и она стала иная — Сорди видел ее лицо над своим, когда поднимал голову. Более молодое, как у него самого? Нет, скорее — более властное. Шрам выделился резче, ноздри прямого носа чуть округлились, плечи раздвинулись, взгляд — двуединая бездна, в которой мерцают, переливаются алые сполохи…

«Сбиваюсь на недоброй памяти выспренность», — подумал он.

Потом Кардинена разделила волосы надвое и стала скручивать и переплетать их, как веревку, добавляя узкие ремешки из замши. Кольцо с шипами снова оказалось вверху, другое замкнулось на конце. Потянула за концы ремешков, продела тугую косу в змеиный футляр и закрепила наверху.

— Вот. Прости, что заветных слов не говорила, заклятых песен не пела и не разводила на бобах: нет у меня к тому таланта. А теперь встань.

Интонация была новая. Он повиновался.

— Слова мои помнишь? Что должен делать ученик и чего не должен?

— Помню. «Ученик соблюдает три основных правила: не надевает «смертного железа», не задаёт вопросов, пока мастер не спросит, исполняет приказ старшего без возражений».

— Три «не», — она кивнула. — Как я помню, там было и нечто положительное.

— Мастер говорит только раз и только после первого нарушения.

— Так вот. Ты зачем дымовую заглушку отодвинул?

— Тепло снаружи, да еще угару побоялся. Мы в поселении всегда так делали.

— Там это было верно. Здесь и сейчас — нет. В ветер вьюшку отворить — лихо в гости пригласить. Не было у ваших такой поговорки?

Почему ты не сказала о таком, хотел спросить он и осекся. Запретно.

— Ты захотел подвесить змея на древе. Ты взял его себе, — продолжала она. — Я дала согласие, потому что не дело мастера — предостерегать ученика на пути взросления. Смотри не мне в глаза, а в окно!

Те красные блики, что он видел в глазах и зеркале…

Они мелькали среди дальних деревьев. Пока робко…

— Вот, — Кардинена показала подбородком. — То ли искры вдаль отнесло, то ли сам Огняник в гости к родичу припожаловал. Так что одевайся, бери обе сумы, лишнюю одежду — и уходим отсюда. Да поживей — ветер дул от нас, а теперь как бы не обернуться намерен.

Сама она была уже рядом с дверью. По пути вытащила из ларя плотно увязанный тюк с веревочными лямками — наверняка собрала заранее, — перекинула через плечо.

— Ученик желает спросить, — задыхаясь, проговорил он, когда оба сошли с крыльца.

— Ну?

— Почему мы не захотели отстоять дом?

— Романтическая гниль. Сплошной древоточец. Призрак дома, но не он сам. А кроме того… Поворотись через правое плечо и гляди вверх!

Он повиновался. Над башенкой стоял двойной вертикальный столб дыма и пепла, в котором вились, переплетались узкие оранжевые ленты молний.

— Припожаловал, гость дорогой. А потом говорят — сажа в трубе загорелась. Дело, говорят, обычное.

Снова они почти бежали по краю поляны.

— Лес погибнет.

— Верно. Он сам об этом просил. Единственный способ омолодиться: люди только для своих нужд делают росчисти. И лес берут спелый, а не сухостой и бурелом, как надо бы. Разве не их дело — холить и лелеять?

— Всё живое погибнет.

— Э, нет. Гады и всякая мелкота тиной и ряской затянутся, в грязь закопаются, в болотных бочагах пересидят или под корни забьются. Сами корни ведь останутся целы. А прочий лесной народ, набольшие звери к реке побегут… Как мы.

— А как быть слабым?

— Слабым — да. Этим не жить.

— Как на войне, верно?

— Война необходима человечеству, как огонь — лесу. Отлично прорежает, закаляет и выбраковывает перед тем неизбежным, что куда хуже войны. Разумею — той, что ведётся по правилам. Кстати, тебе еще не надоело спрашивать?

Он понял, но не вполне. Не время, не место — да. Только зачем Карди раньше отвечала так подробно?

Сзади огонь набирал силу и уже гудел набатом. Сорди спиной, долгим волосом чуял, что вся пирамида покинутого дома взялась пламенем и обратилась в огненный шатер, хотя лесной пожар ещё не вышел на переднюю линию.

— В зеркало ему, вишь, поглядеть захотелось, вовкулаку, — бормотала Карди себе под нос. — Покрасоваться. Из камня свою потаённую корабелю вынуть.

Сорди молчал — сердце уже отказывалось ему повиноваться. По прежнему опыту он знал, что стоит верховому палу выйти на простор — помчится по окраинам со скоростью курьерского поезда и захватит их с Карди в клещи. Даже в кольцо. Почему они так упорно не желают выходить на середину?

И тут он увидел причину. Даже две.

Поляна закрывалась с противоположной стороны хилой полосой кустарника. А дальше сияла просторная гладь реки или озера…

И тут лес по обеим сторонам огненного столпа распахнулся — оба путника обернулись на шум.

Лесные лошади. Небольшого роста, крепконогие, с изящной небольшой головой.

Они шли плечом к плечу, не рысью или еще более неустойчивым галопом, а неким особенным шагом — высоко сгибая передние суставы, плавно и быстро. Сорди на какой-то миг показалось, что пышные гривы и чёлки лошадей охвачены огнем — такое впечатление создавали цвет, легкость и трепет.

На некоторых лежали шерстистые чепраки — если бы кое-кто не поднял головы, Сорди нипочём было бы не признать живых волков и рысей. По бокам струились огромные полозы — размер и норов, очевидно, не позволяли им трусливо зарываться в ил.

— А? — рассмеялась Кардинена. — Не бегство, но исход лесного братства. Натуральные боевые порядки. Молодцы, не только беременных кобыл с собой захватили, но и тех, что на сносях. Пока на место не прибудут, так и будут удерживать схватки.

— Слушай, парень, ты свистеть умеешь? — вдруг спросила она самым беззаботным тоном.

— Нет.

— Эх, жаль, а то бы мне подсвистел. Нет, правда, неужели никогда мальчишкой не был?

Мальчишкой его учили свистеть, закладывая два пальца в рот: голуби и голубятники в его местах перевелись, обычай остался. Однако так ловко, как его спутница, не получалось ни у кого из них: она слегка подогнула нижнюю губу, свернула язык трубочкой и выдала тихую колоратурную трель.

Светло-гнедой жеребец в середине потока поднял голову и прислушался.

Кардинена повторила.

Вдруг он легко, с места, перепрыгнул через соседей, едва не опустив передние копыта на ползучий эскорт, и остановился рядом с людьми.

— Будет твой, — сказала Карди. Вынула из тюка нечто вроде мягкого хомута, что был заранее выложен наверх, и накинула коню на шею, словно венок. — Держи, а лучше — сразу садись на спину. Этот знал хозяина.

В самом деле: конь смирно двигалась рядом с человеком, несмотря на то, что отстала от своих.

— Что говорю — езжай! Или без стремян не умеешь — забор тебе подавай?

Было стыдновато и неловко, но, к счастью, лошадь была в холке почти по плечо Сорди, и он кое-как перекинул себя через хребет, придерживаясь за ошейник.

Гнедой так же, как и раньше, одним скачком влился в общий поток и заработал ногами еще усерднее — наверное, торопился пробиться к сотоварищам. Удивительное дело — необычный аллюр был куда легче не только рыси, способной вымотать из непривычного человека кишки, но даже галопа с его плавными прыжками.

— А этот — мой.

На сей раз Кардинена даже и не пробовала подманить. Накинуть петлю — тоже. Караковый жеребец необычных статей возвышался над прочими на полголовы: такой же косматый и гривастый, как прочие, но голова сухая, изящная и хвост льётся позади струёй мрака.

Прежде чем мужчина успел предложить свою помощь, она забросила свою ношу назад за спину и побежала рядом с лошадьми, как бы погружаясь в море голов. Вынырнула совсем рядом с тёмным телом, уперлась ладонями в холку — и взлетела.

Чёрный жеребец, почуяв на себе чужака, хотел было взвиться тоже, но помешали соседи. Не дай Бог, если копыта заденут идущего рядом или его ношу. Нарушится закон огневого братства.

Но цепкие пальцы всадника тем временем уже переплелись с волосами гривы, колени стиснули ребра будто тисками…

— Не молодцы мы, скажи? — прокричала женщина вперед.

Тело покачивается, как в хорошем седле, сам собой угадывается ритм движений, человек становится одно с конём: сколько раз об этом мечталось там, в далёких горах, — и вот сбылось.

«Из моей ошибки, моей тяжкой вины — вышло чудо, — думает Сорди. — Конь-огонь. Конь, который обгоняет злой ветер».

И в придачу — скакун, почти целиком сотканный из тьмы…

V

Река текла в неглубокой и широкой впадине. Многие кони и звери даже поленились преодолевать порог и лезть в воду: огонь явно потерял свой пыл еще перед терновым венцом и теперь скорее чадил, чем горел. Впрочем, кое-какие травоеды явно были не прочь слегка ополоснуться — смыть копоть и пену. Хищники, напротив, с некоторой опаской повернули назад.

— Кормиться жареным будут, — пояснила Кардинена. — Для них, да и для всех, кто переждал стихию, настали тучные времена. Много семей, много приплода. Из чёрной земли через месяц-другой полезут буйные травы — значит, приманят всяких архаров, серн и газелей.

— Пожар сюда точно не придёт?

— Здесь же заливной луг… Если эту щётку можно считать лугом.

В самом деле, растительность во впадине была такая же, как во всех горах: короткая, с мелким листом, похожим на чешуйки. Лошади пробовали ее щипать, но без особого желания.

— Заливной?

— Каждую весну Зейа переполняет русло и уносит с собой половину береговой земли — возводить острова-крепости в своём устье. Валуны на порогах отламывает и ворочает, корни подмывает. Не всё берет — что-то на дно роняет.

Сама она решительно направила своего жеребца в поток, узкий, но быстрый. Сорди пнул своего малыша пяткой в брюхо — тот охотно последовал за старшими.

Перебралась на берег вся четвёрка вдалеке и от табуна, и от пожара.

— Узнаю эти места. Вот здесь настоящие покосы, — заметила Карди, соскочив со своего коня. Тот стоял на удивление спокойно и даже пригнул голову — цветочки нюхает, посмеялась она. Сложила наземь свой груз и начала в нём рыться.

— Ты тоже своего отпусти. Он парень привязчивый.

— Нравом хорош, да с виду не больно казист.

— А вот этого при нём вслух не говори. Это же самая лучшая для гор порода: и по горам ловко лазают, и по тропе без устали бегут, и в седле точно в зыбке качаешься, — на этих словах Карди достала именно что два небольших седла вроде бы спортивного фасона и две волосяных уздечки без трензелей. Надела одну узду на своего жеребца, другую протянула Сорди:

— Вон к той ветле обоих привяжи, там травка самая полезная с виду. Пусть пока не привязи пасутся, чуть позже мягкие путы наденем.

— Какие-то они совсем ручные.

— Просто человека вспомнили. И к тому же крещение огнём помогло.

— Чьё?

(Какая внешняя сила заставляет его задавать очевидные вопросы?)

— Твоё.

(И принимать как должное неординарные ответы.)

— Ты прошел воду, землю и огонь и со всем тремя побратался. Теперь тебе станут доверять. Видеть в тебе защитника.

Сёдла оказались, кстати, вовсе не спортивные — просто рассчитаны на здешних пони. Впрочем, Кардинена и против этого термина возразила:

— Пони определяются по высоте в холке. Сплошная арифметика. А наши скакуны — потомки лошадей викингов, порода, выращенная в чистоте. Жеребят от «золотых», соловых степняков и иных производителей сбывали на сторону. Возможно, по этой причине наши любимцы не страдают обычными конскими болезнями. А выводить можно и поменьше, и покрупнее. Вот Шерл — он ростом с арабчика, а это если не лучшая, то самая гармоничная порода в мире.

— Ты его знаешь. Правда твой был?

— А что, я похожа на мёртвую? Не более тебя, однако.

Сорди запнулся: чего-то он не понимал до конца. Сам он ощущал себя на редкость живым — такого с ним не было от самого рождения.

— Когда-то меня прозвали Киншем, точнее — Кинчем, в зависимости от местных вариантов произношения. В честь великой венгерской кобылицы арабских кровей, памятник которой стоит на главной тамошней площади. А вороного жеребца именовали Аль-Бахр, «Океан», или попросту Бархат.

— Не Шерл.

— Да, у этого кличка не арабская. Означает черный турмалин. Конь моего милого Волка.

Сорди снова побоялся спросить, кто это, но Карди ответила сама:

— Волк. Бурый Волк, по цвету одежды. Волчий Пастырь. Даниль Ладо. Он тоже имеет на меня виды, как Тэйн, и примерно такие же. Хотя нет: второй — почти друг, первый… первый — почти возлюбленный. Тоже посостязались однажды. До его смерти.

— Прости. Дом был его?

— Угм. Нас обоих.

— Это он там… оборотился?

— Угм.

— Но это колдовство! Магия! А ты говорила, что здесь этого нет.

— Здесь нет ничего, помимо законов природы. Здешней природы. А она нигде и никогда не была такой безмозглой, как считали тебе подобные. Колдовство — насилие, доброе или злое. Магия — легендарный вид особой энергии. Оба они требуют субъекта и объекта. Ты извини, что я тебя гружу терминами, только я вроде намекала на глобальный суперкомпьютер. Мы оба внутри.

Сорди не понял, но запомнил. Постепенно он уяснил себе, что запоминает всё говоримое без различий и различений. Даже то, что не выражено словами, а носится в воздухе рядом с дыханием воды, ароматами цветов, вместе с пыльцой. Вместе с пеплом.

Кардинена прервала его медитацию:

— Питаться будешь?

— Да нет. После такого…

— Далеко тебе до конской автаркии. Поостыли оба наших подарочка в воде, теперь траву хрупают. Как думаешь, нам не стоит тоже ополоснуться для аппетита? В одежде не совсем то, понимаешь.

И, не дожидаясь его ответа, пошла по кромке впадины, на ходу сматывая с себя золотной шарф и сбрасывая пропахшую гарью одежду.

Сорди последовал ее примеру — но отчего-то на сей раз нагота далась ему труднее прежнего.

В каком-то известном ей месте женщина спустилась вниз, цепляясь за мылкую глину пальцами босых ног. И сразу упала в воду — почти без шума, будто проскользнув между струями. Поплыла к середине, лавируя, как парусник под ветром.

Он проделал то же, однако не так ловко; холодная вода теснила плоть, спирала дыхание в глотке. Верхом на горячем конике было и в самом деле не то — Сорди пожалел, что не оставил на себе хотя бы тонкие шаровары за неимением плавок. Такая моральная ценность, как целомудрие покровов, явно не была популярна в Динане.

Впереди Кардинена отыскала, по всей видимости, мель или глубоко утонувшую корягу и выпрямилась на стремнине во весь рост.

— Греби сюда, эй! Не режь воду поперек, неуч. Опирайся как на стену, чтобы тобой, как косточкой из пальцев, выстреливало.

Сорди попробовал — вышло. Течение само понесло к месту — и прибило к большой скользкой глыбе.

— Никогда в быструю реку не окунался? Вот уж не поверю, — смеялась Карди, вытаскивая его, дрожащего, за руку и водружая на постамент.

— Не т-такую холодную.

— Врёшь. Горные речки все одинаковы.

Ему казалось теперь, что они, держась за руки, стоят на палубе парусника и волна перехлестывает через руль. Или омывает изножье парной статуи из тех, что укрепляют на носу корабля.

— Ты слишком напоминаешь мне юношу, чтобы я оставался спокоен, — сказал он, чтобы оправдаться.

— Ты слишком напоминаешь мне девушку, чтобы я оставалась спокойна, — повторила Карди насмешливым эхом.

И словно только сейчас поняла, о чём обмолвилась. Хотя — Сорди уже знал свою старшую напарницу достаточно хорошо, чтобы не верить во всякие непредумышленности.

У него тонкие черты лица. Мягкие, ковыльные волосы. Узкие плечи — заниматься силовыми видами спорта даже не пробуй, благодари Бога, что лопату в руках удерживаешь. И то — кисточкой расчищать куда ловчей выходит. Подгонять один к другому клочки да ошметки с античных помоек. Эксклюзивная, филигранная работа, все завидуют. Пальцы — будто зрячий глаз на каждом. Бедра и зад — как-то его сравнили со статуей Персея работы Бенвенуто, потом он отыскал изображение и понял всю силу издевательства. Персей — не юноша, скорее девица, хотя идеал гораздо более поздних времен. Не сдобный Ренессанс — суховатый югендштиль. Костяк рафинированный, мышцы практически отсутствуют — одни жилы. Даже ступни узкие, небольшие, а подъем высокий: найти добротную обувь было постоянной проблемой.

— Ты очень красив, — прервала паузу Кардинена.

Вода чуть спала или это ему показалось? Течение по-прежнему обвивало ему щиколотки своим арканом.

— Разве такое нужно мужчине?

— Да и женщине подобное лишь в тягость.

— Вот не знаю… то есть — ты разрешаешь мне говорить? Дело женщины — привлечь к себе иной пол. В том и прелесть, и ловушка, и погубление.

— Набор трюизмов. Хотя сила общих мест в том, что они общие. Обратная связь.

Теперь они вполне могли усесться рядом на глыбу.

— Лес уже кончил гореть — разлив больше не понадобится, — объяснила Карди. — Я же помню — на этом месте всегда был брод. Не считая весны, разумеется.

— Так вот, — продолжала она с необычно ровной интонацией. — Сказал «а», так будь любезен, говори и «б». Напросился — слушай.

— Ты вообще-то понимаешь, что женщина неспроста оказывается на мужской работе?

— Ну, конечно, есть и дагомейские амазонки, единственный достоверный случай женской армии, и индийская элитная гвардия раджей, состоящая из крутых дам. Русские эскадроны смерти. Времена, конечно, давние, но не такие уже. Да и в мое время фактически… разведчицы всякие. Радистки Кэт.

— Широкие у тебя взгляды. Тогда подберёмся с иного конца. Как ты полагаешь, я вполне отвечаю заявленному назначению? Ну, типа «баба-мужик», как твоя мама в детстве говаривала?

— Откуда ты знаешь?

— Я хороший лингвист и специалист по говорам. Устраивает объяснение?

Сорди подумал, что это ей подсказала либо здешняя разумная земля, либо память о прошлом бытовании.

И впервые посмотрел на Кардинену открыто, Непредвзято. Не оскорбляя даже тенью желания.

Она не такая, как ему показалось тогда, в подземной купальне. Да, телосложение вечной девушки, что стоит на самом пороге расцвета. Сухие мускулы без капли жира. Ключицы идеального фехтовальщика — ровные, длинные, как стрела. Лицо из тех, что напыщенно именуют иконописными — строгое, бесполое. И всё же…

Создаётся впечатление, что она систематически и с невероятным упорством приглушает, гасит свою женственность. Нет, не перегибом в сторону мужского начала — нисколько. Желая показаться просто человеком: формулировка из «Левой руки Тьмы» годится на все времена.

А теперь маскировка спала. И вовсе не вместе с одеждой, что стала привычна, как вторая кожа. С тем, что въедается в саму кожу, мясо и кости.

Клинок вышел из ножен и повернулся иной гранью.

Ярко-синие глаза на пол-лица. На самом деле они не такие большие и не такие васильковые — в глубине прячется отсвет грозовой тучи. Алые губы изысканной формы и цвета — такие сравнивают с розой, которой заперт смех, и с луком Амура, и брови такие, тонкие, «союзные», как у восточной пери, тоже с ним сравнивают. Шрам почти не виден — к Сорди повёрнута другая сторона, а он не спешит изменить положение. И невероятная грация всех до единого движений вплоть до мельчайших. Будто нет веса, нет привязанности тела к земле. И всё же эта плоть — отнюдь не облако, гонимое ветром. Плоть — от слова «плотная».

— Что — перед тобой очередное чудо?

— Говорят, великая Мэрилин такое умела: мгновенно перевоплощаться в саму женственность. Нет, Не знаю, что сказать. Я не умею смотреть на тебя глазами мужчины.

Она рассмеялась — но какой это был смех, какой голос! То же, что поразило его в первую встречу — только это серебро было очищено от черноты.

— Ты смотришь. Этого довольно.

И почти без перерыва:

— В Динане никогда не было особой разницы между тем, как воспитывали сыновей и дочерей, а я была сиротой. Соломенной: маму от меня забрали как политическую преступницу. В смысле — жену казненного за политику. А вместо детдома была эстафета добрых рук. У нас эти орфаны не приживались: слишком большая ценность — любое дитя.

Ну вот, в меня и вкладывали всего по максимуму, будто в общую копилку. Есть упражнения для девочек — называется «подготовка к ритуальным пляскам». Удивительные — не для одного тела, но и для голоса. И поэзию приходится изучать, как кельтскому барду: ты же под своё собственное пение танцуешь. Если подрифмованное — окончания стихотворных строк должны подчеркиваться одинаковыми жестами. Синэстезис. Мальчикам лет с пяти дают комплекс движений, заменяющий уроки фехтования на тяжелых клинках. Тоже своего рода танцы, не совсем похожие на эти… выпады, парады, терции и кварты. Или скорее тай-цзи, что ли. Много было чего еще — для ума и сердца, хотя и названное давалось не для одного физического развития, как говорят сейчас. Языки, философия, история религий, социология, культурология, математика…э!

А мне была охота стать как все. Ну, замуж выйти чистой и неоткупоренной, по страстной любви. Детей завести и воспитывать в горсти. Отдать им всё богатство, что ношу в себе.

Не учла, что у нас тогда родиться дочкой жертвы режима означало клеймо типа кармы. Меня нарочно старались от судьбы моей отвести, сделать многогранной личностью.

В ее голосе вновь появилась ирония.

— А вот Картли — он был куда проще иных. Тем меня и взял. Во всех смыслах. Ему лет тридцать, мне шестнадцать. Друзей отца по военной академии знал, хоть и понаслышке. Непробиваемо важные деятели оказались: эмигрировали вместо того, чтобы под пулями да саблями сгинуть.

Картли, кстати, был не грузин, это партийная кличка такая. По внешности был скорее на иберийского еврея похож, но лучше: глаза — черный огонь, лицо с точеными чертами, строен, гибок, как хищный зверь. Стрелял с двух рук с одинаковой меткостью и меня тому обучил. Боевой товарищ, словом. Экспроприировал — не деньги из банков, но заключенных из тюрем уж точно.

В общем, случился громкий процесс над представителями активной оппозиции. Первая моя отметина. Не такая уже и страшная: ребенка потеряла, венчанного мужа лишилась, но хоть сама выжила. Выползла. Я не о том собираюсь тебе говорить, это просто чтобы ты понял дальнейшее. Как говорится, первого раза хватило, чтобы наесться.

А потом подхватило меня. Гражданская заваруха и приятели покойного Картли, студенты отставные и мои добровольные репетиторы. Друзья друзей отца. В общем, говорят, с твоими данными как раз обучаться на эту… радистку Кэт. Ну, посложнее. Я ведь аристо наполовину, по материнской семье. Внешность такая… дубовато-благородная. Викинги из тех, кто сюда исландских пони завёз. Отцовская линия — крестьяне. Не простые — родовитые. Охотники, начётчики, самовитые такие — не подступись. Тоже собой хороши на диво: белокожие, синеглазые, светлый волос кольцамивьётся. Ты прости, что я тяну: это как тебе в холодную воду лезть с головкой.

В общем, решили, что я себя саму должна играть. Под одной из моих многочисленных фамилий.

И вот тогда я встретила девочку. В одной группе, готовили для совместной деятельности. Майя-Рена. Светленькая… Ты на меня не смотри, в Восточном Динане, где леса и влажные степи, таких, как я, немало. Весь отцов род, почти весь материнский род. А вот белокурых — по пальцам одной руки пересчитать можно. Не так уже умна, но далеко не глупа. Знаешь, из тех, с кем и говорить нет надобности, — и так всё про всё понимают. Не писаная красавица, но милая. Белее лилий, тоньше горностая. Умные руки — хороши на ключе работать. Идеальный слух. Верный, но ломкий голосок. Я рядом с ней как племенная корова рядом с трепетной ланью смотрелась. Забавно, правда?

Сорди промолчал. Верхним чутьем он понимал, что ответа не требуется. Смеха — тоже. Да и что слово «забавно» означает в устах Карди свою противоположность — понял почти сразу.

— Учили меня в разведшколе великолепно, ее — самым обыкновенным образом натаскивали. Мне повезло, что привозной сэнсей на меня глаз положил. Вкладывал в меня не столько боевые приёмы — они проявляются бессознательно, как раз себя выдашь. Выносить боль научил. Уходить внутрь себя. Вообще-то я снова резинку тяну изо рта, знаешь.

Когда день проходит в постоянных ухищрениях, необходимо хоть глухой ночью оторваться. Я и моя горничная… Моя причудница.

Кардинена прервала себя, засмотрелась на потоки воды у себя под ногами. Из белой пены уже выставились гранитные клыки и плахи. Брод.

— Заберёмся в ванну и массируем друг другу мышцы — снимаем напряжение. Свернемся в двуединый комок на барской кровати и лежим так без сна — дышим совместным теплом. Ласкаемся, как кошки, — они ведь так у себя стресс снимают, могут даже перед лицом самой главной беды умываться. Чешем носом за чужими лопатками — тоже кошачьи ухватки. Нет, насчет секса я тебе и посейчас не скажу — не знаю. А любовь — она ведь ни общей склонности не следует, ни предмета не выбирает. Ну вот представь себе — каково инопланетянку любить. Или инопланетянина. Который даже движется не так, как ты. И сложен по-другому. И пахнет иначе. И разрез глаз нечеловеческий — узкий, что ивовый лист, почти без белков. Не говоря о генах.

Снова отвлеклась.

Когда нужно заслать много агентов, причем срочно, о тщательной подготовке речи быть не может. Берут количеством и заранее обсчитывают провалы. Нас с Ма из-за меня в оборот взяли — я криптограф была уникальный. Такие коды ни одна дешифровальная машина расколоть не могла — да и посейчас не может, наверное. Достояние Братства…

В общем, когда нас взяли и привезли в Замок Ларго, тамошнюю тюрьму, меня сильно трогать побоялись. А вот Майю-Рену… да специально на моих глазах…

— Видишь ли, — проговорила Карди каким-то по-особому деловым тоном, — в некоторых положениях чудовища получаются из самых обыкновенных людей. Возможно, я не обыкновенная: не знаю. Выдержать такое… А может статься — да. С самого начала я могла не допустить худшего. Променять цифирь на живого человека. Гонор — на покорность. Сотню безразличных мне человеческих особей — на одну возлюбленную. Или, на худой конец, голову о стенку разбить — ведь не следили же за мной всё время.

Но нет, я сидела и впитывала в себя зрелище насилия. Закрыться от него никак не получалось. Стадо распалённых чудовищ с голыми дубинками. Тоненькие заячьи крики. Мольба, под самый конец уже невнятная, и обращена она была ко мне. Скажи, выдай, неужели ты вовсе без сердца? А я только и умела, что принимать в себя то, что выплеснулось из этих через край. Не вместилось в Ма. Их похоть. Их извращение. Жажду чужой боли. Знаешь, я молилась, чтобы они удушили своими мясными кляпами, порвали насмерть… ладно. Те, кто допрашивал, были умны — среди них был хирург. Любопытно, врачи старых пыточных застенков тоже Гиппократову клятву давали?

Ладно, всё кончилось, нас обеих бросили тут же — отправились отдохнуть и переспать. Врач остался — залатать что можно.

Молодой, знаешь. Рассудительный такой — когда от него скотское наваждение отошло.

Я говорю:

— Какая будет цена, чтобы моей подружке не очнуться?

Отвечает:

— А где ж ты раньше была, дева траченная? В самом начале могла всё купить. Даже жизнь и здоровье. Обеим.

— Это почему? — спрашиваю.

— Ты думаешь, мы не угадали в тебе человека Братства? — говорит.

Я и не знала — это вроде как сказочка такая была. Про Братство Расколотого Зеркала, которое творит и блюдёт справедливость. Многие считали, что помогают ему, в нём самом не состоя. Наверное, так и было: руки и ветви Оддисены простирались широко.

— С какого бодуна ты нам чужие тайны не продаёшь — твой личный кураж. Твой груз на душе, — говорит далее.

Прав он был. Упрямство меня оседлало, а не долг. И вдруг оно…это упрямство… говорит моими устами за меня саму:

— Вот моя цена. Когда я отсюда выйду и тебя отыщу, и будешь передо мной, как я сейчас перед тобой, я тебе подарю чистую смерть. Достойную и лёгкую. Может быть — нарочно для тебя выдумаю нечто особое.

Он рассмеялся довольно:

— Теперь дело говоришь. На такое согласен.

Вколол что-то Майе раз, потом другой. Забилась, вздохнула глубоко, потом вытянулась в струнку…Конец.

Как он потом перед соратниками оправдывался — не ведаю. Надеюсь, это его не очень затруднило. А я…

Получила, что хотела. На полную катушку. Ну, до конца не попортили — выжила и снова выползла на свет. Хорошие парни вовремя одержали верх над плохишами.

Сорди молчал — отвечать и вообще подавать признаки жизни не было сил.

— А уже много времени спустя прихожу я к друзьям отца и моим нанимателям и говорю:

— В активную разведку больше не гожусь, колотый орешек, учить ремеслу не желаю, сидеть и проедать свой почёт — тоже. ибо мирная жизнь не по мне — и по мне, похоже, никогда не будет. В армию меня пошлите: там еще кое-какие дела остались. Противника добивать, города брать осадой. Подучиться надо, оно конечно. Задел у меня есть, здоровье наладилось кое-как, а прочее к сему приложится.

Ну и попала в элитное офицерское училище. Одна изо всех дама, ха… Кобели изо всех подворотен, тоже элитные. Первый класс высшего кобеляжа. Да я что, я ничего…

Поднялась, потирая озябшие члены:

— Как бы нам ревматизма не заработать от сиденья на холодном. В сих краях он лечится муравьями, но туго. Давай на берег выбираться — хоть по камням, хоть через водовороты.

И — тихо:

— На всю оставшуюся жизнь ожгло. Тьма галантов рядом, да еще каких — а кроме душевной прохладцы ничего не дали и не получили.

Урок был окончен.

Когда они перебрались на свой берег, старательно балансируя и борясь с водой, обтёрлись, оделись и не без труда подседлали коней, Сорди посмотрел вперёд, туда, где еще раньше приметил их конечную цель, — и увидел:

— Карди, это у меня в глазах или на самом деле? Красное на Сентегире. Будто угли по снегу сплошь поразбросаны или капли рдеют.

— Это не угли и не кровь, мальчик. Они всегда были и есть, просто ты только сейчас научился их видеть. Костры Сентегира. Их много, целые мириады, но твой, когда ты придёшь, будет единственным. Ты сам его разожжёшь посреди леденящей пустыни. И к нему будут собираться люди… Я тоже приду. Или ты — ко мне и моему огню. Может статься, мы зажжём его вместе, как мне однажды померещилось. Но разве это так важно, мой ученик?

VI

Сорди привык к лошадям из прокатных конюшен и теперь чувствовал себя незнамо как: земля низко и вся какая-то вздыбленная, приподниматься над седлом, чтобы пустить конька в галоп, нет смысла. Сидишь как в люльке, верней, как на слишком мягком гамаке, и раскачиваешься из стороны в сторону.

— Чего размечтался, ученичок? — донеслось сзади. Кардинена держалась в двух шагах от него, чтобы направлять и оберегать тылы.

— Это истинный вопрос или укорот? Я всё думаю — в горах ведь тоже люди живут, отчего они нам по пути не встречаются.

— Оттого, что для нашего пути это запретно. Жилые крепостцы, агры, мы за фарсанг обходим. Издалека их башенки легко за ту же скалу принять, но я-то вижу. Поля и нивы по виду как альпийский луг, но не совсем. А здешним эремитам в их пещерах докучать незачем.

Они уже попробовали докучать: разок попросились на ночлег, другой — заселились в нору, еще пахнущую отшельником: грязь, плесень и специфические людские благовония, несмотря на то, что родничок со сладкой ледяной водой бил неподалёку из земли.

— Они люди неплохие, — в утешение сказала тогда его спутница. — Вон Бен Мирддин у себя и старинные книги держит, и медикаменты, и дорогую утварь. Даже парадную мантию в сундук упаковал на случай знатных гостей. А натуральное зеркало и вообще во всю стену.

— Расколотое? — с ехидцей спросил Сорди. В последние дни он как-то резко въехал в курс дела, поняв, что такого рода предметы работают опознавательным знаком тайного общества со смутной, однако неограниченной властью.

— Из цельного кристалла, как тот покойный столик, — усмехнулась Кардинена.

— Вот бы поглядеться.

— Может быть, и доживём, если Тэйнрелл до того не накроет. Ох, lupus in fabula.

— Прости, я не понял. Он что, по пятам шествует?

— Ага, именно. Ему надо меня прилюдно вызвать, при своих и моих людях сразу. Что еще волнует?

Сорди подумал: вроде бы всё понятно, да жаль терять аванс.

— У них ведь иные кони: толстомордые, тупоногие и чуть выше в холке.

— Острый у тебя глаз, однако. Это степняки, их еще «двоедышащими» называют. В глиняной пустыне им цены нет: летят, как пуля из ружья. А в горах на ногу слабоваты — подков не любят. Люди Тэйна, видишь ли, хотел было тех перенять, из Мертвого Леса, — не дались. Ну, теперь-то, даст Бог, к нему прибьются, а то отстал от нас дня на два.

— Не понял. Ты этому радуешься?

— Можно и так сказать, — Кардинена придержала своего Шерла, глянула ученику в глаза:

— Помни: то, что улучшает Игру, всегда нам на руку. И не завидуй.

— У них кони на все четыре ноги кованы, у нас…

Он не хотел жаловаться, само выскочило. Карди поняла — пригнулась к тропе, будто высматривая в пыли золотые самородки.

— А что, резонное замечание. Опять же приметлив ты, повторю. Тропы в горах жёсткие да каменистые. Положим, наши болотные жители копыта себе отрастили едва не по колено всаднику, пускай теперь обтачивают. Но вдруг еще и через ледовые перевалы пойдем — там лёд скользкий, камень ветром что леденец выглажен. Как, по-твоему, предлог весомый, чтобы нам конского коваля отыскать?

— Имеем право, — кивнул Сорди, прекрасно понявший подоплеку беседы: ученик трусит, учитель в лице Карди оказывает снисхождение.

— А эремиты и Мирддин — это кто?

— Отцами-пустынниками их называть неохота, какая уж здесь пустыня, горниками — глупо, горняками — не в тему. Больше по сельскому хозяйству и лекарственному сырью ударяют.

Сорди спрашивал совсем не о том. Ему жутко хотелось услышать имена одиночных поселенцев, отщепенцев — вернее, совсем не их, а тех, кто кучкуется.

Природа тем временем становилась по виду совсем ручной: пропасти раздавались вширь, как рыбацкая лодка, из глубин прорастал и раскидывался по склонам лес, кудрявый и густой. Резкие складки здешней земли пропадали за ним, сглаживались, точно кошачья шкура. Изредка в гущину ныряли крутые узкие тропы — невозможно было подумать, что туда можно спуститься верхом.

Теперь Кардинена, похоже, не только вглядывалась, но и внюхивалась. Сорди не ощущал ничего — впрочем, он и лесной пожар не ощутил.

— Ага, — вдруг сказала она, — Смолу курят, древесный уголь выжигают. Стало быть, имеется надобность. Грубку можно и обыкновенными дровами заправить.

Сорди смутно припомнил, что так называли на его родном диалекте кухонную печь под открытым небом. Удивительно: до их пор он не чувствовал языка, на котором с ним говорят, будто живое слово передавалось из мозга в мозг.

— Ученик, говори. Тебе же охота.

— Карди, мы так ищем мастера по железу?

— Кузницу. Место, где разжигают сильное пламя. Смотри!

В глубине леса, далеко под их ногами, клубился сизо-чёрный дым, расстилался над кронами.

— Что самое любопытное, ничего похожего в прошлый раз тут не наблюдалось, а ведь здешние ковали привязаны к месту. Это вообще династия. Сорди, тропу видишь?

Отвесная складка, сверху затенённая ветвями.

— Хочешь — сходи с седла, веди в поводу. Я задержусь внизу ненадолго, подожду тебя.

Это выглядело приказом, ибо сама женщина припала к конской гриве и погнала своего Шерла вниз, казалось, чудом не скатившись под обрыв вместе с лошадью. Сорди не осмелился так поступить и почти о том сожалел: его гнедой приседал на задние ноги, как кошка, и двигался с необычайной ловкостью. Да и крутизна показалась вблизи не такой уж роковой.

Внизу тропа была почти что широка, почти ровна и производила впечатление грунтового большака. Копыта мягко ударяли в дернину.

— Самое главное — направления на дым не потерять, а то будем блукать, как вши за теплой пазухой, — пробормотала Карди. — Тропа петляет, однако. И узка. Мало к кузнецу ходят.

— Отчего так? Ремесло обычно имеет спрос.

— Добредём — увидим. Чего напрасно рассусоливать?

На узкой проплешине посреди дубов стоял не один дом, а целых два. Кузница, небольшое строеньице со стенами, кое-как выведенными из грязно-белого известняка, и черепичной крышей, открылась их взглядам после доброго получаса пути. Жилая пристройка из саманного кирпича была пришлёпана к камню, точно коровья лепешка: крошечное оконце смотрелось бельмом, дверь, пристёгнутая ременными петлями, висела на косяке. Зато кровля, кое-как нахлобученная на оконные брови, была из доброго прокатного листа, как показалось Сорди.

Хозяин, видимо, заслышал всадников издалека и ждал: кряжистый, тёмный, заросший волосом, как средних размеров медведь. Кардинена поклонилась, не сходя наземь, поздоровалась:

— Здравствуй долго, дядюшка Орхат.

— Здравствуй и ты, госпожа Та-Эль. Узнала?

— Отчего ж не узнать? Вместе гуляли по здешним горкам и перевалам.

— Ты, я да Волчий Пастырь. Помню.

— И не забывай.

— Ради одних этих слов явилась или дело у тебя ко мне есть какое?

— Кузнец мне нужен — обоих коней на лёд и камень подковать.

— Это бы и не так хитро, но вот железа нужного мне не оставили, когда сюда выдворяли.

— У меня тоже такого нет — одно золото из Пастыревых сундуков.

— Значит, уцелело. Исхитрилась захватить, когда дом горел?

— До того, дядя Орхат.

— И сбруя, вижу, оттуда.

— И кони, дядюшка.

— Добро, отыщу им подковы, коли расщедришься. Не из железа, не из стали, но тверже здешнего камня. Раз в три месяца только и надо менять, а может статься, и реже. Морёный дуб из лэнских тайных озер.

— Карий или чёрный?

— Карий, всего четыреста лет ему. С вас станет довольно. Ухнали и шипы — чёрные, без мала тысячелетние. Ну что — ставьте к станку и вяжите узлы. Кони у вас привычны, я так думаю? Воинские?

Сорди читал в учебниках, что в первый раз, да и в последующие, лошадь сопротивляется, так что приходится даже ковать сначала одну пару ног, а на следующий день — другую. Однако здесь вышло иное.

Когда слегка нервничающего Шерла завели в необычного вида коновязь и растянули на узде, чтобы хоть головой не мотал, Орхат буркнул:

— Танцует, вишь. Глазом косит — аж насквозь прожигает. Похоже, без моей девки дело не пойдет. Леэлу, эй, гони сюда. Они оба не мужчины, тебе не опасны.

Из перекошенной двери вышла девушка: низенькая, черноволосая, большеглазая. Туника наподобие мужской обтягивала стан, делая Леэлу уменьшенной копией Орхата — правда, куда более привлекательной.

— Стоялой воды принеси и иди помогай.

Вода у них была не в жестяном — в кожаном ведре с дубовой ручкой, в ней плавал деревянный же ковш. Девушка поставила ведро наземь, затем подошла к самым ноздрям жеребца и тихо запела. Шерл вначале косил горячим оком, потом пригнулся к рукам, будто слизывая с них нечто сладкое.

— Ведьма, — холодно заметил Орхат. — это еще и из-за нее меня погнали здешние праведники.

— Приёмная дочка-то?

— Видишь, значит, что не родная. Оба родителя у нее померли.

Во время разговора он вынул из положенного наземь свертка узкую подкову, примерил. Пока он подрезал копыта, расчищал особым крючком стрелки — Шерл послушно подавал ту или другую ногу — продолжал:

— Мыслимое ли дело, чтобы сирота в Лэне бесхозной оставалась? А всё эти… Правые словом, тверезые главой. Не дело, говорят, чтобы поганые муслимы девчонку себе в родню забирали. Оба померших родителя из наших были, пускай и Еленка хоть на мирских харчах, да в нашей вере воспитается.

— Всехнее дитя — в Лэне, да и во всём Динане доля неплохая.

— Одно в Динане, иное — в их деревянной деревне. С боку припёка. Греется у чужого тепла, а своего как не было, так и нету.

Кончил обихаживать копыта, стал прилаживать к месту первую подкову.

— Я и взял в кухарки и подмастерья — печь топить, за горном следить, мехи раздувать. Жара кузнечного и иного с младых ногтей не боялась.

Весь этот речитатив наслаивался на протяжную мелодию.

— Подросла, округлилась, первые крови пролились — непонятная сделалась. Я думал на ней ожениться, и она хотела вроде — говорят, не положено. И молоденька, и вроде дочери мне.

— Дядюшка, а с какого рожна ты сам у них оказался?

Он тяжело поднялся:

— Земля это моя. Вот с какого. Раньше здесь жил и теперь захотелось. Потом работы они мне первое время обеспечивали много, и хорошей.

— А позже?

Он снова согнулся в три погибели.

— Прознали, что я боевые клинки отковывал. Для бурых и красных, черных и белых едино. Что, подзабыла разве?

Кардинена коснулась пальцами навершия своей кархи гран.

— Помню. И своей работы у тебя сабли были отменные, и из чужих обломков целое составлял. Неладно отпущенное закалял снова: в жиру, солёной воде и солёной крови.

— Вот насчет последнего они и возмутились особо, — Орхат распрямился. — Палач, говорят, и палачам потакаешь. Но сначала всю поковку забрали вместе с доброй рудой и в расщелину сбросили. Рядом с кузней мы, считай, по своей воле место выбрали. Там и раньше малая лачужка стояла — переночевать бывает способно, коли не желаешь горн поутру заново распалять.

— Что же, правоглавы голой сохой теперь землю ковыряют? Без наконечников?

— Я их по гроб жизни орудием обеспечил. Подмастерьем, опять-таки, не одна Лени у меня работала.

— Это после тех событий она себе мусульманское прозвище вернула?

Леэлу перестала петь: ее и кузнецово колдовство над Шерлом подошло к концу.

— Вовсе нет. Тогда еще было хорошо. Нам приказали гибельной остроты не творить даже в шутку, но других запретов не наложили. Лемехи, резцы да кухонные ножики…

— Полно говорить, — перебила его девушка. — Забирай своего, ина Та-Эль, и ведите другого.

Однако гнедой, едва Сорди подошёл к нему, задрал голову и отпрянул.

— Имя ему какое? — спросила девушка. — «Ни тпру, ни ну»? Или Гнедком кличешь в душевной простоте?

— Не успел придумать. Говорят, Гнедком звали самого лучшего коня в наилучшей книге.

— Всё равно не годится. Он ведь прежнюю кличку помнит, а ты не знаешь. Тебя как величают?

— Сергеем… Нет.

Это сочетание звуков стало мёртвым, плотью без души.

— Сорди.

— Сардар… — позвала девушка. — Так тебя звал хозяин?

Конь замер, повернул голову, но с места не сдвинулся. Угадала девушка или нет — для него это имя тоже не имело никакого него смысла. Как и для Сорди.

— Не годится. Сорди. Сардар. Сардер, вот как. Шерл и Сардер, живые самоцветы. Драгоценные камни в оправе своей сбруи.

Гнедой прислушался. Леэлу черпнула воды из ведра, полушутя брызнула ему в морду, плеснула наземь, потом поднесла ковш к тёмным, мягким губам:

— Пей, Сардер. А напьёшься вдоволь, наденем на тебя добрую обувку: по горам ходить, ввек не сносить.

— Благодарю вас обоих, — говорила Та-Эль, доставая из заплечной сумы кошель и отсчитывая по золотому за каждую деревяшку: такая цена была назначена. — Дядюшка, ты вот что прикинь: тебе одни орудия изо всех оружий оставили, а моему Сорди нельзя сталь за поясом носить, ибо ученик.

— Я тебе еще не всё рассказал, — ответил Орхат, глядя себе под ноги. — Стали правоглавы мою дочку хаять, что истая ведьма на свет уродилась. Почему — сама видишь. Стройно и гордо себя держит, припевки смутные во время дела распевает, всякая живность и любое ремесло к рукам льнут. Слушаются, значит.

— Ведьма — та, кто ведает,

— тихо проговорила Карди,

— Знахарка — кто знает,

Жрец — тот жрёт, а лаечка

Без помехи лает.

— И ещё. Когда я ото всех отделился и высокую цену стерпел…

— Решили, что нечестно с дочкой живёшь. А как же иначе!

— Клевета это.

— А хотя бы и нет — мне-то что в вас, а вам во мне. Твоё мастерство от этого хуже не станет.

Сорди во время этого разговора вываживал рядом обоих жеребцов, стараясь поуспокоить: девушка ушла внутрь хижины, унеся с собой золото и свои заговоры.

— Им тоже в этом ничего, пока мы смирно здесь сидим и с хлеба на воду перебиваемся. Вернуться теперь нельзя: обещали камнями отогнать. Камень в оружиях не числится.

— Угм. Поварёшкой тоже убить можно, если как следует в висок нацелить, — согласилась Кардинена. — И что — так и будете с дочкой смиренников из себя разыгрывать? В том только и бунт, выходит — имя сменить.

— Чего ты от меня хочешь, ина командир?

А она в самом деле командир, подумал Сорди. Водительница Людей, такое имя эхом отдаётся мне ото всех здешних гор.

— Твоего прежнего и настоящего. Нет прокованной стали — сделай мне меч из дуба тысячелетней выдержки. Чёрного дуба. Или у тебя нет резцов: ведь они — запретное железо. Только не ради ли них ты в кузне пламя поддерживаешь? Ах, да тебе даже простым ножом пользоваться запрещено… Вот, от нас возьми. Сорди!

Он понял еще до того, как его позвали по имени. Бросил поводья, достал своего «волчонка» из потайной прятки, протянул Орхату. Не показывать, не отдавать в простоте душевной, подумал мельком. А сколько раз я это уже делал! Только теперь самое истинное для того время. Уж никак не простое и не простодушное.

Кузнец, однако, лишь покачал головой:

— Не возьмёт мой матерьял. И единой стружки не снимет — кусок лезвия враз отщепится.

— Нет. Мы его на кремнях Шерры точили. Всем стал хорош. Так, говоришь, ты вчерне работу уже сделал?

Орхат воззрился на нее, как на безумную. Потом расхохотался:

— Узнал. Только и узнал сейчас тебя — не глазами, нутром. Помнишь, значит, как такие мечи творятся? Семижды семь резцов нужно сменить, прежде чем малый ножик в дело пойдет. Он для самого тонкой резьбы пригоден.

— Скоро докончишь?

— Смотря как дело пойдет. Рисунок под владельца подбирается, по особую песню кладётся. Пока мы с дочкой ее творим, придется вам с учеником помогать по хозяйству. Да и возьму дорого. В прежние времена за добрый клинок брали столько цехинов, сколько на нём уложить можно.

— А нынче главная наша плата — мы с Сорди промедлим идти по своему пути. Остальное уж как-нибудь одолеем — не нищие.

Переночевали все четверо под железной крышей: лошадей не стреноживали, сами от чужих людей отобьются, только бросили им для интереса по охапке из Орхатовых запасов. Тот буркнул: «Сено — это мы корову хотели завести». После этого Сорди ожидал было, что там и грязно будет, как в хлеву, но приятно обманулся: пучки духовитых трав под низкой притолокой, чистое тряпье на широких лавках, стол, выскобленный и вылощенный до блеска. Печь была странного вида: не с высоким челом, но низкая, плоская, крытая поверх внутренних труб серым мрамором. Когда такую в зимнее время протопят, на ней можно, чуть поостерегшись, всю ночь спать в тепле.

На самом восходе кузнец с дочерью заперлись в кузнице — а потом только и выскакивали, чтобы справить нужду. Должно быть, тратили подкожные запасы, готовили на горне, а посуду ставили на наковальню, заметила Карди. Воду в ведрах они с Сорди приносили им с родника и ставили у дверей, себе готовили сами.

Строго говоря, кухарил один он: Карди относилась к еде весьма прагматически. Не отравились — и слава вышним силам, что еще требуется? Соль вредна — так и ну ее, сахара нет, один мед из борти, полученный ценой пчелиных жизней, — обойдемся, манная крупа — вообще дикий манник, и вообще в травках девушкиных лучше не копаться, как бы хорошо ни пахли.

Сорди мигом навёл свой порядок. Перенюхал и попробовал на зуб все корешки — отцы-основатели заставили его заново пройти суровую школу путешественника. Обнаружил бочата с крепко пахнущими маринадами, мешочки с бурым рисом, в который только ягоду по сезону добавь — и получится отменный фруктовый плов. Даже настоящий, мясной, имеем из чего соорудить. Мясо, правда, сушёное, чёрное, как грех, сутки отмачивать приходится, зато чеснок и в уксусе замаринован, и под ногами произрастает в изобилии. Видом на алтайскую черемшу смахивает, но сочнее. Кофе в зернах был у них пока свой.

— Эроский, — пояснила Карди, махнув рукой куда-то за горы. — Такое питьё можно и без помола готовить, если огонь жаркий, а пар острый. Я тебя научу.

Сие было единственным ее вкладом в дело обоюдного выживания — колдовать над напитком невиданной крепости, который по капле стекал в подставленный сосуд. Сушняк для печи-лежанки, воду для мытья, стирки и запаривания овса обеспечивал снова Сорди. Кипятить грязное белье в буковой лохани, бросая туда раскалённые в печи булыжники, «его женщина» согласилась лишь в первый раз.

Хозяйствовать оказалось не таким уж и трудным делом: хотя и не лёгким — зато весёлым. Истинное учение происходило уже под вечер.

— Вот ты об Оддисене и Братьях Зеркала не так мало понял, — говорила Кардинена, лежа на лавке кверху лицом и задумчиво разглядывая потолок. — Что это их я выгородила тогда, догадался, наверное?

— Да.

Сорди сидел на краешке — не след казалось выдать свою усталость перед женщиной.

— Мое тогдашнее руководство с ними напропалую кокетничало, хотя кто у нас с ними не считался! Но это вроде как к Богу в храм. Пристойно и ни к чему такому не обязывает. Помощью заручиться, уверить в благонадежности, самим во имя предпринять нечто не весьма обременительное. Попользоваться информацией. Но вот я… почти случайно.

— Ты сделала куда больше, чем хотели другие.

— К тому же мне удалось понять суть дела, связав многие нити. Те люди приходили на встречу с закрытыми лицами — ну, это отчасти у нас принято, как у туарегов или в Венеции. Маски на все лицо, обмоты, мусульманские вуали. Полиция не обращала своего внимания: проверит разок другой паспорта, сличит фото — в порядке. Выучка там чувствовалась не моя — те мои шпионские курсы были слегка недоношенные. Хотя вот наш сэнсей — это, по-японски только называлось, какая тут Япония. Скорей всего, тюрок-эмигрант с сильной эроской роднёй. Со всеми слушателями разведшколы ладил — одну меня обучал безо всякого снисхождения.

После офицерского училища — это, как ты понимаешь, много позже — мне, лейтенанту, придали отряд верховых в две сотни сабель: снова тюрки местного розлива, между собой говорят на каком-то диком наречии. Их старший, Керт, меня вмиг узнал, хотя после замка Ларго на мне порядком мяса наросло.

— Из хороших парней, как ты говорила?

— Из них самых. Вроде комиссара, если ты в детстве Фурманова читал. Но не совсем. Даже вовсе нет. Мои подчинённые были не идейными бойцами — за монету нанялись и десятину добычи. Воинскую хоругвь, правда, целовали, зажав конец в кулак. Двойного смысла не пугайся — они сами тем втихомолку похвалялись на все мыслимые лады.

— Сухопутные каперы. Кондотьеры.

— Точно. Насчет самого Керта до сих пор сомневаюсь, что из зеркальщиков был, но вот ходил при нем, а потом и при мне в ординарцах такой Дэйн. Не по чину интеллигентный, не по месту фехтовальный виртуоз, хотя у нас в Динане попадалось и кое-что похлеще. Исконные дворяне, понимаешь, под красно-зеленым знаменем. Знакомо?

— Военспецы и перебежчики от батьки Махно.

— Угм. Так вот, когда Керт ввёл меня во власть, а сам отодвинулся на второй план, попросился этот Дэйн со мной поговорить. А о чем, я тебе сейчас доложу в тех же самых подробностях. Ты поменьше моего знаешь, так что заплата в самый раз к месту придётся.

Карди повернулась к нему лицом:

— Да не жмись к краю, расслабься поудобнее. Тебе с одного раза всю информацию вызубрить положено. Эта история началась в веке примерно одиннадцатом-двенадцатом. Тогда Динан распался на четыре части, каждая со своей особой культурой, мировоззрением и экономикой, а те — на мелкие и мельчайшие княжества. Вот тебе примерная диспозиция на тот момент. Лэн — горы, гордость, чистое христианство и ислам. Эрк — леса, вольные лесники, католичество смутного облика, ближе к старинному ирландскому, вольные портовые города и торговля со всем светом. Эдин — это вроде как частичная анаграмма Динана или наоборот, не знаю, — влажные степи, живописные озера, как в Карелии, портовые города пониже сортом, чем эркские, и знаменитые на всю страну лошади. Крупнотелые, вальяжные — хороши для парадов и парадных упряжек. Да нет, я не совсем справедлива: неплохая порода, если ее с натуральными степнячками смешать. Ну, эдинские живописная и архитектурные школы задавали тон всей стране. Города мастеров, однако. Эро…Сие на особицу. Керт был как раз из тамошнего приграничья. Глиняная степь, почти пустыня, только вместо верблюдов кони. Такие, как у Тэйнрелла. И сугубый ислам. Первоначальный.

Вообще-то здесь у нас все по чину пришельцы, хотя даже самая первая волна не застала пустой земли. А о некоей «древней вере» и древнем божестве с двумя ипостасями, мужской и женской, Тергом и Тергой, — как тогда говорили, так и по сей день говорят. Из варяжской земли, от склавов, от англов, саракины, побочная ветвь Джучиевичей на саракинского дела кораблях… Все, кто умел хоть деревяшку оседлать, по пословице. И у каждого была своя наболевшая, своя выстраданная вера. Вот какой расклад получился — хоть веками воюй, особенно после того, как государи страну и власть меж собой поделили.

И вот тогда наиболее умные и дальновидные решили соединить свою мощь в попытке обуздать хаос, силу низведения. «Наш Динан — расколотое зеркало», — это именно с той поры началось. И опознавательные знаки: стеклышки, кольца, наручи. О них потом. Исходная цель — объединить всех древней верой, которая просвечивала-таки из-под всех чужеземных одёжек, — быстро показала свою несостоятельность. Нельзя сплавить осколки хрусталя без швов. Да и не нужно: то, что происходит, — должно произойти. Важно следить, чтобы всё это протекло с минимальным ущербом. В сплоченном монолите нет ничего помимо бедности. По сравнению с этим даже война — благо, если она соблюдает некие правила.

— Прости, это так ни с чем не сообразно…

— Планета Земля слишком надышалась христианского воздуха. Который нисколько не мешал вести игру вообще без правил. Всё для фронта, всё для победы. Мы за ценой не постоим. Кто не с нами, тот против нас. Заменить смертную казнь кнутобойством, по сути еще более немилосердным, — знак безусловного прогресса. Узнаёшь исторические прецеденты?

— Ну, допустим. По крайней мере, я запомню. Карди, я читал о необходимости агрессии для выживания человечества. Экстремальная ситуация, ради которой это всё упорно сохраняется, невзирая на усилия по ее искоренению.

— Не будь слишком умён. Оддисена над этим не задумывалась: просто внедрилась во все поры общества. Сражалась на всех сторонах, не особо щадя и своих членов. Стремилась облагородить поступки, привить даже и крестьянам зачатки кодекса чести. У купцов и вообще горожан они возникали сами: ремесленно-торговое дело поневоле должно вестись порядочно, иначе на потомков его не хватит. В правительстве братьев было немного и не на самых высоких постах, в дипломатах — постольку-поскольку, зато среди монашествующих — добрая половина. Оттого и ереси более поощрялись и приводились к общему знаменателю, чем искоренялись. Братья — мастера соглашательства.

— А теперь главное, — Кардинена поднялась, села рядом с учеником. — Дай-ка мне вон тот лоскут свежей коры и уголёк.

Он послушался.

— Смотри.

Она провела на бересте, положенной между ними на лавку, почти идеальную окружность.

— Вот вся Оддисена. Я рисую внутри еще один круг. В нем те, кто помогает своим друзьям, выполняет их просьбы, не особо вникая в их смысл и только чувствуя, что работают во имя человечности, добра и блага. Их много, их очень много, это ими живо наше общее дело. Нелегко сделать добро престижным, однако если работать над менталитетом веками…

— Провожу внутри круг поменьше. Те, кто знает. Большой соблазн для иных — помочь добру, мало чем рискуя и не обременяя себя особенными клятвами. Игра подростков в рыцари. Или в рекруты Оддисены. Это оно и есть, но не больше. Лишь одному из тысячи новобранцев дано стать солдатом по призванию. Даже не воином по своей сути — просто хорошим профессионалом. Ловишь разницу понятий?

— Малый круг. Его именуют страта. СтратЕны — воины Зеркала. Их обучают, подвергают инициации, с них берут строжайшую клятву. Это не постоянная армия. Они могут жить обычной жизнью, пока их не позовут, но всякое их дело посвящено Братству. Ну, как ты понимаешь, среди воинов должны быть свои рядовые и свои офицеры. Тут получилась некая оригинальность. Круг военачальников, домАнов, как принято их называть, — непременно люди, связанные с армией, разведкой и спецподразделениями. Если они не при официальном деле, то лишь по требованию светского, так сказать, начальства. У них закалено тело и изощрен ум, особенность их — они умеют управлять людьми, причем на самый различный манер. Есть доманы различных уровней и подуровней: так называемые «высокие» и «низшие». Не высшие и низкие, запомни тонкость. В жизни пригодится…. Так вот. Вся достаточно сложная иерархия доманов, стратенов и помощников, гораздо более сложная, чем следует из моих слов, подчинена легЕнам. Духовным вождям своего рода. Их мало: девять, реже двенадцать. Эти управляют не собственно людьми, как доманы, но сферами их деятельности: науками, обороной, прикладной медициной, свободными искусствами. Курируют, направляют. И судят. Девять или Двенадцать объединены в Совет, во главе которого стоит старший леген, но они могут поставить над собой еще и магистра — в тех редких случаях, когда Братству необходимо совершить нечто выходящее за рамки. Когда меняется не одна тактика, но и стратегия. Запомнишь, мой ученик?

— Запомню. Хотя вряд ли мне придется здесь столкнуться с магистром, хотя бы и бывшим.

— С бывшим? Никогда. Скорее уж с бессмертным. А вот теперь пойдет самое главное. Братство Зеркала всегда подчинялось трем законам. Не смейся — это далеко не роботехника. Первый. Для того чтобы подняться на высший круг, нужно пройти через низший и основательно проявить себя на нем. Второй. Ни один пост не дает никаких привилегий, кроме одной: чем больше твоя власть, тем выше и ответственность за то, что совершено силой и авторитетом этой власти. Третий. Братству клянутся в верности навсегда. Пребывание в нем кончается вместе с жизнью — и этот закон обратим.

— Теперь я понимаю. Что же даёт… давало Братство тем, кто вступал в его круг? Сознание того, что ты творишь благо?

— Вовсе нет. То, что сделано из самых лучших побуждений, легко оборачивается темной своей стороной. Никто из людей не знает, чем обернутся его дела, более того: отделить лицо от изнанки бывает невозможно в принципе. Нет-нет, самое опасное обаяние Братства — в нем самом. Быть в кольце сплетенных рук и чувствовать, что ими многократно возрастает твоя сила. И находиться в круге Суда. Не того, что по ошибке именуют Страшным. Доманского или даже легенского, если повезёт такой ступени достигнуть. Как-то получалось, что соблазн ответить на некий вызов с полной ответственностью и достоинством перевешивал все прочие неудобства.

Сорди поднял с пола упавшую туда схему и рассеянно повертел в руках.

— Что молчишь, ученик? Задавай вопросы, пока можно.

— Ты говорила о здешних аборигенах так, будто бы они жили здесь от Адама и даже до него. И в то же время — все вы пришельцы. — Да кто же из земли выродился, кроме самого Первочеловека? Любой из нас откуда-то приплыл. Все мы странники на земле — это и есть главная вера и предназначение.

— Тогда вот еще. Ты все время сбиваешься, переходя с настоящего времени на прошлое и наоборот. Отчего?

— Хитрец. Сочти сие риторическим приемом.

Она вытащила бересту из его рук и бросила в открытую печь, прямо на тлеющие угли.

— Спать ложись. А трубу, так и быть, закрывать не станем. Не будет у нас в доме сегодня гостей — все вокруг кузницы роятся.

С этими загадочными словами она задула светец и ушла на свою постель, оставив ученика в полнейшей темноте и недоумении.

Дни шли за днями, а из кузни так ничего и не появлялось: будто обитатели померли над своим тайным занятием. Сорди и его учительница не говорили больше ни о каких тайностях, только ели, спали, прогуливались по ближним окрестностям верхами, чтобы лошади не застаивались, и чистили последним шкуру до блеска.

Через неделю дверь отворилась.

Орхат бережно, как младенца, вынес на протянутых руках нечто узкое, истемна блестящее, выложенное поверх такой же длинной тряпицы.

Чёрный меч, слегка изогнутый. Бокэн. Без гарды и обмотанной шнуром рукояти — ну да здесь в самом деле не Япония. Рукоять, странно неровная, мягко переходит в плоскую часть с необычно широким долом. С одной стороны клинок сходит на нет — лезвие кажется тонкой нитью. Зато с другой…

Что это такое?

Неровности слагаются в осмысленный рельеф. Длинное туловище кольцами обвивает рукоять, кожистые крылья пригнулись книзу и защищают дол с обеих сторон, трапециевидная головка плотно прильнула к обуху.

Крылатый змей.

Не знаешь — не увидишь. Стоит угадать намёк — оберег являет себя во всех деталях, даже чешуйки видны, даже перепонки на крыльях, а тонкий язык, кажется, готов затрепетать, выпуская на волю пламя.

Высочайшее мастерство. Неужели это сотворено простым ножом?

— Вот ваш меч, — сказал кузнец. — Дочери понадобилось четыре дня, чтобы увидеть его знак, и три — чтобы проявить. Теперь сила ее вконец оставила. Берите клинок, забирайте работу, а насчет платы сторгуемся.

Сорди подошел, принял и то и другое. По кивку Кардинены убрал нож за пазуху в его обычное поместилище, меч хотел заткнуть за кушак…

Надо же — забыл, что всё время ходит неподпоясанный. Да и то — куртка больно жёсткая, в складки не берётся.

— В придачу к такому мечу нужно влагалище, — сказал Орхат. — Бери, чего уж там.

Это оказался футляр будто бы из гладкой кожи, с застёжкой вверху. По всей длине шел ремень — перекидывать через плечо или за спину.

— Шёлк, — пояснила Карди. — Знаменитая лэнская парча с вотканной в нее воронёной сталью. Нитью и узором внутрь повернута. Внутри такой оболочки меч еще больше выглаживается. Моему, по счастью, такого не нужно — сам себя, можно сказать, держит.

Забрала клинок у Сорди, спрятала внутрь и подвесила на ученика:

— Вот, теперь хотя бы вид у тебя достойный. Владеть сумеешь?

— Не уверен. В университете было спортивное, на эспадронах.

— Мигом вспомнишь, как только прижмёт. Ухватки тут, по правде, иные требуются.

— Платить-то чем собираетесь, всадники? — спросил кузнец добродушно.

— Ради тебя с пути сошли, — ответила Карди с некоей философской интонацией. — Говорила в прошлый раз. А плату не с меня — с тебя взять нынче приноравливаются.

Она подняла взор к небу, виднеющемуся в ветвях деревьев, и продолжила:

— От греческого огня уксус весьма хорош, куда сильней песка. Только мы с учеником все твои маринады от безделья потравили. Вон это что — снова не оружие, скажешь?

И тут все четверо увидели воткнутую в толстенные бревна хижины стрелу с рыжим трепещущим флажком на конце.

VII

Куда раньше, чем Сорди успел сообразить, что к чему, кузнец выхватил откуда-то здоровенные длинноручные клещи, выдернул ими стрелу с горящим охвостьем и ткнул им в кучу литейной земли.

— Простое пламя, не паскудное, — впопыхах объяснил он.

— Объявление войны, — кивнула Кардинена. — Положим, такого у них может быть много, в отличие от снаряженных стрел.

— С пустыми наконечниками из глины, — кивнул Орхат. — Чтобы разбивались и из себя горючую дрянь плескали.

— Наследие Рума, — подтвердила она. — Вместе с верой обрели. Интересно, десяток или больше? Или вообще полный горшок такой прелести, а рядом катапульта?

— Выбери жизнь вечную. То есть второе, — хмыкнул он.

Сорди ошарашенно следил за теологической дискуссией, пока в руки ему не ткнули вторые клещи, поменьше.

— И старайся всё-таки это подальше от одежды держать, — поучала Карди. — Жаль, не довелось тебе во вторую мировую зажигалки на крыше дома тушить — опыта бы солидно поднабрался.

— Инэни, — проговорил Орхат, — не нагружай мальца, мы с тобой вдвоём отлично справимся. Или втроём — вообще никак и нисколько.

— А что, и верно. Когда посылают лёгкий фламмер — значит, хотят переговоров. Ученик, бросай назад инструмент. Пойдешь ты. А мы тем порядком.

Он коснулась было навершия своей кархи, потянула кверху — легко ли вынимается. Однако передумала: забросила в ножны.

— Ученик.

— Я.

— Когда отправишься в лес, хорошенько вызнай, кто они. Верно ли, что правые, и чего от нас хотят. По пути вынь белый платочек и маши всё время, понял? Если будут говорить банальности — не прерывай. Смотри на лица: знакомы ли или не весьма. Типа — те, кто умер или перенесенные параллельно. Да, прости. Когда пойдешь на переговоры, твоё дубовое чудо брать с собой не стоит. Пусть думают, что оба клинка стальные.

Протянула руку и сняла бокэн с его плеча.

— Они ведь за оружие на нас ополчились.

— И распрекрасно. То, что доктор прописал. А пока ты им зубы заговариваешь…

Она достала откуда-то изнутри тот арбалет: изящную игрушку, которая незаметна даже в подзорную трубу, если она у противника имеется. Наложила стрелку, нацелила в зенит.

— Это же убьёт.

— Ну и характер тебе достался. Подумай: они чего хотят — на чай к нам напроситься? Да утешься: не им вовсе предназначено. Так через крепостную стену стреляют, чтобы влетело аки глас с неба.

Карди подцепила тетиву своим когтевидным кольцом и натянула. Болт вырвался с негромким жужжанием — и ушёл из виду.

— Порядок в частях. Стираная тряпица имеется, ученик? Ага. Вот и пошёл. Гляди, не мешкай там особо!

Сорди хотел предупредить, что нож так и остался при нём, — это правильно? Но решил, что не стоит донимать старших буквализмом.

Лес начинался почти сразу от порога — когда шли, Сорди всё дивился, как это здешний кузнец с дочкой не боятся тесноты и темноты. Но — странное дело! Такое же чувство было у него самого. Чем дальше он уходил под кроны здешних дубов, тем спокойней ему казалось. Широкие полотнища света, ниспадая сквозь трещины в облаках, всё чаще спускались с корявых ветвей до самого низа, в них кружилась пыль или пыльца, золотыми змейками играли блики невидимого солнца. Идти было мягко: тропа заросла мхом, широкие подушки его вздымались по обеим сторонам, как на купеческой постели. Рисунком мох напоминал кукушкин лен, белёсостью — сфагнум, но мелкие сиреневые цветы были будто взяты от ручной камнеломки. Их узор, бегучий узор травянистого покрова завораживал и покоил, обещал нечто…

Сорди еще пребывал в мечтательно расслабленном состоянии духа, когда вдруг на него наложили руки и потащили в сторону от тропы.

— Надо ведь, какой живучий, позорник, — говорил один, накидывая ему на лоб и глаза повязку. — Куда его, Миха?

— Говорили — прямо к патриархам. Они его издаля опознали.

Резиденция правоглавов была расположена со смыслом: лес отстоит от поляны со всех краев метров на сто — для безопасности. Пни указывают на недавнюю порубку, светлый холст палаток — на опрятность, коя превозмогает и стремление к истинно воинской маскировке. Ага. Их тут не менее сотни, думает Сорди. В справной одёжке и с арбалетами — охотничьими, дальнобойными. То-то стрелка показалась коротковата для обычного лука. Молодые все парни и вроде бы незнакомые. Я их не застал: уже или еще?

Все это проговаривается внутри него так быстро, что не успевает обрасти звуковым мясом и колыхнуть голосовые связки.

Палатки выстроены в круг, почти идеальный; посередине горит костёр. Внутри огня гулко булькает в котле некая жидкость.

«Вот это как раз оно, — отчетливо говорит себе Сорди. — Тот самый огонь, которым они хотят устрашить ведьму и ее потатчиков. Дабы впредь неповадно было».

Он невольно сбивается на речевой стиль прошлой своей жизни.

«Только это не рецепт Калинника и даже не арабская горючая смесь: тут состав попроще. Подогревают и умакивают кончики болтов, как дикари — в яд. Загорается и поджигает при сильном ударе».

Как он сумел такое определить — Сорди и сам не знает.

Трое вождей — в самом большом шатре. Вышли оттуда навстречу, как-то клочьями думал Сорди. Кирилл, Мефодий, Иван. Имена не настоящие, к ним даже отчества вроде бы не полагается. Даны в честь Священного Великобуквия.

— Приветствую, Сергей Вячеславич. Это ты будешь переговорщик? — вещает Иван. Он, как и все здесь, помолодел лет на десять, окладистая борода распушилась. Другие тоже немало похорошели: шкиперский лицевой оклад Кирилла потерял все седые волоски, и теперь ясно видать, что святоотец Кир — рыжий от природы. Длинные белые волосы Мефодия не заплетены в косу, отчего-то сие кажется гостю диким. Любопытно, удивлены эти трое своей метаморфозой или сочли воздаянием за добродетели?

— Я парламентёр, — поправляет Сорди. Исправлять имя смысла нет.

— Видим, как же. Чего ж ты за не своих говоришь и своей холёной шкуркой ради них рискуешь, брат Сергей? — говорит старший из отцов.

— За постой ковалю с дочерью плачу, Мефодий Андреевич, — спокойно отвечает Сорди.

— За постой или за работу? — спрашивает уже Кирилл. Ага, непочётное прозвание задело не одного Мефодия — всех троих. На самом деле он самый обычный Николай, даже Колян. Мефодий — Мстислав. Иван зато — Бенедикт. Венедикт Фёдорович.

— За работу тоже. Коней подковывали, — отвечает Сорди спокойно.

— Далеко ли собрались с твоей… мужедевицей? — спрашивает Иван, пока руки Сорди закручивают за спину. Обыскивать, наверное, собираются.

— Если вы ее определили, значит, и насчет всего прочего без меня знаете. Или у вас одна только подзорная трубка, а слуховой нет?

Нарочитое оскорбление: намёк на дряхлость и ветхозаветность троицы. Не зря ли, соображает пленник. Нет, не то. Не слишком ли рано? Здесь, в этой гущине, и первая, может статься, не работает. Бинокль висит на шее одного из младших — новенький, вполне солидного вида, но оптику по одной внешности вроде не заценишь. Впрочем — не самая продвинутая, наконец решает Сорди.

Поспешные руки шарят по карманам. Неопытны, однако, меланхолически размышляет обыскиваемый. Такое надо учинять вдумчиво. Не пропуская ни одного шва и ни одной складки.

— Нож! — доносится торжествующий клик. — Это чего значит — послу на разговор оружным идти?

Миха вытаскивает «Волчонка» и торжествующе потрясает им перед носом собравшихся.

— Не оружие, но памятка. От вас самих на прощанье полученная, — врастяжку и с видимой ленцой объясняет Сорди. — Я ей, положим, из ногтей грязь вычищаю и бородку скоблю.

Кто подсказывал ему нахальство и зачем? Вольная дубрава и раскидистые мхи? Солнечный свет и аромат мелких цветов? Он не знал. Просто слушался.

— Бриться тебе, мы видим, без надобности, — снова вступает в разговор Меф. — Обабился совсем. И как бы ты это сотворял без какого-никакого зеркала?

— Да вот оно, то самое зеркальце, — с готовностью подхватывает Миха. — За подкладку, что ль, забралось, а теперь в самую мою руку прыгнуло и расктворилось. Трещиноватое и тяжелое какое-то.

— Дай сюда, — приказывает Кирилл. — Ого, литой серебряный футляр с откидной крышечкой. Шикарная безделушка. Еще бы пудры с другой стороны подсыпали — прыщики этому неженке маскировать.

Негодующе махнул рукой…

Сорди готов был поклясться, что сверху внутрь стекла прыгнула некая рыжая искорка. Отразилась и в тот же миг отскочила в самую гущину деревьев.

— Бери, Сергейка. Полюбуйся на себя напоследок, какой ты стал красавчик, — усмехнулся он. — А нам такого ввек не нужно.

Вложил за пазуху Сорди вместо ножа — пальцы грубовато прошлись по соскам.

— Хотели мы тебя отпустить восвояси и твоей потатчице дорогу отворить. А теперь нет. Теперь веди, откуда вышел, а там посмотрим. И не вздумай Сусанина разыгрывать — мы тебе не полячишки какие-нибудь. Стрелой и пешего, и конного догоним.

Руки связаны, но ведь ноги свободны, верно? Так думает Сорди, вольно и размашисто шагая по тропе между своими стражами. Добрая половина отряда во главе со святыми отцами движется следом, неся арбалеты, стрелы и плотно закрытые глиняные горшки, проминая собой мягкую почву. Странно мягкую и пружинистую… А еще стволы — нечистые, с каждой свисают бороды мха. И там, где нет чужой шкуры, отчего-то теряют кору, иногда до самого скелета.

Мы идем по болоту, понял он. Мы уже в него попали.

— Я вам не Сусанин, — громко говорит он. — Это вы меня самого в топь завели, теперь нужно обходить или вообще поворачивать.

Его слова покрывает удар, гулкий рёв и плотная, как взрыв, вспышка за спиной, что обнимает собой половину леса.

— Поляна! — кричит кто-то. — Гляди взад, эк жахнуло. Матерний котел лопнул обземь!

Все оборачиваются на эту нескладицу и видят.

Огромное, заостренное кверху, чистое пламя вздымается до солнца, которое отчего-то именно теперь догадалось пошире раздвинуть облака или туман, и к самому светилу вздымаются вопли. Боль, ужас, погибель.

… А потом в мире не осталось звуков, кроме утробного рева, и темноты, помимо раскалённого сияния, что парило на высоте нижних ветвей, завивалось посреди стволов гигантским рыжим драконом, поглощая самые толстые, крутя в себе сучья, будто великанскую палицу, источая нестерпимый зной.

Они бежали по земле, проседающей под ногами, стадом перепуганного зверья, имея в голове одно: то, что должно было стать победой, стало погибелью, иная же погибель обратилась спасением. Уже некому стало удерживать пленника, да и незачем: путь отсюда был один.

Когда передние ряды войска почувствовали под ступнями несгибаемо твёрдую землю, со сгустившегося над головами и ставшего чугунным неба хлынул ливень. Такой обильный, что мешал видеть и почти мешал дышать, со всей дури сталкивая наземь, в жидкую грязь.

Сорди поднялся на ноги одним из первых. Попытался вытереть лицо ладонью. очистить куртку от того, что налипло, — без толку. Хорошо, что юфть — сама по себе кожа плотная, да еще и пропитка была, наверное. Внутри более-менее сухо, а снаружи как-нибудь обойдётся. Да и вообще вода — такое дело: до мяса достала, так хоть костей не тронет.

Вокруг молча выбирались из густой жижи остальные, выкапывали оттуда горшки, тихо ругаясь, пересчитывали ломаные стрелы, проверяли тетиву.

Обозрел окрестности. Встретился взглядом с Мефодием.

— Ножик мой отдайте, Мстислав Андреич. Без этого дальше не поведу, хоть в самом деле убейте. Видали, что вокруг творится?

Тот угрюмо послушался. Только спросил:

— И впрямь поведешь? А то смотри: всамделе прикончат тебя наши.

Седины его заметно слиплись и почернели, оттого и важность соскочила по крайней мере наполовину. В косы убрать — совсем молодец будет, вскользь подумал Сорди.

И они пошли. Удивительное дело! Гарью от недавнего пожарища почти не наносило, то ли от дождя, то ли вопреки ему — он не мог сказать по причине своей неопытности. Зеленая стена стояла на вид нерушимо: лес проглотил чужаков и даже не подавился.

— Погибли. Все там погибли, — донеслось до ушей Сорди. Хотел было сказать, что лучше бы им, правоглавам, самим в том убедиться, а не переть свиньей на корыто, но услыхал дальше сказанное другим голосом:

— Колдуны заклятые. Вот теперь и стоит за них по самой верной истине взяться.

Тотчас передумал: не стоит раздражать народ советами, которых от тебя вовсе не требуют.

Лес слегка поредел: до сих пор Сорди не был уверен, что ведет правоглавцев правильно, да и не понимал, хочет он такого или нет.

«Память и ориентировка у меня выработались неплохие, а здесь еще и будто какие-то жилки по всему лесу натянуты, — подумал он. — Угадываешь направление, как глухой — слова по губам».

Крыши кузнецова двора встали перед ними внезапно.

А стоило Сорди, как и всем прочим, увидеть стены…

Он вздрогнул, и дрожь эта передалась всем прочим.

Ровной шеренгой поперек всей площадки стояли длиннокосые всадники на коренастых длинногривых лошадках. Похоже, лучшие из клана Борджегэ, и с ними, в центре построения, — сам Тейнрелл. Стремя в стремя с Тэйном, на Шерле, — Кардинена: сабля вынута из ножен, прижата к плечу — салют или готовность к атаке. Рядом с нею Леэлу держит под уздцы Сардера. А Орхат…

Орхат вразвалку подошел к пришедшим:

— Многовато вас, гостей. У меня, вашими стараниями, и припасов стольких бы не нашлось: добрые люди помогли. Что скажете?

— Да что их самих спрашивать, — отозвался Тэйн. — Они думали, запретная война — это лицом к лицу, а за кустами и стволами прятаться — это позволено. Как мыслишь, Кардинена?

— Да какая это война, мой Тэйнри, — всех против двоих. Сильных против слабых.

— А мы сильные, моя Карди?

— Сильные.

Значит, не к лицу нам с этими людскими ошмётками по-настоящему сражаться.

Он свистнул — из-за ряда взлетели арканы и вмиг опоясали людей по локтям тугой петлей, притянув локти к талии.

Всех, кроме Сорди.

— Разбирайте, ребята, кто какую добычу поймал, — коротко скомандовал Тэйн.

В наступившей после того деловой суматохе Леэлу вытянула юношу из толпы, вложила повод Сардера ему в руки и подвела к остальным всадникам.

— Что же ты, ученик, — взойди в седло. И держи свой славный меч, однако.

Он послушался. Вернул бокэн на своё плечо. Кое-как вставил ногу в стремя — то ли от волнения, то ли от усталости, а, может быть, от всего сразу. Развернул жеребца и толчком попятил его в строй: на освободившееся место. Карди тем временем спрятала карху в ножны и за пояс.

— Ну как, ина, за мою услугу не станешь ли хоть сейчас против меня?

— А ты бы с легким сердцем на то пошёл, сам скажи? Не по чести выйдет. Народу у тебя здесь немного, у меня — и вообще никого помимо челы.

— Он один уже теперь стоит десятка. Жаль, не выпросил я его тогда: отважен, умен, высокие силы с ним говорят.

— Пропустил ты своё счастье, — Карди улыбнулась. — Не беда — с лихвой наверстаешь. Всё своё сполна и до капельки получишь, дай только срок. А вот сейчас гляжу — все твои рабов себе ныне захватили, кроме тебя самого.

— Вождю не раб и не слуга по чину полагаются.

— Вот и дам тебе в отплату куда большее. Понял, я думаю, ради кого я тебя вызвала и в пути поторопила? Это сам Орхат здесь ведовским и железным ремеслом занимается. Оружейник из оружейников. Его себе забирай.

Орхат, стоящий у крайних деревьев, обернул башку, заулыбался во все желтоватые зубы.

— Это не слуга, тем более не раб — почитаемый всеми мастер, — проговорил Тэйнрелл. — Доля его в добыче — две моих.

— Я не один иду, а с женой и помощницей, — ответил Орхат. — Ей, как любому отроку-первогодку, — восьмая часть доли вождя.

Леэлу, что так и осталась стоять почти под мордой гнедого коня, едва ли не в панике озиралась вокруг.

— Что такое — или не мил тебе стал дядюшка? — спросила Кардинена.

— Не в том дело. Я себя считала твоей… вашей, — ответила девушка, чуть споткнувшись на слове. — Тебя и ученика.

— Ну, знаешь! Коли тебе спасли жизнь, это еще не повод на всю это жизнь вешаться спасителю на шею.

В глазах Леэлу стоймя стали слёзы — огромные, хрустальные. «А хороша, — внезапно подумал Сорди. — Глаза большие, карие. А что кость широкая — неважно. Будь она парнем…»

— Иди от меня, — со внезапной жёсткостью в голосе ответила Карди. — Спать-то без просыпу хороша была.

И подала коня вперед всем корпусом: прямо на пешую.

На том и закончилось дело.

Заночевали оба, ученик и его учительница, в полупустой хижине: Орхат забрал всё, что согласились увезти на заводных лошадях его новые товарищи. Расположились на полу, стянув под себя и на себя всё оставшееся тряпье: ночь после дождя ожидалась прохладная, а к тому же Сорди трясла мелкая и мерзкая лихоманка.

— Я могу сказать?

— Можешь. Да не чинись ты так!

— Виноват я, — в который раз пожаловался он на судьбу. — Не захотел тебе про свой нож напомнить.

— То не вина и не судьба. Игра одна.

— Что если бы правоглавы одно зеркало у меня нашли?

— Не было бы резону поиграть им перед твоим носом. И всего остального.

— Карди, и так плохо, что мои бывшие собратья в рабство угодили, а ведь многие вообще на тот свет.

— На иную ступень, однако. Чуть пониже. А насчет рабов… не морочь себе голову. Это до поры до времени, пока не образумятся. Только Тэйн их теперь от себя и своего знаменитого рода нипочем не отпустит. Еще причти — со всех твоих соотечественников запрет снят, скорлупа разбита. Эх, жаль одно: больно быстро с ними разделались. Снова скучать придется.

— Я так думаю — не очень долго, — Сорди чуть улыбнулся. — В деревне и парней много осталось, хоть и не таких задиристых, и женщины с детьми. Их, похоже, не тронут. Пока.

— Соображаешь.

— Далеко не всё. Отчего бы тебе девушку эту, Елену-Лейлу, с нами не оставить?

— Это в каком-таком качестве? Общей наперсницы, что ли?

Кардинена приподнялась на локте, голос у нее сделался похолодней наружного воздуха.

— Юноша, ты не понял. Это же она обо всем бывшим твоим отцам и братьям передавала своими заклятьями и заплачками. Не знаю, вольно или невольно. И знать того не желаю. Судить — тоже. Всякий расхлебывает своё варево.

— Откуда ты такое взяла?

— Тот самый дракон на крыльях принёс, который вам всем в лесу являлся.

— Что это был за дракон, Карди?

— Тот же, что рядом с Тэйнри за нами по пятам ходит, дорогу как метлой заметает, — вполголоса проговорила она. — Змееволк. Волк Огнезмей. Оборотень и поручник Зеркала.

— Это ведь сказка.

— Ты сам видел. Разве не так? Или, думаешь, примерещилось?

— Сказок не бывает. Волшебства не бывает.

— Понимаешь, — деловито объяснила Карди, — это не сказка, а вроде как сама здешняя жизнь.

Помолчали, укладываясь и заворачиваясь потеплей. За стеной кони деловито хрумкали травой, запасаясь впрок на будущую дорогу.

— Карди.

— Чего?

— Куда мы дальше пойдем?

— Учить тебя работе с клинком, так я думаю. А это возможно только в большом городе. Есть тут в неделе пути такой. Лэн-Дархан, безданный и беспошлинный, как и следует из его прозвания. Город женщин.

— Учиться там фехтовать? У женщин? Как странно.

— Почему? В горах даже пословица есть такая: «У мужчин род, у женщин — город». А в городе много чего помимо водится. Спи!

VIII

После того, как двое странников вышли из стен разорённой кузницы, погрузилась в седла и взяли верное, по словам Карди, направление — тон и стиль путешествия начали плавно меняться: если не к лучшему, то явно к более интересному. Русла рек выровнялись, берега поросли ивами и красноталом, тропа расширилась настолько, что жеребцы нередко шли вровень. Ночевали не в затхлых каменных пещерах, а в кущах, образованных накрепко переплетенными ветками. Там бывало зябко, иногда приходилось класть Шерла с Сардером наземь и самим притуляться к жаркому боку, но это понемногу создавало дружеский союз четырех.

Днем, когда лошади паслись и кормились, Кардинена учила Сорди фехтовать.

— Сабля против хорошей дубины не станет, — посмеивалась она, — хотя это еще какой клинок попадётся. Иной морёную деревяшку мигом разделит на две половинки и еще тебя за компанию крепко обиходит.

Приёмы, что она показывала, были совершенно иные, чем для рапиры и эспадрона, на турнирах саблистов он тоже таких не видел.

— Юноша, там же убивать не запланировано, — смеялась она над учеником. — Спектакль и вообще показуха для зрителя, вплоть до того, что защита вперед удара ставится. Скорость там — глазом не схватишь.

— Оттого дуэли на видео снимают, — противился он. — Потом просматривают с замедленной скоростью и отлавливают фальшь. Уколы тоже так фиксируют.

— Я ж говорю — спектакль. Что это за удар, если его только техника замечает? Ну ничего, черновую обточку со мной пройдёшь, а в городе твою стоеросовость на полном серьёзе пообтешут. Не фехтовальный зал, однако.

Переубедить ее было невозможно — верней, сама не хотела. Сорди только удивлялся, откуда у него силы берутся на диспуты после той разделки, что она ему устраивала. Сон после всего приходил каменный, вообще чугунный — всякий раз приходилось вступать в реальность сызнова.

Однажды, поднявшись с их общего ложа, Сорди увидел совершенно необычное для себя. То, что мнилось ему вчера плоскими навершиями старых гор, было зубчатой стеной из светлого камня. Смутно выделялись башенки, какие-то неровные арки и рёбра. Картина раз от разу менялась, будто утренний свет то съедал одни архитектурные детали, то проявлял снова совсем иные; тусклая зелень, что бесстрашно карабкалась по склонам, то густела, почти скрывая рукотворность, то становилась почти прозрачной.

— Карди, они правда или мне мерещится? Крепости на горе.

— Милый, это всего-навсего дома здешние. Для большой семьи или малого рода. Таких здесь уйма.

— Почему я раньше не замечал?

— Спроси у самого себя. Незачем, видать, было.

Ответ был уклончив, как и многое из того, что она говорила.

— Красиво. Знаешь, я такое видел на Кавказе, у хевсуров, только там одинокие башни. И в Марокко. Даже под впечатлением стихи сочинил. Хочешь, прочту?

— Валяй. Делать всё равно пока нечего.

Это значило, что варить похлебку и мыть посуду в ледяной воде его на сей раз не заставят. Проявят снисходительность.

Он попробовал голос, слегка прокашлялся, чтобы не осрамиться, — и начал:

Замки точно венцы на вершинах холмов

И седые от зелени склоны…

Чтоб верней залучить мой небесный улов,

Я влезаю на крышу донжона.

На вершинах в ночи, а в лощинах — и днём

С неба свешены спелые грозды:

Не простые плоды для телесной еды,

А могучие, жаркие звёзды.

Пусть одежды все в хлам, и мечты пополам,

Затворились навеки пороги,

Сквозь руины судьбы я иду по камням —

По кристальной, по млечной дороге…

— А что, вовсе неплохо, — заметила Кардинена, помешивая бурду в котелке наборным черенком ножа. Как выяснилось на днях, саженный тесак из узорного дамаска проходил у нее по разряду столярного инструмента, а уж где до того прятался — непонятно. Может статься, Орхат позабыл с собой прибрать, а она только пристроила к делу.

— Старался.

— Образы… хм… смелые. Заморозки на почве, я так полагаю? И разбитая пополам стеклянная посуда, раз дорога вся в хрустале. Только вот колорит какой-то западноевропейский. И чего так мрачно, а?

— Романтично, я так полагаю.

— Ну, что ты положил и на что — неважно. Там кто был — юноша или, не дай бог, девушка?

Сорди оскорбился предположению настолько, что схватил буковый уполовник и начал яростно мешать им овсянку, оттесняя Карди в сторону.

— Образ такой. Художественно-поэтический. Метафора.

— А, тогда разливай хлёбово по мискам. В самый раз поспело. Да смотри — горелое со дна мне не выскабливай, как в прошлый раз. Если ты обожаешь поджаристые корочки — это твоя личная проблема. Не стоит делиться ею со мной.

Потом Сорди полоскал чашки-ложки в гульливой струе ручейка, отдирал суровым песком котелок. На ополоски приплыла стайка рыбок, деликатно поводя ротиками. Эта мелюзга, похоже, была падка не на одну овсянку, но и на ее пожирателей: стоило подержать посуду час-другой, как стенки становились буквально лакированными, руки, если выдерживали температуру почти абсолютного нуля, — тоже. Впрочем, Сорди было не привыкать к такому косметическому влиянию. Он даже шутил иногда, что своей прелестной молодостью его товарка факт обязана тем, что умывается бурно текущей водицей вместе с живым содержимым.

Места были явно обитаемы, однако он слегка удивился, когда прямо напротив появилась парочка: юнец лет шестнадцати, смуглый и темноволосый, с азиатским разрезом глаз, и беленькая девочка. Оба в совершенно одинаковых рубахах, засученных до колена парусиновых брюках, только мальчишка в тафье, а поверх девочкиных кос небрежно накинут полосатый платок.

— Эй, путник, что ты здесь делаешь, в нашей реке? — крикнул юнец, голос ясно прозвучал в начисто промытом воздухе. «Их реке? Вот новость. Живут рядом? Произношение какое-то странное, — машинально отметил Сорди, — я таких не изучал». Параллельно с этим он отвечал:

— Не видите — рыбок кормлю.

— С таким завтраком, как твой, это, пожалуй, легко выйдет, — рассмеялась девочка.

— А вы что делаете отдельно от своих…м-м… взрослых? («Не дай бог — сироты в таком-то буйном месте. Обижу еще».)

— Как что? Промываем песок и берем шлихи — хотим понять, что творится внутри гор, — мальчик махнул лотком, который держал пока в одной руке.

— Золото ищете?

(«Черт, и зачем я с малолетками связываюсь».)

— Золото не золото, а хороший камень идёт. Любая крупица здешнего песку что драгоценность: хризоберилл, хромдиопсид, ортоклаз…

— Карми, ты бы полегче выражался перед нашей неучёностью и невоспитанностью.

— Отойди в сторонку, женщина, когда беседуют мужчины. Ох, язву из тебя точно сумели воспитать.

— Неужели самоцветы? — заинтересовался Сорди. Разумеется, досужая болтовня, причем в их с Карди положении «крадущихся» и вовсе неуместная.

— Забава для увеличительного стекла. Мелкие кристаллики редких земель. Золото — одни блёстки, и то редко, за ним не охотимся, — с некоторой снисходительностью пояснил Карен.

— Отчего же так?

— Мягкое. И, случается, всё в угар уходит.

Диалог, который перешел на самые пронзительные тона, наконец обратил на себя внимание Карди, которая стала рядом со скинией для ночевки, чтобы послушать не слишком навязчиво.

— Вот как, — Сорди, чувствуя спиной то ли поддержку, то ли порицание своей болтовни, опустил на песок работу и выпрямился. — Любопытные забавки у вас.

— Не забавки. Насущное дело, — рассердилась девочка. — Знаешь, для чего нужна эта каменная мелочь? В сталь подмешивать. Вороные скимитары Даррана, алмазные жальца…

— Кинни, — страшным голосом перебил ее брат. — Это же секрет мастерства.

— Ф-фа! От того секрета все Лэнские Горы на семьдесят семь фарсангов кругом колышутся. Точного рецепта ни ты, ни я не знаем, остальное — корм для воронов.

— Отец бы так не сказал, — укоризненно проговорил юноша. — Ни его побратим. Они ведь нашей добычи ждут, чтобы начать работу над кирасой.

— Вот как? Так это кто семейные тайны перед чужаками расстилает, я или ты? Доспех современного рыцаря — давняя любовь Карима ибн-Карена бану Лино, — фыркнула девочка. — Потому что несбывшаяся.

— Кинька, в который раз! Хочешь на укорот нарваться? — возмутился мальчик. — И вообще, собирай снасти и пошли отсюда — толку не выйдет, от твоего языка вся вода взбаламутилась.

Кардинена, которая до того прислушивалась более-менее спокойно, на последних словах Карми встрепенулась и вышла из тени: клобук откинут назад, накидка распахнута, волосы светятся на солнце. А оружейного пояса нет, отметил Сорди. — Причём вместе с оружием — вот диво!

— Нет чести через воду перекрикиваться, — спокойно проговорила она. — Нет резона приятную беседу на полуслове обрывать. Юноша, тебя как зовут, Карен или Карим?

— Карим, — ответил он спокойней.

— А юную девицу знатного рода?

Девочка фыркнула.

— Кинчем бинт Карен бану Лино. Только я ведь не девушка.

— Как, уже? — Та-Эль картинно подняла брови. — Неужели вы оба — сговоренные супруги?

— Разумеется, нет… ина, — мальчик помялся, прежде чем титуловать ее на здешний манер. — Как можно? Мы ведь брат и сестра.

— Сходны, как березовое полено с головешкой, — кивнула Кардинена.

— От разных жен, — сухо пояснил Карим.

— И где обе ваших матери?

— Получили годичный талак и ушли в Вольный Город Лэн. Как одна гречанка по имени Лисистрата. Будет ли вежливым и достойным поинтересоваться, ради чего затеяны эти расспросы?

Вместо ответа Карди ступила в воду — как была, в плаще и ноговицах, — и через мгновение стояла среди детей, придерживая обоих за плечи. «Чтобы дёру не дали», — со странным чувством подумал Сорди.

— Имена все знакомые, — пояснила она с мягким добродушием, которое совершенно с ней не вязалось. — Кинчем Победоносная. Карен Рудознатец. И занятия. И, как ни удивительно, конкретная ситуация, но последнего объяснить не умею.

— А первое? — спросила Неудержимая На Язык Кинчем. — Первое вы объяснить сможете?

— Знала я их. И близко. Ближе, чем свою яремную вену.

— Цитата из Корана аш-Шариф, — наморщил лоб Карим. — Перевод незнакомый. А домашние прозвища вы тоже из-за него догадались?

— Гадать на Коране запрещено, — с важностью факиха ответила Карди. — Поищи рациональное объяснение.

— Сами дайте.

— Твой почтенный родитель под чалмой похож на буддийского монаха? И не носит бороды, хоть и непристойно такое у муслимов? — внезапно задала она встречный вопрос.

— Ой. И правда.

— А девочку назвал в честь боевой посестры?

— Как и его самого старший бабо Фатх… Откуда вы знаете?

— От таких, как ты, разговорчивых. Полагалось втайне именами меняться, клятву приносить, что главней названного брата для тебя не будет никого из смертных. Карен, для точности, мужское имя, побратима, но могло быть и женское — английское. Армян сюда, я так понимаю, во множестве заносило в процессе их великого спюрта. Ну а насчет британцев вообще гуляла присказка о портовых городах: «Давэйн от Ландэна близехонько: три буквы, две речки да один океан».

— А Кинчем? — требовательно спросила девочка.

— То, что я скажу, то не выдаст тебе разгадки. Мадьяры этой кобыле вообще памятник поставили — на погляденье всем туристам… Ладно, не след так долго с вами рассуждать. Идите к старшим, скажете: просят у них за кинтар золотых динаров — кинтар самоцветов для кархи, коей надлежит посвятить ученика в воины. И камень юного императора рутенского на перстень…хм… его гурии. Повтори!

Девочка изумилась, но повторила. На лице юноши отразилось робкое понимание.

Потом Кардинена вручила им кошелек с монетами и кивнула: отправляйтесь, да побыстрей. Поманила к себе ученика — собирай манатки, веди обоих коней сюда через воду.

— Ты загадала шараду, — заметил Сорди в затылки юной парочке. Теперь оба странника сидели рядом на гальке, держа подседланных коней в поводу.

— Именно. Камень Александра Второго Российского — александрит, я такой на руке в своё время носила, в богатой оправе из платины — виноградная лоза с листиками. Говорили — под цвет своих переливчатых глаз, в коих и небеса, и гроза, и пурпурный огонь временами проблёскивали. Но Карен и кое-кто еще знали, что как отличие. По большей части я его вообще крышечкой прикрывала — силт называлось. Перстень со щитом. Тогда уже все понимали, что вещица непростая.

— Гурия — гуру. Учитель.

— Который уже заботится насчет обручения своего челы с войной.

— Польщён.

На самом деле ничего такого он не испытывал, но выяснять отношения не хотелось.

— Однако, богата ты золотом лучшей чеанки.

— Бурый Волк позаботился.

Во время этого диалога, едва ли менее загадочного, чем предыдущий, Карди едва заметно улыбалась, и Сорди удивился — до чего это её красило.

— Ты радуешься? Кто они, эти дети?

— Портрет художника в юности. Двойной.

— Не совсем понял.

— Чего уж не понять? Карен и я сама.

И добавила мечтательно:

— Хотела бы я знать, кто у Карена нынче в огневых побратимах ходит.

— Что ты имеешь в виду?

— Чела напрашивается на урок.

— Конечно.

Они обернулись друг к другу и подарили друг друга гримасами заговорщиков.

— Ладно-хорошо. Всё равно еще ждать. Тогда вернемся, знаешь, в Замок Ларго. Эдинская тюрьма для политических. Облом со мной у них вышел тогда самый натуральный, сам понимаешь. Будь эти твари посдержанней с Майей-Реной, еще неизвестно бы, чем дело обернулось, а так…

Махнула рукой в сторону гор.

— Портить лицо и особенно губы побоялись, руки — тоже. Им от меня данные были нужны — сказать или написать. И вообще… Телесная красота в Динане дело святое и неприкасаемое. Сокровенное причастие Братству, как ты понимаешь, тоже. Оттого надо мной не так уж усердствовали: доработали до приличного случаю состояния и опустили в камеру-колодезь, так это называли. Поразмыслить на досуге.

Вот тебе картина пейзажа. Стены метров шести-семи высотой, воздух попадает через отдушины размером в кулак, вода стекает оттуда хилым ручейком. На полу жидкая мразь по щиколотку, еду бросают в нее через люк в потолке, а чтобы выйти, наверное, помереть надо. По крайней мере, на трупы я в этой темнотище не натыкалась. Кроме одного — но это особая история. Нет, не Ма. Дружок у меня там завелся из уголовных в перерыве между процедурами.

А тем временем наши одолели. Взяли столицу вместе с окрестностями и стали по ним шарить. Керт, Кертсер, хозяин степной сотни — вот он-то и приказал погрузить в колодец корзину с мощным фонарём на борту. Сначала пустую, затем с самим собой. Говорил, что те десять минут, пока меня со всякими предосторожностями поднимали наверх, а он ждал возвращения транспорта, были самыми худшими в его пятидесятилетней жизни. А я сама…

Открыла глаза в госпитале — он. Кажется, всё время там был, как фон моего обморока. Морда истемна-смуглая, короткие косы что горючая смола, тафья к ним будто прикипела — он ее и ночью не снимал, потому что шрам прикрывала. Такой, что, казалось, голову напополам чужой кархой развалило. Рот в клещах зажат, до того морщины глубокие. А уж слова вылетают из этих губ… Корявые, колючие, сухим комком в горле застревают — Сухая Степь, однако. Керт был родом не из регулярных частей, которые присягали новосозданному правительству: по доброй воле прибился и малую горстку таких же степняков привёл. Я ведь говорила о них кое что, да.

Потом он меня из госпиталя украл, едва ожоги зарубцевались и кости прикрылись мясом. Первое, что я ощутила, когда пришла в себя по-настоящему, — это как колышется моя люлька меж двух иноходцев. Подъезжали всадники, просовывали в меня еду, вливали питье. На привалах отвязывали, выпрастывали из пелен и грязных тряпок, мыли, перевязывали, Керт самолично разминал закоченевшие мышцы, разглаживал кожу. Волосы чесал железным гребнем и переплетал заново — оттого я почти сразу привыкла по-ихнему, по-чёрному, ругаться. А уж кумысу в меня влили столько, что все внутренности подплыли — туберкулёз, вишь, у меня прорезался. Начальная стадия. Кажется, не он один, но о том я узнать не успела… Потом меня стали привязывать уже к седлу одного из наших квадрипедантов.

— Что?

— Проверка на внимание и знание античности. Фраза из школьного Вергилия, пример консонантного звукоподражания: квадрипеданте вирум квантит тунгуля кампус.

— Ой. Ну и дикция у тебя — еле цитату узнал. И латынь далеко не классическая. Кухонная. Вульгарная: с ка на це перебиваешься. Четвероногие скакуны бьют копытом твердую землю.

— А она была именно такая, не сомневайся. Чуть позже…позже ребята открыли, что я и без веревок держусь на коне, да еще получше большинства из них. И стреляю, и работаю клинком. Выучка та же, что и у них, но более тщательная.

— Та самая твоя школа?

— Не только. В Эро меня тоже мимоходом заносило, а в его лэнских предгорьях несколько лет прожила. Там всех деток обучали примерно одному и тому же: но потом мальчишкам вкладывали в руки настоящую саблю, никакого дерева и в помине, а из девиц лепили священных танцорок и почитаемых всеми гетер. Я ведь рассказывала, помнишь? И, кроме того, мы стихи учили — не одну литературную классику. Кое-что было мифами на староэроском — о сотворении Большого Краба, как он вышел из солёных пучин еще горячим… оброс деревьями и наполнился пришлым людом, коий прихлынул семью как бы приливными волнами… Потом вспомню авось. Так что язык моего Керта я с пята на десятое, но понимала. У диких всадников такое весьма ценилось.

А потом стало возможно мне на офицера обучиться. Всем моим это стало нужно позарез: начали вольнонаемников приводить к форменной присяге и ставить на твердый кошт. А каково им было знамя во имя чужого дяди целовать, можешь себе представить? Я хоть своя.

— Женщина.

— С твёрдой рукой в высших эшелонах. Президент, он же премьер-министр и военный министр, с моей вдовой маман в одну постель залезать навострился. Поженились потом, а мне, падчерице, — аж четыре сотни в качестве откупного. По спецзаказу. Кертову банду и еще одну: северян пуританского корня. Драгун-шпажников. Когда ты в седле, шпага против сабли не дюжит, когда спешишься — в точности до наоборот. Так что польза была одним от других немалая. И обеим половинкам — от меня. Почти воля вольная: даже долю в контрибуции я нам всем выторговала.

— Ты думаешь, сухопутный корсар на Карена работает? Ну, твой лихой степняк?

— Надеюсь. Вообще-то они поздно друг друга узнали — познакомились во время штурма, стоя по разную сторону стен…. Погоди.

По склону резво спускались двое всадников верхом на длинногривых чалых лошадках с ковровыми сумами, притороченными к седлу сзади. Младший казался копией своего первенца, самую малость пожелтевшей и потёршейся по сгибу. Вороные с проседью косы старшего покрывала богато расшитая золотом тюбетейка.

— Они сам-двое, — удовлетворенно усмехнулась Карди. — И, держу пари, в полном боевом снаряжении.

IX

Всадники сблизились с парой, сидящей на камнях. Пришельцы сошли с сёдел, Кардинена привстала навстречу, потянув за собой напарника. Карен — явно белая кость, здешний аристократ, мгновенно оценил Сорди: матовый загар, будто отполированная кожа, точеные черты, гибкая пластика, холодновато-надменный взор, самообладание на грани безразличия. Керт — кость, да и плоть, пожалуй, чёрная. Из ремесленников или, скорее воинская… нет, не кость — косточка, поправился он спешно. Одно другому не мешает, скорее поддерживает. Застывшая ярость и жёсткий юмор в глазах, манеры — если не сказать ухватки — ожившего слесарного инструмента.

Но вот что озадачивает: оба они одинаково ценны для этого мира и знают это друг о друге. Равны, хотя далеко не тождественны. Монеты одинакового достоинства, но разного хождения. А уж на Кардинену смотрели… Сорди засомневался, сумеет ли обозначить словами разнообразие нюансов. Мальчишка перед витриной с карнавальным рыцарским доспехом. Голодный за рождественским застольем. Богомолка перед иконой…

Кардинена чуть склонила голову перед Кареном — и мигом бросилась на шею его напарнику.

— Эблис и его прислужники! Не поверишь, Керт, я тут было цельную минуту думала, что тебе конец пришёл: изловили, ощипали да на вертел посадили.

— Кто?

— Тэйнри намекнул, да иное сбылось. Ну, Тэйнрелл, с которым я в прекрасном городе Эдине однажды на ранней зорьке да на густой траве переведалась. Помнишь дело?

— Еще как. Все его кэланги…прости, буроплащники в строю, твои алые накидки — в другом, а между ними вы один на один. Так он тоже здесь очутился? Вот радость-то — боец был раньше отменный. Рапирой вершковую доску прошибал.

— Ага. Чуток погодишь — носом в него угодишь. Следом тянется, меня от иных бед помимо себя уберегает.

— Насчет меня ты, кажется, и вовсе не тревожилась, ина Та-Эль? — вмешался в разговор Рудознатец.

— Ты, Карни, хитрей хитрого. Многие наши мне в голову приходили, один ты в сторонке стоял.

— Я не так безрассуден, чтобы рыскать наобум и еще ради того запрет нарушать, как Иштен.

— Так откуда ты про моего дядьку бывшего прознал? Мысли из голов воруешь?

По интонации реплик, нарочито холодной и насмешливой, Сорди понял, что этих двух в своё время соединяло нечто большее, чем признательность и драка плечом к плечу. Любовники? Ну уж нет. Родичи? Пожалуй, только не особо верится. Нечто обоюдоострое — здешний синоним амбивалентности. Никакого панибратства, как с Кертом. И никакой ласкательности.

— Заказ-то принёс? — вдруг спросила Карди, чуть отодвигаясь от Керта и повернув голову. — Говорено было не только ради пароля.

— Инэни, — ответил Керт, — мы думали хоть теперь вместе с тобой пойти.

— Эх, старина, правило путника есть правило спутника. Ученика еще могу приобрести, но больше никого. Хотите — тропите след сами. Место сбора вам известно.

— Подножье Сентегира, — ответил вместо него Карен. — Все там будем, однако. Нет, мы принесли, разумеется.

Полез за пазуху стёганого халата с глубоким запахом, вынул ковровый кисет с болтающимися завязками.

— Здесь на полную карху-гран. Знающий кузнец поймёт.

— Такого я Тэйну уступила. Он вообще-то на ученика моего покушался.

— Немудрено, — тихо рассмеялся Керт. — Кто-кто, а уж ты выбирать умеешь: Дар вспомнился, не к печали будь помянут.

— Вот и не вспоминай, — сухо произнесла Карди. — Карен, сколько я вам должна?

— Лучше покажи, чем платить намерена, — с той же замороженной интонацией ответил тот.

— Змеевыми чешуйками да волчьими когтями, — ее рука нырнула в карман накидки, вынула кошель такого же объема и — на глаз — веса, что и Каренов.

— Это нынче в большом ходу, — ответил он. — С живого взяла?

— Не шути так. Он ведь тоже позади следует. То ли между мной и Тэйном, то ли по пятам обоих, то ли на вольном выгуле, — Карди почти швырнула ему деньги, тем же движением перехватив встречную посылку, он поймал, вскочил в седло своего конька и тронул того с места, не дожидаясь напарника.

— Ох, не жаловал он Даниля, — Керт вздохнул — будто ствол по трещине расселся с громким треском; почесал шрам, запустив палец под тебетей. — Ревновал, что ли, — и было бы к чему.

— К кому, — поправила Кардинена, улыбнувшись. — Не ко мне — так ко всему Лэну, что под Огневолком, Волчьим Пастырем ходил. Дед, а ты чего задержался?

— Карен меняет — я в подарок даю. Не кручинься, знает он об этом.

Полез в суму, вынул завернутый в мягкую ткань сверток:

— Чтобы полировку не тронуть, хотя шайтан ее проймет. Кираса это. Хочешь — ученику отдай, хочешь — себе возьми. Мы оружия не творим, как Орхат, — защиту от него ладим. Бери! Да не рассматривай пока — успеется. Дорога ваша с учеником жарка больно становится, чую. Торопитесь за стены поживей.

Стал в стремя, шлёпнулся в седло и ускакал следом за Кареном.

— Эй, друг, привет вашим женкам передать? — крикнула Та-Эль ему в затылок.

— А-ай! — донеслось с ветром.

На ночёвке, пока не смерклось, рассмотрели и дар, и покупку. Драгоценный щебень не произвел на Сорди впечатления: искрится и искрится. Александрита он среди всего этой мелкоты не углядел и спросить постеснялся: для красного словца было сказано? Зато стальная скорлупа поразила в самое сердце: была так выглажена, что казалась полупрозрачной. Или, возможно, такой была? Сорди не поклялся бы в обратном. Синевато-чёрный тон подчеркивала узкая золотая насечка, грудь выдавалась килем, как у птицы, юбка, выгнутая из цельной пластины и лишь потом прорезанная посередине и по бокам, туго прилегала к бёдрам, сзади вместо наспинника шли цепи, набранные из четырехугольных блях.

— Чтобы к врагу лицом поворачиваться, а тыла вовсе не казать, — отметила Карди. — А если тут самодельный огнестрел завелся и пули отливать выдумают, то чтобы рикошетных ран не получалось. Хотя и полосы часто посажены, и прочность такая — из редкой пистоли или мушкета насквозь пробьёшь, Весь свинец в твоём нутре останется. Работу Карена я знаю. Ишь, хитрец какой — через помощника передал, чтобы благодарны ему не были, ну чтобы образа гордеца всесветного не потерять. Такой он весь: в простоте слова не скажет, дела не сотворит.

— Но от пули это ведь небольшая защита.

— Где ты видел большую? Бронежилет у нас пока не в моде. А от кирасы любая пуля отскакивать будет исправно, а копье и сабля — скользнут без особого вреда. Хотя, знаешь, стоило бы покрепче эту штуку испытать. В Лэн-Дархане, до которого меньше дня пути, можно запастись любым снаряжением, а нам вот это диво с великой церемонностью поднесли.

— Видно, стоит того, — кивнул Сорди. — Цвет какой-то хамелеончатый. Я с чего-то вспомнил, что золото можно до полупрозрачности раскатать. А кому пойдёт?

— Тебе, коли заслужишь. Я больше кольчуги здешнего дела люблю — наряжаться не мешают, но могу и передумать. Так что поторапливайся.

Сорди понял буквально: завернул кирасу в тряпьё поплотней, хозяйски сунул к себе в мешок — женщине тяжести не к лицу таскать — и взялся за готовку с таким рвением, будто каждое движение руки с поварёшкой приближало к ним город Лэн-Дархан.

Сам Вольный Град возник на следующее утро внезапно: встал из тумана, перегородив всем телом широкую лощину. Идущие вкруг стены с контрфорсами, крутизной похожие на горы, низкие надвратные башни и высокие ажурные шпили храмов. Сам прозрачен, как окружающее марево, и бел, точно нерастаявший снег. Крупицы, отпавшие от стен, — то были дома, что не поместились внутри. Разрозненные бусины ожерелья, хлопья, выпавшие из облака…

— Ученик, не думай красиво, — одёрнула его Кардинена.

— Почём ты знаешь?

— На физиономии все твои возвышенные мысли как чернилами написаны. Думаешь, в первый раз я сюда с другими заезжаю? Все вы, юноши, одинаковы. А Лэн-Дархан… растёт, заполняет собой лощину и карабкается на стены, подвергается разрушениям и возрождению заново, а всё такой же, как был. И Кремник, то же что Кремль ваш, но из бледно-серого камня, стоит нерушимо. И колокола его — вот погоди, прислушайся. Скоро повечерие отбивать начнут.

— Непонятный город. Те замки, что я знал, стояли посреди равнин или на скальных вершинах, чтобы не устроили подкопа, — с удивлением ответил Сорди.

— Запирает собой потоки, — ответила его учительница. — По таким долинам не одни армии спускаются, но и горные сели.

— Ты имеешь в виду… Ну, это и вообще безумие.

— Там где ты родился, — да. Хороший напор глины с глыбами внутри любую стену порушит. Но здесь сама рукотворная краса им того не позволяет. Заслон от любой беды.

— Как так?

— Помнишь насчет закона энтропии — что тут не действует? Не такой, как в твоём иномирье? Дар это понимал.

— Снова это имя. Прости, ты не ска…

— Ничего. Одно дело — друг вспомнил, другое — чела настоял на уроке. Тем более что вот здесь, неподалёку, это и произошло. Со мной, с моей воинской частью и с Воином Дарумой, как прозвали этого паренька. Не сразу, правда.

Она показала — сойди с седла и сядь. Стало быть, история получится длинной и, как часто у них обоих, нелёгкой.

— Откуда взялось такое имя? В музее народов Востока есть такое нэцке, ты, верно, видел. А не видел — вот придем в город Лэн-Дархан, я тебе почти такие же покажу: хмурый колобок, препоясанный по чреслам вервием, лежит на спинах двоих крошечных учеников. Первый патриарх дзен-буддизма, у которого от непрерывных медитаций отказала вся нижняя часть туловища. Дарума или Боддхидхарма, покровитель монашеских боевых искусств.

Ноги у нашего армейского талисмана, кстати, отнялись не от благочестивых размышлений, а всего-навсего благодаря контузии. Как ты можешь догадаться, в то время и в том месте и порох у нас был, причём бездымный, и нехилый огнестрел появился — первая любовь моего тогдашнего ординарца. За каким бесом мы не оставили недужного Дара в одном из попутных сёл или, на худой конец, не устроили в обозе — не знаю. Возможно, хотелось иметь рядом смазливое юношеское личико. Прочим моим кешиктенам, иначе гвардейцам, было в среднем лет по сорок пять, ноги как кривые клещи, а на физиономии черти горох молотили стальными цепами. Отбирали их, ясен пень, не за шибкую красоту лица, а вовсе по иному принципу. Я же лично и отбирала. Тебе, Сорди, считай, подфартило, что я к вашему брату неровно дышу, а то бы в той же щели упокоился… Ладно, проехали.

Так вот, чуть позже по указаниям Дарумы и с его личным участием мои кузнецы соорудили для него седло с высокой задней лукой и приторочили к спине смирной кобылы-иноходца. На привалах и по большой нужде седалище без особого труда снимали и опускали в подобие продвинутых детских ходунков: опоры для сиденья, загородка, прочная рама с колесиками и хитрая система рычагов, тормозов и храповичков, чтобы под уклон не катилось. В горах ведь ровное место величиной в ладонь три дня искать надо, вот наш Дарума и напряг свои недюжинные таланты.

Сказанное выше о талантах и талисманах очень важно для понимания дальнейших событий.

Вояки — народ суеверный, мои — не исключение. Лично мне они запрещали стричь косу до тех пор, пока она не достигала того места, где идея спины находит своё логическое завершение. Но и потом один мой верный аньда, шпажный полковник Ной Ланки, осмеливался чуток ее подровнять, дабы узкий кончик не защемлялся и ездить верхом не мешал. После моего побратима раздирали это волнистое и белобрысое страхолюдие сразу два кешиктена с двух сторон, причем без особой ко мне жалости. Гребни у них были из закалённого железа, как у Бабы-Яги из твоих детских сказочек. Затем меня туго плели в пять прядей и убирали разными подвесками и балаболками: и по ветру не треплется, и удар выходит куда увесистей.

Тогда как раз шла гражданская война. Самый кретинский вид междоусобицы, когда стремя в стремя с тобой скачут мерзкие типы, когда-то доводившие тебя до слёз в воскресной школе, а конные дядьки напротив — сватья и гости, что лет девять назад гуляли на твоей скромной — всего-то с неделю — свадьбе. И еще бы ей, свадьбе, не быть таковой: жених добыл липовую справку, что шестнадцатилетняя невеста беременна, патер с охотой это враньё проглотил, ибо понимал, что нас не удержать никакими вожжами поперек спины. Уж лучше перед обрядом принять обе исповеди, нареченного и нареченной, и тишком завязать в уголок своего орната — такой полосы с крестами на обоих концах. И наговор невесты на себя, дай Всевышний, благополучно сбудется, и ребенок…

Ты догадываешься, верно? Мой сын родился мертвым после интенсивных допросов в замке Тарг, но до закрытого процесса и показательной экзекуции. Ногами из живота выбили — приём отработанный. Позже тамошние политзаключенные выучили меня одному хитрому финту: когда по партии дают залп из всех стволов — не пытайся из куража устоять на ногах, падай сразу. Если не истечешь кровью и не задохнешься под другими трупами, имеешь нехилый шанс выбраться изо рва на свежий воздух. Вот я и выбралась — ради всего дальнейшего и последующего. Сокрытие, тайная рука Братства надо мной и явная — мятежников, школа, работа, Майя моя милая… Кертсер и прочие вытекающие из него последствия.

Дарума был самым чистым и неискушенным изо всех моих телохранителей и уже тем одним приносил пользу. Ведь чем плохо на марше таким, как я? Прочие отливают не сходя с коня, а тебе приходится класть своего Бахра наземь вдоль дороги и оправляться под прикрытием его мощной тушки прямо на скалу. Карабкаться вверх по склону или ползти вертикально вниз бывает несподручно, сам ощутил. Мои блюстители давали в добавление к стандартной воинской присяге особую клятву: следовать за начальством хоть в пасть адову, не то что в ближние кусты. И глаз с него, начальства, в сем уязвимом положении отнюдь не спускать. Вот мой Дарума в эту самую пасть и лез — тем более что воителем был, как и прежде, от Бога. Что кинжалом орудовать, что из «Кондор-Магнума» палить — это такой револьвер был под патроны сорок четвертого калибра, числом семь штук, и с небольшой отдачей. С кархой у Дарумы никак не получалось — это да. Кархе, хоть малой, хоть великой, размах нужен.

Таким вот манером, щелями, рокадами и секретными тропами, дошли мы до Вечного Города Лэн-Дархан, замкнули на нём свою гарроту, подтянули пушки. Командовал нашими орудийными расчётами капитан Сеф Армор. Всем докам дока, и не сомневайся: отхватил для дивизионных нужд самое приёмистое и дальнобойное из арсенального прайс-листа. Дарума тоже к сему немалые старания приложил. Было это, понятное дело, до покалечившей его диверсии.

Ну вот. Когда мы уже примерялись и пристреливались к месту, обращается ко мне наш общий друг:

— Инэни командир. (Не по уставу, да ему, болезному, еще и не такое сходило.) Лэн-Дархан ведь государственный символ высшего ранга и музей под открытым небом, а снаряды все его редкости вдребезги побьют. Карильон Кремника вообще с первого залпа вниз рухнет.

— Им было велено спустить всю семерку колоколов наземь и хорошо укутать соломой, — говорю.

— Кем велено?

— Лично мной. Такие вещи я парламентёрам не доверяю.

Мы молча меряем друг друга пламенными взглядами. Потом он спрашивает:

— Знаете поверье? Вечный Город не падёт ровно до тех пор, пока в Кремнике все пять времен суток и пять положенных молений звоном отбивают. Не снимет никто из жителей эти звоны так, за здорово живешь.

— Опять бабские разговоры. Да так или этак столица, можно сказать, наша — отвечаю. Ещё и подкрепление на днях прибудет, хоть мы и одни можем знатного шороху наделать в этом табернакле.

Дароносице то бишь.

— Истинно говорите, ина генерал, — отвечает Дарума и делает поворот налево кругом. Ноги у него, чтоб тебе знать, были не как желе, а как прочные палки с натуральными защёлками на коленных суставах. Будто он лошадь.

Насчет подкрепления тоже, знаешь, неспроста было сказано. Среди своих чёрных всадников и примкнувшего элемента я на ступеньку пониже Господа Бога, а для имеющих вскорости заявиться — персона еле-еле грата, как мы шутили. По причине сановитого матушкина мужа терпят и всюду норовят сунуться между нами и победой.

На другой день, ближе к вечеру, докладывает мне Армор:

— Странное что-то происходит, ина Та-Эль. (Ну, как говорится, распустились при атамане, куда уж командиру заново связать. Титул отчимов только из чувства противоречия употребляют.) Сплошные перелеты и искривления рассчитанной траектории. Мы и так стараемся бить по пустырям и трущобам, откуда народ в Кремник подался — но не в молоко же!

— С причастными людьми говорил?

— Вызывал к себе.

И чего-то вроде опасается.

Ну, я сразу в вагончик прибористов. А это весь такой из себя важный народ: без них, родимых, и их прецизионной оптики королева боя всего-навсего пешка на выгуле. Прицел ведь не кто как они рассчитывают и корректировку опять же никто, как они, дают.

Смотрю — здесь он, буддист недопеченный. Сидит в своем манежике и вертит в умелых ручках такую хренотень из прутьев и шариков. Видел в школе наглядные пособия по стереометрии или не застал тех времен? В смысле доска такая, покрытая смолой, в нее палочки втыкаются, а потом для крепости резинкой их стягивают? Вот, почти похоже, но позатейливей и вроде как на четыре измерения вместо трех. Или даже на все пять. Только не спрашивай, как я такое определяю. Врожденное чутьё охотника за местными древностями: в брошенных и обстрелянных крепостцах чего только не подбираешь.

Ну так вот.

— В обстановке, приближенной к боевой, уже одно твоё пребывание здесь — готовый трибунал, — говорю я и выволакиваю Даруму за поручень на ясное солнышко.

А затем доходчиво объясняю, что присягу новому знамени давали мы оба, как ни крути, и через это не переступишь. Что его игрушка, которая посылает к чертям всю баллистику, весьма заинтересует Ставку, хоть она и полное фуфло. И что до тройки чрезвычайных мордухаев, тем не менее, я дела не допущу. Своим прямым командирским диктатом. Только вот завтра с утра пораньше, еще до артподготовки, Даруму намертво пришвартуют у края обрыва, благо их в этом районе хоть зашибись. Колесики на стопор, страховочный ремень — вокруг талии. А напротив выставим девятерых моих стрелков во главе с Кертом: тех, кто не покорёжен регулярной армией и служит фактически мне. Трижды по три сорок четвертого калибра: в лоб, в сердце и в эту ямку под горлом — вишудха-чакра называется. И прошу тебя: хочешь уйти мал-мала с приятностью — стой прямо, не закрывайся и не уворачивайся.

— Свою ачару я с собой возьму, — говорит он. — Можно?

— На кой ляд нам сдалась эта комбинация из брючных пуговиц и подтяжек? Забирай, конечно.

Он кивает так покорно, что я добавляю для большего интересу:

— А чтобы со всякими глупостями напоследок не лезли, я тебя в головной палатке устрою.

То есть прямо у своей тощей койки да писарского стола с картами и донесениями.

В ответ — кривоватая ухмылочка:

— Ина Та-Эль, вы потрясающе красивая женщина, только я… сами понимаете.

Из всего речевого изобилия, каким я его покрыла, бумага способна была выдержать лишь три последних слова:

— …………………. поговорить, скотина длинноухая.

…Шатер из двойного брезента, кругом него мои верные псы, но подслушать и даже подглядеть, когда внутри зажгут масляную лампу, всегда найдутся охотники. А потом донести тем, кто придёт завтра совать ложку в чужой котёл — тем паче. Только если переплетать руки и пальцы в темноте, как делают слепые…

Тогда он меня в первый раз просветил. Помнишь ходячую фразу: «Параллельные миры придумали не фантасты»? Так вот, вопреки всем утверждениям, придумали как раз фантасты и сказочники. А учёные только подтвердили — и крупно ошиблись. Бытие — целостность, однако выплетено как бы из множества прядей, говорил Дарума. Вон как в вашей косе, ина. Всё вместе и одновременно. Нет, времени там не существует как понятия, и оттого мы сразу проживаем мириад самых различных существований — я боюсь даже намекнуть, сколько. Внутри этого мерцающего парадокса можно делать практически всё что угодно, из любой воплощённой вариабельности, надо лишь очень сильно пожелать чего-нибудь. Чудо ведь всего-навсего дитя иных реальностей. И если это согласуется с высшей волей — оно придёт неведомо откуда, пройдёт насквозь твою ачару и в тебе воплотится. Я ведь не зря так ее назвал, эту мою игрушку: путём. Хотя путём может быть что угодно: сабля, самоцвет, кольцо с камнем, даже тиснёная кожаная чаша для кумыса. Вот только помимо иной воли и твоего желания должна быть еще и отвага — бросить всего себя на чашу весов. Тогда сбудется.

…Ну…Пули попросту смели Даруму вниз, в бездонный провал ущелья. Аньда выпросил у меня, чтобы два лучших его скалолаза спустились туда и поразведали, но те не отыскали даже царапины на почве, даже клочка рваной рубахи. Удивительное дело: сами в кровь расцарапались терновником и дикой ежевикой и по всему пути распахали широкую колею.

Вот я и думаю. Что, если Дарума появится вновь не в одной из его мифических «прядей», а здесь и сейчас? Юморной, рисковый, брызжущий всякими заумными идеями — в точности как было раньше, до увечья. Контузия ведь может и пройти от нервной встряски: я такое сама видела. А уж в этом мире, куда мы с тобой попали как бы по слову Дара… Тут и вообще.

А Лэн-Дархан мы взяли. После долгих, изнурительных переговоров, кои тянулись три месяца без малого. Взяли, не повредив и кирпичика, не сняв и волоска с повинных голов — хотя при чём там вина… В политике разве что? Или храбрости защитников? И учредили мы там вольный город с управлением на паритетной красно-бурой основе — ну, примерно так. Красноплащник Армор — военный комендант, а Карен Лино, тогда не простой рудознатец, но первый советник побежденного нами правителя — мэр, властный правитель града. Ради такого счастья мне пришлось изобрести не один замечательный финт из тех, какими я славилась в народе, и не однажды рискнуть своей стройной лебединой шеей. Но дело выгорело.

— Что за странная история. И страшная. В тебе нет жалости к людям.

— Мальчик, вот и видно по тебе, что контрразведки не нюхал. Изломали бы они моего Даруму зазря, по простому навету. Или, еще хуже, — сумели бы сами ачару раскупорить. Оттого я и позволила ее на тот свет забрать. Ну и, конечно, — понадеялась на то, что в конце концов и вышло. Дар ведь и свою траекторию отклонил. Проделывать это с «Магнумами» стрелков Керта смысла не было никакого.

— Теперь понимаю.

— Ничего-то ты пока не понимаешь и ни в чем толком не смыслишь, ученичок. Ладно, давай, что ли, дальше погребём: Вечному Городу не век ворота открытыми держать. До заката поспеть надобно.

X

Усталые всадники подъехали к самым стенам с высокими голубыми арками ворот — и тут Сорди застыл на месте — от восхищения или чувства, ему прямо противоположного: то, что он издали принимал за щербины в регулярной кладке, оказалось богатейшей резьбой, если не по стилю, куда менее округлому, то по тематике подражающие незабвенном храму Каджурахо.

Изысканные костюмы и украшения, самое лучшее из которых — нагота. Цепи любовных историй, вереницы соитий, караваны преклонений мужчины перед женщиной, женщины перед мужчинами, мужчин и женщин по отдельности — друг перед другом, тех и других — перед коровами и лошадьми. Кишение бесстыдства — слов не подберешь. И в то же время…. он боялся понять и принять…

Некая сакральная чистота. Для тех, кто вырезал в камне эти горельефы, в сексе не было ничего грязного и постыдного, запятнанного первородным грехом. И самого греха не было в этом мире…

А Кардинена уже со смехом тянула его за рукав, Сардера — за повод:

— Теперь понял, отчего здесь нет охотников Лэн-Дархан штурмовать? Подойдут войска к стенам, поднимут очи горе, дабы напоследок помолиться, — и застынут, хоть голыми руками их бери. В точности как ты. В те времена, о которых я тебе рассказывала, натурально, не было на стенах ничего похожего. Это женщины свои порядки завели.

Сорди с натугой отвернул голову:

— Да, ты о них говорила. Заперлись от мужчин в резных стенах, как Лизистрата?

— Ничего подобного. Скорее здесь город Вечного Карнавала. Не античного, скорей венецианского или бразильского, но длящегося без перерыва добрые два десятка лет. Убежище от войны — в каком-то роде ты прав. Оазис вечного мира, своего рода запретное место.

— Харам, — вспомнил он.

— Но вовсе не гарем, ни боже мой. У тебя, часом, не прострел — больно туго башкой ворочаешь? Натуральные мужчины тут тоже водятся: по специальному допуску. И гости всех возможных в природе полов. Однако по замыслу именно жёны отдыхают от мужей во имя дальнейшей крепости брака. Отрываются по полной, как говорили в твою архицеломудренную эпоху. Оттого и накладывают отпечаток на быт.

Тем временем кони подвезли обоих к лазурной арке — по всей видимости, самой главной, ибо стреловидный, устремленный к небу обвод портала был очень широким и испещренным по изразцу кудреватыми знаками, в которых Сорди кое-как признал арабские. Он спросил об этом Карди.

— Любовная поэзия. Бессмертные строки. О той родинке, за одно лицезрение которой не жаль отдать Бухару вместе с Самаркандом. Но ты не думай, прочности опускной решётки это ни в малой мере не мешает.

Двое стражников в круглых шлемах, обмотанных кисеей по самую верхнюю шишечку, неторопливо шевельнулись навстречу, выставив копья крест-накрест.

— Мужской пол допускаем только в сопровождении или при особом документе, — басом провещал низенький и толстый.

— Вот именно, — шёлковым голоском ответила Кардинена. — Вам какой документ показать — верхний или нижний? А то у меня оба в порядке, по закону выправлены и даже печатями девства снабжены.

Дернула тесьму на вороте и пренагло полезла рукой за пазуху.

— Езжайте, — второй стражник, тощий, как выпотрошенная сельдь, махнул рукой и первым поднял копьё, освобождая проход. — Можно подумать, прямым ходом из Орлеана, такая девка забористая.

Путники нырнули в арку — Сорди мимоходом увидел вверху заточенные стержни толщиной в мужское запястье и вроде как из молибденовой стали — и оказались в густой тени туннеля: стена была, по прикидке, метров в двадцать толщиной.

— Я не понял. Тут что — шутовство вместо закона? И как только ты не боишься уронить свой авторитет.

— Перед кем? Уверяю тебя, они оба далеко не персонажи шекспировских комедий и родом вовсе не из Ламанчи. Ты не чувствуешь, как у тебя под черепом чужие мысли копошатся, нет? А я очень даже. Хороши были бы здешние стрекозы и стрекозлы, если бы себя со всех сторон охраной не обеспечили.

Впереди замаячила вторая преграда, уже в виде железного занавеса из цепей. Цепи с подобием остро отточенных якорьков понизу были намотаны вверху на барабан, но это не мешало им угрожающе раскачиваться прямо над головой приезжих.

А сразу за цепями раскинулось волнующееся море: всадники рассекали его, как форштевень — крутую, бьющую в борт волну. Торговые ряды под открытым небом, люди в нарядах, похожих на радугу, изрезанную в клочки и истолчённую у ступе, ковры, прикрывающие вход в лавку или харчевню, выдолбленный прямо в стене, помост с ширмой, на котором вовсю буянили актеры и их куклы, воздетые на тростях над толпой. Сорди никак не мог отличить один пол от другого, пока не вспомнил сказанное однажды Кардиненой: у мужчин — род, у женщин — город. Женщины укладывают волосы по личной прихоти, как им вздумается, мужчины отмечают свой ранг. Немало бород и шевелюр, тщательно заплетенных в косицы и перевитых золотной тесьмой или шнуром, рейтуз с довольно скромными или весьма нагло выпяченными гульфиками, накладок на и без того широкие плечи. Но куда больше длинных, чуть подвитых на концах прядей, развеваемых ветерком вместе с полупрозрачной одеждой, двурогих чепцов, с которых на жёсткую парчу или извилистый муар струится тонкая вуаль, зубчатых, как забороло, корун, из-под которых на уши спускаются как бы два повернутых друг к другу серпа: волосы смазаны смолой и расплющены, коны их плотно унизаны кольцами или вделаны в серебряную трубку. Яркие в то же время нежные цвета, свободные манеры, резкие и свежие голоса, шум, который переливается и играет точно опал или… императорский самоцвет.

— Карди, у нас еще много осталось этих самых чешуек? — тихо спросил Сорди.

— В чём нужда-то?

— Неловко, что тебя за мужчину приняли и, я так думаю, принимают. Я так понял, что женщинам входить не препятствуют, а к тому же они могут взять с собой спутника?

— Верно. Только не мужа.

— Переодеться бы соответственно. И вообще в не такое. мм… походное. Модные лавочки тут кругом, прямо все из себя изворачиваются ради покупателя.

— Слушай, как по-твоему, нам с тобой прямо на площади заночевать или под местными липами? Там и сумы переметные раскроем — никто, блин, не видал, как Бог напитал…

— Я о том и забыл, прости. Отвык от шумной жизни. Ищем гостиницу или трактир?

— Именно. В таких местах не только кровать и еда — все нужное как-то само собой на тебя набегает.

А едва они свернули с толпища и торжища в переулок, более или менее тихий, набежала на них сама вывеска.

— Отель «Бродячая Собака», — беззвучно произнесла она, болтаясь на еле заметном сквознячке, будто висельник.

Надпись освещалась чадной масляной лампой в пергаментном футляре, вопиюще неуместной в свете оставшейся за спинами площади, и была готически вырезана кухонным тесаком на подобии морёной дубовой шкуры, снятой с вышеупомянутого зверя — с хвостом, острозубой головой и всеми четырьмя конечностями. Мёртвой шкура отнюдь не выглядела, напротив: стеклянными глазками подмигивала весьма выразительно.

— Надо же — и это проявилось, — с нежностью произнесла Карди. — И самая первая в мире реклама тоже имеется.

«Еда без отравы,

Сон без блох,

Обслуга без недомолвок,

Всё — за интересную цену».

— Мне не столько цена интересна, — сказал Сорди в пустоту, — сколько удельный вес той копейки, что завалялась у нас в карманах.

— Конец цитаты, — оборвала его Кардинена. — Здешние реалии имеют препаскудные манеры повторяться.

Проговорив сию грамматически небезупречную фразу, она сошла с седла и пихнула вперёд ворота, двустворчатые и тоже из дуба, что были слегка зажаты меж оконных ставен по причине широты, явно рассчитанной на двух драгунов верхами, причем драгунов, поддатых вдребезину. Надпись, выведенная поперек створок -

«Вход без лошадей категорически воспрещен!»

— неожиданно разъехалась пополам, и путешественники ввалились внутрь, по инерции затягивая туда же своих скакунов.

— Везде пропуски, — ворчливо заметила Кардинена, заново утверждаясь на ногах. — Раньше в Лэне такой бюрократии не заводилось на дух. И таких вопиющих клаузул.

— Ты о чем? — с легкой рассеянностью проговорил Сорди. Более всего он опасался, что их кони добавят в здешний интерьер кое-что непредусмотренное правилами. Впрочем, интерьер, на первый взгляд, позволял и не такое: пол устилали тростниковые маты, из неструганых стен выпирали факелы абсолютно дикарского вида — подобие дырявого ведра на длинной швабре. Окна то ли были, то ли нет, ибо с обратной стороны каждого ставня висели плотные занавески из мешковины, отороченные рюшками. Сверху, с не по делу высокого потолка, свисал обруч, а с обруча — подобие рыболовной сети. В очаге, чей зев открывался по правую руку и был сложен из дикого камня, гудело буйное пламя, чьи рыжие языки лизали обширное чумазое днище артельного котла. Налево шевелилась густая тьма цвета лучшей в мире сажи, из неё кое-как проглядывал коренастый стол в окружении таких же стульев. Он был дик, округл и огромен, и водружённые на нём миски, плошки и поварёшки, служившие столовым прибором, это лишь подчёркивали.

— В точности то, что надо! — проговорила Карди, озираясь. — Сразу видно, что кормят сытно и без затей. Эй, а хозяина или хозяйку что — Эблис к себе забрал?

— Вот чего не нужно, — донеслось из самого тёмного угла, — это самого поминать.

Кусок темноты выполз и сконцентрировался в небольшого ростом человечка, одетого не с пример изящнее наших знакомых: под дымчатый сюртук тончайшего сукна цвета поддета жилетка с роскошным павлиньим узором, серые панталоны доходят до носков сапог, отчищенных до зеркального блеска, густые усы любовно нафабрены, серые волосы расчёсаны на пробор.

— Ирусан, ты никак за хозяйку остался?

— Почему не за хозяина? Я муж почтенный, боевитый, — начал было тот, но пригляделся — и всплеснул пухлыми лапками:

— Госпожа, так это вы сами! Вот не ожидал, что так скоро появитесь в наших пенатах. Хотя город ведь поистине ваше любезное детище.

— И харчевня в каком-то смысле тоже. Эй, тут что — снова мела не имеется?

Ирусан вытащил откуда-то грифельную доску с привязанным к ней не веревочке школьным мелком и потряс ею:

— Для избранных — всегда.

— А прочие, кому отказал в кредите, зубы тебе заговаривают всякими занимательными побасенками? Всё как при мне?

— Беру далеко не всякое, ох, не всякое! — в круглых глазах человечка вспыхнуло нечто вроде пламени, да и слова казались каким-то огнедышащими, будто у ветхозаветного пророка. — Испохабились чтецы: спят в сугубом поддатии, что видят — упомнить не умеют, спутывают, как клубок грязной пряжи, а если из головы пытаются выдумать — оказывается, во всемирной паутине отловили вольно или невольно.

— Строго у тебя. И что — злостных неплательщиков ты огнём жжешь или на закуску другим пускаешь?

— Обижаете: вегетарианец я.

— В том смысле, что вся наша плоть — трава?

— Ох, госпожа Аруана, и охота вам смеяться над вашим преданным поклонником.

— Что поделаешь: было отвратно, прошло нескладно, зато вспомнить приятно. Не люблю оседлой жизни. Погостим здесь с учеником, а потом снова в путь отправимся.

— Так вам нумер требуется, — деловым тоном без капли прежней мечтательности проговорил он. — Одна кровать или две?

— Да как хочешь, лишь бы пошире. Кормёжка в номер или здесь что ни на то сообразишь?

— Погодите, лошадей еще обиходить нужно.

— Прежде у вас собаки были.

— Ах, да в стенах же мусульман полным-полно! Мы, положим, неплохо к собакам относимся, даже свои породы завели — аиди или салуки, как Идрис, — да вы же помните слепца? Но кони главнее. Так что конюшню держим на семь денников.

Он трижды хлопнул в ладоши. Явился слуга в странной курточке — пегой в черных, белых и рыжеватых пятнах, расседлал притихших жеребцов, взял за повод и увёл.

— А теперь пожалуйте в комнату.

Ирусан ловко подхватил сумки и прочее имущество и с небывалой легкостью понес впереди путешественников.

Комнаты были расположены на втором этаже. Ключ Ирусана открыл одну из дверей — на смирнском ковре возвышалась огромная, с балдахином, кровать. Столбики были покрыты потускневшей позолотой, полог и подушки — сплошь золотые лилии и пчёлы по пурпурному фону, простыня и покрывала — цвета сливок. По бокам курчаво дымились бронзовые курильницы на длинных ногах, источая знойный аромат.

— Это убери, — скомандовала Карди, кивая на курильницы. — В духовной поддержке мы не нуждаемся. И еду тащи поскорее. Что там в меню?

— Предоплата.

— Это пусть волки да вороны сами едят.

Отчего-то он слегка заробел:

— Прошу вас снова…

— Значит, так. Два раза по две мерки овса, запаренного со столовой ложкой красного вина. Это не сюда, а в конюшню. Отварной картошечки с кинзой, укропом, зеленым базиликом и редиской — две больших порции. К ней, так уж и быть, грибков домашних, белых. Бульона из рогов и копыт с гороховым пирожком — две порции, подашь, как и полагается, в двуручных чашках с блюдцами. Жбан выдержанного сидра из памплимуса с грецкими орехами. Никаких палочек и круглых ложек: две вилки, два ножа, два хрустальных бокала. И на загладку — четыре пирожных «Нельсон при Трафальгаре». Натрафишь?

Ирусан почесал затылок, отчего у него между пальцами возникли неопрятного вида клочья.

— Уж придётся побегать.

— Ох, Ирусик. Не хитри со мной — быстрее плату получишь.

Он поспешно удалился, в сердцах захлопнув за собой дверь.

Ужин прибыл через полчаса, когда путники уже вымылись в обширном серебряном тазу, поливая друг на друга из такого же кувшина, вытерлись мягким полотенцем и переоделись в ночное. Сорочки, халаты и туфли были под стать обстановке, поэтому оглядели они друг друга с иронией.

— Снова друг от друга не отличишь, — заметил Сорди, — даже запах одинаковый, на левую сторону.

— Бабы, — ответила Карди туманно. — Сплошные.

Затем они принялись убирать в себя то, что Ирусан вкатил в номер на сервировочном столике. Еда показалась Сорди вкусной, хотя и слишком пряной, вдобавок он так и не понял, что там был за сидр, хотя в грибах неохотно признал шампиньоны. Пирожные содержали в себе клюквенное варенье, в нём свободно плавал хрусткий шарик из кокосовой стружки с ромом и миндалем внутри — вкусно, подумал он, но как-то уж слишком цинично. Намёк на ядро, поразившее адмирала в живот.

Ирусан, который в почтительной позе стоял подле, собрал грязную посуду, выкатил тележку за дверь, закрыл ее и проговорил:

— Время расплаты, инэни.

— Вот именно, — ответила Кардинена, позёвывая.

Сбросила одежду, оставшись в одной сорочке, повалилась навзничь рядом с Сорди и поманила:

— Ирусь, давай сюда, под бочок. Ученик, ты с другой стороны пристраивайся и слушай — тебе еще нечего от себя дать.

Что-то непонятное висело в воздухе прямо перед его глазами, меняя очертания: Кардинена показалась ему много старше, хотя красивой по-прежнему, Ирусан свернулся в клубок и оброс мехом, похожим по цвету на прежнюю одежду, а рассказ — рассказ возник без слов в нём самом.

«Земля была безвидна и пуста, и лишь свет висел над бездной наподобие звезды или фонаря. То было тело женщины, золотистое и смуглое. Как любой свет, оно отбрасывало от себя тень: тень оплотнилась — это был мужчина с тёмной кожей.

— Теперь мне есть с кем поговорить, — обрадовалась женщина. Имя ей стало Терга, мужчине — Терг, и назвались они еще Руками Бога, ибо когда настало время им спуститься на землю, смертную плоть мужчины вылепил Он из глины правой рукой, а женщины — левой, что ближе к сердцу. Хотя и вовсе нет у Него ни рук, ни ног, ни прочего…

И сказал Он Тергу и Терге:

— Посмотрите друг на друга. Красивы ли вы?

— Да, — ответили оба. Ибо вложил Он в них чувство прекрасного еще до рождения женщины.

— А теперь посмотрите на то, что вокруг. Нравится ли вам ваш удел? Хорош ли?

— Нет, — ответил Мужчина.

— Но ведь это Ты дал нам его, — прибавила Женщина.

— Хороший ответ, — похвалил Он. — А теперь подумайте, что вы должны сделать во имя украсы мира.

Когда Он отвернулся, чтобы не мешать созданной паре, положила Терга руку на плечо своему мужчине, чтобы проверить, так ли гладка его кожа на ощупь, как на глаз, а Терг поднёс ладонь к одной из ее грудей, ибо видел в том различие между ними обоими. Шевельнулась грудь, стала тугой и легла ему в ладонь мягкой тяжестью. Притянула Терга своего мужчину свободной рукой за пояс, а он повёл пальцами по ягодицам женщины, дивясь, до чего же они пышны и округлы, а глазами — по тому раздвоению, что обнаружилось внизу ее круглого, как луна, живота.

Тут воспрянуло в нём то, чьего названия Терг также пока не знал, и сказало:

— Есть напротив тебя вместилище, где я вырасту.

Слова эти оказалось легко прочесть в глазах, что и сделала Терга. Тогда ее безымянная до тех пор расщелина пролила из себя влагу и тоже произнесла:

— Возрастает напротив меня то, что заставит пролить нас обеих еще больше слёз, но они будут сладостны.

Терг увидел, как стали эти слова против зрачка его милой супруги, и подхватил ее на руки, она же уперлась ему руками в сильные плечи, обхватила его бедра ногами и нанизала себя на его стрелу. Он порвал пелену и поразил цель, но и сам тотчас изнемог. Влаги обоих смешались в лоне Терги и истекли наружу изобильной струёй.

И вот диво: на том месте, где произошло это, появился крошечный зеленый росток! Он быстро увеличивался и тянулся к месту своего зачатия, так что Тергам пришлось отступить.

То было первое дерево на Земле, и оно немедленно принялось расти, выкидывать гроздья цветов и ронять семена.

— Как оно прекрасно! — воскликнула женщина. — Поистине это стоит той малой боли, которую я испытала.

— И той судороги, что прошла меня насквозь, — улыбнулся мужчина, видя ее радость.

Так поняли они, в чём смысл и цель их пребывания, и оттого соитие между ними становилось всё более долгим, цельным и радостным. Терг и Терга ходили по всему миру, взлетали к облакам — не следует забывать, что они были родом из неба — и низвергались в океан с радостным шумом и смехом. Всякий раз, когда смешивались их соки и ниспадали на землю или в воду, появлялось нечто новое и еще более прекрасное, чем прежде. Но если растения возникали из земли, а холодные твари — из воды, то мягкие голокожие и поросшие пухом детёныши выходили из лона Терги вместе с плодоносной жидкостью, и это причиняло ей куда большее наслаждение, чем все прочие вещи.

Когда они наполнили собой, своими играми и своими детьми всё сущее и когда сплелось всё созданное ими в изумительной красоты зрелище, ежечасно обновляющее само себя, вдруг сказал Терг:

— Приелось мне всё это. Наши отпрыски сами роняют плод, отделяют от себя сходную с ними частицу, сплетаются и зачинают, множат сами себя так или иначе, а мы того не можем. Почему бы тебе в следующий раз не удержать моё семя в себе?

— Но это не будет игрой, — ответила она. — Если наши дети от плоти будут так же безудержны, как мы, земля переполнится суетой, и не будут иметь эта суета и кишение ни смысла, ни лада. А если дети наши будут такими, как все прочие твари, — это будет нисхождением для нас. Ибо ныне рождаем мы несходное по виду с Руками Божьими и Творцами Тварности, а оттого и не лежит на нём клеймо долга. А тогда по слову твоему наплодим мы хищников и властекрадцев, которые ничем не сумеют восполнить мир, но лишь будут наносить ему ущерб. И замкнёмся мы в себе, как в оболочке гнилого ореха.

— Сотворят наши собственные дети, свой мир, — ответил Терг властно. И обхватил жену сильными руками, и поверг ее наземь так, чтобы бёдра ее лежали высоко и не выронила она из себя его семени. И проник, и вспахал эту пашню как мог глубоко.

Так в позоре и муках зачала и родила Терга первого человека, а от него произошёл весь людской род. А вот в добру или худу — кто может сказать?»

Кардинена вздохнула и прбормотала:

— Что за странная сказочка. Тебе понравилось, Ирусь?

— Не сказка — миф, — отозвался он изнутри клубка, в который превратились их тела. — Древний космогонический миф, как говорят нынче. Теперь ты понимаешь, что значили для наших предков те статуи в пещерном храме?

— Значили, Ирусан? Их что — нет там больше?

Впервые Сорди услышал в ее голосе нечто подобное страху.

— Они есть — но нет самой пещеры. Я так думаю, проросли собой наружу.

— И где?

— Ты помнишь, наверное, что в люкарне на самом верху Купола Тергов всегда показывалось нездешнее небо? Вот они в него и вошли однажды… У нас они. В Кремнике. Не больше же они микеланджелова Давида, в самом деле.

— Да, мы в расчете? Ты оказался мне полезен.

— Но ты мне — еще больше, милая моя инэни Аруана. Воистину кормлюсь я такими историями…

Что было потом — Сорди не слышал: предание о Тергах удивило его, но не более, показавшись неким особенным вариантом Книги Бытия, а рассуждения Ирусика и вообще усыпили.

Проснулся на следующее утро он, к еще большему своему удивлению, в светлой комнате с зеркалом во всю стену, двумя толстенными матрасами на полу — и в обществе одной Кардинены, которая потряхивала перед его ухом приятно звякающим кошельком.

— Умывайся, снаряжайся — и пойдем денежки на обновы растрясать, как тебе и хотелось. А потом колокола слушать. Это, кстати, они тебе сон навеяли: два трезвона проспал, вечерний и утренний. Типа «Молитва лучше сна, но сон куда приманчивей молитвы».

— Что за чепуха, — ночевали в одном месте, проснулись в другом, — проговорил он. Сознание между тем неохотно подтверждало ему, что вчера они сняли именно это — чистенькую комнатушку в гостинице для паломников.

— Карди, я же своими глазами видел Ирусана…

— А я — деньги, что у этого хитрого котяры выцыганила.

— Котяры?

— Кот он, разве не признал? Ученый вельми. Морочит людей своими штучками, травит снадобьями, да хоть не забесплатно. От этих прозрений, на которые он народ вынуждает, большая польза обеим сторонам: кому байка, а кому и ясное понимание своей сути. Мы с ним вместе заведение держали, пока не надоело мне. Только что было оно вовсе не в Лэн-Дархане, как теперь, по его словам, и Терги, а немного поближе к центру Земли.

— А эти деньги — сдача с повестушки, что ли?

— Скорее процент с прибыли. Я ведь всегда числилась в хозяйках сей богоспасаемой конторы.

Сорди уголком глаза покосился в зеркало. Багряные с золотом занавеси мелькнули там, высокие бронзовые треножники, комок перепутанных простыней… И более ничего и никого.

И всё исчезло.

— Карди, что это за мираж такой — он есть и нет его? Вот сейчас показался: или я брежу?

— Немудрено. Намешал Ирусик нам всякого, ухитрился, несмотря на мои выверты и причуды. А насчет сути дела — этот мирок, где мы оба были окружены кошками, вправлен в мир Великого Динана, как самоцвет в оправу перстня. И едино с ним, и наособицу. Так что смекай, ученик!

XI

— Ходить по базарам нам не обязательно, — объясняла тем временем Кардинена. — Только голова закружится и в глазах зарябит. Потом разве что, когда приведем себя в образцово-показательный вид. А пока вызовем модистку прямо в номер с образцами.

И исчезла, пробормотав нечто наподобие — «присмотреть заодно, как коней обиходили, а то знаю я здешний народ: скребницей чистил он коня — это вместо рукавицы — и ус крутил, ворча не в меру».

Оставшись один, Сорди снова кинул взгляд в коварное зеркало — убедиться в отсутствии морока и своём собственном наличии. Всё было там, где и положено, — окно второго этажа, задёрнутое занавесочкой, матрасы, мешки со сбруей и оружием…

Последнее навело его на мысль, что минуты, когда менторша оставила его в покое, надо использовать продуктивно. Например, вымыться остатками бывшей тёплой воды, переодеться в чистую рубаху и штаны, уложить вещи поплотнее, проверить на наличие ржавчины и почистить кирасу.

…Она была безупречна. Те же блики скользили по отполированной поверхности, создавая иллюзию прозрачности, так же, как и ранее, тяжесть доспеха казалась куда меньшей на руке, чем в глазах. Чтобы избавиться от ложных впечатлений, Сорди продел голову в отверстие, затянул пряжки на боках, отчего широкие цепочки натянулись, и выправил косу поверх.

«Рачья грудь, вот как назывался такой горб спереди, — подумал он. — Впору полотенце подкладывать за неимением бюста».

Приосанился и поднял голову.

Из зеркала на него глядел изысканный кавалер восемнадцатого века в латах, пудреном парике с косицей — и на фоне пурпурного с белым знамени.

— Чёрт, — он ругнулся. — Снова это самое.

— В первый раз, Сорди-ини, — чуть обиженно отозвались за спиной. Знамя распалось на части и оказалось многоцветным, как весенняя клумба. Это был ворох платьев, из которого еле виднелась голова самой портнихи — тёмная, курчавая, с широкой белой прядью, пересекающей причёску наискось.

За ней шла Кардинена — с ее собственной причёской тоже случилось нечто. Расчесала и разобрала на пряди?

— Давай поспешай, ученик, — сказала она. — Карнавальные костюмы не только выбрать — еще и подогнать на месте придётся.

На кирасу и смущение застигнутого с поличным она не обратила ровно никакого внимания.

Сорди, отойдя в сторону, поспешно разоблачался, поглядывая в сторону женщин. Без ноши, которую она сгрудила на один из матрасов, портниха показалась ему совсем хрупкой и маленькой: смуглая, гримасничающая, как обезьянка, подвижные руки, влажно блестящие глаза с колючей искоркой — две чёрные розы в бокале золотого, как небо, аи.

— Ты, выходит, в модистки подалась, Эррант? Дело: уж как наряжаться да как в этих нарядах двигаться, ты всегда знала туго.

— А как же, госпожа Та-Эль. Помню, помню, как мы с тобой «Танец Зеркала» исполняли. Я в белом, ты, моё отражение, — в чёрном. Или наоборот?

— Когда как. Раз на раз не приходился. Перед Тергами…

— С кастаньетами твоими любимыми, длинномерными…

— Ну, это в сторону, — Кардинена прервала ностальгию. — Из наших такое с одним Волком было.

— Ладно, вернёмся к делу. Что отсюда для тебя и что для твоего чичисбея — стан, фустан или хитоны?

— Да что угодно, лишь бы друг от друга отличались. Ты ведь этого пожелал, ученик?

А пальцы его правой руки, проникнув в глубь пёстрой охапки, уже сомкнулись на чём-то, по цвету и структуре похожем на разломленный гранат.

— Э, камзольчик со всем прочим я себе приглядела! — Кардинена разомкнула было его хватку, но Эррант лишь рассмеялась:

— Пусть его. Блондинам красненькое к лицу. И не в юбки же его рядить, право слово.

— В юбках только и делаешь, что путаешься, — проворчала Карди. — Неужели чего иного не отыщешь?

Тем временем Сорди уже вытянул готовый костюм, собранный на вешалке, и приложил к своей рубахе.

— Мерь уж, чего там, — Карди провела рукой вдоль его тела, как бы стряхивая старые оболочки. — Сапоги еще надень парадные — внизу кучи.

По счастью, исподнее на нем было из тонкой материи — в отсутствие ширмы и в присутствии дам было неловко разоблачаться и облачаться вновь.

… Кюлоты цвета…фазаньей шейки? Во всяком случае, переливчато-синие. В тон к ним — высокие, до половины бёдер, сапоги тончайшей кожи с разрезом позади: чтобы нога в колене сгибалась. Как женщины угадали размер стопы — непонятно, но сидит как влитое. Длинная белая сорочка с жабо и оборкой понизу — почти что греческая фустанелла, только вместо легкомысленного жилетика с кушаком — нечто доходящее до колена, узкое в талии и распяленное на бедрах. Без отворотов и туго застёгивается спереди на одну-единственную пуговицу, так что сверху и снизу виден спутавший свои складки батист.

— Стёганый шёлк, — цокает языком Карди. — От лучших эроских шелкопрядов. И хорошо на любой рост и любую фигуру, в точности как японское косодэ. В груди разве что немножко присборить.

— И в талии, — хихикнула Эррант. — Японцы, кстати, в рюмочку вовсе не утягивались.

— Любое сравнение частично и неполно, — отпарировала Карди. — А что там для меня отыщется?

Вместо ответа модистка чуть порылась в нарядах и извлекла оттуда по порядку:

Шаровары на корсаже, спускающиеся книзу двойным веером узких складок.

Платье, и без того просторное, но еще и с разрезами, с обеих сторон доходящими до вдетого в шлёвки пояса. Узкие рукава доходят до кистей рук, горловина подпирает подбородок.

Покрывало в виде шарфа или палантина фантастических размеров.

И под самый конец жестом феи-крёстной развернула платок и вызволила из него туфельки на небольшом каблуке.

Все это было одинаково неопределенного оттенка: сизое с бурым, сирень и корица, — и прошито тончайшей серебряной нитью.

— Лэнская парча, — с гордостью произнесла Эррант. — Легче воздуха, прозрачней облаков, а прочность — хоть ножом режь. Подкладка на туфлях — больше для жесткости. Я ведь тебя Та-Эль, впервые именно такой увидела. Мусульманкой из хорошего рода.

— Подарок Карена, — ответила та. — Как же, помню. Умна ты и хитра, Священная Плясунья. Ладно, готовь нам те наряды, что выбрала. Только голову убирать в это не буду, у меня иная задумка есть.

Эррант ушла, унося свое имущество и с юмором раскланиваясь на ходу с людьми и предметами.

— Вот, ученик. А чтобы не было скучно ждать, я тебе насчет того лэнского дела расскажу, — Кардинена уселась на пол.

— Про то, что было у самых стен Лэн-Дархана, я тебе говорила. Не из-за одного Дарумы — по разным причинам заробели мы все, а противник кстати перемирия попросил. И чтобы войска от стен на некое приличное расстояние отвели. Никто, видишь ли, не хотел перемалывать своё прошлобудущее достояние в порошок. Прежние хозяева — по аналогии можешь сравнить их с белогвардейцами — создавали и любили город таким, как он есть, нынешние претенденты, то есть мы, условно красные, царствовать над руинами и пеплом не желали, хотя и чаяли переделать во что-то более простое и доступное. И висел над обоими народами суеверный ужас: помнишь, что я тебе говорила о красоте и ее священной власти?

Имя у меня, надо сказать, было уже тогда громкое — благодаря умению делать не то, что ожидается, и тасовать козыри не в одну свою пользу. Например, выплачивать долги противной стороны мирному населению. Соблюдать не крестьяно-пролетарское, упаси бог, а сословное, горское понятие чести.

Короче, когда зашла о том, какого заложника хотят сидящие внутри стен — а без того разговор о сдаче никак не клеился, — указали на меня. С двойным прицелом: военачальный отчим падчерицу в обиду не даст по причине общей женщины весьма упёртого нрава, а если замутит подляну — эта падчерица уже свой личный характер покажет. Первое не оправдалось, кстати: мы с матерью успели друг от друга заметно поотвыкнуть, а новый папочка вообще в расчёт не брал такое чудо-юдо неуставное и запредельное, как я. Второе же…

В общем, в первый же день повезли меня показывать нашу всединанскую легенду. С краев — чистенькие такие, почти белые домики, над ними всё шпили щетинятся, как над Кёльнским собором, только гораздо поменьше. Поселили, нарочно, я думаю, в одном из старинных домов: фасад усажен каменными шипами, как Дом с остриями в Сеговии… нет, погоди, вряд ли ты там бывал. Не случалось идти пешком от Кропоткинской до парка — вот улочку не помню, там ведь несколько параллельных? Есть там очень похожее — музей или что еще… Вот представь. Из стрельчатой арки главного входа лестница ведет сразу на второй этаж, огромные зеркальные витрины первого обведены светлым мрамором. Верхний ряд окон прорезан узко и заглублен внутрь, чтобы не проникали прямые лучи солнца, — они тут сквозь зелень процеживаются. Много в Вечном Городе было деревьев — не все завоеватели были так деликатны, как мы, и так чувствительны к архитектурным красотам. Приходилось спешно засаживать проплешины, а потом в плоть и кровь вошло. В том смысле, что здание лучше смотрится в окантовке и в перспективе прогала или проспекта. Или когда оно почти внезапно на тебя набегает. Вон как это.

…Дом — бастион. Из входной арки выдвигается решетка, на стеклах нижнего ряда тоже стоят такие — с копьями. Внутреннюю лестницу, соединяющую этажи, можно закрыть сверху люком, таким образом блокируя весь верх. Там еще и окна дорогие, пуленепробиваемые. Я самолично проверила — работает безукоризненно.

А в тот же день вечером — великосветский приём в честь меня. Это тут всеобщее поветрие — врага встречай лучше друга, хотя я так подозреваю — искали благовидный предлог, чтобы накушаться вдоволь. Во всем городе и для всех были уже карточки.

— Удивительно, что для всех, — проговорил Сорди.

— А ты меньше того… удивляйся. Время экономь. Ну, все мужчины как на подбор в смокингах, женщины — в нагих вечерних платьях, кофе — в тончайших фарфоровых чашечках. Одна я торчу из этого благородного собрания, как чертополох из розовой клумбы. Штатское мне за неделю до того пошили силами армейского портняжки. Как говорится, не знаешь, что надеть, — бери английский костюм. Отвороты, двойной ряд пуговиц, юбка до щиколоток, серая диагональ. Рубашка с галстуком — оба в тонкую полоску. И хоть бы полусапожки — нет, одни ботинки отыскали. На шнурках. Бред полнейший… Я ведь им всем говорила: дайте форму надену, у меня были такие экземпляры — белый кашемир, рубинового цвета сукно, хромовая кожа с золотой нитью. Нет, не положено, говорят: рано нам победителей разыгрывать.

Так, значит, питаюсь их деликатесами в стоячем положении — в сидячем не влезет, чего доброго. Шроты, жмых, вязига — напоказ, что ли, демократию разводят? А уж кофе… Кофе в любом доме — марка гостеприимства. Домашнее вино — ну да, хвастаются, угощая, но лакмусовая бумажка — арабика родом из самых запредельных мест, какие и на карте не сразу найдешь. А тут сплошной желудевый цикорий…

— Если в самом деле третировали?

— Ну нет. Тогда нет. Хоть и не в лепешку разбивались. И вот вижу — за мной и моими спутниками, такими же перевертышами, наблюдает некто. Молод, лет от силы тридцать пять, изжелта-смугл, лоб с залысинами. Веки со складкой, огромные глаза, чуть удлиненные и подтянутые к вискам, нежный рот. Ну, ты ж его видел — и посейчас не хуже. Карен Лино, секретарь и референт, главный тайный советник нынешнего камерного президента. Тайный и камера — это, между прочим, буквально.

И говорит мне сей Карен примерно следующее:

— Выслушайте и, если хотите, можете меня потом на дуэль вызвать. Но кто-то должен взять на себя риск надавать вам благих советов.

— Что, всё так плохо? — говорю я. — В том смысле, что у меня звание мастера клинка вот-вот будет в кармане, а им запрещено сражаться с собратьями до смерти.

— У меня тоже, представьте. Почти. Что называется, лови момент, дави за горло. Так я высказываюсь?

— Разумеется.

— Во-первых, вы держите себя безупречно в том, что касается умения себя поставить. Иначе говоря, так, будто вы одна идете в ногу, а все прочие — не в ногу. Во-вторых. Запеканку из сайры нельзя вздевать на вилку целиком, даже если она настолько тверда, что никакой нож не берет. На рыбу с ножиком вообще не ходят, если вам известно. Есть такое клинковое оружие с мелким зубцом, но проще взять две вилки, свою и соседа, и разодрать кусок на две делёнки, а уж потом питаться. Ту же вилку не хватают намертво, будто шпажный эфес, а берут вот этими тремя пальчиками, так, чтобы поворачивать вверх-вниз. В-третьих. Кофе пьют, а не нюхают, морща носик, будто это невесть какая отрава. Хотя «будто» можно и опустить. И, наконец, находясь среди вечерних туалетов, уж лучше бы вам нацепить на себя такую одиозную штуку, как форма: к ней хотя бы шпага полагается или там сабля.

— Не думаю, что мне они сейчас понадобятся, — отвечаю. — Фрачная пара была бы, однако, хорошей идеей. А вот женский вечерний туалет мне противопоказан. Ваши заплечных дел мастера так надо мной однажды порадели, что не только плечи — ножку в открытой туфельке нельзя из-за подола выставить.

И сразу вижу — не червь извилистый предо мною, но муж.

— Простите, я не понял, — говорит. — Мы все полагали, что вам нравится изображать из себя боевой штандарт.

А на следующий день приносят мне в так называемый посольский дом невесомый такой свёрток: длинное шёлковое платье, темно-серое с тончайшей золотой нитью и кружевными манжетами — у меня ведь и тыльная сторона рук была в пятнах ожогов, — шальвары, башмачки в тон и газовая вуаль на голову. Вот почти как сейчас.

— И носила?

— Ну да, как ни странно. Я ведь в католичках тогда числилась и крещена была. Как большинство на том роковом приёме. Карен был мусульманин, это у нас принято — явно или тайно с побратимом именами обмениваться и даже имя покойного присваивать.

И вот начали мы с ним бродить по городу, заходить в дома, смотреть всяческие красоты. А чтобы колокола послушать — далеко ходить и не надобно.

— Конечно. Вот я и принесла уже, — ответил ей приглушенный голос Эррант. — Примеряйте.

Под восхищенными взорами обеих дам Сорди облекся в парадное платье.

— Прелестен, как девица, — похвалила Кардинена, — не стыдно на выгул брать. А теперь ты мне помоги. Достань ту кожу из моих вещей, знаешь, наверное, где?

Он знал.

Когда Сорди вытащил шкуру Нейги из-под других предметов и запаковал суму обратно, Кардинена уже стояла в своих пышных оболочках, хотя без покрывала, — и снова он удивился, насколько изменчива ее природа. Юная женщина, почти девушка была перед ним: ирония в глазах чуть привяла, хотя сияли они, кажется, еще больше, шрам скрылся даже без помощи притираний. В сотворенном из нее сложном знаке грациозность тела обозначала гибкость ума, сокрытость плоти — красоту души, но изобилие волос, поистине ренессансное…

— Так не пойдет, — первой вздохнула Эррант. — Экая грива, точно у гетеры. Права ты была, Та-Эль, — такое и под поволокой не скроешь. И даже если стянуть косу потуже.

— Тогда сначала переплетём ремешками подлинней, а потом всунем в чехол, как у Сорди, — кивнула Кардинена. — Не по уставу, ну да что ж теперь с вами обоими.

Песен над косой снова не пели и причетов перед зеркалом не причитывали: продели в футляр, закрепили одним из обручей, что ранее украшали запястья, а на другой нацепили литой серебряный косник.

И вот удивительно: именно это стало нужной чертой в созданной ими тремя каллиграмме. Росчерком молнии на дамасском клинке по имени Та-Эль.

— Благодарю, Плясунья, — говорила Карди, отсчитывая монетки. — Не увертывайся от платы — всё едино настигнет. Лучше скажи — видела тут наших?

— Еще как. По крайней мере — одного из главных. Но не самого главного.

— Уж его-то искать не придётся — второй крепостной стеной лёг, — загадочно проговорила Карди.

С тем они трое вышли на воздух.

Наверное, в одежде всегда заключаются некие чары, затуманивающие или, напротив, протрезвляющие. Иначе почему он схватил суть дела прямо с порога?

Почти все на площади имели спутника или спутницу, но разнополых пар не видно было вовсе. Девицы вышагивали под руку с женщинами постарше, юные ровесницы перешептывались или чинно шествовали по самой середине площади, забитой ларьками и зрелищами, юнцы, держась бок о бок, озоровали на ходу так, что окружающих пошатывало, солидные мужи беседовали непринужденно и с таким выражением, будто вокруг не было никого и ничего. Ровно секунда понадобилась Сорди, чтобы сообразить — или всё-таки домыслить? — что все шуточки, перешептывания и медитации касаются их с Кардиненой.

Но вот это продолжалось лишь пока их видели в лицо: закутанную по самое горло красавицу со смазливым братцем или возлюбленным. При виде змеиных кос всякие замечания как острым ножом отрезало.

Он хотел тут же спросить об этом, но поостерегся. За кого они оба себя выдавали — за колдунов? За оборотней? За учеников этого… что как крепостная стена?

А потом было уже не до того. Ибо был Кремник.

Простой светло-серый четырехугольник посередине площади, который можно было обойти вокруг много легче его почти однофамильца. Зубцы прямые — не затейливые «ласточкины хвосты». И многорядная колокольня близ одной из стен — колокола на ней не раскачивались под ударом била, а поворачивались на осях, пока беззвучно. Люди вокруг молчали тоже.

— Здесь место, здесь и станем, — шепнула Кардинена. — Дневное время.

Вдруг с противоположной стороны, из щели меж зубцами, ударил солнечный луч, развалил небо и проткнул своей иглой камень, растекаясь по нему. Смешивались и дрожали тени, сияющая зыбь одевала гранитную плоть, высекала из нее искры, подобные мечам и копьям. И как бы по сигналу на карильоне мягко ударили колокола.

— Санта и Горлинка. Женские голоса. У первой звучание холодноватое, у второй чуть с надрывом, точно плач. А эти, что окутывают их малиновым звоном, золотым светом, — средние: Диво и Прелесть.

— Надрывают сердце, — прошептал Сорди. — Плетут вязь.

— Гром, гулкий, будто лесной пожар, — так говорят о нём — и подстать ему Воин, резкий и мерный. Мужские звоны, голоса тревоги.

— Полосы тьмы на кружеве. Сокол, что сорвался вниз с облаков. Удар молнии, проходящий насквозь бытие.

— Побереги восторги, — они говорили не так тихо, но в сердцевине гула и биения это казалось шёпотом. Ибо к шести бронзовым голосам примешались болтливые подголоски, забивая, пряча, сплетаясь прядями…

Но высоко взлетел и затрепетал серебряной нотой самый главный колокол — Хрейа, Светоч; грудной, легкий и сильный его звук вел мелодию, наполняя мир любовью. И тут еще выше, паря на звонах, как птица в струе теплого воздуха, с минарета донесся голос муэдзина:

— Аллаху Акбар! Аллаху Акбар! Аллах Превелик!

То был призыв к послеполуденной молитве, салат-аз-зухр, от которого все на площади без различия вер опустились наземь, и воплотились в этом распеве зрелость дня и полнота творения, игра облаков и ликование солнца, сладкий пот на челе труженика и сладостный дух земли, данной ему, чтобы ее лелеять.

А потом всё оборвалось и смолкло, кроме потревоженного воздуха.

— Я угадал верные слова и названия или ты мне их сказала? — спросил Сорди Кардинену.

— И то, и другое, так я думаю, — ответила она. — Если и было можно под конец расслышать, так только сердцем…

Когда они пришли в гостиницу — ибо в ушах ученика не помещалось больше звуков, а в глазах, ослепленных дневным сиянием, — образов, и рухнули прямо на пол, Кардинена сказала:

— Теперь понимаешь, как это — здесь жить?

— Ох.

— И что делается в тебе, когда ты слышишь и видишь, как творится ежедневное чудо? Огромный ларец с игрушками, от которого потерян ключ? Эти домики, что козой карабкаются на склон; сады, низкорослые и ухоженные, все в буйном цвету и переплетении ветвей и лоз; гранитные стелы с узорными арабскими надписями на кладбищах и низкие особняки на срединных улицах, с литыми чугунными решетками на окнах и дверях — ни один узор не повторяется дважды. Антикварные и ювелирные лавочки, где ничем не торгуют, лишь выставляют на любование. Трубы шелков: прочных и гибких, как шагрень, сплошь затканных серебром и золотом, цветных и прозрачных, как дым. Перстни, броши и серьги — груды забытых леденцов. Пояса из стальных блях неправильной формы, оправленных в вороное серебро. Холодное оружие со всего Динана: литые «алмазные» шпаги, похожие на блеск льда при луне, и кованые «черные жальца». Широкие сабли с предгорий, работы мастера Даррана, вот примерно как моя собственная, и вороные эроские кархи мэл — узкие, изогнутые почти серпом. В эфес клинка вкладывают амулет, чтобы давал крепость руке, пояса составляют из осколков погибших сабель и шпаг, внутри перстней нередко бывает тайник, не для яда — но как тайная мета для знающих. Иногда снаружи бывает щит, а самоцвет прячется внутри — подобное кольцо именуется силт, или перстень со щитом.

— Ты о таком перстне и говорила? В смысле — что носила сама?

— Погоди, не торопись поперед батьки в пекло. Пекло, скажем, еще то… Ну разумеется, мои соратники не утерпели. Как увидели, что в город стали переправлять еду и медикаменты, а из города — ценности, так начала кольцо обратно стягивать и наращивать. А там, внутри, ведь много было беглецов — мирного народу из окрестностей. У кого дом пожгли, кто не захотел быть попусту забритым. Да и вывозили из-за стен одни бумаги, что стоили, правда, подороже иной ювелирки.

— Этого вроде не положено.

— Так не позволяли бы и передыха. Мое слово — хочу дам, хочу назад заберу, так? И к тому же меня и вообще в расчет не брали — кое-кто думал с моими конниками управиться без меня.

Ну, сначала меня просто заперли в том особняке: в городе беспокойно, на вас тоже могут покуситься как на ближнего ответчика. А потом и говорит мне Кареново прямое начальство, такой Роналт Антис:

— Вы, ина полковник, — заложник мира, а мир уже формально нарушен. Осада возобновится со дня на день, и вам стоило бы задуматься о своей судьбе.

— Не удивлюсь, — отвечаю. — Вечного Города с его сокровищами я не стою ни в чьих глазах и обольщаться на сей счет не намерена.

— Вы знали?

Очень многозначная фраза.

— Ну, если в том смысле, что я самурай-камикадзе по своим склонностям — то нет. Если имеется в виду доскональное знание подлой человеческой натуры — то да. И если вы намекаете на мою природную хитрость и умение творить финты — то да в квадрате.

Роналт был человек умный и к тому же урожденный аристо. Дворянин высшего ранга. Образованность, артистизм, чувство меры и такта, дипломатические способности — все, как у вас говорится, в одном флаконе. Поэтому он не удивился, а с ходу спросил:

— Как вы полагаете, я вас сразу расстреляю или еще поторгуюсь?

— Не знаю, право. Первого я вам сразу не посоветую: уже было и не принесло значимого результата. А торговаться — значит тянуть время, ваше и моё. Боюсь, тоже попусту. Однако если вы мне поверите и возьмёте в союзники…

И, знаешь, он таки внял — уж больно мне мало пользы было от тактики со стратегией, что я перед ним развернула.

Ты в курсе, что такое эффект античного театра? Акустика типа «на сцене рвут бумагу, а галерка слышит»? Прибавь к тому, что голосовые данные у меня редкие: оперная полётность голоса плюс некая выучка, позволяющая скручивать звук в такой жгут наподобие светового. Или превращать в свист.

— Фантастика.

— Однако работает и поныне…Словом, меня должны были выставить напоказ против того места, где стояли мои люди — это, как помню, четверть осадного периметра. И при случае убить на их глазах: на такой исход я соглашалась заранее. Но до того мне должны были дать последнее слово, чтобы в нём выказать свое презрение к нарушителям договора, убийцам и разрушителям святыни.

— Это ведь… Враги тебе так доверились?

— Противники, не забывай. Дети одной матери. Ох, и кто тебя в детстве воспитывал!

— И это бы не изменило ровным счетом ничего.

— Внутри бессмысленного мяса — да. Толпы — конечно. Но не внутри вооруженного собрания динанцев.

— Другие люди, чем я знаю.

— Именно — благодаря длительному правлению Братства. Карен был чётко оттуда, даже из верхов. Но и сам Роналт тоже факт на обочине постоял. В сочувствующих.

Карди потянулась, выпростала руки из-за головы, села.

— Расчет был только на шок. Возмущение, благодаря которому из города смогут прорваться те, кого там заперли. Не военные преступники, не носители страшных тайн — просто люди. Но началось такое… Запоминай на всякий случай: петля — казнь позорная, расстрел — смерть никакая, а от своей кархи, это называется «обернуть оружие» — наивысший почёт, какой только может быть тебе оказан, врагом ли, судом ли или другом… Последнее я тебе уже внушала. Только для моих всадников и это оказалось превысившим меру повиновения властям. Словом, в итоге я осталась при своём закладе, зыбкое перемирие переросло в обстоятельный мирный договор, и я сделалась почетным и почитаемым заложником уже этого продукта высоких умов.

— Но это и совсем невероятно.

— Не думай, что мы многого добились. Лэн-Дархан уцелел, социализма там не нюхали лет двадцать, а позже на всём нашем островке наступило иное время. Противник, правда, эмигрировал без особых средств к существованию. Только знаешь, что из французских дворян периода Великой Французской резни выходили отличные сапожники? А из динанских аристо — лингвисты и библиотекари-полиглоты, металлурги и ювелиры, геологи и этнографы. У них не принято было никакой пыли да грязи чуждаться — лишь бы не моральной.

Ну а мне бывшие узники и будущие эмигранты преподнесли Бархата. Вороной жеребец с приливом арабских кровей, которые нисколько не испортили чистоту наших могучих малюток. Впрочем, это сейчас увлекаются миниатюризацией и возвратом к исконному генотипу: настоящие лэнцы бывают самые разные.

— Я уже понял.

Они переглянулись с усмешкой.

— И что — дело одним непарнокопытным ограничилось?

— Догадлив. То кольцо, что всё время всплывало в разговорах, с ободом в виде виноградной лозы, тоже после того появилось, и принёс его Карен. Надел на палец и говорит:

— Носите не снимая, камень по мере сил не показывайте, а что оно значит — вам либо Эррат, либо еще кто-нибудь старше меня со временем объяснит.

— Карди, а Эррант — это и есть Эррат? По какую сторону стен она тогда находилась?

— Для чужих — не Эррант и не Эррат. Эррата Дари, лучшая из лучших, — поправила Карди. — Примерно то же, что индийская девадаси, но с достоинством и благородством гейши: знаток обрядов и блюстительница традиций, сосуд для новшеств, однако не даёт себя поработить ни тем, ни другим, ни третьим. Ни людям. Из того же гнезда, что Карен, но вту пору они и в самом деле ещё не сравнялись. Была позже официальной спутницей Армора, пока тот властвовал в Лэн-Дархане, ну и моей старшей подругой тоже. Как по-твоему, стоит еще уточнять?

Сорди хотел сказать, что уточнить нужно бы еще многое: насчет силта, и Волка, и того, кем же всё-таки была в Вечном Городе сама Карди, — но не рискнул испытывать ее терпение.

«Еще не вечер, — подумал он. — Этот день пока не кончен — а завтра будет новый, ничуть не менее чудесный».

XII

— Хитра наша милая Эррант, ох как хитра, — проговорила Кардинена, поворачиваясь перед зеркалом то одним, то другим боком. — Так меня удовольствовала, что и отказаться невместно. Память нестираемая. И нарядить тебя в юбку тоже рука не поднимается. Как-то уж чересчур круто, ты не находишь? В фустанелле на худой конец есть нечто брутальное и старогреческое…

— Кажется, без твоей выдумки было бы еще хуже. Я только не пойму смысла и того, и этого, — Сорди дожидался своей очереди покрасоваться, стоя в одной рубахе с рюшечкой понизу и штанах с сапогами.

— Мы с тобой вроде как хранители древней веры в Тергов. Змея — вельми почитаемое здесь хтоническое божество, особенно отражённая в зеркале. Считается, что от того само зеркало имеет право расколоться, ибо не имеет права отражать божественную суть, скрытую под внешним покровом бытия. То есть оно, как и любая картина, тщится проникнуть в душу предмета и не умеет в силу несовершенства своей тварной природы. Дракона нередко так и изображают — с зеркалом в когтистой лапе. А поперёк всего зеркала трещина змеится. Тавтология такая, понимаешь… Кстати, ты своего зеркальца не потерял? Смотри, оно закалённое. И не сдваивай его, не показывай другому такому же — пламень с небес приведешь похуже прежнего.

— То, что ты сказала, — полная правда или нет?

— Умён становишься. Если бы прямо меня лгуньей назвал — мало бы тебе не показалось. Отвечаю: правда, но и верно не вся. И насчет зеркальной магии, и насчет нас самих. Посвятили себя, это верно: но отдать пока не умеем и боимся. Причём оба.

— Я вообще себе такого не представляю. Карди, но ведь тебе ничего не стоит нарядиться в прежнюю одежду.

— Спасибо, милок, что разрешил. Постирать её уже озаботился?

— Ох, прости.

— Да не пугайся: здесь любое бельё отдают в стирку, чтобы своих нежных ручек не мозолить. И здесь, кстати, не горы, чтобы во всём домашнем на улице ходить.

— Почему в городе так не любят разнополые пары?

— Ну отчего же. Вообще-то здесь терпимость. Просто считается, что размножение, в отличие от легковейных телесных услад различного калибра и окраски — дело интимное, и не нужно всем показывать, что вы между собой сговорились. Засмеют. То же с детьми и родителями: не для того и те, и другие в Лэн-Дархан являются, чтобы узы и путы демонстрировать и выказывать субординацию. Вот оттачивать тактику, отрабатывать приемы, ну и развлекаться в промежутках. Как это у вас называется? А, оттягиваться.

— Затейливо. И в самом деле — место карнавала. А есть такие, кто в одиночку ходит?

— Производители и ублажатели. Чьё мастерство ценится более прочих и более прочих идёт в дело после выхода из здешних стен. Ты вот что думаешь по поводу своего личного брака с той самой Софьюшкой? Нет ничего глупее — венчать девственников с тем, чтобы они на своем горьком опыте постигали азы. Но если девушку до замужества не учат быть кухаркой, экономкой, бухгалтером и кастеляншей, юношу — ремесленником и бодигардом, они не стоят в браке ничего. А насчет искусства возлежания вместе и деторождения как побочного продукта муз оба они изначальные профаны, никакие книжки не помогут, даже если и позволены государственным строем. Вот и выходит типа того: он в нее опростался, она захватила воробышка и понесла его по жизни. Супружество — труд тяжкий, даже будучи заключен по сердечной склонности.

— Я понимаю не всё, что ты говоришь.

— Господи милосердый, да ты что — никак девственник?

— Может быть, и да — в твоём смысле.

— А на свой собственный пол лишь тайком облизывался? И с женой не спал? То-то она на тебя пророкам твоим нажаловалась. Чтобы последили хорошенько.

— Откуда ты знаешь?

— На семь пядей в землю вижу. И таким вот сокровищем правоглавники понапрасну прокинулись! Да на тебе в пору было крест ставить. Или там — икс и игрек. Как на святом.

— По-твоему, такое, как у меня, — и вовсе не грех, а…

— Неоценимая и неоцененная доблесть, мой милый. Эх, молодёшенек ты и всю жизнь проходил в шорах, иначе бы знал, что способов, коими ублажает свою плоть человечество с самой первобытности, — буквально океан. Это раздельное владение женщинами и супружеские ячейки — нововведение.

— Знаю о том.

— Энгельсизм-морганизм, ага. Происхождение семьи, частной собственности и государства. Этнологическую периферию социалисты вытащили в центр, да так и оставили. А то бы поняли еще, что гомо-гетеро-, транс- и прочие, куда более экзотические варианты сексуальности заложены в нас природой изначально. Конструктивный хаотический момент.

— Карди, ты уж слишком преисполнена полемического задора. Я снова мысли не улавливаю.

— Это когда ты ее ловил, скажи? Только и делал, что извращал меня по-своему.

— Что же ты меня не накажешь?

— Коплю обиды.

Во время разговора она сняла своё «исламское» платье и пробовала приладить слуцкий пояс непосредственно к шароварам, делая поперечные витки и перекидывая через плечо, как сари. Выходило странновато.

— А насчет моей затейливой мысли — объясню, так и быть. Понимаешь, истинных геев обоего рода рождается и в самом деле очень немного: это резерв природы, как бы образец, который сам себя множит в пограничных ситуациях, когда нашей общей матери становится невмоготу носить на себе размножившееся человечество. Если гейство как модус поведения перенимают обычные люди — ситуация разряжается. Если его начинают преследовать хотя бы на словах, как в эпоху Ренессанса, или на деле, как в Средние Века, в ход идут чума, французская болезнь, церковный раскол, тридцатилетние и семилетние войны, охота на ведьм, иприт с люизитом и на худой конец испанка.

— Ты переворачиваешь с ног на голову. Болезни и войны мыслятся как возмездие за грех излишней тварности человека.

— Вот как? Тогда пускай меня поправят.

Она сбросила пояс, который лег на пол необъятной пышной грудой:

— Вот, смотай и убери пока. Всякие цепочки и балаболки тоже. Придётся самим к Эрранте нашей наведаться. Порыться в резервах и ресурсах.

— Можно ученику еще спросить?

— Замечаю я, что ученик вспоминает об учтивости в строго определенных ситуациях. Когда вопрос касается скрытой сути дела. Хорошо, давай спрашивай.

— Какая цель нашего исхода?

— А ты сам не угадываешь?

— Клочками, что никак не сложатся в целое полотно.

— Тогда итожу. Я должна пройти свой жизненный путь — ну, скорей, топографическую или там географическую метафору этого самого, — подцепляя на себя все приключения, какие на нём попадаются. Но не превращаясь в снежный ком: спутника и челу можно взять только однажды. Так что спасать тебя мне было вроде как ни к чему, да разве, по совести, такого избегнешь? Тем более что всё предрешено: отчего, кстати, и выбегают на нашу общую дорогу всякие воплощения, олицетворения и многозначимые обстоятельства. Вот, а теперь запомни, что ты попросил неположенного, а я поступила против учительского обычая и своего желания. Еще один должок за тобой.

Обитель Эррант находилась неподалеку и занимала весь бельэтаж дряхлого палаццо наподобие венецианского с подобающим антуражем: решётки на окнах, простирающиеся вверх, к подоконникам парадных спален, и вглубь полуподвала дугами, копьями и стрелами, внутри — слегка кривые и косые зеркала в полный рост, живо напоминающие первые изделия Мурано, люстры с обилием хрустальных висюлек, голубой фарфор напольных ваз — и чернявая девица, что подстерегала посетителей сидя в кресле с альбомом гравюр в руках.

Удостоверившись, что хозяйки нет на месте, Кардинена коротко объяснилась с ученицей, которую называла Хель.

— За поношенными вещами вниз, — любезно ответила та. — Туда, где наш главный мастер обитает. Я так думаю, он уже оценил вашу обувь и походку, а большего ему не нужно.

В подвал вела узкая лестница, по бокам которой стояли на постаментах в виде четырехугольных колонн две мраморных статуи в полный рост: черного кота нубийской породы и такой же белой кошки.

— Частичные ипостаси Тергов, — вполголоса пояснила Карди. — Воплощения ночи и дня. Кот — темнота и солнце, кошка — свет и луна. Что означает их постоянное бодрствование в течение суток.

— Инь и ян, — глубокомысленно кивнул Сорди.

— Нет полных подобий, ученик. Всё в мире сходно лишь отчасти.

В каморе, куда они спустились, было полутемно, лишь трепетало на неслышимом ветру пламя толстых фигурных свечей в виде… Сорди то ли затруднился, то ли постеснялся определить форму. Коренастый человек средних лет, в ермолке, со слегка беспокойным взглядом тёмных глаз уже поднялся им навстречу. Поздоровались, раскланялись — Сорди уже начал смекать, что здесь это целая наука в ряду прочих наук, — и его спутница сказала:

— Мне надо порыться в бесхозных образцах — точнее тех, что считаются бесхозными.

— Разумеется, — ответил он с несколько холодноватой вежливостью. — Вам всем требуется одно и то же, причём такое, что бы само по себе починилось и отстиралось. Даже если вам здесь предоставлены самые изысканные одежды.

— Не вполне справедливое замечание, мастер, — отозвалась Кардинена со всей возможной учтивостью. — Мой ученик удовлетворен тем, что носит, а я мало того что, не обинуясь, признаю своими все подарки судьбы, они и в самом деле таковы. С чужого плеча отроду не наряжалась.

— Нечто в этом роде я заметил сразу же, как увидел вас на подходе к дому — вы оба двигались, как в танце. Правда, один из вас пока не знает своей собственной телесности и склонен принять любую форму, как вода в сосуде, но уже и эта вольная игра изумляет. Другой — или, пожалуй, другая — уже определила себя как играющую во всех обликах — и во всех временах сразу.

— Вы меня узнали, — Кардинена чуть вздрогнула и тотчас же согласно покачала головой. — Верно говорят, что удивляться здесь — напрасный труд. Так я могу…

— Естественно, вы можете попробовать, — кивнул он с легким сомнением, — однако этих маскарадных принадлежностей здесь целые груды — и я не замечал, чтобы за время моего служения они уменьшились хоть сколько-нибудь значительно.

Кардинена, как ни удивительно, почти на слушала его речей, несколько сомнамбулически ощупывая взглядом — или даже неким нюхом — громоздящиеся позади мастера вавилоны. Бесформенная тёмная пестрота уходила вглубь помещения: по временам дрожащий огонёк фокусировался на ленте золотного шитья или кашемировой шали с огурцами, на разрезном, всём из лент, рукаве ландскнехта, художественно продранной джинсе или клочке бледной кисеи, утяжеленной речным жемчугом. Кажется, обувь тут также попадалась — удивительного вида убор в виде непарного сапожка или платформы на тонком прямом стебле, во всяком случае, пробовал выдать себя за неё, но без успеха. На ногу он явно не налезал, скорей на голову. Сорди подивился смешению времен — видно, рылись в здешней куче основательно, — однако тут Кардинена издала удовлетворенное… он бы определил это как марсианское уханье, но посовестился.

Она нырнула куда-то вбок, потянула нечто за угол, заставляя кучу мятого тряпья расступиться…

Это был длинный балахон из гибкой желтоватой лайки, на котором отчего-то не было видно никаких швов, кроме тех, что требовались для кроя. На плечах его скрепляли пряжки в виде полированных стальных осколков, оправленных желтый в металл, сбоку отвисало нечто вроде длинного плоского хвоста, со внутренней стороны дублированного тем же гранатовым шёлком, который был на камзоле Сорди.

— В белом кавалерийском плаще с кровавым подбоем… — пробормотала Карди. — Можно было сразу догадаться по выявленным знакам. Гелла, кот, ермолка… Королева Марго вот запропастилась куда-то.

И громко:

— Мастер, мне бы выбить пыль из коттара и переодеться.

— Чистый он, — ответил тот. — А примерить можно и поверх всего прежнего.

В самом деле, балахон был довольно объёмист или просто удачно сшит. Когда его натянули через голову и правильно расположили складки, оказалось, что накидка в виде крыла вшита в правый боковой шов, идёт наискосок по груди, спадает на левое предплечье, наполовину пряча под собой широкий, раструбом, рукав, неким хитроумным способом крепится на плечах обеими фибулами и расстилается по всей спине почти до щиколоток, но так, что узорная кромка одежды же выступает во всей красе.

— Интересный рисунок вышит, — проговорил Сорди.

— Ага, — согласилась она. — Ветвистые, или древесные, молнии. Знак Тергаты, августовского праздника Тергов. Декада гроз, брачующих небо и землю — так говорят у нас в Динане.

Приглядевшись, он заметил и другой узор, в виде цветка или розетки, украшающий левую сторону плаща как раз напротив сердца и почти незаметный в складках. Но Кардинена уже снимала одея ние и перекидывала через руку:

— Благодарю. Я должна что-либо мастеру?

— Не думаю, — он впервые улыбнулся. — Впервые вижу такое везение — с первого захода узнать. Ты, верно, из бесстрашных: такие не боятся смотреть в глаза тому, что с ними произошло. Не скажешь, что там было, на месте розы?

— Шрам, — проговорила она. — Точнее, разрез, а под ним укол. Саблей насквозь пробили, вон красное по исподу и растеклось.

— Враг?

— Нет, скорее друг. И заимодавец. За погибшего брата виру взял.

— За Огневолка? Прости. Вот теперь ты точно мне заплатила. Я знаю и забуду, не беспокойся.

— Помни, если хочется, — она обернулась, поманила Сорди, и оба начали подниматься из сумрака вверх.

В номере Сорди спросил с легкой робостью:

— Если ученик спросит, ему будет отвечено?

— Давай. На прежних условиях.

— Огневолк, Волчий Пастырь, Великий Змей и Дракон…

— Именно. Одно и то же. Имеющий брата из людей Земли, сам человек и одновременно стихия. Ты и без меня мог бы смекнуть.

Добавила, чуть помедлив:

— Такой наряд — для обеих половин легенства. Было дело — еще и особые мантии с прорезным куколем надевали, вместо маски. Женщины свой кинжал на шейной цепи носили, а мужчины саблю или шпагу — на кушаке. Вручила я тогда Стагиру свою карху гран именем Тергата, да еще пояс наземь сложила, как на таком поединке полагается. А его саблю приняла в руки.

Дуэль до смерти обоих, отчего-то и без спроса догадался он. Конец земного пути и расчёт по всем земным долгам. Кто был ей тот…человек или стихия? Отцом, другом, мужем, любовником?

Но спрашивать о подобном казалось и вовсе смертельным занятием.

В следующий раз, когда им потребовалось выйти из дому, Карди надела свой памятный наряд поверх длинной рубахи — узкие запястья и ворот, расшитые в там же стиле, что кайма коттара и оторочка рукавов, выступали наружу. Всё это выглядело второй кожей: лайка мягко прильнула к телу, обрисовывая фигуру, и вроде бы посвежела, плащ изогнулся так, что складки обрисовали небольшую девичью грудь, и стёк через плечо гибко, точно струя воды.

Жизнь в Лэн-Дархане казалась Сорди не столько увлекательной, сколько непонятной. С утра до вечера они с Кардиненой дефилировали внутри несуетных и беспечных толп, по преимуществу пеших, иногда бросая мелочь под ноги уличному танцору или музыкантам — они обычно стояли на небольшой площадке, возвышаясь надо всеми, — любуясь на фасады, скамьи и фонтаны, заходя в магазинчики редкостей, чтобы порыться в симпатичном барахле. Никто из торговцев вроде бы не ожидал от них желания купить, создавалось впечатление, что и приглашали-то лишь полюбоваться, однако именно здесь Кардинена сторговала себе пурпурные башмачки и пояс из просвечивающих насквозь халцедоновых пластин, оправленных в светлую латунь.

— Неплохая работа, — удовлетворенно сказала она, застегиваясь. — Старинная: небось иерарх какой носил. Не то, что нужно в дороге, однако есть куда кошель или саблю подвесить. Видишь крючки с захватами?

Мелкие счета оплачивал, тем не менее, Сорди, а клинок был на двоих один: его собственный. Из лучшего в мире дерева.

Пять раз в сутки хождение народа прерывалось: те, кто был близко, неторопливо двигались к Кремнику, остальные замирали и благоговейно слушали карильон. А потом с новыми силами возвращались к приятному ничегонеделанию.

Еда и питье в ближних забегаловках не стоили, казалось бы, ничего, мытьё в небольших уютных термах с горячей и холодной водой, что сами по себе истекали из недр — сущие пустяки. Между делом Сорди обратил внимание, что постылая необходимость бритья совсем его оставила, некие сокровенные функции, обратные ранее упомянутым еде и питью, заявляли о себе лишь благодаря тому, что разнообразно и со вкусом устроенные кабинеты задумчивости попадались в каждом месте, мало-мальски укрытом от любопытных глаз.

Музеи, картинные галереи, скульптурные группы и прочие монументальные произведения культуры им обоим не попадались, так что Сорди недоумевал: где тут можно было увидеть те самые статуи Тергов, о которых так — чувствовал он — тревожилась его женщина. Что тревожило его самого — некое подспудное течение, что насыщало энергией всех здешних фланёров. То, чего искали и ожидали для себя все — и они с Кардиненой тоже.

Насчет последнего он узнал всё же довольно скоро. И весьма просто.

В конце одной из улиц, втекающих в площадь перед Кремником, возникло оживление, возбужденные голоса то и дело выкрикивали имя…

— О, — тихо произнесла Кардинена, стискивая локоть спутника. — На ловца и зверь бежит. Красный…

Всадник на высокой кобыле светло-соловой масти был наряжен сходно с ними обоими: в самом деле красное и драгоценное — короткий плащ, белое — китель и обтяжные штаны с узким синим лампасом, высокие, до самого паха, ботфорты из хромовой кожи, начищенные так, что в них играло бликами утреннее светило. Женские парочки так и роились вокруг его стремян. Когда Сорди и Кардинена приблизились к нему, оказалось, что он вовсе не белокур, а натурально сед: тонкие голубоватые волосы, не забранные ни в косу, ни в узел, рассыпались по опрокинутому навзничь капюшону. Яркие, прелестно очерченные губы, которым короткая, загнутая книзу трубка придавала нечто есенинское. Смуглая кожа, рысьи глаза, золотые, веселые и яростные, прямые тонкие брови с алой точкой посередине: будто индийский тилак — знак высокой касты.

— Белоснежка… Белоснежка! — радостно завопила Карди и бросилась навстречу взгляду, и яблочку мишени, и рукам, простертым навстречу. Вот чего она боялась с самого начала — не за Карена с Кертом, не за Иштена и тем более за самого Сорди, понял тот. А что этот природный смутьян невзначай проявится.

Секунда — и Кардинена уже стояла на его стремени. Еще секунда — и она сидела впереди него на седле, обвив шею и прижавшись к груди: совсем девчонка.

— Алоцветик, посестра!

— Беляночка, побратим!

И едва слышный ответ:

— Встань знову на стремя, ясонько, расплети, раскинь косы как шатёр, укрой нас — целовать при людех невместно.

— Колы ж я таково робила, ятранко мое?

Но все же поднялась, опираясь тому на плечи, а волосы как сами собой распустились и застили обоим свет — золотое руно, ах, золотое руно… Сорди лишь углядел в откинутой руке погасшую люльку.

А потом всё распалось, Кардинена спрыгнула наземь, всадник помахал рукой.

— Всё, красотки мои и красавцы, вертеп закрывается до прояснения обстоятельств! Та-Эль, ты где стоишь — в трактире, чи шо? А этот смазливый прелестник — неначе твой? Не журысь, кум, это я с похвалой. Сам такой буду. В общем, держитесь кто за стремя, кто друг за друга — пошли, говорить буду, угощать стану!

Сам он, как выяснилось, «стоял на квартире», то есть снимал домик у одной из тех дам, что обитали в городе постоянно и лепили свои гнёзда изнутри к стене, как ласточки. Из-за тесноты и своих двух этажей дом вытянулся вверх, но это лишь прибавляло ему красоты: острая двускатная крыша выглядывала из древесных куп, как цветок из пышного куста, внутри было устроено на новомодный манер: ванная комната и столовый залец внизу, спальни и отдыхальни наверху. Соломенная вдовушка переселилась к постоянному кавалеру, чтобы не мешать. Всё это вместе со своим обыкновенным прозванием — Нойи, то есть, по всей видимости, Ной, ван Ланки — побратим сообщил между делом, нимало не заботясь о том, поймут ли и запомнят ли слушатели.

Наскоро пришвартовав соловую кобылу к стене дома за чугунное кольцо и надвинув ей на морду мешок с овсом, Нойи повёл гостей осматривать его внутренности.

За время пребывания под властью Кардинены Сорди отвык от того, что в кругах богемы называют творческим беспорядком. Положим, стройный немецкий орднунг в их комнате, а тем более в палатке или биваке, однако любая вещь знала своё место и им отнюдь не кичилась. Здесь же с порога начиналось царство своеволия. Пока Нойи, усердно посылая всё к чертям и их достопочтенной матушке, пытался отыскать турочку в копне женских бюстгальтеров, столовые приборы — на полке бюро, а сахар и прочие приправы — в глубине комода, Карди от греха подальше заявила, что обоим гостям необходимо срочно припудрить носики, и увлекла своего чичисбея в туалет. Здесь царили относительный простор и безусловный комфорт: навороченное биде и ванна размером с домашний плавательный бассейн, оправленная широкими мраморными плитами, были отделены от куда более приемлемых предметов быта шторой, украшенной перламутровыми инкрустациями по мотивам Климта.

— Даю вводную, — торопливо проговорила Карди, садясь верхом на унитаз и поправляя чулки. — Белоснежка и Алоцветик — это тебе не братья Гримм. Первое и вообще моё прозвище — после тюрьмы я долго не умела покрываться румянцем. Смотри «Графа Монтекристо», хотя и враньё. Алым или Красным Цветком Нойи прозвали в честь лихого героя книжицы баронессы Орчи: такой был дамский роман былых времен, так себе недурной, кстати. Хотя «ятранда» и вообще имя розы. Помнишь, что названые братья своими именами отчасти обмениваются? Вот, и не вздумай при нём или ком еще третьем ошибиться. Заветное. Метки между бровей раньше не было: того же рода, что и мой шрам на щеке или под левой ключицей — на добрую память. Что, второго не видел? А я вообще-то и не показывала. Это же не всегда проявляется.

Неохотно и торопливо:

— Чтобы тебе о таком не спрашивать. Это его Волк из «Кондора» припечатал. Не своей рукой, но кто-то из Волчьих стратенов. Говорили позже, что жизнь своего домана хотели защитить, но сам Волк до таких откровений не снисходил: из-за меня — я и отвечаю перед всем светом. О том, как побратимы у нас в Динане клянутся, — знаешь? Никого превыше не ставить. И уж не одними крестами обмениваются…

— Браты, долго вам еще фанабериться? — крикнул Нойи. — Кофе поспел. Со сладкими витушками, между прочим. Изюм, корица, имбирь и ореховая пудра.

— Откуда ты такое выкопал? — добродушно сказала Карди. — Отродясь за тобой кулинарных способностей не водилось.

Судя по вкусу и структуре, и нынче не завелось, подумал Сорди, но придержал язык. Очевидно, чтобы не откусить по нечаянности: размочить сии твёрдые структуры во рту удалось лишь благодаря огневому кофе, впрочем, куда более душистому, чем можно было ожидать.

— Братец, — произнесла Карди, когда они, справившись с уроком, перешли в кабинет — книжные шкафы, необъятные кресла — и отдыхали там в дыму хозяйского табака. — Я ведь здесь не просто так на море погоды жду. Мне надо моему Сорди дать пару-тройку настоящих уроков острой стали.

— А в чем вопрос? Я тебе сходу мэтров этого дела назову. Да и ты, с твоим громким именем…

— Уметь самой — не значит суметь передать выучку. Взять профи — время поджимает. И дорого. Ты бы не смог?

— Шутишь? Я ж перед тобой всегда был что клуша перед бойцовым петухом.

— Не преувеличивай. Мне, кстати, не каталог приёмов в него вкладывать — прима, терция, кварта, туше. Приёмами он вчерне овладел.

— Но то, что стоит за любым мастерством… Помню, как же, Как одного маэстро чайных церемоний обучили одному-единственному и последнему в жизни удару — и одним непреклонным видом обратил противника в бегство. Самурайский эпос.

— Именно. Вот такое мне от тебя и нужно. Рапира, шпага, сабля, двуручник и ятаган — орудия разные, суть одна. Истинный фехтовальщик ухватывает суть, корень и ствол любого из искусств и должен быть готов отразить всякое нападение.

Нойи задумчиво посасывал чубук:

— Ты права. Такое я бы смог. Во мне нет твоей жалости.

— Белый, это на грани оскорбления. Не будь ты тобой…

— Имею в виду — жалости к твоему Сорди. Он для тебя как дар Пути и единственное, что нужно беречь. Рука не поднимется. Извинение принято?

— Принято, — она усмехнулась. — Так я вас оставляю?

— Годи, чо ж так скоро? Бачь, он еще и сам не захочет.

— Попробовал бы у меня не захотеть. Но говорить — поговорю. Ты отойди пока, ладно? И не влезай в беседу, как час назад.

Когда Нойи вышел из кабинета, Кардинена спросила:

— Есть такое, что осталось для тебя неясным? Имей в виду, расстаёмся на несколько дней, если вообще не навсегда.

— Ты не удивишься? Языка этого я не понимаю. Украинский вроде.

— Это в тебе автопереводчик заработал. Побратим иногда на говор своего детства сбивается, а ты такого вовсе не проходил, хотя и специалист языков.

— Что со мной будет: опасное?

— Думала, ты похрабрее.

— Какой уж есть. С широко закрытыми глазами в объятия твоего братца не стремлюсь.

— О, это похвально.

Кардинена помедлила, размышляя, и, наконец, прибавила:

— Вся штука в том, что пограничная ситуация может проявить в человеке силы, способности и знания, о которых не подозревает ни он, ни все прочие. В земле Динан такое закрепляется на всю дальнейшую жизнь. А остальное пусть будет для тебя неожиданностью. Иначе не подействует. Так что прощай покуда — и помни обо мне.

XIII

— Ну вот, раз уж тебя выдали мне на подержание, — сказал Нойи, едва проводив гостью, — давай для начала уберёмся в зале. Дубину в футляре повесь пока вон на тот гвоздик. Возьми под ним мешок из рядна и грузи всё подряд, что на полу. А потом тащи на задворки — там такой ларь, вроде помойного, но куда как почище. Дамочки сами разберутся.

С томным видом раскинулся на кушетке, что выглядывала из груд изящного тряпья, как вершина айсберга из паковых льдов, и показал мундштуком вынутой изо рта носогрейки:

— Начни вон с того угла, там самые древние наслоения. Эх, тяжкая доля — быть Казановой!

Никакого хохляцкого акцента не было слышно и в помине: должно быть, в нас произошла взаимная аккомодация, решил Сорди.

— Как бы чего лишнего не выкинуть, — произнёс он вслух.

— А тут всё лишнее. Только наслоилось попусту, — хозяин сделал прежний широкий жест. — Играешь роль закваски в здешнем крутом тесте — вот и образуются всякие побочные продукты. Сувенирчики там, амулетики, гостинцы, прочие знаки интимного внимания.

— Может быть, вам…

— Тебе, дружок, тебе.

— Может быть, тебе курить в другом месте? Искра упадёт — пожара наделает.

Нойи расхохотался и чуть привстал с места: невинную попытку рокировки он просёк сразу.

— Загорится — новый дом построят, А мы оба, да будет воля его, через окно успеем выскочить. Ладно уж, давай на брудершафт, хоть и всухую. Ты вообще-то посматривай: вдруг что-нибудь интересное покажется? Спросишь тогда.

И снова опрокинулся назад.

— Но вообще — не мешай зазря: медитирую я, понимаешь.

К этому времени Сорди как раз дорылся до неплохого наборного пола: фрагмент рисунка слегка озадачил его своим чётко антропоморфным мотивом и побудил к дальнейшим раскопкам. Работать оказалось легко: кружева почти ничего не весили, а тяжелые предметы, как-то: флаконы литого стекла с наглухо притёртой пробкой, серебряные и бронзовые кубки на ножке, с двумя ручками по бокам, кофейную мельничку в форме столбца с десятком жерновов внутри, фаллокрипт, выгнутый из бычьей шкуры чётко по форме скрываемого, хлыст, недоуздок и шпоры — он откладывал в сторону, чтобы на досуге выяснить насчет всего сразу. Куда девать очевидное барахло, он сориентировался тоже без проблем: на сундуке с откинутой навзничь крышкой было изображено примерно то, что он вытряхивал из мешка.

— Твоё прежнее имя какое — неужели в самом деле Сорди? — спросил Нойи по возвращении из очередного рейса.

— Кардинена в рифму прозвала. Так-то Сергием крестили.

— А меня вообще-то Ноем. На севере горной страны моих тёзок добрая треть наличного состава, остальные сплошь Абрагамы да Исмаэли с Агарями.

— Ты протестант?

— Точно. Нас еще англами прозвали — переселились из Великой Британии при Кровавой Мэри. А ты ортодокс, верно?

— Есть такое, — Сорди выпрямился с очередной находкой в руке: два соединённых лентой кольца в виде бублика, сиречь тора. Искусная резьба изображала драконов с крыльями, тесно прижатыми к телу, и переплетенными двойной спиралью телами.

— Ох, доля моя, доля! Вашего брата ведь ничему путному не учат. В смысле пригодному для нашей с тобой нынешней ситуации. Исихазм не в счёт — это для избранных. Атосов всяких.

Сорди вначале не понял, но почти сразу догадался, что имеются в виду монахи с горы Афон.

— Ладно, брате Сергию. Закругляйся со своей душеполезной деятельностью на здешней ниве и давай подкрепимся тем, что ты из ближайшего кафешантана принесёшь. Там сейчас затишье до самой полуночи, так ты вызови маму Риту, спроси, что с прошлого бала осталось. Скажешь, что от меня и в кредит, естественно. Это соседние ворота слева, так что авось не заблудишься. Да, предупреди заодно, что кофе со спайсом… с приправой пока есть, но вскоре новый импорт занадобится.

Лицезрение мамы Риты, моложавой, отлично сложенной дамы средних лет, носящей серые цыганские кудри, и обед, который они с Нойи соорудили на скорую руку из яиц, набитых чёрной икрой и гусиным паштетом, фруктового салата с орехами и вездесущего кофе, привели обоих в такое легкомысленно-благостное настроение, что Сорди рискнул спросить:

— Ной, а у вас с моей госпожой было что-нибудь? Ну, такое особенное, ты понимаешь.

— В смысле что просто за так братом и сестрой себя объявлять не станут? Ну, случилась однажды закавыка. В лейтенантском училище. Карди сама тебе не намекала? Всё глухо, в смысле? Оно, конечно, ни для кого не секрет, но высокая ина Та-Эль страх не любит, когда ее имя за спиной треплют.

— Говорила, было что-то с Кертом и твоими драгунами. Конными шпажниками.

— Шалишь, брат? Так то военное. И вообще дядюшка крёстный в юнкерском приключении не участвовал. До и после — оно конечно. В общем — платишь по счётам?

— Плачу, так и быть. Любопытно уж очень.

— Знаешь, что у нас в Динане творят с излишне любопытными?

— Знаю. На закусь пускают. После бала в кафешантане.

Нойи хмыкнул:

— Неплохой ответ. Я тебя куда большим смиренником полагал. Ладно, слушай, только трубочку заново набью.

Табак и даже дым пахли чем-то медовым или вишней — примерно как «Герцеговина Флор», которую Сорди однажды попробовал на спор еще мальчишкой. Выпустив клуб дыма прямо ему в нос, Нойи сделал выразительную паузу и начал:

— То, что у нас проходит обкатку проваленная агентша и дальняя родня своего папочки по мамочке, ни секрета, ни особого интереса не вызывало. Наука имеет много гитик, понимаешь. Но вот только принудили эту гитику сесть прямо у меня за спиной — ради дисциплины свободная посадка была запрещена, будто мы школьники. И, понимаешь, чувствую я всей спиной этакую притягательность, бабскую — не бабскую, непонятно. Но сильную до невозможности. Я в очень строгих правилах был воспитан, оттого и отрывался вдали от семейства на полную катушку: в общем, знал теорию и практику дела туго. Еще до бригад обучился. Народные бригады — примерно то самое, что у тебя на бывшей родине бандами кликали. Сухопутные корсары с патентом. До поры до времени всё законно, ты герой и спаситель отечества на вольных хлебах с маслом, а потом власти переменились не в составе, так в ориентации — и хвать тебя за шкиру! Оттого я с дружками и в профи подался. Цену себе набивал: не тем, так этим пригожусь, не красноплащникам, так бурой гвардии, не аристо, так сереньким волкам… Понял?

— Кое-что. Мне Карди про штурм Вечного Города рассказывала.

— Ладно, пока и это сойдет. Ну, глаз на спине у меня не водится, вот все камрады и стали судачить, что щеголёк Ланки не к добру назад оглядывается. Плохая примета в бою. Я тогда не то что сейчас: напоказ формой выхвалялся. Было их две, строевая и парадная, по причине гражданки интендантства работали скверно, так что ходили кто в чём горазд. У меня капа была изнутри подбита мебельным бархатом, мундир из генеральского драпа перелицован, сапоги по ранту и верху голенищ сплошь золотой нитью обведены для прочности. Это так только говорится — золото: на деле крепче дамаска, цветом одним и сходственна. Волос позади атласной лентой подхвачен, чтобы не трепался. А у папенькиной дочки сапоги вечно с пришлёпом, на два номера больше, и китель титьки плющит, будто у черкешенки, и косу она к поясному ремню бумажной тесёмкой привязывает. Скулы втянулись, брови союзные прихмурились, алый ротик в нитку стянут — неулыба такая, ляжки друг с другом в ссоре, задница только что для седла и годится. Но хороша собой! Даже в резаном варианте и только что из чахотки, — хороша дивно. У меня к тому ещё и гонор взыграл: все девки наши, а эта что же, не тем маслом мазана?

Вот и стал перед ней выхваляться, а она передо мной самим. Учились наперегонки: и теории, и практике, и на стрельбище, и в манеже, и в фехтовальном зале. Даже в бальных танцах состязались: вроде как спорт такой был, для общей координации. Но только в них эта ина Танеида мне и уступала самую чуточку: некому было верный ритм задать.

Вот о том я и ляпнул однажды. Вдвоём в увольнительной оказались. Вернее, я такое подстроил.

Она посмотрела этак исподлобья и отвечает:

— У меня и помимо тебя менторы были, есть и будут. Смотри, как бы насчёт себя самого не просчитаться.

А и ведь чуял не своё, чуял!

Привёл на съемную квартиру, усадил на кровать, стал ремешки да пуговицы распускать да расстёгивать. Не такое уж великое дело, в бане по разные стороны тощей занавески мылись, спинку тёрли там или засупониваться помогали. Как мужик мужику, в общем.

Бросил китель на пол, стянул рубаху — и боже ж мой! Над левым соском прямо как кулаком вдарили — так рёбра прогнулись. А рядом с лопаткой ведь крошечная метина была — вырезали ту пулю, однако.

— Понял? — говорит. — Тогда я пошла.

И настало мне полное просветление, как говорят наши желтошапочники. Буддисты, в общем.

Я ведь ее как парня и хотел. Не так чтобы сильно — остальное гонор мой дорисовал. Впервые не по тому следу пустился. В ноги пасть или подмять под себя — к этим крайностям общения ведь не тянуло, как то бывает с бабами. Не рабой, не богиней — другом пожелал иметь. Ровней.

И еще понял я: ещё одно не такое движение души — и всё. На веки вечные. Ни прощения нельзя просить, ни продолжать начатое.

— Побратимство, — говорю как в обмороке или по чужому наитию. — Прямо здесь. Иначе и жизнь меня минует, и смерть не настанет.

А это уже ритуальные слова из меня самоходом попёрли.

— Здесь? — смеётся Та-Эль, и как-то очень по-доброму. — Погоди хоть, пока свидетелей отыщем. Не свадьба, чай — тихомолком окручиваться.

Ну, уж за этим дело не стало: много моих дружков по городу Эдину в те поры девчонок выгуливало. Сеф Армор, Стейн был такой… Позже они как раз к нашим конникам прибились, когда громкая слава пошла.

Творят обряд по правилам так: в чашку с красным вином цедят кровь обоих, волосы туго сплетают на висках в обоюдную косицу — впору лбами стукнуться. Срезают двуцветную прядь и жгут на жаровне, а остатний пепел туда же в чашу сыплют. Иногда косицу оставляют и через нее пьют оба, но это считается не так строго.

А слова говорим такие:

«Вяжу себя клятвой и окружаю словом. Не будет мне ни жены, ни друга дороже Та-Эль Кардинены, не будет для меня мужа или друга больше Нойи Ланки. Едина кровь, едино сердце, единый помысел во веки веков!»

Нойи вздохнул, выбил трубку о каблук, просыпав золу на паркет:

— Вот ты, наверно, подумал, что слова — они и есть слова. Пыль на ветру.

— Хавэл. Суета сует — так переводят это место, — кивнул Сорди.

— Это, может быть, у евреев прах и суета, а в Динане напротив. Из пыли и влаги весь дышащий мир возник, из многоглаголания — его единство. Оттого и словесная клятва самой сильной считается. Не обогнёшь. А ведь не одни забавы — жениться тоже настаёт охота. И Карди ведь не век вдовой ходить. На воде ожглась — в самый огонь потянуло.

— К Волку?

— Вельми догадлив, ага… Не ко времени. Давай-ка работай дальше, прибирайся, а то вечер недалечко.

Когда уже хорошо измотанного Сорди накормили остатками дневной трапезы, напоили горячим молоком с доброй ложкой травяного бальзама и, чисто вымытого, упихнули в отдельную каморку с напутствием — не казать оттуда носа, было уже далеко за полночь.

Спал он, несмотря на дурманное средство, некрепко: шушуканье и смех, тонкий звон стекла и серебра, парчовый шелест за стеной начались почти сразу, как он сомкнул глаза, он отходил от них ненадолго в путаные, как серпантин, видения, но это раз от разу снова его накрывало. И хотя с ним давно не случалось того, что авторы прежних времен деликатно именовали «ночной тревогой, происходящей по причине холода», ближе к утру он почувствовал, что если вскорости не отыщет в ближних окрестностях вазу особого назначения, то вообще лопнет.

Вазы, однако, не было и не предвиделось. Использовать в целях облегчения другие принадлежности изысканного интерьера казалось пошлым. Приходилось идти на риск.

Когда Сорди слабыми со сна ногами вышел из комнаты и проплёлся по коридору мимо большого зала, нечто притянуло его глаза к широкому дверному проёму.

…Пышные шевелящиеся складки дорогих тканей, посреди них — сплетение полунагих тел, воздетые руки и колени, разруха в модной лавке и ожившие японские гравюры — всё это сплошным комом бросилось ему в лицо. А поверх смутилища и плодотворного хаоса царил Нойи — фермент здешнего брожения, главная ложка, что помешивает варящуюся в котле похлёбку.

Это было совсем другое, что подняло с места, вдруг догадался Сорди. То самое, что в первую брачную ночь сбивает с толку девственниц. И чего доныне никогда не случалось со мной самим.

— Что стал? — его хозяин поднялся с колен и двинулся к нему, как и был голый. — Сказано ведь было — сиди у себя и не рыпайся.

Однако он уже стоял. Они оба…

— Того же захотел, неуч? А то погоди, я сейчас и не такое смогу, — негромко процедил Нойи.

Сильные руки обхватили Сорди по плечам, повернули, нечто горячее клином вошло между бёдер, порвалось, прорвалось внутри него самого с беззвучным криком… и тотчас же его с силой оттолкнули назад в коридор.

— Уходи, малец, покуда цел.

И, в довершение унижения, за его спиной с самого верха проёма шумно пал тяжёлый занавес.

Кажется, потом он спал, и крепко. Утром голова и всё тело звенели чистым хрусталём, а в туалетной комнате, где Сорди сразу же стал под холодный душ, с них смылись и остатки постыдных воспоминаний.

Явился Нойи, слегка помятый, но весёлый, в одном полотенце вокруг чресел.

— Привет новокрещену. Да не конфузься: бывает, погорячишься в запале. Плюнуто, растёрто и позабыто. Идёт?

— Идёт, — повторил Сорди, улыбаясь чуть натужно.

— Зато сегодня у нас обоих выходной. Ну, не то чтобы совсем… Вот кофе напьёмся и пойдём говорить с Тергами.

Так прямо и сказал: не смотреть, а говорить.

— Убираться не надо?

Это значило — «Я трушу». В самом деле, наслоений на полу оказалось куда меньше прежнего, видимо, копилось в давних времен, вот и отпечаталось, сохранилось в скабрезных рисунках пола. Мысль была мимолетной, не оформившейся в слова и к тому же неуместной, но давить ее не хотелось.

— Бокэн свой бери, — скомандовал Нойи. — И нарядись попроще. Вчера попросить для работы не сообразил, что ли?

Вытянул из угла рубаху, плотные легенсы, полусапожки:

— Там рядиться не принято. Не напоказ выступаем.

Сам оделся похоже: белое, серое, черное, более ничего. Нацепил на пояс шпагу — скорее, тяжелую рапиру:

— Пошли. Первые звоны пропустили, как водится, теперь хоть до вторых поспеть.

Кишение народа показалось Сорди умеренным, должно быть, после ночных событий. Под самыми стенами Кремника Нойи заозирался:

— Прошлый раз вроде здесь было. Дверца одного цвета и фасона с кладкой, вроде как тот же известняк. Ведь и впрямь будто движется с места на место…

Сами они двинулись в обход тоже.

— Не это? — Сорди показал подбородком на как бы слегка проржавевшее место, пятно на камне. В этом месте щель вокруг пары тёсаных плит показалась ему чуть глубже необходимого.

— Глаз у тебя хорош. Оно, конечно.

Нойи приложил ладонь к месту на уровне своих глаз, где отчего-то (подумал Сорди) не было замочной скважины, и плиты легко подались внутрь.

— Там ступени крутые, осторожней.

Ступени начинались сразу с порога, но показались Сорди неожиданно пологими и куда более широкими, чем предполагало входное отверстие. Дверь мягко и туго затворилась, и тотчас же по бокам пролёта зажглись факелы. Пламя в них стояло ровно, как ненатуральное, и всё же именно «как»: запах хвойной смолы и дыма щекотал непривычные ноздри.

«Всё здесь иное против ожидаемого», — подумал он вдруг, неторопливо спускаясь в неведомое вслед за своим провожатым.

Лестница несколько раз повернула — и снова так, что потерялось всякое понятие о должном направлении: на площадках темнота как нарочно сгущалась.

— Аккуратнее, — вдруг сказал Нойи, ступив на очередную плоскость, — здесь ровно. И очень скользко.

Лестница в самом деле кончилась. Сначала оба гостя двигались по выглаженному, как зеркало, полу черного мрамора, под мавританскими арками в форме сердца и небольшими стройными колоннами, составлявшими целый лес. Здесь факелы были поставлены реже, зато тьма впереди, оставаясь безбрежной, как бы дышала неярким светом, что приливал и уходил назад в ритме сердца и дыхания: так ветер играет перед вечерним окном широкой ветвью.

Внезапно пространство ринулось вперед и ввысь — и путники очутились внутри необъятного купола, вырезанного в диком камне: сколы и грани его слегка светились лунным сиянием, холодным и чистым. Под ногами ощущался куда более грубый и жёсткий материал, чем раньше: черный базальт и бледный гранит были выложены спиралью, что закручивалась к центру. Именно оттуда шёл свет, что отражался в стенах и потолке: серебристо мерцающий, будто по высокому небу ветер гнал сумрачные грозовые облака, что в Динане называют волчьими.

И в столбе этого невероятного света перед ними открылись Он и Она. Терг и Терга.

Они превышали обычный человеческий рост едва ли вдвое и должны были скрадываться размерами зала — но производили впечатление гигантских: может быть, от той силы, что была в них замкнута. Именно — замкнута, свёрнута в полукольцо фигур. Мужчина, тёмный и абсолютно нагой, сидел, отодвинув в упоре левую ногу и резко приклонив увенчанную двуострой короной голову книзу. Юное и в то же время мощное тело рвалось вперед и ввысь, как стрела на тетиве. Лицо — жестокое, яростное, полное затаённой печали, — было обращено к Женщине, чьи ступни почти касались его ног.

А она сама…

Будто вылепленная из сероватого, тёплого по тону камня, она выражала абсолютный покой и отдаление. Как бы желая высвободиться из окутавших весь стан покрывал, она вместо того уходила всё глубже. Бездонные глаза, нежный рот, легкий поворот головы к плечу, разметавший кудри, исполнены полудетской чистоты, лучезарности и в то же время истинно женского лукавства. Ибо взоры обоих не размыкались, выплетая из себя прихотливую вязь гнева и смирения, уступчивости и напора, безрассудной атаки и конечного плена.

— Раньше они на высоких постаментах были, а подставки эти — на возвышении, — проговорил Нойи полушёпотом. — Снизошли. И сблизились друг с е другом: раньше-то для клятвы меж ними проходили. А танцевали и прочие обряды творили ступенью ниже. Скрещение клинков, ха!

И чуть позже — совсем иным тоном:

— Насмотрелся? Тогда становись.

Вытянул шпагу, отбросил ножны заодно с поясом:

— Делай как я. Две вещи помни: насчёт того японского городового, что едва до смерти не пришиб бокэном цесаревича Ники за ритуальную непочтительность. И эпизод из фильма «Сумрачный самурай» — где герой своим дубом верх над сталью одерживает.

И без дальнейших слов сделал выпад, пока нацеленный заметно в сторону. Сорди кое-как отбил. Еще один выпад, ближе к центру мишени, встретил куда более чёткий заслон: сталь глухо звякнула, но на дереве не появилось даже царапины. «Плашмя», — коротко подумал Сорди. И незаметно для себя отстранил укол, направленный прямо в горло. «Там шишечка на острие».

Потом он и вообще перестал думать — бокэн сам собой подставлялся под все колющие и рубящие атаки и парировал, обретая всё новые отметины, всякий раз на мгновение вспыхивало чувство конца, прорыва блокады — и опадало до следующего раза. Злость мешалась с весельем на грани отчаяния; он ведь тогда об меня хорошо пообтёрся, мелькало внутри, а теперь по новой норовит, сволочь…

Нойи внезапно стал, оперся на клинок, как денди на тросточку. От последнего, нечаянного выпада он попросту уклонился всем телом.

— Совсем неплохо, от детского слюнявчика ты успешно избавился. А теперь защищай жизнь.

Когда он выдернул рапиру из щели в полу, остриё было уже нагим. И первое же движение навстречу сердцу окончательно лишило его противника разума. Сорди отбивал и нападал, рубил и колол, совершенно забыв о неуместности таких приёмов, о том, что бокэн утоньшается с каждым выпадом, что они оба созданы вообще для иного. Его самого становилось всё меньше — один голый азарт, холодное бурленье в крови, нечто похожее…на любовь?

Бокэн развернулся вместе с кистью совершенно непостижимым образом, с лязгом выбил рапиру из руки и, завершая взмах, пал на плечо.

— Туше! — крикнул Нойи, чуть пригибаясь. — И баста. Молодец и умница, только уймись пока, ладно?

Сорди и сам опешил: из разреза густо сочилось нечто красное.

— Я тебя ранил, что ли?

— Уж не одних синяков наставил, вестимо. Да чушь: ты на себя бы посмотрел. Весь в лохматуре. Красивое зрелище получилось для божественной парочки.

Стянул рубаху, прижал резаную рану, что тянулась почти до соска:

— Ты тоже приберись немного. Можно, я свою любимую спицу подберу? Собственно, ты на нее полнейшее право теперь имеешь, но лучше я тебе иной выкуп дам.

— О чём ты говоришь!

— Хотя да, конечно, маэстро тоже дар полагается от успешного ученика. Баш на баш, ладно? И оботри, будь другом, оба оружия: мои одёжки для того не годятся.

Вышли они из двери в стене обнажённые по пояс, но без других проторей: кровь кое-как свернулась, царапины наспех затянулись коркой.

В доме Нойи, куда они торжественно приплелись — прохожие расступались перед ними, обнявшимися и окровавленными, со страхом и почтением — тот бросил Сорди на колени знакомый мешочек:

— Это, как понимаешь, мне Кардинена в залог за твою науку дала. Выдолби в рукояти меча дупло, всыпь самоцветную пыль внутрь и забей наглухо. Порожние флаконы от зелий у меня видал? Разбей, какой тебе глянется, и используй пробку.

— Сил не осталось.

— У меня тем паче. Придётся отменить очередной эротический сеанс, а это знаешь какие слёзы и пени!

— Тоже мне, святой бабник.

— Э, так меня одна посестра имеет право звать. Подслушал, поди? Придётся в следующий раз тебе оба уха отмахнуть, как бычку на корриде.

Перепалка, к обоюдному удовольствию, возобновилась в полной мере. Когда, всё так же перебрасываясь репликами, они прихлёбывали крепчайший и очень сладкий кофе с корицей, до приготовления которого хозяин вынужден был снизойти, Сорди спросил:

— А когда и как ты с меня долг возьмёшь: выйдешь из города с нами или что?

— Ну нет: дела пока здесь держат. Должен ведь кто-то обучать здешнее население сладостям гетеросексуальной связи! Детишки еще, однако. Ими город прирастает — остальные суть мигранты, хотя много их. Что волны: приливают, отливают… Не отойду от всех них. Даже не последую за вами, как некоторые.

— Некоторые — это Ирусик или Эррант?

— Вот чего не знаю, того не знаю. Кот вообще из другой оперы: то ли кельтика, то ли руссика. Может быть, Кареновы жёнки или Кертова подруга — Та-Эль со всеми тремя хотела увидеться.

Чуть помедлил:

— А хотелось бы выйти. И на правило странника покласть, и на упёртого Тэйна — тоже мне, низший доман в законе. Небось, тотчас за хвост меня бы не ухватил. И на грозу здешних мест…Э, что-то заговариваться начал. Слышь, парень, давай полбутылку допьём — завалялась в углу буфета, а вино отличное. От фарсийских гябров.

О таком народе Сорди слыхом не слыхивал, однако бутылку с наполовину вытянутой из горловины пробкой отыскал легко. В запылённом стекле покачивалось нечто густое и по виду слегка тягучее: когда Нойи осторожно, чтобы не всколыхнуть осадок, перелил содержимое в хрустальный штоф, в полной мере проявился его цвет.

— Багряный яхонт и пироп, — прицокнул языком хозяин. — Кровь из яремных вен мироздания, которые ближе всего к Богу. Я тебе пока неполную рюмку налью — с этим нужно быть осторожнее. Слишком эти… одни узы развязывает, другие запутывает.

Пригубили каждый своё, чокнулись по-братски, выпили.

— Что, братец, вкусно было? Улей и сад, как говорил ваш писатель?

— Нет слов. Еще бархат и мёд.

— И сразу в голову ударило, а то и в противоположное место?

— Нет вроде. На кофе легло. А откуда ты знаешь? Ну, про узы на ногах?

— Разве на них? А…Простая пословица. И наша Карди на моем дне рождения, ну, когда она в старших, а я в простых лейтенантах ходил… Ох, снова я перед младшим проговариваюсь. Залить и забыть, что ли.

Выпили еще — теперь уже вровень.

— Сорди, завтра тебя посестра назад возьмёт — глядишь, нескоро увидимся. Не раньше Сентегира. Ты вот чего скажи — не доделать нам начатое той буйной ноченькой?

— Ной, я ведь уже догадался, что ты меня специально перед боем разозлил. Подстроил хитрую подляну. А теперь зачем?

— Успокоить, малыш. Только и всего.

— Знаешь, не надо, — Сорди отвёл его руку от своей талии. — Это, может быть, и моё, да не твоё. И даже моё — но не с таким и не такое. Ты уж прости, ладно?

— Ладно, о чём разговор, — добродушно отозвался Нойи. — Просто я мал-мала виноватым себя чувствовал, а так…так даже лучше для обоих.

Утром он встал рано, когда собутыльник еще отдыхал. Проверил вчерашнюю повязку — не сползла ли, не открылся ли снова шрам на плече. Отыскал в хламе бур из закаленной стали и порожний флакон из аметиста, от которого вовсю наносило пряным. Морёный дуб поддался легче пробки — Сорди не хотелось разбивать сосуд, а затычка, вставленная вровень с краями, никак не хотела иначе поддаваться. Наконец, после долгой и тихой ругани, сопровождавшей работу драгоценным «волчонком», дело вышло. Выгладить отверстие в торце бокэна, всыпать туда самоцветную пыль и притереть затычку уже намертво было уже нетрудно.

— Не то что вновь раскупорить, — проворчал Сорди, — еще рукоять сломаешь.

Что бокэн был вновь как выглажен, но казался тоньше, он заметил, но не очень удивился.

Ополоснулся, натянул на себя отысканное накануне в завалах тряпьё и сапоги покрепче вчерашних, бросил на плечо перевязь меча и вышел навстречу утренним колоколам.

XIV

Кардинена ждала ученика уже верхом на Шерле, держа в поводу Сардера, подсёдланного с особым тщанием. Разбухшие перемётные сумы, поперек пустого седла ягмурлук, сама Кардинена закрылась клобуком по самые брови и еще сзади полы плаща распустила — прикрыть спину Шерлу и отчасти спрятать карху, что на сей раз висела на потёртой кожаной перевязи, доставая концом до каблука.

— Давай прощаться с этой обителью. Вижу, припечатали тебя здесь основательно. Статуи, звоны, состязания всякие…

Сорди молча кивнул. Копыта процокали по брусчатке, фигурной, изысканной, как всё здесь. Кованые ворота молча и с готовностью отворились — это был противоположный конец города, никто на первый взгляд не следил за теми, кто уезжал в широкий мир.

Впереди лежала котловина c пологими краями, по дну которой бежала дорога, сложенная из натуральных доломитовых плит, по бокам виднелись пласты слагающих склоны пород — своего рода лестница. Низкие, плотные кустики подступали к нагой кости земли, теснили ее, однако всадник и даже два могли проехать легко, не боясь рассадить бока лошади и свои плечи, низкое серое небо не слепило глаза. То самое небо, что он видел в окне Зала Тергов, подумал Сорди. Тихое. Спокойное. Оттого для него прозвучали неожиданностью слова Кардинены, что первое время ехала позади:

— Считай, что всё до того было приятной прогулкой по здешним окрестностям, ученик.

Он обернулся — и понял, почему.

Над стенами Лэн-Дархана сияло крошечное озерцо густо-синей воды, шпиль одного из храмов пронзал его тонкой иглой цвета ранней зари. А по берегам озерца застыли хмурые клубки туч того цвета, который и не хотелось бы назвать «свинцовым», но никакому иному определению он не поддаётся. Оттуда высверкивали беззвучные молнии и убирались назад, освещая брюхо своего облака: так, будто на пробу, исходит начало смерча и лижет воздух языком, прежде чем затанцевать в полную силу.

— Гроза идёт, — кивнула Кардинена, встретив его взгляд. — Я ведь намекала тебе, что город — вроде как дамба для всяких природных неприятностей?

— Это ведь от него самого надвигается.

— Обогнул, — неопределенно проговорила она. — В клёщи взял. Не бойся, города Волк не тронет. Он и для него… он как яблоня.

Кто и что этот «он» — Огненный Волк, весь город или шпиль, которого Сорди не видел раньше на фоне общего великолепия, игла, точно выросшая по слову…

По этим словам Кардинены, что она торопливо проборматывала:

«Яблоня между мирами:

Корни в небе, но плоды —

Воцаряются меж нами

Дней багряные следы.

Молния между мирами:

Ветви в небе, но исток,

Вечности благое пламя,

В землю жаждущую лёг».

«Непонятные стихи, всё-то в них рисуется наоборот», — подумал он. А еще, как водится, вспомнил любимую книжку Голдинга, ту, где на обложке Солсберийский собор работы Констебла. Когда еще мальчишкой он прочел эту вещь, в нём сразу возникли слова: «Вот как человек платит за дерзание». Позже внутри этой мысли возникла ещё одна: «Такова цена за исполнение через тебя воли Божией».

— Карди. А чем человек платит за то, что вызвал грозу, кликнул молнию и дал ей пронзить своё сердце? — внезапно проговорил он.

— Вызвал — это как? — в ответ спросила она. — Ведьмы чулки снимали. Во время засухи в бегучей воде ополаскивались. Иногда было полезно вообще нагишом бегать по траве. А если на бой вызывать…

— Не знаю, как. Вон Роланд перчатку протянул небесам, и там ее взяли.

— Как картель, думаешь? Или как ленную присягу? И вообще — с чего тебя на философию нынче потянуло.

Из-за Сентегира, хотел сказать он. Но знал, что Карди и сама видела далеко впереди крошечный треугольник, подобие сахарной головы, завёрнутой в синюю бумагу склонов: котловина там либо смыкалась, либо переходила в такую узкую тропу, что отсюда не было видно никакого прохода. Да и самого пика временами не находил взгляд.

Зато здесь, под ногами, становилось просторней: как-то незаметно для себя всадники сблизились и пошли рядом, пригибаясь к седлам от внезапно поднявшегося встречного ветра и тяжести туч, что, напротив, настигали их, ложась на плечи.

«Иные воздушные потоки там, наверху, что ли», — подумал Сорди и сказал вслух:

— Не пойму — он нас преследует или защищает?

— Кто, Волк? Да и то, и другое сразу, как и Тэйнри. Идёт по пятам, как исправный заимодавец, и оберегает, чтобы не достались никому другому. Откуда ты вообще взял про защиту?

— Мог бы в единый миг огнём попалить или громом ударить.

Отчего-то фраза у него сложилась на старинный манер.

— Не так просто ему нас взять, ученик, — на этих словах Карди взялась рукой за широкие поля капюшона и потянула книзу. — Лучше делай как я — такой резкий ветер одна гроза перед собой гонит.

Под широким отворотом прятались удлинённые отверстия для глаз, край ложился спереди на грудь почти до пояса. «Ку-клукс-клан», — подумал Сорди, а его спутница кстати отозвалась:

— Братья святого Доминика. Но верней сказать — Зеркальные. Колпак ведь не островерхий, прикинь.

— Мысли читаешь?

— Нет, занимаюсь прикладной физиогномикой.

Голоса их звучали глуховато, но вовсе не зловеще: в ситуации сразу появилось нечто уютное. Едем, как внутри палатки, подумал без слов Сорди: сукно не такое, как на прежних покрышках — тонкое, плотное, полы коням круп покрывают, спереди запахнуто и застёгнуто. А что снаружи, то пускай там и останется.

— Снова размечтался, ученик, — ответила Карди. — Поторопись-ка лучше — первые капли в землю ударили. Лошади того не любят.

— А есть куда? — крикнул он сквозь поток ветра, что внезапно их разделил. — Им роща привычней пещеры, а пока нет ни первой, ни второй.

— Не знаю: места как чужие. Осмотримся.

Тем временем они двигались будто внутрь горы: светлые доломиты сменились тёмным базальтовым гравием, дорога почти незаметно сузилась, по бокам вместо пологих уступов глянцево чернели вертикальные столбы. И Сентегира стало совсем не видать — будто небо сомкнулось с землёй и закрыло всё подчистую. Зато под копытами заплескала вода, пробивая себе встречное русло.

Это начался дождь — негромкий, обильный, внутри которого, по примете, не было места громам.

— Отпустило вроде, — удовлетворённо сказала Карди. — Только давай всё-таки скакунов наших побережём. Нет пути против стигийских вод.

Произнеся эту загадочную фразу, она показала рукой в сторону — там в подножии одного из каменных исполинов виднелось пятно еще большей тьмы. Это была не пещера — скорее выемка под карнизом, которую, видимо, образовал поток.

— Карди, откуда тут река? Место ровное, — проговорил Сорди, борясь с внезапно усилившимся течением.

— Ближнее озеро переполнилось.

Они сошли наземь и вели коней в поводу: спереди карниз нависал так низко, а естественный порожек был так высок, что Шерлу пришлось прижать уши, но в глубине у самой стенки оказалось чуть посвободней. Там и поставили обоих жеребцов — не расседлав, только сняв сумы на пол.

— Не зальёт нас?

— Вряд ли: до весны еще неблизко. Да авось выплывем, с лошадками-то. Нет чтобы тебе про камень спросить — не обвалится ли прямо на наши головы.

— А что, может?

— В принципе здесь всё может случиться.

Карди откинула капюшон, перекатила ближе к ногам небольшую глыбу и села, вытянув ноги и прижавшись спиной к боку лошади:

— Садись рядом и грейся. Сардер нисколько против не будет. Это Шерл гордец — прямо как его бывший хозяин.

— Не к ночи будь помянут?

— Какая теперь ночь — сплошной ливень. Смешалось всё.

— Тогда ученик просит не отделываться обиняками.

— Платишь?

— Обычной монетой.

Оба со значением переглянулись. «Ну конечно, побратим ей рассказал всё до последней ниточки», — сказал себе Сорди. Он начинал привыкать, что знание распространяется тут по неким мгновенным каналам.

— Да будет так. Но ты имей в виду, что тебя самого как разменной мелочи может на всё и не хватить. Повышай себестоимость.

Она помолчала, задумчиво пошевеливая прутиком, зажатым в руке.

— Вот ты думаешь — хвастаюсь я, что одним рискованным движением переломила ситуацию во время осады. И верно думаешь: что может один человек, если он не стоит в нужном месте и в нужное время! Хотя я-то как раз стала. Насчёт места — этого театрального эффекта — не так важно. Что я с какой-то дури себя мусульманкой объявила по всей форме — куда важнее: и Керт, и Карен были из них, и две трети людей в осаждавшей армии, а в осаждённой едва ли не все. А что я так и осталась внутри стен, в качестве почётного заложника и скрытого наблюдателя — так то было самое главное.

Братство ведь делилось не на тех или этих. Карен был такой же «белый», как Стейн, свидетель моего побратимства. Примкнувшие к делу, которое считали правым. Отщепенцы, откуда бы их ни выгнали за жестокость и мародерство, считались Оддисеной чёрной, если у них была особенная выучка «людей начала». Таких было сотни две-три — Братство ошибалось в людях редко, а карало без раздумий. Но были еще стратены, которые числились сами при себе. Стоящие над схваткой. Нет, не совсем: некое подобие политических убеждений у них было. Типа «мы хотим Лэна для самого Лэна». Вольного выбора, не навязанного сверху. Самобытности культурной и религиозной. И у них был доман, причём доман высокий.

— Он.

— Именно. Из нас тогда никто не понимал, чего он добивается. Автономии? Ты сам у себя видел: либо Великая Россия, либо пригоршня праха. А этот доман — Денгиль Ладо его звали — думал о чём-то вроде глубинной религии. Нет, снова не то. По существу, он хотел освободить всё как есть Братство от подчинения иной силе. От ангажированности. Но не ради того, чтобы оно конкретно уселось на самый верх.

— Это называется утопия.

— Нет, это называется «точка схода параллельных прямых», — Карди усмехнулась в полутьме. — Власть развращает, абсолютная власть развращает абсолютно, но если имеется стрекало или стилет, которым постоянно грозят или погоняют… В общем, враждующие стороны на фоне грозных социальных явлений поспешили замириться и утрясти мирные условия. Кэлангов — так прозвали наших с Нойи и Армором противников — выпускали из стен и страны сильно пообщипанными, но холодное оружие оставляли. Естественно, я имею в виду не такие лезвия, как твой памятный ножик. Офицерам разрешали селиться даже в крупных городах — до времени отбытия за границу, естественно. Или полной легализации и натурализации — типа женитьбы на крестьянке и перехода на штатское положение, ты понимаешь.

Вздохнула.

— Проходил месяц за месяцем. Днём я работала или каталась на моём дарёном жеребце, ночами разгуливала пешком и без охраны. Вот в таком ягмурлуке, из-под которого ничего толком не видать. Тут вот еще что — от переживаний или просто от походной обстановки, но почувствовала я себя скверно: пот, лихоманка, злой кашель. Теперь гадаю: туберкулёз то был незалеченный или что похуже. Кровью, однако, не харкала и боль была почти терпимая. Но вот чувствовала себя, скажем так, неполноценным залогом.

Вот, значит, иду однажды по снегу, а он такой нежный, прямо насквозь светится под полной луной. Осень седая, солнце бессонных. Ночь без смертей и печалей. Выше ветвей и вершин сосновых звёзды на привязи стали.

Я нередко и сейчас на стихи сбиваюсь, заметил? А тогда, я думаю, проборматывала свою ритмизованную чепуху вполне даже громко. Пока не дошла до скамьи, что выступала из фигурной каменной ограды, знаешь такие? Их плавят и льют, а не режут. Так, по слухам, статуи на главных твоих высотках сделаны. Ну, повалилась на сиденье, запахнулась поплотнее. Чистый холодный воздух всегда мне помогал, до горной войнушки я даже думала, что насовсем вылечилась. А в ту пору мне вроде как ещё и луна ворожила, только воспеть ее надо было как следует, причём вслух. И в очи ей прямо не глядеть — гордыню свою тем явишь. Горит колючая звезда на бледном небосклоне, и в мире слышится тогда хлопок одной ладони. Полупрозрачная луна среди ветвей повисла — кусочек булки в молоке, жемчужина в короне. Всё дремлет в глубине пруда, ни щук, ни змей в помине, и в кой-то век моя вражда в пуховой спит перине.

И говорит мне со спины воспетое светило этаким приятным баритоном:

— Ничего, завтра жизнь вернётся на круги своя. И то: всё хорошо в меру. Немножко покоя, затем чуточку драк и убийств — и порядочная толика грызни за кусок власти, чтобы кровь в жилах не протухла.

— Что-то больно ты скептик, госпожа Селена, — говорю.

— Так то ж не я, а кошка на заборе, — смеётся голос.

Как я его упустила из виду: за сугроб на воротном столбе приняла? За раскидистое дерево? Шевельнулся, вспрыгнул на гребень стены, сел, свесив ноги на мою сторону. Лицо скрыто тенью, одни глаза блеснули в отражённом свете действительно, как у кота… или волка.

— Что же это вам не спится, кавалер? — говорю.

— А вам, красавица моя?

— Почём вы знаете, красива я или нет?

Это уж флирт пошёл. По виду, по крайней мере.

— Слепой, что ли? Я ночью как днем вижу, и через капюшон, как через марлю.

— Я зато нет, — говорю.

Тут он соскочил вниз и распрямился прямо передо мной, так что неземной свет прямо в лицо ударил.

Ох. Сколько лет ему — не поймешь: то ли тридцать, то ли все пятьдесят. Фигура эфеба, осанка танцора, раскиданные по плечам волосы что сено в стогу — сверху на них отблеск луна кладёт, а изнутри темны. Лицо с точёными чертами и ртом как бы иссушено, выглажено до костей солнцем и ветром. Смуглая кожа — это уж точно видать. Такие лица и ночами не светятся, только бледнеют. Странно светлые глаза: раёк почти сливается по цвету с белком, а зрачок кажется в пол-лица. Весёлые, жестокие, шалые — берут за сердце и не отпускают. На душе от них ветер подымается. Наряжен в старую форму лэнских десантников, кажется, я даже штопку увидела — такую изящную, будто женщина вышивала. Хотя такой материи, как на его куртке и брюках, сносу вообще нет и не предвидится. Высокие шнурованные ботинки на крепкой подошве потёрты, но сидят на небольшой ноге как влитые. И, понятное дело, капюшон на плечи откинут, будто не холодно ему вовсе: этакий денди.

— Влюбилась тогда?

— Вот уж нет. По крайней мере, не в ту ночь. Знаешь, бывает такое удивление перед непонятным тебе созданием человеческим, которое все иные чувства превозмогает.

— И что, — говорю, — мне в ответ тоже раскрыться?

— Не стоит, — отвечает он, — милейшая ина Та-Эль Кардинена. — Своему хрупкому здоровью повредите.

Рассердилась я: либо на семь пядей в землю видит, либо проследил за мной, а то и вообще досье собирает.

— Вы, провидец, сами-то кто по цвету? Красный, бурый, чёрный? Не стесняйтесь признаться, нынче в мире благорастворение воздухов.

— Я, голубушка, третья сила, перед лицом которой вы помирились, — отвечает. — Волчий Пастырь.

— Денгиль, высокий доман здешних «горных братьев», — киваю. — Не много ли на себя берёте?

— Вы сказали — не я.

— Неправда, что ли?

— Правда полнейшая, — говорит. — А что один… Вы без свиты ходите, а я чем вас ниже?

Ниже, ха… Понимаешь, ученик, в Динане чем ты выше стоишь и больше стоишь, тем меньше тебе требуется знаков величия. Даже и дарят тебе не самое дорогое, но наиболее памятное и драгоценное: нож предка, который до размеров шила стёрт и покоится в обтёрханном футляре, одежду, что ещё бабкой по телу обмята. Рукопись дарёная лишь оттого в прах не рассыпается, что древним узорным письмом сплошь покрыта — железной чернью, киноварью да золотом в палец толщиной. Ну, это я фигурально — тексты мы бережём. Между прозрачными листами вкладываем.

— Допустим, вы и есть вы. Чему тогда я обязана пришествием высочайшего? — говорю. Ибо так просто, ради беседы, эти персоны своих кличек не объявляют. То имя, что в паспорте, — это как раз легче лёгкого. Даже если оно натуральное.

— Чистой воды любопытству. Мой приятель Карен так много о вас рассказывал, так нахваливал… особенно тот фортель, когда вы напоказ велели себе самой голову отрубить. Да и те мои ребята, что уходили под вашу руку и вернулись живыми, отзывались весьма благожелательно.

Ничего себе. То, что сотворено прилюдно — то и должен был видеть каждый встречный-поперечный. Что Белая Оддисена поставляет мне рекрутов — это неизбежно и в порядке вещей. Но насчет Серых братцев-волков все полагали, что они лишь свою руку держат. А насчёт шпионажа и подобных военных хитростей, коими они славятся, — ну да, бывает, только этим прилюдно не хвастаются. Я и то приняла ситуацию с Ларго как своего рода воздаяние. И вовсе не за лесбийский грех, если говорить прямо.

— Вот уж не думала, что у нашего аристо такие друзья, — говорю. В том смысле, что Карен уже полудержавный властелин, а Волчий Пастух в неких не совсем благовидных делах только что признался.

А он усмехнулся самым краешком рта и отвечает:

— Не друзья. У меня над ним здесь воля сильного. Не в самом Вечном Городе, так в окрестностях.

Я было захлебнулась от возмущения, только поняла: прав он по сути дела. А и не прав в чём-то малом — так не к лицу возмущаться тому, кто себя верно поставить хочет. Мне то есть. Только и сказала:

— Лэн-Дархан — град от веку свободный, беспошлинный и никому не подвластный, о том само имя его говорит.

Дархан ведь — то же, что ваше тархан, тарханная грамота.

И как только повысила голос на последних словах — вдруг сорвалась в кашель, причём самый паскудный.

— Эге, что такое с вами, — говорит. — Застыли, по снегу гулямши?

— Нет, — отвечаю сквозь приступы, — врачи врут, что туберкулёз.

— Вот как, — говорит серьёзно, — это и в самом деле дрянь. Но вот что. Если вы прямо сейчас поедете со мной, куда я знаю, я вас в месяц вылечу.

— У вас что — на щите семь пилюль рядом с волчьей головой?

А это был намёк на известные гербы: Медичи и Малюты Скуратова. Не очень генеалогически вышло, наверное, да чего уж там…

— Нет, — отвечает этак сухо. — Но что говорю — сделаю. Так решитесь?

— Хватятся.

— Я знаю, кого предупредить. Не мусью Карена, не Керта, головореза этакого: оба мне не слишком верят. Но комендантову сердечную усладу.

Ею совсем недавно стала Эррата Дари, ты ее на днях видел. Первая танцовщица в Динане, местная уроженка, шибко выездная, по вашему выражению, полиглот, знаток всевозможных обрядовых и этнических тонкостей… Все в моём окружении о том сплетничали. И получается, что она мало того — из высших эшелонов Братства, так и с «серой» частью его хороша. А мне всё это выдают так, за здорово живёшь.

— Чёрт с вами, — говорю. — Эррата ведь мой силт на пальце поворачивала. (То есть знаю я, кто на самом деле меня братским колечком припечатал через друга Карена.) Поеду. Ибо, как говаривал Финн Мак Фейн, предводитель фениев: «Просьбу твою я выполню, потому что чую — тут пахнет приключением».

Оба мы знали, что пыжься — не пыжься, а деваться мне по сути некуда и терять тоже. Не чахотка, так аналог местного кагэбэ втихую меня прикончит. Ибо никакое доброе дело не остаётся безнаказанным.

Дождь тем временем начал стихать, переходя в нечто нудное и бесконечное, как осенью. Сорди встал, протянул руку — попробовать воду наощупь. Кардинена тем временем вытащила из сумки сверток с лепёшками, начиненными рубленым мясом и луком, поделила на двоих.

— Ну как, чела, дальше потащимся или здесь заночуем?

— Решай сама. Ты только вот что скажи: вылечили они тебя?

— Вылечили. Отчасти кумысом, но по большей части — каким-то своим травным шаманством. Гнилые ткани сами собой отделялись и выхаркивались наружу. Та пакость до конца дней моих в лёгких сидела, но жить до поры до времени позволяла вполне. А вот что Серые Братья Зеркала меня узнали и сделали своей — то была чистая прибыль. И защитило меня, и подняло над многими.

Хмыкнула.

— Он еще меня напоследок раздел догола и заставил своих огненных девок вокруг меня танцевать в чашах. Светильники такие плюс галлюцинация от дурманной смеси. Мне, понимаешь, чудились саламандры — не саламандры, но нечто похожее. Оборотни. Ты знаешь сказочку о том, что эти ящерки могут не только глотать огонь, но и сами им становиться? В образе прекрасных дев?

— Как в «Золотом горшке» Гофмана, — Сорди кивнул. — Ящерки такие… сквозят и скользят.

— Это было в какой-то горской хижине — отшельника или его самого, Денгиля. Там, на перевале, только и были, что я, да он, да его собаки, да лошади, на которых мы сюда приехали. Нет, неподалёку стадо молочных кобылиц паслось, их для нас доили и сбраживали молоко. А в самом доме только очаг, пирамида такая, сложенная из булыжников под отверстием в потолке, и постель. Нары в два яруса, покрытая шерстяным ковром, тканным в подбор: чёрная волна — от черных овец, белая — от белых, бурая — от бурых. Наверху, где он спал, такого шика не было — солдатское одеяло и шинельная скатка под голову. Да, ещё низкий стол на ладонь от земли — питаться сидя на корточках. Но пол не каменный и не земляной: широкие доски и какое-то хитрое устройство, чтобы чистый пар от печи выходил понизу, а не только поверху вместе с дымом стлался. А вместо окон — застеклённая щель под самым навесом крыши и дверь открывается не внутрь, а наружу: чтобы чужаку в дом не проникнуть.

И пошла здесь новая жизнь. Сплошные вита нуова и дольче фарниенте для нас обоих. Днем — долгие пешие прогулки вдвоём: от разреженного ледяного воздуха кружилась голова, мутило, крутые уступы, по которым приходилось карабкаться, вгоняли в испарину. Однако же и красота была вокруг! Красота и молчание такие, что я в жизнь не испытывала, хотя почти что здешняя. В предгорьях Эро жила одно время, по ту сторону хребтов. Возвращалась я потная и одновременно продрогшая, меняла белье и обтиралась по приказу моего хозяина комком собачьей шерсти.

А у него вроде как и иных забот не было, кроме как со мной нянчиться: и очаг заново протопил, и обед для меня одной сготовил: чай с мёдом и курдючным салом, пшеничный кулёш, пропахший диковинными кореньями, опять, как у Керга, кумыс в совершенно жутких количествах. Сам уходил ненадолго: кобылиц доить, говорил, это же со времен моих предков монголов мужское занятие. Там и ел, наверное. И приносил мне очередной мех из дублёной кожи на разделку…

Ночью Денгиль карабкался наверх, меня укладывал вниз, под то самое трехцветное покрывало. Утром будил, ещё размякшую со сна, заставлял обтираться снова: чистым снегом От этих издевательств кашель и тот испугался, перестал, и боль почти ушла — а то нытьё под левой ключицей уж очень донимало. И снова по горам гулять… Тоже устал?

— Я слушаю, — полусонно произнёс ее собеседник, встряхивая волосами. — Так мы никуда… вы там так и поселимся, что ли?

— Вечером он позволял себе чуть отойти. Помещался рядом со мной у мерцающих, притухших углей, дым сплетался с его выгоревшими патлами и моей светлой косой одинаково. Читал стихи — знал их много, и восточных, и западных авторов. Я тоже подхватывала — тогда он замолкал, слушал, будто в первый раз, замечтавшись, — мститель, убийца, «Меч Неправедным», такое его прозвание я тоже слыхала. Моих же людей карал за мелкое мародёрство, свою метку на лбу потом резал, как скоту. «Во что мне обойдется это ваше лечение?» — так и вертелось в ту пору у меня на языке. Но боялась оскорбить: противника лечат лишь ради того, чтобы достойно с ним сразиться.

И вот недели через три такой жизни просыпаюсь я ночью в одной сорочке, облепившей формы, даже без одеяла. И стоят надо мною в свете жирника два мужчины: Денгиль и еще один, в зелёном обмоте поверх лекарской скуфейки. Общупывает меня всю и ещё приговаривает разные непонятные словеса. Мама миа, муслимы, да еще хаджи, по одному биению пульса все болезни должны прочитывать, а тут такое! А чуть позже расставили они у ложа с десяток высоких светильников с плавучими фитилями, лекарь бросил что-то во вмиг поднявшееся пламя. Денгиль говорит: «Не вставай с места и ничего не страшись». Завернулись в свои плащи и вышли.

Вот тут они и явились — эти пламенные джиннии. «От кистей рук до того острия, на котором они раскачивались, как волчки, светлый туман их тел одевали совсем уж прозрачные крылья или складки одежд, лица были непостижимо прекрасны в своей печали».

— Цитата из сказки? У тебя даже голос изменился, а…

— Всю ночь они танцевали, отгоняя от меня холод и тьму своим теплом и светом, а мужчины стерегли действо, сидя на пороге. В том моём сне были чудища с лицом моего тогдашнего лекаря… И всякие другие…

А я проснулась, и меня самым пошлым образом вырвало. С кровью, гноем и всякими гнилыми ошмётками. И поняла я тогда, что ночь моя длилась суток трое, по меньшей мере, и что Денгиль всё это время ходил за мной, как за грудным младенцем.

— Вот и отлично, вот и умница, — говорит. — Я же сказал — не бойся, а ты перепугалась под самый конец. Ну, зато уже всё. Теперь всё.

Дал прополоскать рот каким-то отваром, только не глотай, говорит, пить тебе пока еще нельзя. Укутал в сухое, нагретое над очагом.

— Что за фокус вы оба надо мной проделали? — говорю. Прямо так переходить на «ты», как он сам со мной, вроде не к лицу казалось.

— Это не фокус, а было на самом деле, — отвечает. — Только нечеловеческое тебе дали видеть человеческими глазами. Ад и рай, хаос и порядок снисходят к воинам Пути в образах…

Ну да. И главным в них — мой самый давний ужас и главный неоплаченный долг.

— Джен, — говорю. — Лекарь тот далеко ушёл?

Смеётся — знает.

— Так же далеко, как твоя болезнь.

— Когда догонишь, скажи: я с ним в расчёте. За благой смертью, которая ему от меня обещана, пусть к моей Майе-Рене обращается с молитвой.

И как только произнесла я это — гул, грохот и тяжкий удар. Лавина вниз сошла прямо на нас. И сразу — глухая темнота, только чуть угли светятся, будто свеча сквозь стиснутые пальцы рук.

Глянул на меня Джен — а я ведь тогда детское его имя угадала — и говорит:

— Вот и замуровали нас вдвоём. Еды на неделю, воды из окна — сколько достанешь ковшиком на длинной ручке, дров, жаль, немного. Собаки ушли, я так думаю, лошади в табуне пасутся. Дым из трубы пока идёт. Будем ждать, пока мои люди догадаются и нас откопают.

— Крыша-то выдержит? — говорю.

— Считай, уже выдержала. Первый удар — самый опасный.

— И долго ждать, пока выручат?

Смеётся:

— Может, день, может, неделю, а может, и всю оставшуюся жизнь.

— Это хорошо, — говорю.

Кардинена расстелила под Сорди, почти падающим наземь, свой плащ, подумала — сняла свой, накрыла сверху. Подоткнула края под лежащего.

— Понимаешь, лукавил он. И я лукавила, что верю ему. Это снаружи дом был как крепость — даже отхожее место было наисовременнейшее, на оборотном масле, чтобы не выходить в случае осады, и вода не только за окном — в цистерне, что занимала почти весь подвал. А изнутри стоило лишь дверь с петель снять — и вышли бы с той скоростью, с какой Денгиль сумел наружу прокопаться. Только меня это бы убило: и холодом, и тем, что непременно впряглась бы помогать. Он сказал потом: «Не хотел свою работу портить».

Привалилась к боку Шерла, обняла руками колени.

— За любую кривду платишь, любая слабость твоя, физическая ли, душевная, в конечном счёте оборачивается против тебя. Только разве нас обоих это могло остановить? Я в первый и последний раз в жизни захотела стать слабой: чтобы от меня ничего не зависело. А он… Я так думаю, я для него ещё тогда была чем-то вроде жар-птицы, когда они меня умирающей девчонкой вместе с Кареном из расстрельного оврага тащили. Не меньше — но и не больше.

… Глупейшие слова. «Бог создал тебя для Волка, ты веришь?» «Нам надо экономить тепло, лезь уж рядом под мех — твой собственный, однако». «Мне ничего не нужно от тебя, только слышать твоё дыхание, стук твоего сердца, знать, что ты есть где-то на земле». «Неправда: на твоих губах ещё было правдой, а в моих ушах — уже нет». «Да, моя любимая, моя госпожа. Моя джан, моя кукен». «Если попы правду говорят, что грех помысленный равен греху уже совершённому, то нам обоим ведь всё равно теперь, Джен?» «Все равно, моя джан».

И руки, что раскрывают тебя, как жемчужную раковину, губы, что рыщут по тебе, как слепой детеныш в поисках молока, не оставляют сил для защиты, места для дыхания, его тяжесть, твоя тяжесть, и ты впускаешь его в себя, не понимая до конца, что это вы оба делаете, что творится через вас обоих…

А откопали нас вообще через полтора дня. Еще и смеялись потом…

XV

Сорди тем временем снился сон. Путаный, какими часто бывают сны, но так же, как обычные сны, не оставляющий, пока длится, сомнений в своей реальности.

Будто идёт он по своей любимой Никольской улице, где проход к другой станции метро врезан прямо в бело-голубое изузоренное тело Историко-Архивной Академии, а напротив неё — старый ГУМ, изнутри и снаружи крашенный шаровой краской, плывёт над толпой, как авианосец. Внутри ГУМ оказался на удивление пустынен; так было на олимпиаду восьмидесятого года, когда запретили въезд приезжих за покупками. Сам Сергей тогда ходил в мальчишках, но хорошо помнил и летающего медведя, и новые дома, и дефицитные вещи с олимпийской символикой и наценками. Только на сей раз ничего не видно на прилавках, кроме всякой нарядной пестроты без ценников. Несмотря на это, покупатели и покупательницы неторопливо прохаживались по рядам, заговаривали друг с другом, встречались у фонтана, что усердно пытался пробить купол гибкой тугой струёй.

— Сержик, — внезапно слышится низкий, капризный голос. Грудное концертное контральто, чёрные глаза, ситцевое платьице без пояса, в мелкий цветочек, поверх него вязаная кофточка на деревянных пуговицах, на ногах летние баретки, на бубикопфе — соломенная шляпка, горшком надвинутая на глаза: спрятать крайне левую позицию в половом вопросе.

— Что тебе, бабуль? — отвечает он без удивления, будто так и надо: прийти к Мюру и Мерилизу и сразу же встретить свою молодую и красивую, как на старой фотке, прародительницу.

— Прошлого раза я таки не получила ответа. Я живу здесь неподалёку. Моя такса — тридцать рублей. Не пожалеешь, обещаю. М-м?

— Извини, я…

Фланёр хочет сказать, что занят, но на такую очевидную ложь его не хватает.

— Знаешь что? — отвечает он. — Купи вкусного, чего тебе захочется, я тебя на трамвайной остановке подожду. Безешек там. Франзолек. Сыру бри. И бутылочку асти…э-э… спуманте, ладно?

Сергей вкладывает бабочке в длинные алые ноготки купюру с молотобойцем, похоже, что крупного номинала, и, не дожидаясь восхищенного «ах», поворачивается и уходит.

«Оказывается, когда надо, я способен ткать деньги прямо из воздуха», — думает он.

Трамвай как раз стоит на своём обычном месте — такая тумба в виде конуса с круглыми иллюминаторами в самом верху заполняет собой весь перекрёсток, и вагон всякий раз вынужден её огибать. Раскидистые усы экипажа касаются верхней рельсы, длиннейшая ливерная колбаса волочится по обеим нижним, задевая их попеременно, диафрагма жарко-золотых фар выпускает внутреннюю тьму из вертикальной щели, а по всему глянцевому, как лакричный леденец, боку идет надпись: «Желание».

Сергей прыгает на подножку, падает на деревянное сиденье из реек, блямкает звоночек: вагончик тронется, пассаж останется, как говорят.

— Прокат за счет фирмы, — объявляет водитель, чёрный гладкошёрстый кот в сапогах с раструбами и крагах поверх перчаток. — До самой конечной подставы, то бишь заставы, врубаешься, мэн? Мы поедем с тобою на А и на Б, посмотреть, кто раньше сойдет.

Все ездоки добродушно хохочут — хиппи с широкими ожерельями из лотоса на шее, панки в разноцветных ирокезах, металлисты с веригами поверх косух, лысые, как Карен, скины. И Сорди смеётся тоже: чем бы ни кончилась шутка, она ему по нраву.

Народ высаживается, прибывают новые лица — но конечной остановки всё не объявляют. Она сама собой появляется, когда Сорди остаётся совсем один: разомкнутое кольцо светлых арок, внутри которых рельсы делают полный круг. Трамвай выталкивает его на траву, такую густую, что почти закрывает рельсы, и резво сматывается, как нитка на ткацкой шпуле.

Остановка пустынна — обратного транспорта не ждёт никто. Хотя нет: слегка в стороне от невидимой двойной тропы стоит человек в сером костюме от Карла Лагерфельда, ботинках отличной темной кожи и бордовом шарфе, втугую намотанном на шею. Желтоволосый, гладко выбритый, смуглую кожу лица рассекает стремительный нос, бледный рот — недавно заживший шрам, искривлённый язвой ухмылки. Глаза — что белый кипяток и такие же пустые, как у древнегреческих статуй, несмотря на булавочные головки зрачков и узкую тёмную полосу, что окружает радужку.

В руках у человека небольшая кукла в белых пеленах, которую он словно баюкает, потом нагибается, кладёт её на нетронутую зелень. Оболочка стекает вниз, опадает лепестками сакуры — это Кардинена в своем коттаре, через прорезь под левым соском вяло сочится кровь. Нет, напротив: она полностью обнажена и вытянулась в полный рост, лицо бледно, глаза прикрыты полупрозрачными веками, и как раз напротив сердца ритмично вибрирует алая мембрана.

— Глядите, она мертва, — выговаривает человек воздуху.

— Но у мёртвых глаза должны быть открыты, — вдруг возражает Сорди. — Почему тогда им пятаки на веки кладут?

— Возможно, Харон взял свою плату за провоз, — объясняет человек. — Должно ему доставаться хоть что-то?

— А чем заплатил ты?

— За кого — за неё или себя самого? Может быть, этим, — человек неторопливо сматывает шарф в тугой рулончик и влагает в нагрудный карман. Теперь видно, что шею пересекает поперечный рубец, похожий на рубиновое колье.

— О-о, — покачивает головой Сорди. — И как по ощущению?

— Вовсе не так плохо, как кажется со стороны, — отвечает человек. — Разве что не стоит потом кивать слишком энергично, когда утверждаются некие расхожие истины. Но я ведь не из соглашателей. Никогда не был на их стороне.

— Тогда я, похоже, угадал твоё прозвище.

— Тс-с, — тот прикладывает к губам палец с коротко, до мяса, остриженным ногтем. — В раю моя кличка под запретом. Но посмотри — моя кукен растёт и скоро будет размером с взрослого человека, как ты или я. Ты хочешь сказать, что пока не совсем половозрел, — и будешь прав: однако я имел в виду вовсе не это.

Тарабарщина имеет для Сорди некий глубинный смысл, оттого он и не спрашивает о том, что лежит на поверхности.

— А что ты для неё такого сделал, чтобы ей тебя убить?

— Женился. Не мог вынести, как над нею подсмеиваются: не устояла-де без чужих глаз тогда, в моем доме под лавиной. Моей кутене, любовницей, по одной бабской слабости стала. Вот и применил к ней силу в последний раз, причём исключительно силу убеждения. Нет, представляешь, урождённый муслим женится на прошлогодней католичке в христианском охотничьем храме? По всем стенам — крутые бараньи, витые козлиные рога, посередине — толстые свечи зажжены: напоминание и укор будущему супругу. И целый лес таких же украшений спускается сверху, без свечек, понятное дело, чтобы на головы не капать. А между высоченных светильников с девятью разлапистыми ветвями патер в белой складчатой абе с крестами по переду и полам и такой же белой тафье, расшитой золотыми арабесками творит над нами обоими венчальный обряд. А слова-то и имена какие!

— По доброй воле ты, Даниль ибн-Амр бану Ладо, прозвищем Денгиль, берешь за себя Танеиду бинт Эно, бану Эле, Водительницу Людей?

— Да. По доброй воле и от всего сердца.

— А ты, Танеис, согласна взять в мужья Даниля, Держателя Гор?

— Да, согласна.

— И прилепится муж к жене своей, и будут отныне одна плоть… Что Бог соединил, человек да не разлучит. Теперь вы супруги, ныне и присно и во веки веков, аминь.

— И расшитым полотенцем кисти рук связывает, точно в один гроб опустить желает. Дивлюсь, как Карди сие тогда вытерпела? Ради чего — ещё понятно: репутацию ей блюсти приходилось еще почище моего. Хотя знаешь что? Хотел отец Бенедикт наши кольца переменить по обычаю, так не дала своего силта. Пришлось спешно другой перстенёк искать, не такой значимый. Только тогда дошло до меня, что не так уж и нужна была новобрачной моя персональная защита — Большая Оддисена и без того своё крыло над ней распростёрла. И даже, кажется, поболее того… Но не переменять же клятву! Вывел за двери церквушки, поцеловал руку, на которой моё обручальное кольцо простого дела легло поверх извитой виноградной лозы, и говорю:

— Теперь вы здоровы и во мне нисколько не нуждаетесь; можете снова ратоборствовать и низвергать полчища к своим ногам. Прощайте!

А это форменный тройной талак получился. Развод по-мусульмански. Хочешь — прими во внимание, хочешь — пренебреги, а воля твоя — она никак мною не связана.

— Про побратима ты знал уже?

— Знал, положим, и что он меня не переносит на дух — знал тоже. Было, кстати, отчего. И что Керту все, кто на его обожаемую ину Танеиду так или иначе покушается, поперёк горла стоят, я понимал. Душа всеобщая Карен — и тот ни с кем власть в горах делить не похотел, когда время на то указало.

— Я считал, что хоть в Братстве…

— Только Рудознатец был в Братстве. Хоть не побратимом, но другом моим был он точно. И — запомни, малыш — ничего-то они все такого не надо мной не сотворили, чего бы я в душе не звал и не хотел. Когда твоё время истекает, первым чувствуешь это ты сам…

«Странно это, — мельком думает Сорди. — Ради чего он пустился на откровенности? И зачем ему безгласный и незрячий свидетель беседы?»

Но как только он начинает проговаривать свои мысли внутри и глядеть на них со стороны, Денгиль исчезает. Медленно, как тяжелые створы, открываются зеницы лежащей навзничь статуи…

Жестяной розой звенит на проявленных стальных путях грядущий трамвай.

— Ну что ж это такое — заснул на посту, можно сказать! — Кардинена, тем не менее, почти смеялась.

Сорди открыл глаза, откинул плащ: в лице, что наклонилось над ним, не видно совершенно ничего потустороннего.

— Ох. Я что — должен был сторожить?

— Да нет, шучу я. И сама вздремнула на один глаз — уж очень устала. Нападать на спящих в здешней игре под запретом. Только, понимаешь, оный запрет стихий не касается.

Он сел — и увидел, что неторопливая вода подступила к самому порогу. Дождевые капли с плеском пробивали тонкую прозрачную плёнку насквозь, до гравия, образуя мелкие кратеры, в воздухе отчётливо пахло промозглым ветром.

— Напрасно, видать, я грозы побоялась и дождику обрадовалась, — проговорила Карди. — Не катаньем, так мытьём нас достанут.

— Уходить нужно.

— И то, — кивнула она. — Только подумай, сладко ли будет Шерлу с Сардером по лужам хлюпать и сырую траву пощипывать. А нам с тобой — трястись в сёдлах на голодный желудок или набивать его холодной сухомяткой.

Он воззрился, не понимая.

— Сорди, тебя мулине обучали? Ну, мельнице? В смысле крутить твою дубинку над головой? Рассказывают об одном японском палаче, что он однажды во время ливня вращал клинком с такой быстротой и изяществом, что на преступника не попало ни капли. До того, как он от того самого меча помер, естественно.

Она постучала по ножнам бокэна, с которым Сорди так и не расстался даже во сне.

— Попробуй то же — может быть, хоть костёр на воле разведу. Внутри здешней раковины, как ты понимаешь, для очага тесновато — лошадям шарахаться некуда.

Он не спросил, почему сама Карди не сделает того же. Сабля стальная, ответят ему неизбежно, чего доброго притянет молнию. И вообще — кто тут ученик, а кто начальник? Поднялся, на ходу вытягивая свой меч из ножен: узкий, лёгкий на руке — сил, что ли, в последнее время прибавилось?

— Волчонка отдай: пригодится тем временем растопки нащепать, — остановила Кардинена. — Ты где его прячешь — против сердца?

Да, в кармашке рядом с зеркалом, в которое стало некому смотреться, хотелось ему сказать, но она и без того прекрасно знала.

Сорди протянул ей нож, перешагнул через порожек и один стал напротив неба. Серая муть, светлая, похожая на туман, стирала грань между землёй и облаками, воздухом и водой: мужчина стоял в тихом ручье по щиколотку, но пока чувствовал лишь его холод.

Вытянулся и приподнялся на носках, поднял бокэн над головой и завертел, как узкую лопасть, удивляясь гибкости своей кисти и всё возрастающей силе. «Как звали того барона, который в подпитии мог без устали… Ага, Пампа», мелькнуло и пропало, как всё неуместное. Клинок вращался сам по себе, наливаясь тяжестью, и словно прилипал к ладони, узор на рукояти всеми выемками и выпуклостями… откуда они, такие? Некогда думать. Китайские девушки так танцуют, с двумя мечами, отдаваясь на их волю, и священные плясуньи Динана, и неужели она хотела от меня этого, мелькало в голове куда быстрей, чем могло воплотиться в звуках и словах, и он уже кружился по инерции, почти не тратя на это себя самого.

Наверху снова сгустились тучи, отделяя влагу от суши, но он почти не видел этого — танец, всё в мире только танец.

Внезапно нечто иное резко повернуло бокэн остриём кверху, и острое пламя, свиваясь в шнур, ударило в него, прошило насквозь вместе с рукой и сердцем. Сорди споткнулся от невероятной боли и упал лицом вниз, в некую упругую, как резина, массу.

…Когда он пришёл в себя, его успели перевернуть на спину, лицом к клочку ясного вечернего неба в рамке набрякших туч. Рядом, на пирамидке из сухих камней, горел костёр, из такого же сухого хвороста, непонятно как и где собранного, были разостланы, кажется, все драгоценные тряпки Кардинены.

— Проснулся? — сказала она сама. — Тут у меня как раз горячее хлёбово поспело. Из дикого ячменя, кореньев и мимо проплывавшей крысы. Тратить свой припас надо с осторожностью, как ты полагаешь?

— Я что, жив остался? — спросил он, приподнимаясь на локте.

— С какой стати ты сомневаешься? Неважно себя чувствуешь?

Снова он хотел сказать, что нет, напротив, но уж слишком много удивительного ему являлось в последнее время. Поэтому он сел, принял в одну руку ложку, в другую — миску с жидкой кашей, в которой, как ни странно, не бултыхалось ровным счётом ничего подозрительного, и принялся есть.

— Жаль, целый день потратили, — говорила меж тем Кардинена. — Зато погода переменилась. Вода убралась назад в озеро подземными тропами, а Змееволк опять воспарил в небеса.

— Произошло нечто… Я ведь с ним говорил, ты знаешь?

Она улыбнулась:

— Конечно. Посмотри на свой клинок.

Тот снова прятался в ножнах, но когда Сорди извлёк его оттуда за фигурный эфес, в лицо ему сверкнула редкостная воронёная сталь.

— Ты смотри — дракон во всей красе проявился. Стало быть… Стало быть, «время твою косыньку на две расплетать», — пропела Карди слегка фальшивя, будто посмеиваясь над собой. — Кончилось твоё ученье. Не совсем так, как следовало бы, но как свежая змеиная шкурка не совсем ученику пристала, так и «гибельная острота» для него никак не годна.

— Хочешь, отдам тебе?

— Ученик… тьфу, прости, сорвалось. Я что говорила — ни в коем случае своим оружием не пробрасывайся.

Положим, слова были иные, но дух похожий.

— И «Белого Волчонка» своего назад забирай, — продолжала она. — Надо же — думала, уберегу тебя от сквозного удара, а он через зеркало внутрь тебя пробрался. Трещина, если посмотришь, факт увеличилась.

— Кто — Денгиль?

— Кому ж ещё, как не отцу всех хитростей и мужу всех напастей. Но, похоже, не напрасно он такое сотворил. Достоин ты, по его мнению, оказался.

— Вот уж чем поступился бы с радостью.

— Не говори о том, чего не знаешь.

Потом они с Кардиненой мыли посуду, чистили лошадей перед завтрашним походом, сушили намокшую и чистили грязную одежду.

И уже в темноте Кардинена сняла свой и его змеиные футляры с волос, кое-как расчесала и вымыла его волосы в дождевой воде, которую зачерпнула из выемки в скале, и заплела две тугие косы.

— Что это значит? — спросил Сорди. — Пускай я воин, но ведь совсем неопытный. Не как Иштен.

— Меня другие руки в конце надвое переплетут, — ответила она, облачая его новые косы каждую в свой футляр. — Да хоть начетверо. А сейчас нужно всем показать, что ты мне не защита, но и за меня не ответчик — идёшь сам по себе.

— Это я буду решать, кто кому защита, — ответил Сорди. — Не дело в таких местах ходить порознь. И от ученичества не отрекусь — отчего ты считаешь, что мне такое не уже не нужно?

Кардинена рассмеялась:

— Одно дело — советы давать, притчи складывать, подстраивать обстоятельства, а другое — требовать, чтобы ученик был в твоих руках как труп в руках обмывальщика. Последнее нам больше без надобности.

— Так я могу спрашивать, о чём вздумается?

— Конечно. Только я по-прежнему не на всё стану отвечать.

— Карди, вот твоя карха мэл как зовётся — можно, ты мне напомнишь?

— Это Денгиля, — нехотя ответила она. — Тергата, как и августовский праздник гроз. Я ее после него себе взяла, вместе с именем. И, как задумала, вместе с судьбой.

После таких слов и не положено спрашивать дальше, понял он. Но и нужно спросить — хотя бы ради того, чтобы не прослыть пустословом.

— Что нужно для того, чтобы моя карха гран получила имя?

— Дождаться этого имени. Дождаться крестника для сабли.

— А чтобы дать ей достойные ножны? Не то чтобы эти плохи, однако…

— Найти такого друга, чтобы сумел выковать их из собственной плоти.

— Спасибо тебе.

«Я заплачу за любую свою дерзость, — хотел он добавить, — за любой камешек под подошвой твоих гутулов, что подброшу или уберу без спроса, но позволь мне, как прежде, быть с тобой рядом».

Но не добавил: Кардинена знала об этом и так.

Только предложил мягко и с достоинством:

— Ты спи сейчас, а мне не до этого. Посторожу: вчера ночью и сегодня днём я вдосталь наотдыхался.

XVI

С утра сделался мороз. Вода с неба убралась, но вместо неё ветер приносил резкий запах снега с далёких вершин. Лёд гулко трескался под копытами лошадей, промёрзшая земля гудела колоколом, камешки, на мгновение обнажая землю, рассыпались по сторонам с сухим шелестом: здесь не было старого русла, вода едва успела накрыть глину обломками своей добычи. По небу катились ровные валы туч: в промежутках то появлялось, то снова исчезало пронзительно голубое небо. Всадники нахохлились под своими ягмурлуками, плотно натянув капюшоны на голову и поблёскивая глазами через прорези. Крошечный отломок ледового сахара в гранитных щипцах, — вот чем был для обоих неохотно показавшийся впереди Белый Сентегир.

— Далеко видно. Это потому, что в воздухе чисто, — проговорила Карди. — И дорога торная.

Они, как и прежде, ехали бедро к бедру: может быть, желая согреться, возможно — дабы набраться смелости.

— Тогда поговорим? — сказал Сорди.

— Думаешь, никто не нагрянет так, чтобы нам не заметить?

Ибо дорога, в конце которой то и дело возникала покрытая сплошной белизной вершина, всё время петляла, выдавая поднаторевшему взгляду места, где могла бы спрятаться засада, чтобы свалиться сверху прямо на головы или снизу перекрыть дорогу с обеих сторон.

— Думаю, что нам всё равно не устоять и не найти укрытия. Сама говоришь — места незнакомые.

Кардинена рассмеялась:

— Да уж, мужество отчаяния — самое уместная политика в нашем положении. От дождя прятались — одна надежда, что Тэйнри он больше нашего досадил. Грозу на себя вызвали…э, а ведь похоже, Огнезмей всю мистерию нарочно разыграл.

— Как и ты, верно? С готовкой вне пещеры.

— Да знаешь — находит на меня, — с неким лукавством улыбнулась она. — Когда нечто становится позарез необходимым, я ломаю комедию ради того, чтобы получше его приманить.

— Смутно надеясь, что это сойдёт за учительство. В плане защиты от враждебных вихрей и прочего.

— Ты прав. Ситуацию послушного ученика могут принять во внимание, хоть ты уже не он. А насчёт змеиной хитрости… Как мне моя карха досталась, не говорила я тебе? В смысле — самый первый раз. И не совсем мне. Именно благодаря похожей уловке: мы с побратимом разыграли из себя лёгкую добычу, будто бы охотимся с малым числом наших красноплащников, и выманили на себя некоего Могора. А ждал его в засаде как раз Чёрный Волк. Какие-то сложные личные счёты там у них были — соперники, что ли. Могор-то ходил вне закона: напрасной крови куда больше Волка пролил. Тем более если нуль вычесть.

— Погоди. Я смутно, да помню, что чёрный цвет твоим был. Самый первый наш разговор, у той ядовитой завесы.

— А-а. Так это когда мы здесь, на этой земле, переигрывали. Могор тогда примкнул к бывшим моим кавалеристам вместе с кэлангами — это те, кто в Лэн-Дархане сидел да бурой формой гордился, помнишь?

Кардинена почти инстинктивно погладила навершие сабли:

— Красавица моя. В тот раз Могора Денгиль перехватил и зарубил самолично. И его карху себе на пояс нацепил. Мы с Нойи поработали дичью, а наши всадники — загонщиками. Одним моим людям бы тогда не справиться.

— Это что — последствия того опрометчивого брака?

— Не шути. Раз в год да освежали мы с Волчьим Пастырем обоюдную память. Вспоминали, что неладно, да венчаны.

А тогда у меня как раз та самая история с Тэйнри случилась. Знаешь, о ней потом, хорошо? Главное, что осталась я без своей любимой шпаги. Игрушек у меня скопилось к этому времени немало, и прямых, и кривых, но та была особенная: с ним во гроб легла для почёта, а ту, что от него я унаследовала как победитель непобедимого, в дело пускать было не к чести.

Вот и приехал Волк меня к себе требовать — то ли для передачи опыта, то ли под домашний арест поместить. Это чтобы от военного трибунала отвести: поединки в мирное время круто оценивались, даже если с побежденными гражданами.

— Поединки?

— Ну конечно. Типа дуэль на поражение. Помнишь, кэлангам разрешили оружие на поясе сохранить для-ради воинской чести. Ну и как после этого в дело его не пустить? Ёрзает в ножнах, знаешь, и на волю просится. Ладно…

Похитил меня супруг и привёз прямиком в тот домик в горах, ну, который мы с тобой по нечаянности сожгли. И показывает: лежит на хрустальной глыбе карха мэл, а сквозь самоцвет другая виднеется — отражение, цветная тень или двойник. Так свет внутри затейливо играет, понимаешь. Ножны потёртые, случайные, акулья шагрень поверх деревяшки. Тоже особый шик, знаешь: эфес из кожи галюша выходит самый удобный и видный из себя. Ты понимаешь, кстати, что это одно и то же? Только на рукояти такие округлые бляшки оставляют, даже делают вид, будто следы пальцев хозяина отпечатались, а с футляра шипы снимают почти начисто. Ну, а сам клинок двойной заточки стилизован под японский, только конец не срезан наискось, а слегка оттянут. На длинной рукояти — чеканная цуба с деревом и драконом, вместо хамона — орнамент: юноши и девушки, те и другие с длинными развевающимися волосами, держась за руки, несутся в хороводе. Чернь и позолота, скупые, едва намеченные штрихом контуры. Либо сам Дарран, либо один из его учеников гравировал по клинку работы своего мастера.

— Нравится? — говорит.

— Как же иначе, — отвечаю. — Что на нём изображено?

— Как ни крутись, а женщина из тебя вовсю лезет, — смеётся. — Всё бы ей на картинки любоваться, а нагое лезвие неинтересно. Праздник первого августа здесь вырезан. День Терги, сбор урожая и начало обвальных летних гроз, от которых она служит защитой. Прекрасный праздник и страшный.

Самую чуточку замечтался, вообразил себе непонятно что. И продолжает:

— Тот самый, снятый с Могора. Ты его и рассмотреть тогда не удосужилась, хоть и твоя тоже была победа. Хочешь, ныне подарю?

— Красавец клинок! — отвечаю. — Что рубить, что резать, что колоть. Но, боюсь, женщине не по руке придётся. Там внутри что — ртуть от рукояти к острию переливается, как в мейстерских двуручниках?

Намёк, получился довольно-таки прозрачный: мейстерами у нас исполнителей приговоров зовут. С долей неподдельного уважения, но всё-таки… Обиделся Денгиль, но виду почти не показал. Почти — значит, специально хочет, чтобы заметили.

— Вот так я в тот раз и не получила подарка, — вздохнула Карди.

— В тот раз — значит, он всё-таки тебе достался?

— Именно. И не для радости. Ты понимаешь, что меня не сравнение с простой бабой задело, а символика Терги? Вот, полюбуйся. Ни время этого орнамента не взяло, ни вечность. Только чётче прорисовался.

Кардинена придержала ножны, вытянула из них саблю, повернула плашмя:

— Смотри. Он двойной, узор.

Вереница танцующих показалась Сорди бесконечной: она уходила за пределы граней клинка и как бы продолжалась в незримом пространстве, заплетаясь, точно венок. Глаз скользил по изгибам, подчинялся наклону фигур, ворожбе…

Он мотнул головой так, что капюшон упал на плечи.

— Вот видишь. Будь ты простым мужчиной, даже таким сильным, как Джен, — одолело бы тебя. Как его самого начертание себе взяло.

— Я христианин всё-таки. Им в рок верить не велено.

— Вот как. А часто ли ты Христа о своём неверии молишь? В Динане говорят так: Бог привязал к шее каждого его птицу. Происходит это в момент рождения и означает глубинные устои характера. Ибо как ни повернётся жизнь человека, но сообразуется он не с окружающими обстоятельствами, а с этой непознаваемой бездной внутри себя. И если даже укрощает её, проживает жизнь по видимости благостную и счастливую, — бездна мстит. Дурными снами, ипохондрией или чёрной меланхолией, неудовлетворённостью выпавшим жребием и напоследок — тягостной и нудной кончиной. Гнилью вместо пламени.

Сорди удивлённо посмотрел, как она, насупясь, заталкивает клинок обратно в ножны:

— Вот во что вы верите, выходит. Даже ты, такая сильная.

— Вот что я, такая сильная, пыталась переломить. Увидев перед собой наглядное развитие событий. Мгновенную зарисовку с обоих наших характеров, итог противоборства. «Fais се que doit, advienne que pourra»: «Делай, что должно, — и будь что будет». Почему-то все, кто насчёт сей пословицы заморачивается, думают, что сказано это о моральном долге. А это касается тех глубин, где прячется интуитивное знание о самом себе. Погрешить против должного — сломать себя, что куда хуже и смерти. Мы с Волком такое понимали от рождения.

Карди усмехнулась — и странно прозвучал этот сдавленный смешок.

— Начал ведь не Денгиль. Начал побратим: обвинил Волка в том, что он для своих стратенов тяжёлые наркотики в страну ввозит, а ими намеренно или по недосмотру весь мирный народ травится. И верно по внешней сути, только неправда. Там обратное действие получалось, такое, что абстинентный синдром снимало напрочь. Человека уже больше нельзя было подсадить на чужие наркотики, но воином он отныне становился абсолютно бесстрашным. И не боялся голоса справедливости. Только разве Джен не был таким с самого начала?

Оттого и позвали меня однажды из города, где я тогда жила…

Полюбоваться на то, как побратим на попоне возлёг. С вот этой самой дыркой между бровей. Красивый, чисто умытый, только затылок ему снесло напрочь. И волосы не седые, а буро-красные все…

Он, видишь ли, прямо на Волка со своими убойными аргументами вышел, дурень, а тот не поспел своих телохранителей остановить. Они же на уровне инстинктов защищают, иначе пользы от них никакой.

Я тогда впервые выдавила из себя что-то вроде плача над телом. Со стороны было похоже на кашель, наверное.

Поднялась на ноги уже командиром. Говорю:

— В город не вернёмся, здесь хороните. Имена на табличке напишите так, чтобы не смыло первым же дождем. Со мной пойдут только стратены. Тех, кто целовал знамя правительству, будут судить за нарушение присяги.

— Ина, я одной тебе давал слово, — говорит Керт. — И все прочие тоже. Да разве тут есть такие, кого Братство уму-разуму не учило?

Это они об одном только догадались: возвращается прежняя вольница. И их любимый командир с новым корсарским патентом. Только вот патент был особый.

— Виноградное кольцо, верно?

— Отменно догадлив. Может быть, и дальше продвинешься? Вспомни, что я тебе говорила о структуре Братства Зеркала.

— Лучше снова ты скажи.

— Не задаром.

Сорди понял: ей и без того невыносимо.

— Я не настаиваю…

— Не иди на попятный, чего уж там. Уж коли разговор так повернулся… Сие как раз просто: когда Оддисена собирается круто переменить тактику и стратегию, скажем, внедриться наконец в правительственные круги или объединить разрозненные части империи, магистра она берёт из наилучших — однако не из своих. Свои «клятвенники» становятся слишком привержены идеалам. Чужака приходится доводить до ума десятилетиями, иногда почти всю его жизнь — оттого магистерский знак означает прежде всего свободу доступа к информации и охрану.

— Тебя сделали таким вот…

Он хотел сказать «магистром», но отчего-то продолжил:

— Таким чужаком.

— Да. Как человека, который всякий раз решает по сокровенной совести. То есть по чистому внутреннему гласу, да вдобавок — неординарно. И к тому времени, когда случилось то, что случилось, мой перстень уже был для меня открыт. В том смысле, что меня посвятили в его смысл и дали карт бланш. Что давало самый минимум верховной власти, но полную неприкосновенность.

— И вот выходим мы к логовищу зверя. Стоит дом посреди котловины как во сне — ни шороха, ни движения, окна забиты досками. А сверху, помнится, мокрый снег лепит: на вялую зелёную травку — весна, что ли, тогда была — на берег родника, на стеклянную крышу. Это такая была солнечная батарея из моностекла. Мономолекулярного, тьфу… Стали, немного не доходя дома. И без слов ясно — там он. Побратиму на подходах встретился.

— Что теперь, ина командир? — вопрошает Керт.

— Пойду одна, — отвечаю. — Если через час не дам знать о себе, хозяин один ты. Белый платок есть у кого?

Сунула за обшлаг дублёнки и зашагала. Так просто. Даже в дверь не пришлось стучаться — сама собой отворилась. Внутри рояль набок опрокинут, креслом подпёрт — баррикада. Лучших книг нет, всяких изящных игрушек и оружия тоже. Да ты сам видел.

Из-за печи, в зале, видно — свечу зажгли. Денгиль перетащил сюда из прихожей то самое кресло с когтистыми лапами. Улыбается своей знаменитой косой убыбочкой:

— Здравствуй, моя джан. Говорить хочешь? Ну что же, садись вон на тот стулец трехногий, побеседуем.

— Поговорим. Ты нас хорошо разглядел?

— У Волчьего Пастыря — бинокль, а в ставнях — щели, так что нет проблем. И когда вы придете нас убивать?

— Через час. Только мои не придут — пустят зажигалки на твою знаменитую крышу. Прожгут, не сомневайся.

— Догадываются, что внутри мины?

— Учёные.

— Не моей выучки, однако.

— Кстати, книги-то где?

— Почитать захотелось, как бывало? Уже с верными людьми отправил. Они живые. То же и с оружием, хотя оно в лэнской земле как-то само о себе заботится. Вот Тергату оставил, — дотронулся до рукояти, этот жест у нас в Лэне означает и ласку, и клятву. — А остальное — да пропади оно пропадом!

— И люди тоже? — говорю. — Сколько их тут с тобой?

— Ты будешь смеяться. Семеро.

— И, как думаю, из самых невиноватых. Вот что. Я их выведу вместе с тобой или останусь здесь.

— Со мной… Знаешь, кто убил твоего побратима?

— Ты. Потому что ты отдавал приказы. Потому что именно своего пастыря защищали твои верные.

Кивнул он, соглашаясь, и отвечает такими словами:

— Ровно через час, положим, твой Керт — это ведь он, надеюсь? — не начнёт, побоится. К той поре мы тебя совместными усилиями уж как-нибудь отсюда выпихнем, хоть связанную, хоть под уколом.

— Чего, — говорю, — диксена?

А это и был тот самый антинаркотик. Боль от него адская, зато потом день как на крыльях летаешь — и на всю остальную жизнь тебе хватает себя самого. Но название знают — или, по крайней мере, смеют употреблять — лишь посвящённые.

— Значит, прав я был. Да кто бы сомневался, что ты еще и с «белыми» обручена через мою голову! Недаром только их да Керта, ненавистника моего, сюда привела. Только от них и твой знак подмастерья меня не защитит. Спасибо, если сама уцелеешь.

Тут надо кое- что объяснить. Силты для высших категорий братства делают персонально: вот ты вошёл в круг — и сразу получаешь символ своего статуса. Отныне и до самой смерти, после которой оправу переплавляют, а самоцвет положено разбить, потому что нельзя переделать хитроумную огранку. Впрочем, ни оправа, ни камень ничем особым на беглый посторонний взгляд не отличаются, только таких перстней всего десятка четыре. Назубок заучить можно, где чей: и заучивают. Денгиль тоже.

— Про меня речи нет, — говорю. — Я под такой защитой, что тебе не догадаться. А тебе я привезла тебе старый легенский силт. Его не погубили вопреки обычаю — для тебя лично приберегли.

Расстегнула ворот, разорвала цепочку — надела я ее задолго до того, как брат на любовника ополчился, ибо предложила Карену поманить мятежного Волка властью. Да она и так его по сути была…

Сняла, открыла кольцо и протянула ему.

А там такой бриллиант был — чёрный с синевой, очень редкий. Оправа и щит по виду самые простые, как и покойник Шегельд — в Военной академии философию простым слушателям отчитывал.

— Узнал, я думаю, чьё наследство? Возьми, если решишься. Это и власть, и защита, и ответ.

А он глядит на меня без этак уж слишком серьёзно и говорит:

— По обычаю ли это к тебе попало — нет смысла спрашивать. За самозванство и самоуправство цену платят у нас непомерную. Но вот почему тебя послали вместо старшего легена?

— Не посылал меня никто, — отвечаю. И показываю свой александрит ещё раз, как должно тому быть. При свече он даже не алым заиграл, а пурпурной фиалкой. Неприкосновенной и неуничтожимой. Легендарной.

— Я магистр, — говорю. — И отвечаю за то перед землёй и небом.

— Вот оно как… — протянул Джен. — Магистр для чести. Магистр чести. Наследница прошлого, как и я сам. Тем лучше. Леген подлежит суду легенов и платит за свои поступки, настоящие и прошлые, по куда более высокой цене, чем доман. Вот настоящая игра для настоящих мужчин, верно? Я принимаю.

— Я знала, что против такого соблазна ты не устоишь, — говорю. Надеваю ему перстень и кладу свой поверх его руки: вроде как поновили обручение.

Мой силт можно было и не открывать — воинам достало мне в лицо глянуть. Бывает, что и без слов, и без знаков все понимают, чья власть.

Сели в сёдла: восемь заводных лошадей уж нашлись, без такого в горы не ходят.

А когда отряд уже взобрался на гребень котловины, сзади послышался негромкий такой хлопок. Все обернулись, кроме нас с Волком. И тотчас же с колокольным гудением взметнулось пламя и поглотило дом.

Финита ля комедиа…

Сорди заслушался и не вмиг понял, что кони храпят, переступая передними ногами, не просто желая выказать норов. Очнулся, лишь когда Кардинена перехватила повод, заставив Сардера попятиться вровень со своим Шерлом…

Чтобы дать место стае тощих бродячих псов одинакового грязно-дымчатого окраса, которая метнулась с обочины, перегородив дорогу.

Одичавших собак он не боялся, но не любил с тех пор, как еще подростком сдуру въехал на велосипеде в середину привольно разлёгшейся стаи. Еле ушёл тогда из такого мирного пригородного леса, а потом всё думал: колёса спасли его от погони или, наоборот, её навлекли?

— Волки, — очень спокойно проговорила Кардинена. — Легки на помине. Интересно им, видите ли. Чела, какое твоё предложение: прорвёмся или саблей попробуем отбиться? Назад уж не повернешь: вдогон пойдут. Так на холку, иначе — на круп лошадям запрыгнут. И в горло вцепятся.

Он молчал.

— Ну?

— Маугли, — отчего-то промямлил он и тотчас в уме выматерил себя за дурость.

— «Мы с тобой одной крови, ты и я». Любопытно, как это звучит по-волчьему?

Говоря, она вытянула клинок из ножен и провела раскрытой ладонью по лезвию, а потом размашисто перекрестила сборище:

— Кэ хардха мард! Моё тайное — вашему явному. Даю залог и прошу отсрочить.

Звери неторопливо и с достоинством расступились. Кони, кося глазом и встряхивая гривой, прошли, едва не наступая на лапы и хвосты.

И пошли вскачь, так резво, что всадники еле их сдерживали.

— Вот это…Это было…

Сорди никак не мог довести фразу до конца.

— Ага. Высокоразумные звери попались, — еле дыша ответила Карди. — Сразу видно, кто у них головной.

— Он?

Женщина промолчала. Потом без большой охоты ответила почти невпопад:

— Думаю, до самого вечера дорога теперь будет свободна. Больше никого авось не приманим.

Тучи вверху разошлись, бледное небо очистилось, только на самом окоёме солнце садилось в грязную исчерна-серую вату, щедро обливая ее багрянцем. Всадники откинули капюшоны — пили чистый влажный воздух.

— Ты как насчет выпить-закусить, малыш? Напрочь отбило? Ладно, успеется ещё. Держу пари, на сей раз место нас само отыщет, и вскорости.

Так вот, дальше. Привезла я Джена в главную ставку. Чтобы не отвлекаться, скажу только, что именно там жили тогда оба Терга: в рукотворной пещере, по камешку и песчинке выбранной руками людей, будто армянский храм Гехард. И именно в этом Зале Статуй собирались легены ради своего суда или чтобы выбрать из себя первого среди равных. А вокруг него, сверху, снизу и со всех сторон, вся подземная сторона Лэнских гор была источена гигантским Водяным Червем. Карстовые пещеры и отходящие от них штольни. В них находились лучшие в том мире хранилища раритетов. И людей, разумеется.

Пока собирались легены — а делали они это ровно две недели, потому что я захотела непременного присутствия всех девяти, — нас с ним поселили рядом. Никто не охранял моего пленника: что и говорить, он с лёгкостью мог уйти от любой гончей своры, правда, положив уйму народу. Не хотел ни уходить, ни убивать. Знаешь, он обладал счастливым свойством души: отодвигал в сторону неизбежное и жил во всю силу души. Если ты знаешь, что так или иначе расплатишься за всё, что сделал в жизни, что это непреложный закон, — к чему переживать это как трагедию?

— И вот мы бродили по здешним сокровищницам знания, как молодожёны, — бледно усмехнулась Кардинена. — Листали рукописные фолианты, погружали руки по локоть в старинные монеты, цепляли на себя ожерелья и пояса старинной работы. Много чего ещё. Но главным оставалось то, чему мы до этого предавались лишь урывками и украдкой — быть вместе. Даже не во плоти, хотя бывало и такое…. Это заполняло сейчас всё его бытие, не оставляя места ни для чего прочего. Тем более для раскаяния. И почти всё мое. Я-то дни отсчитывала. Все две недели пролистывала документы — к одной вине причислились многие. Своеволие, что поставило единство Братства на грань разрыва. Близкое начало новой войны. Потеря того, что было достигнуто в Лэн-Дархане. Я спокойно могла бы не бросать на чашу весов мои личный счёт, хотя побратимство уважалось и в здешнем продвинутом мире.

Наконец, мне доложили, что из легенов приехали все.

В ту последнюю ночь Джен разговорился:

— Знаешь, моя кукен, единственная моя вина перед легенами и перед тобой — старость. Нет сил совершить все, что задумал, связать несоединимое, и даже явные победы оборачиваются поражениями.

— Старость?

— Между нами лет двадцать разницы. Хотя — не в этом суть. На излёте не моя физическая жизнь, но ее высокий смысл. Может быть, тебе довёдется понять меня лучше, когда ты исчерпаешь себя…. Хотя ты кажешься мне океаном.

Вот так. Польстил неимоверно и сразу добавил каплю горечи. С океаном в Динане сравнивают Бога, но разве же Терг и Терга, муж и жена, не подобны друг другу изначально?

На следующий день его сделали легеном. Там, в клятве, есть такие слова, которые включаются по давней традиции: «… принимая в равной мере власть и ответственность за неё, прошу: если на мне обнаружится вина или я не в силах буду совершать должное — да обернут против меня моё оружие, на коем клянусь».

А на следующий день Совет так и приговорил. Есть еще одна подробность: коли Брат высокого ранга хочет уйти по своей воле, он кладёт кольцо перед легенами. Так Денгиль и это проделал.

Видишь ли, на что уповали все, кроме него? Магистр, даже такой недоношенный, как я, имеет право не утверждать. Наложить вето. Тогда приговор растягивается на годы или десятилетия, пока его не исполнит сама жизнь. А я, напротив, утвердила. Все считали — из-за Нойи. Конечно — отчасти. Но более было из-за самого Джена. Ради него. Мы с ним всегда мыслили одинаково. Бог создал нас друг для друга и воплотил в каждом из нас судьбу другого. Не легены, даже не я — к этому концу он привел нас сам. Но и на меня Бог наложил зарок: не делать того, к чему понуждают другие. Ни Джен, ни легены, ни дьявол, ни с некоей поры и сам Бог. Всё было предопределено изнутри меня самой. Мной. Нет, нами самими. Предопределено тем, что Братство у меня единожды одолжилось. Что Волк однажды вошёл ко мне, как к слабой женщине, — а я отнюдь не была такой. Что мы завязали игру, любовную и политическую. Что с ним я изменила клятве посестры, что побратим ревновал, а Джен убил побратима. Что мы оба таковы, как мы есть, и равны сами себе: не умеем ни прощать, ни просить прощения. Тем паче — других молить о пощаде. И самая пламенная любовь не умела того переменить.

А ведь, знаешь, у нас не просто хватило сил после всего этого заняться любовью. В ту последнюю ночь мы поистине вместили всё, что было у нас уворовано…

На следующий день у него приняли силт, забрали Тергату, а Карен вручил ему…

Кардинена потрясла головой.

— На тот поединок я не любовалась, Бог миловал. Знаю лишь, что стояли против него, чтобы честь оказать, поочерёдно два легена. Вторым был Маллор, из кадровых офицеров старой закалки. Он же мастером считался воистину непревзойдённым, мой Волк, ему разве что я не поддавалась и до некоторых пор — Тэйнрелл. А через такое в себе не переступишь. И ведь беречь поединщиков надо…

Но всё-таки Карен, наконец, зацепил его, и крепко. Однако не до смерти, говорили оба в один голос. Кожу и вены на запястье рассёк, так что Джен уронил чужую саблю и себя самого на пол. Думали на том и закончить — Божий, мол, суд… Но он поднялся на колено, оперся раненой рукой о пол и говорит с той вечной своей усмешечкой:

— Не хочешь довершить — позови того, кто может. Боишься — не делай, делаешь — не бойся.

А это ведь я Волка тому присловью выучила, меня же саму — Тэйн из племени Борджегэ. Любимое изреченье Чингиз-Хана. Там ещё дальше так говорится: «Не сделаешь — погибнешь».

Вот Денгиль и погиб. Карен таким же движением, что руку из-под низа поддел, провёл Тергату кверху — и резнул прямо по шее.

Ну, чела, что скажешь?

— Что это в меня не вмещается, — ответил он. — А волки — они что, мстить пришли?

— Не знаю и знать не хочу. Только вижу: есть ещё чему мне поучить тебя. И самому Денгилю, который, как ни странно, живёхонек и судьбу нашу здешнюю в крепком объятии сжимает.

Тем временем совсем смерклось — только на дальнем Сентегире зажглись отблески щедрой зари, к которой приближались всадники.

XVII

— Интересно, отчего ты сегодня ни разу у меня еды не попросил. От сугубых переживаний или как? — проговорила Кардинена.

Сорди оглянулся через плечо: ехал он слегка впереди, как прилично мужчине.

— Я так понимаю, для меня те дела — давнее прошлое, а ты прямо вот сейчас в них погрузился.

— Но для тебя они свои, для меня — чужие, — возразил он, снова глядя прямо перед собой.

Это было неправдой: Волк Волком, но та, что так круто распоряжалась жизнями приближённых к ней людей, находилась рядом. И очаровала меня так же легко, как их всех, подумал Сорди. И решит мою судьбу при случае так же просто и невзначай…

Кардинена рассмеялась: интонации голоса она прочитывала так же легко, как и выражение лица.

— Я так полагаю: всякие не очень приятные телесные нужды от нас отпадают в первую очередь. Типа бритья и испускания мочи. А хорошее питание — штука приятная и даже вдохновляющая. Поэтому как вспомнил, так и покушать захотел. Ведь так, прикинь?

Он внезапно почувствовал, что хороший сон с яркими сновидениями — ещё большее удовольствие, чем еда, тем более по-дорожному сухая и скудная.

И в этот миг заметил на одном из тускло-зеленых склонов, поросших редким терновником и ежевикой, нечто странное — будто кусок надломившегося зуба торчит из челюсти. Узкое, грязно-белое, с неровной верхушкой…

— Башня. Гляди-ка, боевую крестьянскую башню наколдовал! — с удовольствием фыркнула Карди. — Я же говорила, что тут жильё само на тебя набегает.

— Правда? Я думал, они только в Хевсурети бывают. И сардинские нураги.

— До Лэн-Дархана селения такие были, помнишь? Точно крепостцы на самой верхотуре. Ты ещё стихи про них читал. Вся большая семья в сборе. Если внизу построился — берегись лавины, возводи стены пониже, ставь крышу на крепкие упоры. Вроде как сакля выходит. А здесь уже Северный Лэн отозвался. Пуритане и подобные им белокурые бестии, полученные от связи с местным населением, — их тут англами прозвали. Крайние индивидуалисты. Тут как только сын женится — зараз отделяется от матери с отцом и вот такой перст к небу поднимает. Или занимает свободный дом-башню. В три этажа, нередко ещё и с подземельем, откуда начинается потайной ход. Стены из крепкого камня, крыша сланцевая, окна слюдяные или вообще открыты всем ветрам. Жалко — эта шелудина обвалилась сверху. Ну, я так думаю, перекрытия уцелели, а там посмотрим.

Они повернули коней и стали взбираться по склону, прочерчивая свой путь осыпью белых камешков.

— А где тут вход? — удивился Сорди, встав в шаге от башни и задрав голову. — Я-то считал…

— Что ворота мигом будут нараспашку. Они тут и в самом деле имеются: для лошадей и скота. И на случай осады, так что, держу пари, закрыты изнутри и замурованы снаружи. А вход для гордых англов — вон там, прямо у нас над головой.

Обозначен сей вход был круглой дыркой едва в человеческую голову.

— Один человек должен подняться по стене и уже там разобраться, что к чему, — объяснила Карди. — Скорей всего, Шерла с Сардером придётся оставить снаружи. Ничего, травку пощиплют и нас с тобой постерегут.

— Один человек — это я?

— Приказать тебе я уже не могу. Только твой ножик кабы не заржавел без работы.

— Как и твой арбалет-мини.

— Предлагаешь прицепить к болту шнур и стрельнуть в подоконник?

— Всё ж какая-никакая страховка. А что, слуцкий пояс для меня больше не хорош?

— Тут метра три, не больше: и сорвёшься — всех костей не поломаешь. Стоит ради пустяка дорогую вещь портить!

— Интересно, как сами хозяева сюда забирались: им веревочную лестницу выкидывали?

— Или укрывали приставную в ближнем терновнике, уходя на промысел. Можно было бы поискать, авось не сгнила, только время тратить не хочется.

Так, пререкаясь с некоей ленцой, они отыскали в одной из сумок бухту тонкого альпинистского шнура, непонятно кем туда положенную, кое-как исхитрились прирастить к ней болт, и Карди выстрелила вверх, стараясь угодить стрелкой в щель между камнями. Первый раз болт лишь чиркнул, выбив искру: женщина выругалась слишком эмоционально для такого пустякового просчёта. Со второго раза получилось. Подёргали поочерёдно за верёвку — застряло надёжно.

— Что значит — раствор на трёх натуральных телесных жидкостях замесили, — сказала Кардинена. — На материнском молоке, жертвенной крови и…хм… мужском семени. Еле подходящую трещинку нашла. Тебе-то проще будет: не одним лезвием — носом во всякую щель упрёшься.

После такого категорического напутствия Сорди ничего не оставалось, кроме как лезть вверх, левой рукой в толстой перчатке придерживаясь за шнур, прижатый внизу куском башенной кровли, и то и дело то, втыкая, то вытаскивая многострадального «Волчонка». Раза два он вообще на нём повис, но обошлось: стена была вся в небольших уступах.

Отверстие было чуть пошире, чем казалось снизу: пролезла не только голова, но и плечи. Он прополз, держа свой нож в руке, и стал на ноги. Впереди была круглая и какая-то слишком ровная площадка, еле освещённая тем, что сочилось из продухов под самым потолком. Зрение Сорди едва улавливало какие-то лари, сверху накрытые мешковиной, тюки, четырехугольные корзины из прутьев с плетеными крышками, глухо запечатанные кувшины грубой работы. Продуктовый склад, решил он. На случай осады. Или тут осаждает сама природа, как в Грузии? «Мы ведь пока не пробовали здешних зим, — подумал он. — Если они тут замуровывают человека в его башне так, как бывает в моих знакомых землях…»

— Эй, как ты там, жив остался? — глухо донеслось снизу.

— Еще как. А тут вроде бы уютно, — крикнул он, не очень заботясь о том, чтобы его поняли.

— Ход наверх видишь? А вниз? Проверь сначала, что над головой.

Туда вела узкая деревянная лестница без перил, поставленная на вбитые в стену брусья. Ступени распевали соловьём, однако основание показалось Сорди надёжным. «И лететь при случае недалеко, — утешил он сам себя. — Три метра, она говорила».

Здесь были хлопья пыли по всем углам, занавес из паутины, что скрадывал решетку из прутьев толщиной в мужское запястье, замурованных в оконный проём на треть длины, легкий светлый прах, что въелся во все предметы богатого обихода. Дубовый паркет пола был прикрыт истлевшим восьмиугольным ковром, в узкой стенной нише витали почти бестелесные призраки роскошных стёганых одеял, сгнивших кожаных подушек и просевших валиков. Источенный червем столик с еле видной перламутровой инкрустацией на крышке соседствовал с раскладывающейся надвое книжной подставкой. Потолочных досок не было вообще. Из перекрестья стропил, открытых сумрачному небу, струился вниз тусклый хрустальный водопад — такие люстры, как Сорди знал по опыту, способны до бесконечности множить свет одной-единственной свечи.

Только вот само перекрестье было разомкнуто…

— Это потому что громоотвод рухнул, — пояснила Кардинена, подкравшись сзади почти незаметно. — Тут такой стальной штырь торчал с заземлением — в самый раз вокруг него всем телом обвиться. Ты почему меня не кликнул, первопроходец?

— Думал, вдруг опасно.

— А еще думал, что мужчина не должен давать фору женщине, так? Гордый стал очень. И с того самого — туговат на ухо.

Прошлась по комнате, поддевая носком сапожка мелкий мусор и напоказ гремя кархой о некий тючок знакомых очертаний.

— Богатый был дом. Ковёр в Эро по особому заказу плели — те же дамские пальчики, на которых вся местная точная электроника держалась. Две тысячи узелков на метр квадратный или того поболее. Чайный столик и подпорка для Корана — антикварные, память о братской войне. Можно сказать — трофей, но уж больно слово противное. Подголовники и матрас — из самой настоящей капки. Одеяла чистым козьим пухом набиты. А светильник взят из рухнувшей мечети: говорили мне, что плохая примета, да я не посчиталась: иначе было не сохранить эту лестницу света. А среди дурных предзнаменований мне и так всю жизнь обитать приходилось.

— Это что — всё твоё?

— Чему ты удивляешься. Я ведь не только в Лэн-Дархане — и в этих местах жила.

Вытянула из обломков былой роскоши подушку покрепче, уселась.

— Коней я привязала к щеколде бывшей двери — рукоять вовсю торчит из камня, хоть и вглубь ушла. На длинном поводе. Там мягкий раствор положен, чтоб при случае без труда размуровать. Хочешь — зараз сделаем. В самом низу подземный ход перекрыт или вообще нет его — не знаю. Родник вот бьёт малой водной горочкой, вода под фундаментом наружу просачивается. Самое то, чтобы лошадок завести: горы и долы здесь, строго говоря, не совсем внушающие доверие.

— Погоди. Дом ты узнала, но окрестности тебе не знакомы.

Она молча кивнула.

— Ты жила здесь, но не совсем? Башня — это вроде как твоё легенское платье, что нашлось тогда у незнакомого нам мастера?

Сорди решил последовать ее примеру и опустился прямо на ковёр: здешние сиденья внушали ему куда меньше доверия, чем эта тряпка. Так его глаза оказались на уровне рта Кардинены, и со стороны могло показаться, что он, как прежде, пьёт речи прямо с её губ.

— Я же говорила тебе, что жилище подставилось. Как тура в шахматах. Нам надо, кому-то надо куда больше нашего, вот оно и случилось в сих местах.

— Бога ради, женщина, что это за места такие?

— Для доигрывания. Тем, кто не додрался, не долюбил, не докурил последней папиросы…

Она специально сбилась на цитату из любимого когда-то Сергеем поэта.

— Да тут вроде их и нету, — ответил он. — Ни папирос, ни сигарет. Трубку вон курят. И кто с нами играет-то?

Она снова хмыкнула:

— Похоже, что мы сами. С нами самими. Да ты не думай особо. Вон сходи пошарь в тех ларях с амфорами, чтобы лишний раз к лошадкам не спускаться. Кажется, там такие сухие печенья были несносимые, вроде эльфийских хлебцев имени Толкиена. Смесь овсяной, мясной и черничной муки. И вино на пороге превращения в уксус. И кофе прямо из суматранской циветты — такая плотно запечатанная баночка.

— Первое и второе соблазнительно до крайности. А насчет циветты — это кто?

— Такой грызун, что заглатывает с куста зрелые кофейные ягоды и пропускает сквозь себя: для пищеварения они ему нужны, что ли. Ферментированные зёрна, коих в каждом плоде по два, подбирают с земли специальные служители, моют, жарят, перемалывают и продают как экзотический деликатес.

— Знаешь, я уж лучше один как-нибудь размуруюсь, — Сорди оперся на левую руку и хотел было подняться, но вдруг охнул и опустился на место.

— Что с рукой? Покажи, — в голосе Кардинены прозвучало нечто совсем непонятное.

Он послушно повернул кисть ладонью кверху: от большого пальца до мизинца, пересекая линии жизни, багровела тонкая нитка шрама.

— Это ещё откуда?

— Да когда ты перед волками за лезвие ухватилась, я сделал то же самое. Рефлекторно, что ли. Порезал ладонь саблей и капнул кровью на траву.

— Зачем? — на сей раз в ее голосе послышалось удивление, смешанное со страхом.

— Низачем и нипочему. Так.

— Чтобы они и по твоему следу шли, — проговорила Кардинена жёстко. — Я ради одного тебя просила отсрочить, чтобы… ну, чтобы успеть тебя с рук на руки передать.

— А я никаких сделок через мою голову не допущу. Ты снова насчет Тэйна, что ли? Который нас выслеживает — никак не выследит?

— Дурень, — проговорила она с лёгкой безнадёжностью. — Теперь уж ладно, пришла беда — отворяй ворота. То есть откинула я внешний запор, успела. Толкни изнутри на себя — вся наружная маскировка вниз сползёт, створы уйдут внутрь, а Шерла с Сардером туда же затянет. Те, кто их заметил, смогут пока не надоест нас в осаде держать.

В этот миг снаружи донеслось дикое ржание в два голоса попеременно — Сорди не узнал бы, да вспомнилось, как в первый же визит на манеж оторопел, услышав храп распалённого самкой жеребца.

— Поздно, — хладнокровно сказала Карди. — Теперь будет то, на что нарывались.

Она поднялась одним бескостным движением и буквально сдёрнула своего мужчину с пола:

— Кирасу нацепи, кстати я её принесла. Это никак не сталь, скорее металлокерамика или нечто кремнийорганическое. От молнии защитит, я думаю. Вот бы Керта сейчас спросить.

А сверху уже налегла на всё в комнате гигантская хмурая тень, загородив последние клочья неба, и отчего-то вопреки ей люстра замерцала — от пола до потолка — оранжево-золотыми огоньками.

Оба кувырком бежали по лестнице вниз, а тень лилась за ними, дребезжа горящим хрусталём. Как они приоткрыли тяжеленные створки, как каждый перерубил саблей повод своего коня и взлетел в седло — Сорди не уловил.

Только увидел по обеим сторонам их временного жилья два войска, что отступили друг от друга на бросок кинжала и изготовились к бою. То, что подошло со стороны Сентегира, — пешие лучники в мохнатых темно-серых плащах с клобуками, натянутыми по самые глаза, по временам казалось волчьей стаей. Другое, неотступно следовавшее за ними с Кардиненой, крепко уселось в сёдла малорослых лошадок, и рядом с Тэйном, который выпустил поверх грубого панциря рыжеватые с проседью косы, стояли трое, высоко подняв над собою крест: не восьмиконечный, заметил Сорди, но протестантский «четверик» с выпуклой монограммой. Иван-Бенедикт, Кирилл-Николай, Мефодий-Мстислав. Туловище в броне, лица — в бородатых окладах, прочая растительность забрана в длинную, хитро переплетенную прядь ученика.

А во главе волчьего племени…

Тот, кто до того нагружал собой кровлю. Властный персонаж из сна. Всадник на статном вороном жеребце, что змеёй извивается под ним, в чёрной мантии с откинутым назад капюшоном: сверкают камни на рукояти сабли, заткнутой за пояс, светлые волосы струятся по плечам, будто вьюга, властно и пронзительно смеются белые, как серебро, глаза:

— Ай, моя джан. Зачем позвала, к чему приманила — тайным словечком перемолвиться была охота? Сплясать танец с булатными кастаньетами, как в старину случалось? Подо мной твой Бахр, у тебя на поясе — моя Тергата. Не обменяться ли нам вначале?

— У меня твой караковый жеребец, за твоим поясом — карха работы Даррана, именем «Зерцало Громов». Если уж меняться, так не наперекрест — вровень. Сабля на саблю, конь на коня, — отвечает ему Кардинена.

— Что хочешь, то и получишь, моя джан, моя кукен. А твой ученик, которого все желают для себя, — он как, в придачу идти согласился? Зачем кровь свою в ладони зажал и перед моими оборотнями наземь бросил?

— Чтобы тебя на такой же танец пригласить, Огненный Оборотень, — как бы само собой сорвалось у того с губ. — Ибо нет чести — ученику не защитить учителя, мужчине — пережить его женщину.

— Круто замахиваешься, вечный чела. Смотри, чтоб и удар был меня достоин! — ответил Денгиль и уже было тронул коленями Бахра, но вдруг…

Троица святых выступила вперёд, высоко подняв перед собой стилизованное распятие:

— Хоть и великий грешник этот Сергей, да был некогда из наших, — сказал Иван.

— Погубил ты, Змей, немало народу по его указке, да по-христиански должно нам его простить, — добавил Кирилл.

— Славную речь ныне он перед всеми держал, — веско подытожил Мефодий. — Не дело будет, если мы трое хоть не попытаемся отвоевать его у Сатаны.

И дружно сделали ещё один шаг.

— Слышу прекрасные речи! Слышу горделивые слова! — тихо рассмеялся Денгиль. — Все мои уши ими наполнились. Что же, пусть будет по-вашему, упрямцы. Прощайте покуда. До свидания, моя джан, и да спится тебе крепко в твоём дому. А чтобы вам не подумалось, что вы одержали надо мной верх, — вот вам от меня подарок!

Он поднял правую руку, с пальцев сорвалась широкая голубая искра…

И холодный огонь охватил весь крест от вершины до самого конца, что держал в руках Мефодий. Тот хотел было удержать, но от испуга сронил своего Христа на траву.

Тут всё исчезло — и крест, и дракон, и оба войска. Только утренняя изморозь под копытами лошадей переливалась мелкими радугами.

— Ну зачем тебе было вмешиваться? — грустно проговорила Кардинена. — Я уж думала — завершился мой путь к Сентегиру.

— А мой — к твоему Тэйнри, — буркнул Сорди. — Вот уж чего мне вовек не надобно.

Они сошли с сёдел, завели Шерла и Сардера внутрь, сняли с них поклажу и всё, кроме лёгкой узды.

— Снова говорю — дурень. Тебе сейчас ни его самого, ни тем паче Денгиля не одолеть. Нас троих один учитель фехтования учил, отчасти на манер самураев. А в тебе этого как не было, так и нет. Закрепилось лишь то мастерство, что пребывало в тебе изначально.

Они почти без усилия — сказывалось душевное напряжение, что не нашло себе выхода — подняли себя и свои тюки по лестнице на второй этаж. Здесь было куда теплее, чем под бывшей крышей.

— Такое искусство передаётся не в одном поединке до первой серьёзной крови, а и по любовному согласию, — вздохнула Карди. — Вроде как способности волка-оборотня.

— Вот как, — Сорди стянул кирасу через голову и поставил на пол рядом с собой. — Тогда ты меня прости.

— Ладно, отсрочу. Прощать с концами — не в моей натуре, знаешь. Но как тебе твои патриархи, а? Сущие бойцы. Видать, дружище Тэйн уже успел над их мозгами поработать.

— Даже не думал, что они решат меня защитить. Послушай, а кто, собственно, для тебя Тэйнрелл, что ты его обзываешь и так, и сяк?

— Чела снова напрашивается на приватную беседу.

— Ну да. Как и на чашку родникового кофе, пропущенного через циветту. Или ты думаешь, что мы прямо так в путь тронемся?

И вот когда они сварили это питьё в кастрюльке, поставленной на открытый очаг, выпили по чашке и заели рассыпчатым печеньем, Кардинена проговорила:

— Теперь слушай. История длинная, но, я так думаю, в сон тебя не вгонит. Жила я тогда в городе Эдине, что не в горах, а в той части страны, что звалась «Влажной Степью», потому что там рощи произрастают среди обильных трав, ласковых речек и мелких озёр, и лесов и водных глубин вовсе нету. Училась в Военной Академии, её же и мой покойный отец кончал. А рядом, в приснопамятном Замке Ларго, был сортировочный лагерь для побеждённых. Кое-кому пытались навьючить обвинение в том, что военный преступник, кого, напротив, пробовали обелить, кто уже конкретно ждал заграничных паспортов и виз, а пока подрабатывал в конторах и на заводиках чем мог. А поскольку все они были офицеры, хоть без погон, но с саблей на боку, то и упражнялись на хозяевах новой жизни в своё удовольствие. Причём обоюдное: мало кого до смерти ранили.

И вот говорит мне как-то отчим в приватном порядке:

— Танеида моя, это ведь с твоей лёгкой руки мы получили то, что имеем. Многожёнство среди новых исламских подданных, горскую клановость, кровные разборки, побратимство какого-то странного вида — на форменный инцест, прости, смахивает. А тут ещё и поединки эти. Совсем немного — и головы будет впору отсекать и тем, и этим, как кардинал Ришелье. Я до такого скоро дозрею, если ты не найдешь иного способа с ними покончить, и срочно.

И добавил к этому:

— Слишком многое стало делаться по твоей указке в Лэн-Дархане, да и во всём Динане.

Это он поэта всё пытался изобразить по следам предшественника. Мой отец ведь очень удачно Омара-хаджи переводил. Хайама, имею в виду.

А на дуэльном поприще двое особенно блистали: наш Тэйн и, вестимо, я. Да, нужно прибавить, что по уговору на такие поединки противники надевают лучшее — если не единственное — оружие, и победитель имеет право забрать его как приз. Или приказать больше в приватные драки не ввязываться.

Вот к Тэйну я и пошла. Ибо всеобщий авторитет и глава землячества. Пошла только чтобы посоветоваться, как я думала. Нет, вру, пожалуй…

Ох, Тэйн! Вот уж кто был, как любили у нас говорить, элита. Стоять против него было одно удовольствие, не то что ерошить перья юнцам-аристократам. С виду тяжёл, как флотский броненосец, в бою проворен: любую защиту пробивал шутя, даже и бычий нагрудник не спасал меня от кровоподтёков. Это была не беда: меня ещё и мой личный хирург полосовал, делал хитрые пересадки, чтобы извести старые и новые шрамы. Под таким наркозом, что, может быть, ты знаешь, собакам дают, когда купируют хвост и уши.

И вот что ещё учти. По негласному правилу, два таких мастера элиты, как мы с Тэйном, не имели права всерьёз скрещивать боевое оружие. И не понапрасну: кто-то уж непременно ляжет, а то и оба. Если бы хоть тождество было, а то у каждого свои неповторимые приёмы и ухватки…

Нашла я его на общих квартирах — «бывшие» старались держаться кучно. И надёжнее, и дешевле, однако. Слегка удивился — не ходок я была к моим кэлангам — но встал навстречу, поздоровался за руку. Для вежливости, чтобы не сразу брать драчливого быка за рога, обсудили с ним качество поданного кофе, аромат различных сортов табака, вишнёвого, медового и воскуряемого днесь горлодера, проблемы временного трудоустройства и выездные перспективы.

А потом я и говорю:

— Послушайте, Тейн. В Белом Доме моего приёмного батюшки какие-то неприятные веяния. Считают, что ваши соплеменники слишком часто пускают в ход свои стальные знаки доблести.

— Вот как, — отвечает. — А у меня, напротив, данные о том, что это ваши красноплащники напустились на нас с чьей-то благосклонной подачи.

— Не будем спорить, — говорю. — Ибо из нас всяк тешит свой гонор. Только речь идет о вещах куда более конкретных и ощутимых. Можно ли привязать все ваши клинки к ножнам по закону, причем не нанося никому бесчестья?

— Вы знаете — так зачем спрашивать? — отвечает слегка нервно. — Обычная церемония: каждая из спорящих сторон выставляет бойца и делает ставку на его победу. Мы никогда такого не хотели, ибо дуэль — один из способов доказать противнику, что его считают ровней себе.

— Я и это знаю, Тейн. Самое меньшее, что мы могли для вас сделать. И вы для нас. Но ни одна река не течёт век в одном русле, даже самая смирная. Так и мы ныне хотим завершить дело, решив спор по обычаю. Если срубят вашего поединщика, мы становимся хозяевами ваших шпаг по праву победителя — и никаких больше дуэлей. Если нашего — ваш верх. Всё остаётся как было, никто из моих подначальных больше не вмешивается, я в любом случае устраняюсь от власти.

— Это неравная мена, — говорит Тэйн. — Ни почтенный Лон Эгр, ни его креатуры под госпожой Та-Эль не ходят, скорее уж наоборот.

— Что же, — отвечаю. — Самая лучшая девушка в мире даст только то, что уж есть у неё.

Это строка из очень популярной песенки, знаешь, наверное?

Говорю, а сама поворачиваю свой не вполне понятный силт на пальце. Только и знала тогда, что это знак братской приязни. Братства Зеркала, понятно. Он такое тоже заметил, но то ли не понял, то ли слишком уж понял, то ли пренебрёг. И продолжает невозмутимо:

— Такое предложение раздражит всех нас и поссорит с нашими коллегами уже всерьёз. Мы лишились погон вместе с наградным огнестрельным оружием, которое могли иметь не одни офицеры-дворяне, но и рядовые, и…

Договорить ему не удалось. Потому что на меня напало примерно то же, что и в случае с Дарумой. Высшая степень учтивого бешенства.

— Я весьма охотно, — говорю, — подарила бы вам взад и ваши револьверы для игры в гусарскую рулетку, и по лишней пятёрке шпаг, и погоны со шнурами, а заодно по петушиному хвосту, чтобы воткнуть и красоваться.

Для того, чтобы произнести эту фразу как следует, мне понадобилось вздохнуть по меньшей мере раз двадцать, На выдохе шли самые отборные выражения из даже не военной — бандитской лексики. А в интонации — не больше эмоций, чем в светской болтовне или квартальном отчете.

Натурально, заело моего приятеля. Побледнел и на этом фоне вспыхнул злым румянцем.

— Ина Та-Эль, вы посмели…

— Я — сейчас, а дядюшка Лон — часом раньше, — отвечаю тем же тоном. — И посмеет немножко погодя. В разговоре со мной он таких выражений не применял, натурально. Просто выдал мне ультиматум в самой изящной своей манере. Или я ваших и наших замиряю — или начинается тотальная подбивка итогов и сведение счетов.

— Только здесь и с нами? Или, может быть…

— До Лэн-Дархана и окрестностей тоже дотянутся, не беспокойтесь, — отвечаю. Уйма намёков о моем самоуправстве.

— И по поводу вашего соучастия, — кивает на мой силт. — Ну хорошо, я созываю общее собрание, и к вечеру мы дадим ответ. Кто идет со стороны хозяев, ваши уже выбрали?

— Нет. Я своей собственной царской волей пойду. Ибо нельзя заставлять своих людей делать то, от чего сам отказываешься.

Вот так прямо и ответила. Мы с ним то и дело тогда сбивались на пословицы. Вечером Тейнрелл явился ко мне домой сам. Плюс двое свидетелей. А жила я тогда близко к правительственной резиденции и в то же время в тихом, «упасаемом» квартале: одноэтажные домики, все в буйной зелени, никакой полиции на виду. Потому что вся она тайная и секретная: любимый район всяких важных шишек.

И говорит он мне с великим почтением и бережением:

— Ина Карди, наши искали вам достойного противника. И выбрали меня.

— Ох, Тэйн. Это из-за моей ругани?

Он лишь головой покачал:

— Нет, в общем. Я тоже отвечаю за всех своих.

А после паузы:

— Ну и просто не хотелось разбивать хорошую пару.

И оба знаем, что мои резкие слова — только чтобы ему оправдаться перед товарищами. Что свой незаконный выбор мы сделали уже тогда, когда решили внутри себя идти со всех возможных козырей. А решили интуитивно с первого моего слова.

— Да будет так, — говорю. — Место и время?

— Завтра в пять утра. С таким лучше долго не тянуть. В одичавшем парке рядом с Замком. От города далековато, но лишних глаз и ушей там не будет: мы это пока можем обеспечить.

Показал мне свой закрытый силт и ушёл. Что мы в особенности в собратьях уважаем — так это в поддавки играть. Или в покер.

А мне вдруг стало страшно. Не двойное — тройное святотатство: первое — что друг, второе — что такой же мастер, третье… Третье — что внутри Братства такое противостояние как раз возможно, и жертва принимается любая, но только если цель того стоит. А наша с ним цель довольно ли велика? И хотела ли ссоры я сама, Танеида Эле, или мною хотели, мной шли, через меня желали большего, чем даже весь великий Лэн?

Я надеялась, что это будет не Тэйн, и в то же время поставила именно на него, поняла я. Он прав: мы — пара.

К замку мы приехали верхом. У меня отряд небольшой, человек двадцать вместе с санитарной командой и тем самым моим доктором Линни. Зато вся лужайка так и полнится бурыми мундирами без погон. Сколько среди них соглядатаев — нет смысла спрашивать. Пока не помешают: не зря отчим меня стравил с кэлангами, у него тоже свои расчёты. Но нынче — моя игра.

День начался подходяще — легкие тучки, солнце слепить не будет. Уселась я впереди своих на складной стульчик, приказываю побратиму:

— Чеши косу.

А это такой обряд был. С надеванием кожаного обруча, ремешками в волосах — вот как мы все здесь косы переплетаем. И к поясу привязать, чтобы не било зря по спине. Он ещё поставил на ладонь один мой сапожок, другой — не проскальзывают ли подошвой, трава ведь ещё в росе.

— Кофейком не напоишь? — говорю полушутя, кивнув на термос в докторовой сумке.

— Нельзя, допинг, — отзывается. Ритуал, однако!

Ну, вышли мы, сняли кители. Прямые клинки нам тоже подобрали заранее, еще вчера: почти парные, но у каждого свой. Тоже как положено в таком серьёзном деле. Обнажили оружие, бросили ножны на траву. Сошлись. Знаешь, оба мы не сразу позабыли, что не в зале фехтуем, а взаправду, но до Тэйна это дошло чуть позже. Говорят, что женщины играют в мужские игры с куда большей злостью, чем сами мужчины — не знаю. Возможно.

Потому что мы не были равны в деле — он по всем статьям меня превосходил. Никто этого пока не уразумел, кроме меня самой.

А победа должна быть моя — и никого более. Я это поняла, когда мои… когда они все увидели мою знаменитую улыбку. По их лицам — сама я никогда не знала, что это за гримаса или оскал такой. Внутри всё сжато, а наружи точно бабочки по всему телу порхают. Полная свобода делать, что захочу…

И когда Тэйн в очередной раз выпал мне навстречу — я пригнулась в сторону, его шпага скользнула по рёбрам, мимо сердца. Зато моя… снизу вверх, из-под его руки… Моя шпага нашла то, что искала. И упали оба в едином порыве.

Встала я почти сразу, хоть на четвереньки. Поднялась, опершись на обнаженный клинок. Вытерла его выдранным из галифе куском рубахи. Линни и его санитары хотели меня поддержать — махнула рукой на Тэйна: им займитесь.

Пока меня побратим с прочими бинтовали, подошел доктор.

— Ну? — спрашиваю.

— Он… живой пока. Я ему вколол полный шприц: на полчаса хватит, а там быстро под уклон пойдёт. Идите, зовет вас.

Подошла, опустилась рядом с его головой на колени. Он кивнул. Боли не чувствовал или почти не чувствовал, но что умирает — знал чётко. Все мы народ опытный.

— Ну, ина, залог ваш, — говорит.

— Не могу, — шепчу отчего-то. — Знаю, что иначе всё пропадом, а не могу.

Тогда Тэйн, не глядя, нашарил мою руку, сжал вокруг эфеса. Его шпага так и валялась рядом, другие боялись дотронуться.

— Берите, — говорит. — Некогда мне ваши извинения слушать.

— Так я свою вам отдам, чтобы было по чести.

— Вот это славно — при полном параде пойду… — отвечает.

Я тогда свой клинок вместе с ножнами рядом положила, а его взяла. Он ещё улыбнулся напоследок: типа мы оба заговорщики, игроки, и играем не из-за Лэна даже — во имя несказуемого и несказанного.

Ну нет, уж я-то сказала свои слова на весь свет. Примерно так:

— Господа кэланги! Шпага Тейнрелла — на моем поясе. Спор я выиграла. Стоило мне это жизни человека, за которого я бы отдала всех вас вместе взятых. Брата на пути. И теперь от имени нас обоих я требую ваше оружие.

Знаешь, они прекрасно понимали, чем это для них может кончиться. И почему мы были в меньшинстве, хоть и по виду солидней вооружены, — тоже; ведь огнестрела нам не запрещали. Но и им никто не мешал развязать кровавую стычку грудью в грудь, когда пистолеты принесли бы нам немного пользы. Нужна была их добрая воля в ответ на нашу — и мы ее получили.

Как только первый клинок — уж не помню кого — упал на траву у моих ног, стали выходить и все прочие, по одному, по два, некоторые со своих мест бросали с размаху шпаги и сабли в середину или на верх образовавшейся груды. Старинные узоры на ножнах, металлические и кожаные накладки, тусклое мерцание амулетов на рукоятях… Ты понимаешь, они специально принесли сюда самое лучшее, не только своё: может быть, попросили об услуге друзей из невыездных или знакомых стратенов, не знаю.

А когда всё кончилось, я сказала:

— Забирайте ваше железо обратно — и молите бога, чтобы оно никогда больше не отвязалось от ножен. Кончилось время игр.

Не знаю, видели ли они моё кольцо насквозь так же ясно, как покойный Тэйн… Хотя вроде глупо именовать его «покойным», верно? Но настал мир, почти все из бывших смогли потом уехать, в лагерях оказалось лишь несколько человек, и то, в общем, за дело. От зверств даже самому благородному рыцарю бывает невозможно удержаться.

А меня серый волчок ухватил за бочок и вдаль поволок — это ты уже знаешь. Спать-поспать…

— Так вот что Тэйн здесь ищет: не расквитаться, а стать во главе обеих сил. Как могло случиться тогда. Как почти случилось сегодня.

— Именно. А теперь давай-ка отдохнём от сугубых переживаний — вон и долгий день к закату клонится.

— Он сжёг крест. Дракон.

— Только и дела ему: напустил огонь святого Эльма.

— А что там насчёт коней? Правда хотели поменяться?

— Видишь ли, Денгиль только тогда играет в дракона, когда сидит верхом на Чёрном Бархате. Они оба тогда — слитый воедино Крылатый Змей.

После такого не очень определенного объяснения оба улеглись здесь же, на первых попавшихся тряпках, разостланных у подобия камина, который топился по-чёрному. Последнее, что услышал Сорди, было тихое:

— Ученичок, с чего-то разгулялась я плотью, и не дай бог по твоей милости. Ты не мог бы со мной как с тем твоим мальчишкой обойтись?

— Не глупи, — пробормотал он уже в обморочном полусне. — Не было никакого мальчика.

— Ага. Сказал однажды писатель Горький, что женщины родом с Венеры, мужчины — с Марса, а некто Сергий — прямиком с планеты Уран. Да ладно уж, не стану я тебя брать приступом… Спи, мой чела.

XVIII

Проснулся он от слитного чувства белизны и холода. Кое-как выпростался из наброшенных на него покрышек и сена, отряхнулся и стал на ноги. Из крошечных, величиной в кулак, оконец на самом верху лилось фосфорическое сияние, перемешанное с мельчайшими иголками, камин в углублении стены прогорел, только чёрная копоть стелилась вверх по камню вплоть до самого большого из продухов.

— Зима на землю свалилась, — негромко произнесла Кардинена. — Снега нам по пояс, лошадкам по брюхо, впору плавать в нём. Это оттого, что Огняник наверх ушёл.

— Ты откуда знаешь?

— На верхнем этаже мельком побывала. Там окно хоть и в забрале, да ясное. В своё время ставила вполне современного литья.

Она закуталась в подобие ворсистой шали, на удивление крепкой на вид: Сорди вспомнил, что ему говорили об энтропии с обратным знаком. Или то был фантастический рассказ?

— Ты как, выспался? Есть-пить желаешь? Насчет обратных процессов — вниз к лошадкам. Потом из кизяков формуем брикеты и топим. Дров запасено мало, а гнилья хоть и много, да лёгко прогорит.

— Ничего, — Сорди вздохнул с какой-то внутренней судорогой и сжал плечи руками. — То есть не очень. Я пойду посмотрю?

— Только быстро. Принеси заодно что-нибудь толковое. Потом и я схожу, пожалуй. А вообще-то закрыть чердачный ход придётся наглухо и ещё подумать, чем забить стенные отверстия: слишком их много.

Почему-то не вызывало спора то, что продолжать путь они не смогут. Какая-то леность времени больших холодов, подумал он несвязно.

Соловьиная лестница и то была почти беззвучна — едва поскрипывала.

Вверху воздух был как жидкий лёд: еле можно дышать. Крупные снежинки, что в одиночку или попарно планировали вниз, походили на балетных танцовщиц в пачках, а на самом полу в точности отразился пейзаж за окном: переливы белого, изгибы и лёгкие тени, только никаких гор и вод, даже покрытых пеленой, не было видно. В люстре отразилась лишь серость — солнце даже не проглядывало из-за облаков. Может быть, в этом новом мире его не было вообще?

Нечто в отчасти знакомом рельефе слегка его удивило. Как раз посередине пола лежало нечто вытянутое в длину, и слой снега на нём был тоньше, чем на прочих предметах.

Он нагнулся и дотронулся с некоторой опаской — но когда понял, что это вовсе не мёртвое тело и даже не орудие убийства, а нечто совсем иное, подхватил на руки и понёс.

Внизу Кардинена целенаправленно шарила по углам.

— Смотри, что я обнаружил. Тёплые попоны, лёгкие, точно пух. И какие-то накидки вроде пончо с рукавами. И того, и другого по две. Откуда?

— С самого верху сброшено, — она пощупала материал, улыбнулась. — Только не думай, что здесь железные винтокрылы летают. Волк показывает, что мы по его слову здесь оказались. Помнишь — «сиди в своем дому, джан, и носа на улицу не высовывай».

— Помню. Но неужели он считает, что ты послушаешься?

— Весь расчёт на то, чтобы не. Он меня присудил к затвору, а с какой это стати? Уж кто-кто, а он знает мой супротивный характер. Только до самого конца не просчитывает. Всё сделал, чтобы меня отсюда выдворить: и еды в закрома тишком добавил, пожалуй, ещё загодя, и верёвочную лестницу с крюками — чтобы окна легче заделать, и покрышки для нас и лошадей. Вот назло ему и воспользуюсь всем этим в своём добровольном заключении.

Под эти разговоры они с Сорди торопливо влезали в накидки — кажется, еще более пушистые и тёплые, чем из натуральной вигони.

— А кони пока подождут: факт у себя тепла надышали, — прибавила Карди. — Давай собирай камни, тут везде валяются, круглые такие. Заглушки для амбразур.

Потом они аккуратно прилаживали к месту булыжники — она стояла на лестнице, прицепленной к стене, мурлыча «Шелковые петли к окошку привесь», он подносил образцы и уносил их прочь.

После того наверх спутешествовала уже Кардинена.

— Холод мне не так чтобы мешает, — объяснила она потом. — Дело в том, что одно время в руине, как раз под самой крышей, поселились мои приятели вампиры.

— ???

— Бледнолицые и белокурые красавцы. Дети Луны. Лунники — так я их называла. Мы с самого начала легко поладили — женщина ведь создана из той же материи, что и месяц. Одно время я даже стала одной из них — обернули, хотя не до конца. Мне тогда нешуточно угрожал канцер, но как-то быстро избавилась и от него, и от последствий. Типа само соскочило, когда больше не было опасности. Солнечный свет я с самого начала переносила без больших проблем, не то что некоторые не шибко продвинутые особи. То-то радость — в землю п уши зарыться… Ах, ты думаешь, им так уж нужна наша заветная красная жидкость? Вовсе нет. Они умеют легко и быстро убивать, но при нужде довольствуются напёрстком величиной в небольшой стакан. Я вообще пила лошадиную кровь, как воины-монголы: это раз в десять целительней кумыса и не приносит животному никакого вреда. Разве что слишком ручным становится.

— Карди, это было на той или на этой земле?

— Одно скажу: в Динане, — она со значением улыбнулась. — Парень, ты не заморачивайся. Иная выдумка имеет смысл метафорический, иная — аллегорический.

С тем и удалилась на чердак. Там ей удалось отыскать среди рухляди и ветоши старинную мельничку для пряностей, почти не тронутую окислами, чугунный котелок на треноге и самый настоящий рашпер длиной со старомодную шпагу. Поэтому чуть позже было решено, что пончо — это пончо, но огонь в камине следует разжечь как следует. И кстати приготовить на нём хоть какую-никакую снедь.

— Мы остановились, а ведь к Белому Сентегиру следует идти, — с сожалением произнёс Сорди, запивая свои слова очередной чашечкой кофе из-под циветты.

— Идти к цели можно и взаперти, — сказала Кардинена, закусывая напиток эльфийским крекером. — И наоборот: иногда приходится бежать только ради того, чтоб остаться на прежнем месте.

— Ага. Первое Правило Алисы, — кивнул ее собеседник. — Тем более что здесь как раз Зазеркалье Страны Чудес. И что — долго будет длиться это приключение? Пока мы от тоски не начнём месить рыхлый снег ногами, грудями и копытами?

Она посмотрела на Сорди с иронией:

— Если уж ты взялся цитировать, вспомни лучше такую пьесу — «Обыкновенное Чудо». Как та в единственную ночь в году, когда всё можно, он и она остаются в доме, все дороги к которому запорошило метелью.

А они не поняли, не осмелились, не бросили всё на чашу весов, — подумал он. Мысль о том, что и с ними обоими случилось похожее, он гнал, не давши оформиться в слова.

Но вот что можно выбраться, расчистив снег перед воротами, — это он озвучил.

— Конечно, — без особого азарта подтвердила Кардинена. — Ещё навьючиться припасом до упора, чтоб совсем невмоготу стало. Уж будь уверен, я без тебя так бы и сделала — и будь что будет. Вернее, уже сделала однажды, по непроверенным данным.

— Как так?

— Волк ведь не всеведущ. Был у него вполне закономерный провал в памяти, вот и закрыли его потом легендой. Будто бы я бросила всё и вся, даже кольцо неснимаемое Тергате на эфес нацепила, когда ее мне принесли, и тайно ушла за перевалы. В безводную глинистую степь, где меня сначала едва не пришибли, но, одумавшись, подобрали как некий кусачий раритет. Один «песчаный князь», как говорят в Эдине, сделал меня четвёртой по счёту женой и матерью своего сына.

— Это правда?

— Отчасти. Знаешь, есть у легенов такой ритуал «смены лика». Когда старое «я» носить становится невмоготу, ибо замарано, приходится от него до поры до времени отрекаться и жить так, чтобы лишь под самый конец рассчитаться за всё, что было в разных жизнях. А у меня — у меня было столько бытийственных вариантов, что ужаснуться можно. И все активные. Сплошная…как это? Синергетика в действии.

— И дети в них? От Огневолка, да?

— Почему ты так решил? У Терга и Терги хороших детей не случается. У меня случались и дочки, одна — «играющая во всех мирах», как и я сама, и сыновья, но от самых разных мужчин. Я умела их всех ублажить, предстать богиней, которая к ним нисходит. И сама получала от них больше, чем иные женщины… Однако это всё было не то по сравнению с Дженом.

Кардинена плотнее закуталась в свои одежды, придвинулась к собеседнику.

— С тобой хорошо. Ты не будишь пожара в крови, как многие из вашего рода-племени.

— Карди, Волк рассердился за то, что было, или за то, чего не было?

— Хороший вопрос. Скорей за второе. Теперь мне тебя из рук придётся учить фехтованию, а ему, вишь, некогда. А уйти, как он желает… Уйти всегда можно, только слишком это просто. Одна кавалерственная дама прямо бросила мне тогда, после того, как Джена увели вооруженные легены, такое напутственное слово: «Уходи и ты. Ты сделала верно, до того верно и правильно, что нам всем невмоготу тебя видеть». То есть бегства она нисколько не подразумевала — за такое легену смертная казнь, а магистра одно кольцо его спасёт, и то самого, но не власть. И еще малолетнее дитя — у меня уже тогда оно было. Меня ведь незадолго до того прямо закоротило на ребёнке: все бабы могут, а я что — после того издевательства в тюрьме неспособна сделалась?

Она привстала, чтобы помешать варево, что готовилось над приглушенным огнём очага:

— От травок самое горькое пшено станет сладким, самая замкнутая женщина — плодовитой. Так говорят в Эдине, да и в лесном Эрке тоже. Тот дворянский юнец был вроде как монах по жизни, я у него была единственным опытом такого рода. В первый раз убил в запальчивости — с грубым умыслом коснулись его сабли. В первый раз познал женщину. Его до суда выпустили в город под залог и поселили неподалёку от самого охраняемого в городе места.

— До суда.

— Ну конечно. Что еще делать с человеком, который органически не приемлет ни бесчестия, ни убийства? — ответила Карди, будто повторяя чужую фразу. Его имя было, как помню, Даниэль Антис. В ту дурацкую войну был сущим мальчишкой — офицер по праву высокого рождения — и настоящего дела не нюхал ни разу. Один наш «красный плащ» в пылу ссоры хватил рукой за его наполовину обнаженную шпагу, а это ведь смертное оскорбление. Хуже, чем за яйца взять. И отвечают на такое инстинктивно. Ну, он выдернул «чёрное жальце» из чужих рук и вгорячах рубанул оскорбителя чести от плеча вплоть до задницы. Его потом сутки рвало жёлчью с непривычки. Меня попросили защитить, среди моих знакомых был один набивший руку адвокат, специализировавшийся на подобной клиентуре. И приглядеть заодно… О, как сразу вкусно запахло! Теперь только бы не подгорела наша с тобой стряпня.

Попробовала с ложки.

— Самое то, что нужно для такого денька. Тем зимним утром тоже было холодно: снежило, завораживало, смывало горечь с души, и в воздухе плясали такие же танцовщицы в пышных белых юбочках. Ветер относил их в сторону и бросал наземь, но оттого их не становилось меньше…

Мальчик на самом рассвете проснулся и вышел на порог дома. И как раз прошла мимо него смутная фигура, обёрнутая в длинную накидку. Широкий капюшон ложился на плечи, под плащом прятался вечерний туалет или верховой наряд — женщина? Судя по походке, гибкой прямизне стана, гордому поставу головы, она была молода, но именно таких он и не хотел. Боялся роскошных победоносных самок, остерегался неопытных, как он сам, девственниц и пуще огня боялся нежного материнского начала.

В ее голосе зазвучали чужие нотки, словно она передавала историю с чужих слов.

— Но эта женщина двигалась иначе: не раскачивая бедрами, как большинство их них, не оглядываясь кокетливо. Будто парила, летела над землей вместе со снегом. Так легка и просторна была ее поступь, что юноша начал отставать почти сразу. Но она замедляла шаг, точно подманивая, — и снова уходила, легко вынося вперед маленькую ножку в отороченном мехом башмаке. Двое почти бежали незнакомыми улицами, почти деревенскими — одноэтажные дома, покрашенные будто самим временем, заборы из штакетника с резными навершиями или хитроумно переплетенной ивы, плакучие березы и ладные дубы. И когда уже сердце подступало к самому горлу и во рту появился солоноватый привкус — тогда женщина остановилась: он чуть не налетел на нее с разгона. Остановилась и обернула к нему смеющееся лицо. Глаза были очень чистого синего цвета, говорил он потом, — как зимнее небо при ясном солнце. Светлая прядь легла на ворот, голос мягко толкнул его в грудь:

— Спасибо, до дому вы меня проводили. Не зайдете ли внутрь? Обогреетесь, чаю выпьете, вина согрею ради гостя.

Он послушался, как заворожённый. Без лишних слов — иногда они только мешают.

Горячее вино цвета спелого граната, с запахом корицы и гвоздики, терпкий чай почти того же цвета. Комната с выцветшими гобеленами, старинным оружием, развешанным поверх них, с шаром резной слоновой кости вместо светильника — электричество еле пробивалось насквозь — показалась ему величиной со скорлупу грецкого ореха: так много было книг. Рядами выстроились на стеллажах, угнездились на крышке распахнутого бюро, стопками возлегли на письменный стол и на узкий старомодный диванчик…

Сроду не видал подобного книжного богатства, признался он, хотя в роду были отпетые книжники. Мы бродили в этом море по щиколотку, размыкали застёжки тяжких переплетов, любовались золотыми, киноварными, изумрудного цвета заставками, причудливостью инициалов, отдували шелковую бумагу с гравюр.

— Это всё твои? — спросил он. Не договариваясь, мы стали с ним на «ты».

Я рассмеялась:

— Не в том смысле, какой придают этому твои родичи. Мне их сюда привозят — ничейные, брошенные, пережившие своих людей. Книги, которые умирают.

— Твой голос — что серебро звенящее, как чистая вода, бегущая по ложу из камней, — ответил он. — Ты-то сама какого рода?

— По матери я Стуре. Они все поголовно были букинисты, архивариусы, учителя премудростей. А род Антис ведёт свое начало от кузнецов, воинов и оружейников. Оттого ты библиями любуешься, а на клинки уголком глаза таки поглядываешь. Скажешь, нет?

— Значит, ты угадала моё прозвание и историю?

— Не так уж это и сложно. Угадать и догадаться.

Не только об имени, но и о том, что последует за разговорами. Ибо всё было предопределено с самого начала. Волосы, которые я подколола на висках и распустила по спине, казались ему плащом из золотой пряжи, щёки зарозовели с мороза, губы окрасились вином.

— Ты и в самом деле из аристо, причём с обеих сторон — зачем оговорка насчёт матери? Такое почти инстинктивное чувство собственного достоинства, устоявшееся благородство слов и движений говорят сами за себя.

— Или о том, что я много тебя старше, а опыт мой — не обычный женский, — ответила я. — Тяжелый опыт, что любой другой не по плечу.

Не знал он, кто перед ним, или отстранял от себя неуместное знание?

Мы еще что-то пили, шутя пытались доставать прямо ртом бирюльки со дна плоской чаши, как будто я была гейшей с тех драгоценных гравюр укиё-э, что мы рассматривали. Читали друг другу стихи, на разных языках говорящие об одном и том же, листали старинные рисунки и акварели, что всё более откровенно повествовали нам о земной любви. У меня было много таких — привозили специально, ибо для тогдашних государственных библиотек это уж никак не годилось. Обречено было на безвестную гибель в схронах… И он уже ничуть не боялся того, что должно было произойти. Что надвигалось на нас тугой волной. Стояло за спинами и обдавало жаром.

«Роняя лепестки,

Вдруг пролил горсточку воды

Камелии цветок»,

— вдруг шепнули его губы. Очередной раскрашенный лист соскользнул с колен. И мы бросились друг другу в объятия — с отчаянием последнего дня.

— Знаешь, у меня ведь никогда не было женщины, — пробормотал он.

— А у меня — юноши, — отозвалась я.

И это было чистой правдой, которой не было дела до десятков, сотен, тысяч моих мужчин. Только сейчас, когда мы, не разъединяя рук и губ, пали на ковёр и запутались в одежде друг друга, он испугался. Однако куда меньше, чем мог, если бы дал себе труд понять истоки моего опыта. Я сдерживалась, как могла, но невинные души и тела — они особенные. В свой первый раз они прорицают глубины.

— В тебе есть нечто первородное, — сказал он под конец, и, думаю, это было правдой. — Я излил в тебя всю муть и грязь, весь ужас, который поднялся из моего нутра, — гордыню и гнев, мрак первой стыдной тяги к женщине, кровь той нечаянной смерти, что легла поперек всех моих путей. Ты понимаешь мои слова?

— Больше, чем ты думаешь, малыш.

— Ты как земля. Всё поглощаешь без возврата.

— Я как вода: смываю любую нечистоту. Принимаю любую форму, оставаясь собой. Я огонь: выжигаю, чтобы возродить.

Так я говорила ему, пока он лежал на мне опустошённый, без мыслей, без желаний, даже не испытав истинного облегчения. Но наши губы уже отыскали новые пути, и они были чисты, как снег, что залеплял окна, опутывал дом сетью, кутал нас обоих в кокон.

В такие часы говоришь совсем не то, что намереваешься, — и не тому, кто должен слышать.

— Знаешь, я ведь человека убил, — неожиданно признался он, прижимаясь ко мне всей дрожью своего тела.

— А я, наверное, сотню. Это тех, чьи имена я запомнила. Тех, кто сумел их назвать.

— Моё имя — в их числе?

Он понял верно. Хотя я вспоминала убитых в горячке первых боёв и следующих за ними поединков, однако после сегодняшнего безумства никто и ничто не осталось прежним. Это было как смерть естества. Оттого ли я не сумела ответить или просто потому, что увидела будущее своей истинной любви, которую неким непонятным образом обменяла на сегодняшнюю жалость? Ибо в любви нет места состраданию.

— Скажи мне, наконец, твоё собственное прозвание, — продолжил он.

— Тебе не будет в нём проку, — ответила я еле слышно: не было никаких сил, мне казалось, что вся она ушла на перемену судьбы моего светлого мальчика.

— Тогда я назову тебя сам. Ты Хрейя. Хрусталь, и радость, и светоч, и хруст снега под ногами ясным утром. Лучший колокол в городе Лэн-Дархан, подобный человеческому голосу.

Хрейя. Такое имя он выкрикнул, когда я приняла его ещё раз. И ещё раз, и ещё — пока он не насытился, а я не получила от этого ребёнка новое дитя. Не спрашивай, как я угадала то, чего не знает с точностью ни одна женщина. Но сбылось.

К концу дня я его отослала: нужно было жить, как прежде. Такой, какой я была всегда.

Только с тех пор ни один из мужчин не колыхнул во мне даже кровиночки. Разве что Джен — и то на пределе жизни. Всегда на пределе жизни.

— А он? — спросил Сорди.

— Дэйна удалось выгородить: состояние аффекта. Ну, лагеря — это не смертельно, особенно если Братство над тобой надзирает. Потом ему удалось счастливо эмигрировать. Знанием об отцовстве я его не обременяла, хотя он, безусловно, слышал и даже видел. Женщин, как я могу судить, ему больше не понадобилось — по крайней мере, в упомянутом аспекте. Францисканец на вольном режиме — как те, может быть, знаешь, что собирают милостыню. Только из него получился отличный учёный. Оправдание моё. Эколог и этнолог, что ли. На стыке сфер.

И тотчас же, без перерыва, воскликнула:

— Вот и готово. Упрело и доспело, можно налетать. Жиру маловато, что уж там наскребла по донышку. Зато пряности отменные. Не боишься, что так же одурманю, как крошку Даниэля?

— Там еще глинтвейн был. Если захочешь сварить — вот им упьюсь с восторгом, — поддержал он шутку.

А сам подумал:

«Даниэль и Даниль — два варианта одного и того же имени, если я не ошибся. Два разных человека или две стороны одной монеты?»

Но вслух произнёс совсем другое:

— Уйти нам трудно, но и оставаться невозможно. В точности как тебе тогда.

XIX

Утром Сорди разбудили давно не испытываемым образом: аккуратно поддев под рёбра носком сафьянового сапожка.

— Горнисты трубят подъём, — скомандовала Кардинена. — Ещё до завтрака, которого пока вовсе не будет. Ибо набитое брюхо к ученью глухо. Вот умыться рекомендую настоятельно. И даже тёплой водицей — зря, что ли, нагрела?

В руках ее он увидел две совершенно одинаковых трости из бамбука, слегка расщепленных по всей длине.

— Откуда это? И что?

— Представляешь, ходила лошадей кормит, а заодно проверить, не сбросили ли вчерашних попон, — и обрела. Это учебные мечи, куда более безвредные, чем строганные из дерева. Да ты не мешкай, а то я решу, что умываться тебе, неженке, неохота.

— Снова подарочек новоявленного капитана Немо?

— Похоже на то.

Сорди нехотя повернулся со спины набок и сел. Мимолётно мелькнула мысль о кофе в постель, но он побоялся, что его поймут вполне превратно. Тем более что сама Кардинена потребляла благородный напиток прямо с огня, когда он ещё пузырился сверху подобием тяжкой лавы.

А она уже подносила к его лицу миску с еле живой водицей и грубый полотняный утиральник.

— Вот, омывайся. Накидку, в которой ты накануне так славно выспался, можешь снять. А это — взять покрепче.

В его руках оказался солидный и как будто лакированный дрын.

— Держи поперёк. Отбивать удары положено серёдкой.

Он стал в позу, напружинился и…

— Нет, — резко сказала Кардинена. — Так ты не научишься ровным счётом ничему.

— Я полагал, в бою…

— Тогда, в поединке с Нойи, он нападал на тебя, и всё, что тебе приходилось делать, — это инстинктивно защищаться. То состояние сознания, которое ты обрел, позволило тебе достичь искомой цели. Ты не пытался победить — это пустое, только стремился избежать конечного поражения. Но под конец в боевом азарте поражение и успех стали для тебя одно. А это существенно, ибо именно так проявлялось и закреплялось в качестве позитива негативное знание, что уже запечатлено в твоем внутреннем составе. Ты свободно и легко использовал ту технику, которая была тобой изучена. Что ты скажешь — я права?

— Наверное. Там, перед Статуями, я не видел перед собой никакого противника, который пытается меня ударить. Будто две половинки единого — разумное зеркало, что отражает само себя. Странно! Я слился с моим учителем, каждое его движение, каждую его мысль я прочитывал как свои. Интуитивно, бессознательно я знал, когда он ударит и как его ударить в ответ. Даже последний мой выпад, когда я разрубил Нойи плечо, был предрешён… Это было естественно, как дыхание или секс. Но его личные умения не передались мне, а лишь были позаимствованы.

— Хорошо сказано — особенно насчёт секса. Однако здесь нет никаких статуй: только ты и я. И сейчас я без их священной поддержки пытаюсь передать тебе то, что внутри меня самой. Никогда твоим не бывшее. Что же, не вышло с изнанки — попробуем с лица.

Она подвинулась к нему, держа трость в правой руке, плотно взяла за подбородок левой:

— Смотри прямо мне в зрачки и слушай. Ну да, это неловко, непривычно — вовсю пялиться на другого, однако человек европейского воспитания принимает подобное проще, чем благородный зверь и изысканный житель Востока, поэтому ты выдержишь. Ибо говорится так: большинство людей предпочитает смотреть в глаза противнику. В таком случае глаза должны быть уже, чем обычно, но разум — предельно широк. Зрачки должны быть полностью неподвижны: лишь тот, кто не уверен в себе, шарит взглядом по сторонам. Когда противник рядом, смотри так, если бы ты глядел вдаль. И тогда сможешь видеть не только его лицо его, но и всё тело, что позволит предугадать любой атакующий выпад с его стороны. Замечал ли ты такие взоры на тебе? Когда от них ты казался себе прозрачным? Не говори вслух, только вспоминай.

Это было куда хуже неприкрытого взгляда, подумалось ему.

— Считается, что существует два типа глаз: одни просто смотрят на людей и вещи, а другие смотрят вглубь них и проникают в их внутреннюю природу. Глаза первого типа не должны быть напряжены — чтобы видеть как можно больше. Глаза второго типа — сосредоточены, дабы ясно различать разум противника. Проверь себя: мог ли ты по глазам прочесть разум другого?

Сорди не знал: иногда ему казалось, что да, но чаще внутри человека он натыкался на непроницаемую стену. Защищала ли она нечто стоящее или была воздвигнута вокруг неплодной пустыни?

— Эта способность изначальна, однако с самого начала захламляется умением говорить — малые дети обладают ею, но у них нет опыта, чтобы расшифровать прочитанное и тем более использовать, — продолжала Кардинена так же чётко. — Когда ты учишься управлять собой, тебе позволительно выразить своим взглядом предельную решимость, но остерегайся, чтобы не выдать свой разум. Видел ли ты, что за зрачками у человека, который глубоко погружён в себя?

Не пустыня, как у большинства, но пустота, хотел он сказать. Нечто неимоверно сосредоточенное, наполненное и в то же время парадоксально жаждущее наполнения.

— Слушай далее. Когда дух твой не замутнён, когда ты свободен от малейшей тени замешательства, тогда подлинная Пустота воплощена… Пустотой я называю то, что не имеет ни начала, ни конца. Обрести этот принцип значит не обрести этот принцип. Путь стратегии — это Путь природы. Стоит лишь задуматься о вещах в широком смысле и выбрать Пустоту в качестве Пути, как Путь обратится в Пустоту. А теперь отвечай быстро и не раздумывая: есть ли в Пустоте нечто?

— Нет, иначе она не называлась бы так.

— Не развивай мысль, будь предельно краток. Есть ли в пустоте ты сам?

— Нет.

— Есть ли там я сама?

— Нет.

— Говорят ли там о жизни?

— Нет.

— Боятся ли смерти?

— Не знаю. Меня учили, что она и есть пустота.

— Не отвечай подробно. Не медли — позволь этому ответить за тебя. Есть ли там смерть?

— Нет.

— Видны ли там границы между тем и этим, этим и тем?

— Не видны.

— Правда. А теперь молчи и слушай дальше. Эти слова не мои и не твои, но вообще слова.

Кардинена поставила палку на пол и приняла по видимости небрежную позу, не отрывая глаз от Сорди.

— Если человек решился умереть и совершенно готов к смерти, а именно — мысль о смерти нисколько не приходит ему на ум и он о ней не думает, тогда в человеке пробуждается некая дотоле неизвестная сила. Эта сила сродни инстинкту зверя, интуиции не знающего речи ребёнка и позволяет совершать необыкновенные вещи. Чудеса, как сказано в притчах, начинают роиться вокруг него, он пьёт их и ест, дышит ими и попирает их ногами.

Сделала нарочитую паузу.

— Позволь всё-таки спросить. Меня учили, что жажда жизни — самый сильный инстинкт на земле, оттого и считаются априори безумными все самоубийцы. Но если всякое живое существо инстинктивно ненавидит смерть и избегает её, — как заставить сознание решиться умереть? Ведь даже в самый последний миг, когда гибель неизбежна, мы стараемся уклониться от неё. И умираем, лишь когда уже нет сил сопротивляться. И обречены помнить о смерти всю жизнь — в этом есть даже некая сладость и острота.

— Memento mori, говоришь. Недаром это изречение так прижилось на западе. Хотя коренные североамериканцы красного оттенка упирали на иной аспект: их любимое «Сегодня хороший день для смерти» означало в узком смысле возможность умереть со славой, в расширенном — абсолютную и радостную готовность сражаться. Ну да, суицид — ненормальность. Но где границы этому? Христианин, стремящийся в пасть аренному льву, доброволец на фронте, эпидемиолог, что ни год выезжающий «на чуму» — они-то кто?

— Герои и святые.

— Вот именно. Мало того. Человек, совершивший даже очевидное и безусловное самоубийство, показывает этим: в мире имеется нечто куда более ценное, чем жизнь.

— Верно, — ответил Сорди. Про бамбук, лежащий поперёк груди, он вообще забыл. — Но разве мы можем разрушить ту внутреннюю жажду жизни, которая существует в нашем бессознательном? Разве не приведёт это к разрушению?

— Почему — и чего именно? — Карди пожала плечами. — Когда мы избавляемся от сознательного желания жизни — это вовсе не значит, что в непознанной глубине души мы начнём стремиться к гибели. Разве индейцы и святые стремятся к уничтожению? Им просто хочется жить полнее и значительней. И животные тоже — лишь иначе. Не обладая сознанием человека, они желают утвердиться в том состоянии, в котором находятся, ибо не понимают иного.

— Но мы…Возможно, мы стремимся это состояние понять? Наше истинное? Истину о себе?

— Снова ты впадаешь в многоречивость. Но ты прав. Люди сознают своё стремление к жизни, это сознание порождает у них многочисленные размышления и предположения о жизни и смерти. В результате они не воспринимают всё так просто, как оно есть, а воображают или заблуждаются. В награду они получают страхи, тревоги и беспочвенные упования, душераздирающее ожидание конца — или надрывное желание подредактировать близлежащую жизнь. Когда мы избавляемся от подобных вещей и делаемся способны принимать жизнь такой, как она есть, разве не она сама печётся о нас куда лучше, нас самих? Так и иное. Устраняя из поля сознания своё понимание и саму мысль о смерти, фехтовальщик даёт возможность неосознаваемому выйти в область, до того заполненную лишь чепухой. Инстинкт самосохранения отнюдь этим не ущемляется — напротив, выходит из кокона и расправляет крылья. Не будучи обусловлен и отягощён ничем: ни толкованиями, ни рационализацией, — он действует независимо от фантазий, иллюзий, интеллекта и эмоций.

— Это и есть истина о себе самом?

— Истина в том, что ты свободен. Именно это, на самом деле, и делает нас свободными — когда ты превращаешь слова в свою плоть. А теперь крепко стань на этом — и сражайся!

Еще до того, как кончилась фраза, ее тростниковый меч повернулся в руках и ударил по его мечу с такой силой, что вдавил в грудную клетку. Сорди оттеснил оружие, повернув своё собственное таким приёмом, о котором не догадывался ни разу в жизни. Высвободил и нанёс ответный удар — на этот раз громкий звук бамбуковой трещотки поразил его мозг своей остротой. И выбил оттуда полузабытые слова:

— Когда скрещиваются два меча, бежать некуда. Хладнокровно двигайся вперед, подобно тому, как лотос невозмутимо цветет среди бушующего пламени, и с силой пронзи само Небо!

— Да, — рассмеялась Кардинена. — Я слышу. Ты слышишь.

Но нет — то было бы преувеличением. Уши его были глухи, уста — немы. Жизнь и смерть казались лишь грязной пеной на поверхности Истины. Сорди чувствовал, как кожа покрывается пупырышками, но не от холодного воздуха и проступившего на коже пота, а от насквозь пробивавшей тело дрожи. Разум его поднялся над жизнью и смертью, но тело пока не поспевало — не достигло гармонии с ним — оно пока не забыло себя.

«Но кто был это оно и это себя», подумал он косноязычную мысль.

Ибо в этом двуедином и безымянном теле, зацепившемся за себя с двух сторон крючками, уже не было мыслей — один восторг слияния. И единое знание, что лилось сплошным кровотоком. Ибо когда не только разум, но каждая пора кожи забывает о поединке, внутри существа не останется ничего, кроме воды и облаков. Вода же сильна и гибка: нет ничего сильнее и гибче воды, говорю я. И говорю еще:

В противоборстве стратегий следуй за противником. Атакуй, когда дух его даёт слабину; ошеломи и напугай, вызови его раздражение — и воспользуйся плодами. Если ритм его нарушился, воспользуйся кратким преимуществом. Навяжи ему свой собственный ритм и лад и резко измени, когда противник поддастся. Кричи во время поединка, чтобы поймать общую музыку и овладеть ею. Но ни в коем случае не кричи, когда замахиваешься длинным мечом: это действие принадлежит лишь тебе одному.

Крайне опрометчивым с твоей стороны будет лелеять мысль о борьбе или победе, напоказ выставлять своё искусство, кичиться знанием приёмов — это погибель для фехтовальщика. Ибо истинный фехтовальщик переймет всё это из твоих рук и души: однако нет стыда в том, чтобы подарить это умение другу.

Ибо как твой меч и твоё мастерство в этот миг — это ты, так и твой соперник, твой друг — это ты, и между вами нет различия.

Удары сыпались градом, но на каждый тотчас находился ответ. Облако, думал он, то принимая удар наперекрест, то уклоняясь. Облако родом из воды, но куда легче и куда послушней принимает любую навязанную извне форму. Отражает её — послушно, как зеркало…

Ибо истинный разум человека должен уподобиться чистому, отполированному зеркалу, дабы никакие пятна, никакие цветы, плавающие в пустоте мироздания, не замутняли его способности отражать и видеть что бы то ни было: действительность или миражи, красоту внешнего обличья или тайну внутреннего состояния противника. Если разум-зеркало затуманен собственными переживаниями, надеждами, страхами, ощущениями и раздумьями, человек перестает ясно чувствовать то, что происходит вокруг него.

А я… я-то как чувствую?

И в тот же миг его — именно его, Сорди, а не кого-то другого — с жутким грохотом ударили по голове и сшибли наземь.

— Не велика беда, — смеялась Кардинена, роняя наземь свой тренировочный меч и поднимая противника. — Нельзя вечно пребывать в царстве белизны — приходится иногда в себя спускаться, хоть ты внутри и грязненек.

— Я осознал себя… — пробормотал Сорди, неохотно утверждаясь на ногах, подобных варёной лапше «соба». — Но чёрт меня задери, если я помню из этого хоть что-то. Уж больно силён был финал в твоём личном авторском исполнении.

— Так и должно быть, чудило. Зато теперь ты можешь взять карху, шпагу, катану, бокэн — и они вмиг заставят тебя вспомнить. И будет это подобно разрубанию весеннего бриза мгновенным высверком молнии. Конец видоизмененной цитаты. Зацени, что в процессе я поливала тебя сплошной самурайской классикой.

Он качнул головой из стороны в сторону, что могло означать и согласие, и недоумение.

Потом они второпях сготовили нечто условно съедобное и съели: Кардинена — с удовольствием, к которому примешалось чувство хорошо исполненного долга, Сорди — с уверенностью, что его сию минуту рванёт прямо на условно чистый пол.

А после мытья посуды они решили оттащить разбитые вдрызг и оттого ненужные спортивные снаряды вниз, а заодно полюбопытствовать с фонарём в руке и клинком у пояса, не наросло ли там что ещё интересное.

Но в конюшне были только темнота и тишина. Лошади бок о бок жевали запаренный овёс, глаза их слегка отсвечивали зелёным.

— Они что — как кошки или собаки? — поинтересовался Сорди.

— Нет. Просто эволюционировали в своём болотном лесу.

Сорди хотел спросить, какая-такая эволюция может произойти на протяжении одного-единственного поколения, но благоразумно воздержался: пустить в ход фантазию и домыслить показалось ему гораздо более перспективным.

— Страшновато, однако. Будто не кони, а львы… Или твои вампиры.

— Чудак. У них же глаза красноватые. Как у альбиносов, то же белорожденных. Я истинную белую масть имею в виду.

— Карди, между прочим. Давно во мне чесалась такая мысль: они же, твои знакомцы, где-то должны были прятаться среди дня? Здесь ведь не глухая тьма. Ты говорила про подземелье и ход, который может увести нас из западни. Был здесь цокольный этаж?

Она хлопнула себя по лбу:

— Вот ведь…Ну конечно. Умница. В городе я специально приказала уложить первый ряд на монолите, чтобы никому не подкопаться. А первый этаж был ради Грега и Римуса оборудован двойным световым шлюзом. И глубокие ниши прорезали в стенах, закрытые деревом. Постой — сейчас ведь наружная дверь — одинарная. Ищи особую облицовку: стальную, отделанную под камень. Швы! Швы как следует проверь!

Лучи фонарей заметались по стенам, заходили вверх-вниз. Сорди держал наготове свой нож. Лошади флегматично следили за суетой, поматывая головами и хвостами.

Отыскали щель, что извилистой ниткой тянулась по гранитной облицовке, они не скоро: по всей видимости, другие ниши, если они и были, кто-то замуровал наглухо.

— И как поступим? — спросил Сорди. — Простым лезвием отковыряем?

— Не может быть такой двери без рычага, — ответствовала Кардинена. — Точнее, без системы рычагов и противовесов. Иногда встречаются двери с кремальерой или штурвалом, но тут явно не последний случай.

— Они должны иметь возможность замаскироваться снаружи и легко открыться изнутри.

— Кто — двери? А-а. Ты их имеешь в виду. Лунники властвуют над любым замком и любым железом вообще. Имитируют с помощью силового поля самые сложные ключи, прочитывают код, а в особо тяжёлых случаях просачиваются: одно облако молекул через другое.

— Карди, я не требовал от тебя лекций. По-моему, тут должно быть нечто простое. Настолько простое, чтобы смог запомнить и повторить любой. Но такое, чтобы случайному человеку не наткнуться.

— Погоди. Стихи.

— Карди, ты что? Я имел в виду механизм.

— Который подчиняется голосу. Звукам и обертонам, — проговорила она необычным тоном. — Понимаешь, была такая песенка конных авантюристов и наёмников, донельзя дурацкая, которую мы сочиняли все вместе, вплетая в неё всех известных нам персонажей, и потом распевали на марше, раскачиваясь в седлах. Никто не мог сказать, сколько же в действительности там куплетов, но первый был такой:

Мы с гор спустились, чтобы к вам прийти

И навсегда остаться вместе с вами:

Комедианты Звездного Пути

С шальными ястребиными глазами.

Кардинена пропела это, приблизив губы к трещине. Совсем негромко.

Но дверь подчинилась. Издала лёгкий скрип и слегка подалась вперёд, а потом беззвучно отодвинулась в сторону.

Внутри начинались узкие, неровные ступени.

— Пойдем, — сказала она.

— Погоди. Это всё для тебя не новость? Откуда ты узнала?

— Ткнула наобум. Представила, кто и зачем наладил эти силки. И учти, следующего раза не будет — такие пароли меняются в произвольном порядке, который знает лишь хозяин.

— Кто — Волк?

— Я думаю, да. По крайней мере, за лошадьми он проследит, чтоб животинки не сдохли, пока мы ищем приключений на свою тыловую часть.

— Забавно. Но почему ты так сразу решила, что мы намереваемся их искать?

— Мы воины. А воину суждено следовать пути и исполнять свой долг. Если ему удастся это, то он сможет исчерпать собственную судьбу.

— Это ты о нас?

— Да.

— И о Денгиле?

— Безусловно. Он прирожденный одинокий хищник, и его карма тянется за ним шлейфом самой феерической из комет. Так что — спускаемся? Не знаю, как скоро двери надоест нас ждать.

— Спускаемся. Неужели я оставлю тебя одну?

Светильники были рассчитаны на сутки — пламя так же, как и многое в этом мире, несильно подвергалось ущербу. Сорди подумал ещё захватить бухту тонкой верёвки, но обнаружил таковую на гвозде у самого порога — по первому впечатлению, даже не подгнившую. Тут же, собранные в кучку, лежали такие же гвозди с крюком на самом верху.

— Захвати в карман парочку-другую этих костылей, — порекомендовала Карди. — Или они как-то по-другому именуются?

— Знаешь, вся точная терминология из меня куда-то делась. Я же был не более чем любитель. Но если увижу — сразу догадаюсь, к чему применить.

— Неважно. Шкуродёр нам проползать не надобно и нырять под воду — тем более: лошадей там явно не провести. А кто мы без них?

Лестница, по всей видимости выточенная водным потоком, показалась Сорди изрядно тесной и узкой, и он вновь посетовал в душе, что не спелеолог-профи. Тот, уж верно, восхитился комфортом спуска: даже голову не очень склонять надо, чего уж больше!

Внизу перед ними открылся коридор, рассеченный по всему обхвату естественными арками или рёбрами, что из него выпирали. Покрытый щебнем пол, из которого кое-где торчали углы сланцевых плит, создавал ощущение, что здесь не так давно — не более одного-двух тысячелетий назад — прокатилось нечто мощное и даже живое. Поток или гигантский червь. Возможно — крылатый.

А когда они сошли вниз и стали под своды колонн, лишь слегка напоминающих сросток сталактита со сталагмитом, но более того — круг окаменевших деревьев, переплетающих свои ветви и корни, — прямо перед ними открылся фантастический зал. Пол посередине был выровнен будто катком, оставившим после себя мелкую крошку, зато потолок терялся в облаке странных испарений: глыбы серого мрамора застыли в виде потёков, разводов, клыков. Медузы близ одной из стен составили незримо движущуюся гору, а далее виднелись занавеси, откинутые нездешним ветром, и струны арфы, на которой он некогда играл. Резные канделябры в два человеческих роста, окутанные коконом блистающей паутины и так же, как символ света в башне, свисающие из пустоты. Незаконная сказка. Театр подземелья. Сад неведомых богов. Всё здесь было исполнено внутренней силы и гармонии — и несоразмерно ни с кем из живущих.

Факелы отчего-то вспыхнули куда ярче — Сорди смутно подумал, что так ведут себя светильники перед тем, как совсем угаснуть. И тогда на дальней стороне зала увиделись многоярусные галереи, выделяющиеся на общем фоне пронзительной белизной. Они начинались там, где кончался живописный хаос, и опирались на него, как на нерукотворные столпы.

— Левосторонняя спираль, а не замкнутые круги, — вдруг сказала Кардинена самым прозаическим тоном. — За одним или двумя из здешних чудес Эблиса можно отыскать вход на этажи, а сами они переходят один в другой плавно и почти незаметно. По правую руку крипты, по левую — перила, сиденья, обтянутые бархатом, и вид на Залу Решений.

— Так она именовалась в твоих прежних жизнях. И ещё Зало Театра.

— Надо же, как ты стал догадлив — на лету мою мысль ловишь. Да, гуляло по верхам такое название с черноватеньким юмором: там же зрители находились. Одни сидели на скамьях, другие лежали в гробницах. Свидетели лицедейства. Любопытно, куда постаменты девались. Они же из пола вырастали — натуральные огранённые сталагмиты.

— Это отсюда ушли Статуи?

— Угм. Хотя не думаю, что совсем. Картина ж таки иная, чем помню. Не совпадает в деталях ни с одной из прежних. Вместо секретного лаза все круги пересекала широкая лестница, в ней было столько маршей, сколько уровней. Там, где ныне гуляет туман, в соприкасающейся в поверхностью точке, из которой по сути возник весь лабиринт Братства Зеркала, было отверстие, а в нём стальная диафрагма, вроде как радужка в глазе. Ее было можно привести в действие специальным механизмом, но вот что интересно: иногда она открывалась по своей собственной воле. Может быть, внизу, там, где теперь всякий сор, была потайная клавиша или плита. Даже я — и то не знала с полной определённостью. Тогда сверху срывался буквально каскад, водопад тёмно-голубого света. Это считалось наилучшим предзнаменованием. А вообще — дай-ка сядем и хорошенько поразмыслим.

— О чём?

— Видишь ли, тот же чёрный стратенский юмор обозначил некую распространённую ситуацию так: «два коротких, один долгий». То есть иногда возникает дилемма: выбрать ли тот путь, на который явно толкают, или другой, от которого напоказ удерживают. Это в условиях дефицита времени. И тогда ты, как правило, хватаешься за любое сомнительное приключение без оттенка показухи. Без необходимости решать сию же минуту. Дающее отсрочку и возможность хорошенько взвесить все «за» и «против». То есть это так тебе кажется, что без всего этого и со всем тем.

— Разве сейчас мы не взвешиваем варианты? Может быть, стоило бы поискать вход на галерею. Или даже ту секретную панельку. И вообще — продолжение подземного хода, который выведет нас за пределы зимы. А потом вернуться за лошадьми и необходимым снаряжением.

— Ученик, иногда ты почти гениален, но гораздо чаще до предела туп. Знаешь, кто были «Взыскующие Горнего Света» и «Предстающие перед Тергами»? Настоящее название Зала — «Зал Суда и Совета».

— И что с того?

— Да ничего. Кроме того, что нас, кажется, поимели… тьфу, посадили на самую верхушку той штуковины, что в просторечии называется «мужским трёхчленом». Как и собирались с самого начала. И, возможно, с прямой подачи Змея.

— И за что Совет будет нас судить?

— Не тебя: меня одну. За превышение власти и отступничество, мой чела.

И Кардинена подняла к его лицу руку без магистерского александрита.

XX

— А как насчёт того, чтобы тихо-мирно удалиться и посмотреть насчет двери? — спросил Сорди. — Если можно вернуться нашим лошадкам, то уйдём в башню, если нет — решим, куда двинуться: сюда или иную лазейку искать в здешних коридорах.

— Всякое лицо потеряем, — чуть комически вздохнула Кардинена. — Это как во сне: в принципе невозможно отыскать то место, откуда вышел.

— Слыхали мы о Гераклите и его учениках, — ответил он.

Вокруг сидящих на плоском камне недвижимо возвышались чудеса подземного царства. Земное пламя мерцало в них, изменяя все формы — свою и их.

— Я не понял, как ты потеряла эту свою защитную регалию, когда на самом деле не уходила в Степь?

— Не потеряла — взяли. Вернее — приняли. По крайней мере, очнулась в этом мире уже без неё. Смысл всей моей игры ещё в том, чтобы не сразу, но вернуть мой александрит. Один из смыслов. Ведь когда ты совершаешь нечто — разве не разумным будет принять на себя ответственность за то, что совершил? Причём ответственность особого рода.

— Я так понял, она у тебя и так была.

— Перед собой. Перед своим личным понятием совести.

— Не делай пауз, не отмалчивайся. Расскажи.

— О, дитятко наладилось командовать… Сделаю зарубку в памяти.

Кардинена, что до того сидела, пригнув голову к коленям, обернулась к нему, глаза блеснули чистым сапфиром. Взор любви, подумал он: в гневе у нее глаза темнеют, отливают лиловым.

— Ладно-хорошо, как говаривал один мой знакомый. Уйти от косых взглядов и уклончивых разговоров после гибели Волка было трусостью. Хотя… возможно, потом расскажу, как это было или хотя бы могло быть в одной из прядей времени. Именно из этой авантюры я извлекла благородного мстителя по имени Фахриддин Стагири Ладо. Стагир, единокровный братец Джена. Второе имя — знак побратимства: помнишь, иногда при этом именами обмениваются?

Я училась быть магистром, параллельно работала на отчима — числилась в наиболее доверенных его референтах, — по обеим этим причинам его ищейки не смели об меня и обтереться, не то что ножку задрать. До поры до времени, возможно. Но… ты понимаешь, что реальной власти у меня не было никакой ни там, ни здесь. Одна консультативная на веки веков. О народном правительстве я нисколько не жалела: строить утопию, реальную или поддельную, — дело по определению гиблое. Но вот в Братстве Зеркала — иначе. Такое было не по мне.

Рассказать тебе, кстати, одно заурядное приключеньице начала легальных времён, чтобы понял? Не уверена, что успею, но попробовать стоит. Иначе можешь не понять, отчего я положила силт между собой и легенами, потребовала рассудить меня с покойником и на ту краткую пору отказалась от неприкосновенности.

— Расскажи, конечно.

— Тогда слушай. Рассказываю я это не впервой, как-то отполировала первый вариант на молодых, подающих надежды кровососах…

В то время была я всего-навсего скороспелый кавалерийский старлейт из офицерского училища. Под началом у меня ходило две трети мусульман, четверть условных католиков, прочий люд именовал себя агностиками. Ну конечно, люди Керта, что влились почти тайком, помнили вольготную жизнь в горах, когда отвечали только перед собой и командиром, и этого командира чтили. Однако таких было немного, и условный рефлекс понемногу начал стираться.

Накануне штурма небольшой сельской крепостцы — ты такие видел -

оказалось, что нашего вселюбимца Ноя Ланки пристукнуло круглой датой. Тридцатник. Ради такого случая он загодя выкопал из земли памятное вино соответствующего срока и возил за собой в обозе. Знаешь, наверное, что на Кавказе отец закапывает бочоночек отборного пития в день, когда у него родился первенец? Важная штука.

— Знакомый армянин меня похожим угощал, — мечтательно проговорил Сорди. — Его сыну исполнилось двадцать пять, так он в машине еще и кастрюлю с шашлыком из барашка привёз. Мариновалось по дороге.

— Кто маринует, кто квасит, а кто без лишних затей бухает, — отозвалась Кардинена. — У нас принято было говорить, что христиане пьют без зазрения совести, мусульмане — с сокрушением душевным, а так идут голова в голову и ноздря в ноздрю. Ещё и дивный случай подвернулся: живём одним днём, как в рифму говорят латинцы, убьют именинника — век сожалеть будем, что не уважили. Все отметились: рядовому составу налили по сто фронтовых грамм, офицерам — четверть объёмистого жестяного ковша. А мне, как командиру и посестре, сволочуги аж полковшика поднесли. Я, дура полная, выдула одним махом и еще облизнулась, как после конфетки. А знаешь, как такое вино работает? Не в голову ударяет, а в ноги.

— Тот папаша предупреждал, чтоб шашлыка не жалели, — вставил Сорди. — Брали побольше.

— Вот именно. Все прочие вино под хороший кус масла выпили и дрыхать повалились, ну, кроме часовых, опечаленных невольной трезвостью, а меня даже не предупредил никто. Я еще с кроками добрых полночи проваландалась.

Завтра сигнальщики боевую тревогу трубят, время мне в седло становиться, а ноги от колен — как гири чугунные в сто пудов. Дойти дошла, ногу в стремя — и плюхаюсь наземь, будто мешок с конским навозом. Перед лицом чёткого кавалерийского строя. Ну, тут меня оттащили, благо мой дорогой Керт рядом находился и все понял, — и в палатку отсыпаться. Дальше командовал он пополам с побратимом. Отбили ту деревушку у кэлангов, как же иначе. А если б нет? Или потеряли полсостава? Всё дело бы просадила по пьяни.

Сорди невольно ухмыльнулся: никак не мог поверить.

— Нечего зубы скалить. Ты подумай: я ведь командир перед более-менее ответственным сражением. По происхождению типичный назначенец, не считая неких отношений личного характера. Репутация в массах только начала возникать — и мигом вдребезги. Слушаться меня будут, присягу ведь не мне приносили, а полковому знамени. Но мусульмане с тихим презрением, приятели по банде — с тошнотой в нутре, а прочие — откровенно подхихикивая. И это теперь навсегда.

Так вот. Встала я с моего позорного ложа и пошла к Керту советоваться. Да нет, уже с готовым решением. Не к анде — ещё не хватало его таким грузить. Там у нас еще третий был в задушевной компании, Стейн с рояльным прозвищем Стейнвей — дока был в музыке. И в Братских понятиях о чести и совести. Умылись, кархи-гран нацепили, пошли с местными властями толковать.

Кади тут был — пожилой, умный, славный своей учёностью на добрые два десятка деревень. Вышел к освободителям, чаю предлагает с копченой бараниной, с медовыми сладостями. Ибо гостеприимство в сих местах — дело святое. Даже так: не уважить — обида получится едва не смертельная…Мужики только собрались на суфу с ногами плюхнуться, как я говорю, прижав десницу к нагрудному карману:

— Прости нас, уважаемый судья, но мы пришли по делу и не хотим, чтобы потом шли толки о подкупе или сговоре. Я христианка, но во времена халифов Фатимидов и испанских королей трех религий даже люди пророка Исы нередко прибегали к шариатскому суду как к более простому, быстрому и справедливому.

И выкладываю как на духу всё, что случилось. Ссылаюсь на обоих моих спутников как на праведных свидетелей. Кади, говоря откровенно, опешил, но легко совладал со своими эмоциями. Их ведь этому специально учат. Сказал только:

— Ты ведь излагаешь своё дело судье.

— Сама знаю, почтенный, что не школьному учителю, — моя реплика, как и его слова, между прочим, из весьма почитаемого здесь хадиса были взяты.

Говорили мы долго и решили под конец, что само разбирательство можно за дверьми оставить, а вот приговор должен быть вынесен публично и перед всем имеющимся в наличии воинским составом. Чтобы видели так же ясно, как и сам проступок. И не позже вечера сегодняшнего дня.

По приказу вывели на главную площадь всех моих солдатиков, кто по службе не занят. Построили у мечети по трём сторонам квадрата. Местные, кто хотел, сами заявились. Это же вроде долга или жертвы — как, например, православному ортодоксу на воскресную службу сходить. Является наш кади, в парадной накидке, абе, из синего атласа, расшитого звездами и стихами Корана. Со свитком в руках. Читает по нему, очень громко, внятно и благозвучно:

— К правосудию по законам фикха прибегает христианская женщина по имени Та-Эль, водительница воинов. Она обвиняет сама себя в том, что нарушила закон, в опьянении своем едва не проиграла битву и не погубила больше людей, чем Аллаху было угодно, — хотя Он знает о том лучше! Люди, свидетельствующие о правдивости её слов, заслуживают полного уважения и доверия. Закон опредёлен самой Благородной Книгой и не имеет двояких толкований. Исходя из этого я именем Его, верным свидетельством Корана и своей властью приговариваю упомянутую Та-Эль, водительницу воинов, к восьми десяткам ударов, что должно быть исполнено немедленно и в присутствии тех, кто слышал сие и видел воочию сам проступок.

И выводят меня под руки из-за рядов, где до времени наполовину прятали: без оружия и распояской, будто прямым ходом с гауптвахты, в одной рубахе, галифе и сапожках. Не мои люди, а из помощников кади, понятно. Долгий волос увязан в этакий плотный обмот, чтобы им перед людьми не светить, а конец еще по голой шее пущен и подбородок закрывает. Полный аврат, одним словом.

— А это что за зверь?

— Наготу свою нельзя показывать. Мужчине — от пояса до колена, женщине — от подбородка до запястий и кончиков ножек. В древности даже перед врачом.

Танеида тихо вздохнула.

— Они такие древние козлы в подсобке прятали за ненадобностью. Закон, так я думаю, в последние годы исполнялся редко и без затей. Растянули меня на них и честно выдали всё предписанное шариатом.

— Это же больно.

— Да нет, в общем терпимо. Концом тюрбана закусывала. В Замке Ларго бывало покруче, однако. Да не забывай про аврат. Тонкую рубашку сильным ударом насквозь просечь — бесчестье, а толстая сама по себе защищает. Меня ведь специально нарядили во что поплотнее. И вот ещё что. Исполнитель должен под наказующей дланью священную книгу держать, а это уменьшает размах таки изрядно. Ну, строго говоря, я не видала, чем там он пользовался и какую технику применил, но по ощущениям было похоже, что здешние католики ради такого случая пожертвовали ему ветки Палестины, хранимые с минувшего Пальмового Воскресенья слегка присоленными — для свежести. И ещё на то, что исполнитель малую толику сбился в счёте, отчего мне досталась добрая сотня этих знаков мира, будто прелюбодеице. Только вот им, бедняжкам, дурманный настой дают: потом муж с ними разведётся и свой жениховский залог отберёт, так зачем женскую долю без меры отягощать? Ну, а Коран у того парня, всеконечно, был, я потом проверила: на такой небольшой лямке через правое плечо, дабы не выронить. В конце процедуры ведь ещё обниматься с ним полагалось ради мусульманского всепрощения. Это оказалось трудней всего — я же с большими грудями дама, а как пристойно к нему прижаться, заранее почему-то не поинтересовалась. Дотронулась обеими руками до его плеч и говорю: «За боль, что ты мне причинил, я не в обиде, а позор на себя еще раньше навлекла».

Сорди снова неопределённо покачал головой:

— И на кой ляд тебе была нужна эта стыдоба? Обошлись словно с британским школяром середины прошлого века. Притом нарочито женщиной назвали. Звучит как-то антифеминистски, по-моему.

— А что, по-твоему, было нужно? Сказать, что я муж битвы, или иной кеннинг сочинить?

— И ещё при большом стечении народа, — прибавил он. — Твои конники явно догадались, что здесь замешана политика. Ну и какой смысл был — на глазах у всех позориться?

— А это в тебе европеец говорит. Согласна, историйка моя невыносима для ихнего менталитета, но у нас в горном Лэне он свой собственный и неповторимый. Бабы под ружьем или там с бомбой на поясе для ислама вообще не в новинку, но вот чтоб им над людьми войны верховодить — полный шокинг. А тут получилось форменное юридическое обоснование: уж если ты отвечаешь как военный командир — ты он самый и есть, и никаких споров. Что я рвусь в авторитеты — так кому не было ясно! Только вот способ инициации уж больно хлопотный для заурядного человека. Значит, я личность непростая. Что христианка мусульманское правосудие принимает в самой неудобоваримой форме и блюдет тутошнее понятие о праведности ценою своей личной шкуры — это ж мне такой козырь, что мамочка моя! Все эти лидеры, милостивцы и справедливцы наши, обыкновенно иных прочих дрочат. Приплюсуем и то, что наказание, принятое добровольно, закрывает любую вину и делает тебя этакой изначально непорочной девой. Ну, а самое главное — священный страх.>

— Чей?

— Их самих. Передо мной как непостижимым созданием Аллаховым. Как говаривал Кьеркегор, страх, трепет и благоговение. С той поры я из каждого моего муслима, да и изо всех прочих моих подначальных, могла веревку свить и на ней повесить. Но за что меня особо полюбили, так за то, что знали: ни с кем я так бы поступать не стала прежде самой себя.

А все до одного лэнцы с тех пор на меня смотрели, во-первых, как на человека, что умеет вывернуться из любой неудобной и вообще патовой ситуации, обратив ее к вящей пользе для себя. И во-вторых — не боящегося снизойти. Знаешь здешнюю пословицу? «Кто не страшится встать внизу — того и унизить невозможно». Такой вот дзенский афоризм.

— Снова урок японского национального мышления. Хотя вот теперь я понял.

— И слава в вышних Богу… — фыркнула она. — Да, вот еще что. Поскольку я оговорила в условиях, чтобы мне сесть в седло через неделю, к моему ложу скорби доставили склянку такой тягучей мази коричневого цвета и каждую ночь покрывали меня толстым слоем этого шоколада…

Села, и правда. Шагом и галопом хорошо, а на рысях да по каменистой горной тропе — так и вообще слов нет.

Сорди снова покачал головой с неопределённым выражением:

— Эту историю ты преподнесла тем, кто скрывался в башне? И что они тебе на неё ответили?

— Что она уже была однажды написана. Почти что плагиат, — рассмеялась Кардинена. — В том плане, что Лион Фейхтвангер рассказывал похожее об Иосифе Флавии. Как он сорока ударами плети по своей спине разводился с женой-иудейкой, чтобы потом жениться на запретной гречанке. А я на то им говорю: всё, что произошло, происходит и будет происходить, записано в Главной Книге.

Оба помолчали. Сорди машинально ковырял ножом трещинку в полу, рискуя затупить лезвие, Кардинена туже закуталась в покрывало — наверно, радуясь в душе, что хоть вот это осталось при них.

— Выходит, чтобы подняться на более высокую ступень, непременно приходится рискнуть своей головой, — наконец произнёс он. — Или хотя бы шкурой.

— А на крайний случай — хотя бы отпарить её хорошенько в ванне, ту шкуру, — проворчала Кардинена. — С душой этот номер по определению не проходит.

— С душой, — внезапно повторило за ней парадоксальное эхо.

Внезапно все окружающие чудеса поплыли, потеряв краски и очертания, обратились в тягучий туман. Пандусы, полукружья, крипты, щебень будто подняло нездешним ветром и смешало в однородную тяжкую массу беловато-бурого цвета. А потом тот же ветер дунул сильней — и всю селевую хмарь унесло.

Чёткие шеренги изысканно выгнутых арок стояли друг у друга на плечах, отражаясь в ледяном озере: мрамор сиял тёплой белизной, казался мягким и гибким, как нагая плоть, лёд был составлен из гигантских пластин горного хрусталя, внутри которых росли кристаллические деревья и расцветали сады.

Из сердцевины купола, места, где сходили на нет ряды для невидимых зрителей и причудливая инкрустация, бил вниз столб света, настолько яркого, что смотреть на него казалось невозможным. Он не отражался в полу, не отбрасывал рефлексов на стены и предметы, как будто его отграничивала от зрителей пелена незримого мрака. Внутри него кружились, плыли, как рыбы с округлыми или вытянутыми телами, то приближаясь, то отдаляясь, некие артефакты — это слово возникло в мозгу Сорди как бы само собой.

А вокруг Света разомкнутым кольцом стояли двенадцать величественных фигур в тёмных плащах с наполовину откинутыми куколями — шесть по одну сторону, шесть по другую. У всех из-под плащей выглядывало оружие, руки в оторочке белых рукавов и кайма нижних одеяний, из-под капюшонов смутно сияли лица, и каждое называло ему своё прозвище и истинное имя одновременно.

Керг. Властное усталое лицо, крестьянские ухватки, лоб интеллигента в третьем поколении. Законник.

Сейхр. Похож на иудея-ашкенази. Маленький, юркий почти до смешного, добрый и невероятно хитрый взгляд, удлиненные, аристократические пальцы пианиста. Летописец.

Салих. Молодой, гибкий, как танцор: едва может оставаться на месте. Умнейшие глаза так и светятся на тёмном лице мулата. Курандейро Силиконовой Долины, не иначе. Меканикус.

Эрантис. Любое, чуть заметное движение — не «будто», но истинный танец. Широкая лента проседи в смоляных курчавых волосах, припухлые веки, загнутый книзу нос и смешливые глаза на загорелом лице. Ведьма. Гейша. Господи мой. Эррант?

Хорт. Полноват и всё равно изящен: гончий пес на пороге метаморфозы в борзую. Руки теребят рукоять меча; явный знак, что непривычен то ли к острой стали, то ли к публичности. Лекарь.

Маллор. Широкий в кости, добротно выделанный солдафон. Вот он-то на оружие никакого внимания не обращает — любимая часть тела. Что мне о нем говорили? Рыцарь.

Карен… Да, тот самый. Высокий купол черепа, гладкая, будто отполированная кожа, умные, спокойные глаза философа. Рудознатец.

Имран. Типичный ариец, белобрысый, надменный и, похоже, тонкий в кости. Шпагу носит, как очень большую авторучку, бонбоньерку в лацкане — точно микрофон. Глашатай.

Диамис. Старая женщина с ехидцей во взгляде и характере, сеточка морщин на лице, паутина волос вокруг него. Ткачиха.

Шегельд. Тощ, дряхл и на диво крепок. В тонкогубом рту знатно обкуренная трубка. Звездочёт.

Даниэль. Светлый волосом и ликом, единственный без стального клинка — лишь в руке нечто вроде бокэна или посоха с перекрученным, как рог, набалдашником. Пастырь Древес.

Некий сбой: я никак не могу уловить звуковое имя последнего, только суть его, говорит себе ученик.

Волчий Пастух. Пегие волосы, невысок, весьма изящен, прозрачные глаза с сумасшедшинкой внутри… Денгиль!

Да, он. Не так уж слишком похож на того себя, что из сна, мимолётно подумал Сорди, еще менее — на всадника верхом на крылатом вороном жеребце, однако сомневаться не приходится.

И еще промелькнуло: кто скрывается за самим Светом, невидимо для всех — и прямо против меня? Отчего мерцают силуэты, делаясь то плотнее, то прозрачней, собираясь в сгусток или рассеиваясь облаком искр?

— Ну что, вызывала нас, признавайся? — проговорила Ткачиха. Если не самая старшая, то самая старая в этом собрании, — решил Сорди.

— О, как-то само собой вышло, госпожа главная хранительница музея, — ответила Кардинена спокойно.

— Кольцо-то по доброй воле с руки сложила, чтобы не мешало тебе и нам в совместном деле?

— Можно сказать и так.

— И любишь ты судить и рядить, дочь моя, в равной мере как судиться и рядиться. Не взять ли тебе лучше твой силт обратно?

— Знаю я такие уловки, сама в них играла с котом по имени Ирусан: и вещи так не добудешь, и на несколько уровней вниз провалишься. Добывай себе потом пропитание всякими байками, чтобы подняться над самой собою.

Легены рассмеялись. «Не пойму никак, — произнёс внутри себя Сорди. — Кое-кого я видел в живых, хотя и в несколько иной форме, о некоторых Карди вспоминала как о мёртвых. Что здесь присутствует от них?»

Наверное, он, как иногда бывало, пошевелил губами, произнося последнюю фразу, или просто напряг мускулы горла. Ибо Салих ответил ему и никому другому:

— Всё в мире есть текст, однако тексты не похожи один на другой. В чём отличие текста в виде чистой информации, от текста, что есть книга, и от текста, который представляет собой человек как Homo Utilitaris? Человек единствен и неповторим и оттого вынужден пользоваться транспортом и плодить себе подобных — однако далеко не идентичных прототипу. Книге не обязательно передвигаться в плотском образе, чтобы размножить себя — потому что есть типографии. А чистая информация вообще не двигается с места, производя с себя самой бесчисленные и почти вневременные копии. И они могут совершенно ничем не отличаться от оригинала. Ты понял, даровитый юноша?

Сорди не успел ни ответить, ни даже обернуться в сторону, откуда пришла к нему быстрая, как вспышка, мысль. Потому что вмешался Астроном:

— Наше Братство потому и называется Зеркальным, что мир, где обитают люди, подобен огромному зеркалу, а сами они — отражениям в этом зеркале. Чистом или мутном, стеклянном, серебряном или медном — не так важно.

— И таких отражений больше, чем кто-либо умеет вообразить, — продолжил Историк.

— Вообще-то наше время началось задолго до возникновения глобальной Паутины, — хмыкнула престарелая Арахна.

— Ну да, — подхватил Журналист. — Когда на Новом мосту города Парижа стали раздавать первые памфлеты, лорд Болингброк испачкал себе пальцы в типографской краске, а с бостонского типографского станка сошёл газетный прообраз Декларации Независимости.

— Братья и сёстры, — прервал это изящное словоблудие Юрист, — обращаю ваше внимание на то, что вы отвлеклись от основной проблемы, обрушившись не на ту персону. Мальчик ни при чём. Второстепенный свидетель, не более того.

— Верно, — Геолог и Офицер кивнули одновременно, будто были соединенными пуповиной близнецами.

— Исходя из специфических отношений, что изволили сложиться в верхушке нашего Братства, — ответила им Плясунья, — вас, друзья, можно считать главными пострадавшими.

— Вот как. А не вон его? — Журналист без особой церемонии показал подбородком в сторону Волка-Оборотня.

— Ну, разумеется, — со смехом подтвердил тот. — Еще Сократ считал смерть наилучшим излечением от жизненной скверны. Верно, Хирург? Тем более что они причинили мне самую что ни на есть почётную из возможных.

Хорт угрюмо кивнул.

— Дамы и рыцари, вы угомонитесь наконец? — спросила Кардинена. — Ваши дебаты мне во всех моих прошлых аватарах приелись. Или еще Дан хочет высказаться напоследок?

— Я подожду, — с неопределённо мягкой интонацией отозвался тот. — Подожду, как распределятся между вами роли.

Кардинена вздохнула:

— Ясно же, как пень в лесу. Магистру для чести, который застрял на этой ступени, прежде чем взойти на следующую, необходимо себя выкупить. Вот давайте этим и займемся вплотную. Неприкосновенности у меня нет, так что не извольте стесняться, высказывайтесь прямо мне в физию… простите, в глаза. На моём счету Волк — ладно. Дар — о том Сеф Армор мог бы свидетельствовать вместе с побратимом, но думаю, это общеизвестно. Так же, как и о Тэйнрелле, — там ведь присутствовала уйма народу.

— Ты выступаешь своим собственным обвинителем, Хрейа? — негромко спросил Древесный Пастырь.

— Лишь для экономии времени, Даниэль, — успокаивающе кивнула она.

— Кажется, ты ещё на излечившего тебя лекаря лавину обрушила неосторожным словом, — добавил Хорт. — Я могу снять обвинение за недоказанностью, как вам это?

— Не надо, — ответила Кардинена. — Уж отвечать, так по самому большому счёту, как сказала бы некая госпожа Стемма.

— Кто это? — громким шёпотом спросил Маллор.

— Героиня новеллы Конрада Мейера «Судья», — объяснил ему сосед. — Отравила мужа, спасая своего незаконнорожденного ребёнка. Потом это стало всем боком — его сын от первой жены в ту её девочку не по-братски влюбился. Признаться ей пришлось, чтобы ему не гореть на костре за кровосмесительство.

Рыцарь поморщился:

— И это при тогдашней вольности нравов. Да, вспомнил я…

Он прервался и поднёс руку к губам, будто бы желая удержать еще не произнесенные, но уже понятые всеми слова.

— Вспомнил ту девушку, гибелью которой был оплачен мой вход в Оддисену, не так ли? — почти по слогам произнесла Кардинена. — Хорошо, пусть бросят на весы и это.

— Но уж тех воинов, что погибли от недостаточной компетентности командира, мы присчитывать не станем, — добавил Керг.

Во время беседы, приобретавшей всё более напряженный характер, Сорди с беспокойством поглядывал на свою старшую: те, кого она вызвала, — или, возможно, кто сам вышел на её след, — были бесплотны, но мощь их от того не страдала. Что же до неё самой — хотя ни её осанка, ни голос не давали повода усомниться в том, что она по-прежнему бодра, он с недавних пор мог становиться частью этой женщины, более того — брать её умение и силу. И теперь чувствовал, что этой силы фатально не хватает ни на что.

Кроме того, Сорди ощущал вокруг них обоих как бы облако иных мыслей: нельзя сказать — чужих, ибо они не были вовсе враждебны, не казались эти плотные светящиеся сгустки также и отблеском чего-то высшего по отношению к ним обоим. Это было нечто, в потенции могущее прийти к нему словами или легко читаемым импульсом.

— Я прошу снисхождения для нас обоих, — почти неожиданно для себя обратился он к Двенадцати. — Даже тем, чья вина бесспорна, разрешается сидеть во время суда. Кто вы — отражения в зеркале или призраки, но ведь есть у вас и разум, и сострадание, и…

— Чела, — рука Кардинены стиснула его запястье с такой силой и болью, что он вынужден был прервать фразу. Чьи были эта сила и боль — его или её самой?

— Мы можем подать сюда хоть кресла, хоть целую оттоманку, — ответил ему Имран. — Только мы вот прямо сейчас кончаем… прости, заканчиваем обсуждение твоей подопечной. А во время чтения приговора всё равно понадобится ее поднимать.

«Истинная Сила приходит на стыке жизни и смерти, ученик. Разве ты не испытывал подобного дважды, трижды, несколько часов назад и в самый первый миг осознания? Не становись поперёк».

Это пришло к нему от Кардинены, пока Глашатай произносил одно своё «Мы». Когда же на губах Имрана ещё звучало «поднимать», Сорди уже ответил ей:

«То, что во мне любит, — женское и обращено на мужчин и юношей. То, что защищает, — мужское и прикрывает собой любую женщину в любом из миров».

— Мы решили меж собой, — после небольшой паузы сказал Юрист, — что в отношении высокой ины Та-Эль Кардинены будет соблюдён обычный ритуал. Однако против нее встанут не один и не двое противников, а все двенадцать. Мы все умеем владеть своим оружием. Если она устоит — поднимется на высшую в Динане ступень Магистра по праву. Если падёт, это право будет подтверждено, хотя и не реализовано на этой земле. Клинок вы можете оставить тот, что при вас, ина, — на него не предъявляют права собственности.

— Пока, — тихонько фыркнула Карди в перерыве между двумя его словами. И еще: «Чела, хоть сейчас мне не мешай. Я тебе не «женщина», а существо с большой придурью».

— Принимаю без обжалования. Поединок произойдет сейчас?

Сорди отбросил от себя ее руку, уже готовящуюся снова вцепиться в его рукав, и громко спросил:

— Это ордалия? Суд Божий?

— Да, — ответил ему кто-то.

— Подсудимый был вправе выставить вместо себя другого бойца. Я так думаю, ина Та-Эль слишком горда для такого. Поэтому говорю за себя сам. Пусть я буду таким бойцом. Пусть мне достанутся те, кого я сумею победить, а ей — прочие.

Вынул «змеиную» саблю и протянул перед собой — ножны отлетели как бы сами.

Двенадцать переглянулись под гневным взором Кардинены.

— Одного прошу, если согласитесь, — добавил он. — Не ставьте против меня прекрасную ину Эррант и почтеннейшую ину Диамис, потому что против них я не смогу сражаться.

Окончание напыщенной речи покрыл дружный хохот.

— Малыш, да Эррант ведь танцовщица, она тебя не то что одной правой рукой — одной левой ножкой уложит. В грациозном пируэте, — объяснила, чуть отдышавшись, Кардинена. — А насчёт фехтования разве не объясняли тебе, что база там одна с танцами, нет? И мой диамант драгоценный — она же за супругом своим во все экспедиции ходила. Верхом по горам и пустыням. Отбивалась от этих, как его… хунхузов и французов. Пистоль в руке, верный крис за поясом. Малайский.

— А ведь он по сути прав. Ибо мастер нередко предлагает ищущему славы пришельцу сразиться с его учеником, — донёсся до их ушей спокойный голос Даниэля. — Мы можем спокойно пойти им навстречу.

— Кому это — им, Монах, — попыталась возразить Кардинена. — Я…

«Верно, — донеслись до ученика сдавленные временем голоса. — Он в курсе, что ему, как и ей, не дозволено нас убивать?»

«Не будем срамиться, ставя в известность. Пускай его играет от души, тем более что мы… сами понимаете».

— Он знает, — кивнула Карди. — Вы легко могли бы это в нём прочесть.

— Так ты даёшь согласие?

— О, женщине ли спорить в таких вещах с упорным мужем! — усмехнулась она.

— Тогда готовься, юноша. Первым встану я, — слегка улыбнулся тот, кого назвали Монахом. — Дерево — к дереву, железо — к железу.

Перехватил свой посох посередине и дотронулся его завитком до склонённой сабли противника. Капюшон ниспал с седых кудрей, плащ откинулся за спину и затрепетал парой чёрных крыльев.

Секунду спустя уже оба клинка взлетели в воздух.

Лотос в пламени — про них обоих. Кружение двух беркутов под облаками в замершем небе — про них обоих. Бараний рог — это гарда и захват, берегись. Гибкость дракона — ловушка, остерегайся. Искры, вылетающие из скрещения двух шпаг — это ты и я. Двойное плетение древесной лозы — это мы…

Нет мыслей. Нет страха. Нет смерти и жизни. Ты существуешь в мгновение боя, в узкой щели между мигами и мирами, и более не существует ничего. Тем более времени. Он — кто он? — наступал и отстранялся на шаг, парировал и делал выпады, кисть руки повторяла извилистые ходы партнёра, высвобождая пленный клинок и снова — почти намеренно — посылая его в ловушку. Каждый шаг — последний. Каждый миг — первый.

Трость в очередном выпаде захватила Дракона, закрутила в свой бараний рог. И — распалась на крупные осколки.

Сорди в недоумении стоял над останками посоха с невредимым мечом в руке.

— Игра в ножницы — камень — бумагу, только и всего, — улыбнулся Пастырь. — Наше оружие вовлекло нас обоих в старинную игру метаморфоз, и твой клинок добыл тебе победу удачным выбором.

— А поскольку все мы, кроме Волка, поддерживали Пастыря, ты одолел всех нас, — проговорил Керт.

«Это случилось не по закону, — по наитию. Мальчик оказался сильнее самого сильного и чистого из Двенадцати. Как получилось, что он сумел втянуть в поединок всех прочих?»

«Подобным людям единожды позволен звёздный миг. Наверное, так».

Сорди хотел сказать, что не заслужил победы. Хотел признаться, что с самого начала воспринимал чужие голоса, хотя не мог угадать, кому принадлежит каждый из них. Но понял, что ничего такого не требуется.

— Возьми для своего меча истинные ножны, а не эту перьевую точилку, — с иронией произнёс Волк. — Не беспокойся, теперь сумеешь.

Вращение в столбе света утихло, некая крупная рыба подплыла к самому краю света на уровне глаз Сорди. Он протянул руку и достал…

Простые ножны того же цвета и глянца, что морёный дуб, схваченные поперёк серебряными кольцами. Устье и наконечник — тоже серебряные, с чернью: кельтика или нечто вроде, — перевязь — узкая, хорошей кожи, но больше сказать про неё нечего. Светящийся ореол окружал ножны некоторое время, потом погас.

Сорди вложил свою карху во влагалище (откуда возник этот старинный термин?) и повесил через плечо. Подобрал прежний футляр и вздел на противоположную сторону.

— Имя твоему клинку отныне будет «Стрелолист», ибо имеет форму узкого листа, летит подобно стреле и связан со стихией воды, как одноименное растение, — сказал Пастырь. — Носи с честью.

И тоже удалился в неведомые сферы.

Осталось трое.

— А теперь уходи, прошу тебя, — проговорила Кардинена. — Нет, постой. Ежели Волк получит от меня своё, я, понятное дело, не вернусь. Если обернётся иначе — всё равно ты сам себе теперь хозяин. Иди к Тэйнри, возвращайся в город — везде тебе будут рады. А Сентегир? Что же. Если Магомет не идёт к горе, гора всё равно придёт к Магомету.

— Я подожду, — упрямо ответил он. — Как ты дожидалась, пока принесут известие.

И увидел две вещи: как кольцо с огромным камнем, переливающимся радугой, вырвалось из Света и легло ей на ладонь. И как Денгиль приветствовал Магистра и его Тергату поднятым «Зерцалом Грома».

Что произошло дальше — было почти невидимо глазу: смерч, вихрь, в который вплетены оба тела, яростный лязг металла. И молчание, которое не стало более глубоким, когда обезумевшая карусель остановилась и замерла.

Волк стоял над распростертым навзничь телом Кардинены — кровь на лезвии его сабли, тонкая пурпурная полоса на её белом кожаном одеянии. Подобрал Тергату, положил у ладони, повёрнутой к небу, своё Зерцало.

— Магистр по праву, — сказал торжественно. — Я так решил и так сделал. Не чернят тебя теперь никакие долги.

И удалился.

Ученик, не имеющий ни учителя, ни внятной клички, ни даже утверждённого по закону имени для своей кархи, брёл по тускло освещённым коридорам. Были то снова огни Эльма, просто гнилушки или светляки — ему не было дела. Как и до того, сколько времени он плутает по тупикам, возвращаясь на прежний путь с упорством летучей мыши.

Дверь в башню была гостеприимно распахнута, как и наружная, — белый свет, процеженный через сугробы, щедро лился в помещение. Лошадей внутри не оказалось.

— Ну и что ты в навозе потерял, чела? — донёсся снаружи знакомый недовольный голос. — Кони навьючены, Шерл застоялся, да и Сардер вовсю копытом бьёт.

— Как ты… П-почему? — спросил он, слегка заикаясь.

— Отпустили погулять, — ухмыльнулась она, расправляя пончо поверх заношенного кителя. — По большой и идущей от самого сердца просьбе. Чудак, ты думаешь — Тринадцать так и сидят в некоей торжественной зале на стульях с прямыми спинками или в курульных креслах? Странники мы от века и непоседы, высоких имён своих не почитающие. И ты отныне таким будешь.

XXI

Лошади и женщина стояли под низким полупрозрачным куполом нежно-льдистого оттенка: Шерл и Сардер в попонах, Карди в пончо и ягмурлуке с капюшоном, натянутым поверх светлой косы.

— Давай сюда, чела: я уже успела все тюки упаковать, пока тебя по коридорам и тупикам мотало.

— Не боялась, что заблужусь? — спросил он с робкой полуулыбкой.

— Велика потеря, тоже мне, — она фыркнула. — Ты особь самостоятельная и своевольная. Слишком даже.

Его накидка лежала поперек седла, и Сорди немедленно в неё влез.

— Теперь надо отсюда выкапываться, — проговорила Кардинена. — Я начала — ты продолжишь.

И вложила ему в руки… нет, не лопату, но что-то вроде огромного черпака.

— Только внутрь башни не кидай, прошу тебя: мокреть разведёшь.

Содержимое черпаков было подозрительно липким и пахло…ну да, пахло свежей лесной земляникой.

— Унюхал? Ага. «Кто говорил, что земляника всего слаще по утрам? Твои губы слаще». Это Тиль Зеркальщик сказал. Уленшпигель.

— И это вовсе не снег.

— Ну вроде да. Помнишь, как один прыткий горшочек запрудил все окрестности городка сладкой кашей? Сказка братьев Гримм.

— И жителям приходилось всякий раз проедать в ней дорогу, чтобы выйти или выйти.

— У нас проблема полегче. Ты попробуй.

Сорди скатал комок в пальцах и лизнул.

— Мороженое. Домашнее.

…В первый дачный год у семьи не было денег на покупку холодильника. Зимой это не играло роли, а в марте мама набила погреб снегом и плотно его утрамбовала. Сын-малолетка старательно ей помогал и получил награду: мать долго крутила в кастрюльке, наполовину воткнутой в снег, смешанный с молоком клубничный сироп — вправо-влево, — взбивая в пену. Получилось ну почти настоящее мороженое, как то, что иногда завозили в их сельский магазинчик.

— Нет, верно. Даже лучше.

— Хорошо, что у тебя не развилась ностальгия, — усмехнулась Карди. — Да ты не просто отгребай, а притаптывай. Скорее получится.

Когда они вышли на волю и вывели за собой лошадей, вокруг была весна. На небе играла утренняя заря, сугробы сильно подтаяли и покрылись жёсткой коркой, а из тёмных проплешин вовсю выглядывали лиловые, пурпурные и белые крокусы величиной с кофейную чашку.

— Это потому, что Дракон вернулся к себе на небо, — объяснила Та-Эль. — Там у этого баламута усадьба на уровне седьмого неба: особняк в два этажа с мансардой, вокруг сад в английском духе, с газонами, руинами и водопадом. А время от времени — и хозяйка в лице меня. Да ты чего лопухи поразвесил, а ногу зараз на стремя? В седло пока не смей садиться: дорогу придётся пробивать, лошади ведь не обуты.

Однако дело это оказалось нетрудное и даже весёлое: в середине лощины покров едва достигал щиколоток. Сорди заподозрил, что Кардинена специально задаёт ему работу, чтобы не мешал думать: после юморного эпизода со сладким снегом она погрузилась в некую мрачность.

Наконец, он решился спросить, в чём дело.

— Ты сильный, — неохотно пояснила она. — Стал или был — иной разговор. И ты меня выкупил по полной программе. Оттого здесь так нехило и пораспускалось всё. Только по-настоящему вина должна выходить с потом и кровью. Штука в том, что это не тебя, а ты сам должен простить.

Сорди хотел было уточнить — кого: других или самого себя. Но понял и без слов.

Потому что марево испарений, что стояло над землей, вмиг развеялось утренним ветром, и на горизонте, как и всегда, стал Белый Сентегир.

Только теперь видно было, что внизу склоны его заросли хвойными деревьями, а на снегах вершины расцвели подобия гигантских алых тюльпанов.

— Он теперь стал совсем рядом, — произнесла Карди. — А не так далеко от его подножия было такое озеро: узкое, как лист камыша, изогнутое, словно карха, и очень глубокое. Почти бездонное. У вас в этом роде тоже есть славное море — священный Байкал. Но Цианор-Ри куда меньше.

К полудню снег растаял настолько, что путники сбросили накидки, распахнулись и стащили попоны с лошадей, предварительно растерев их потную шкуру. А когда уселись верхом, отдохнувшие скакуны мигом припустили бойкой рысью.

— Истосковались, — проговорила Кардинена.

— Ага, — ответил Сорди. — Может быть, если ты расскажешь об озере Цианор, печаль твоя и моя поразвеется?

Она посмотрела на него, чуть недоумевая, а потом…

Потом расхохоталась от всей души.

— Я ж о конях, а ты… вон куда повернул.

— Путь ещё не кончен, дорога пряма, и никто ведь не знает, что может с нами случиться — зачем помирать раньше времени, верно?

Так разговаривая, они двигались дальше, пока не настал ранний вечер.

— Костёр будем разжигать в чистом поле или как? — спросила Кардинена. Что-то я ни пещер, ни иных укрытий не вижу.

— Ветер, — ответил невпопад Сорди. — Влажный ветер с открытого пространства. Снег и земля пахнут не так.

— Ты думаешь? — она встрепенулась.

— Я не знаю: это ведь ты здесь людей водила. Местность изменилась и вообще шуточки шутит, однако.

Но она почти не слушала, вглядываясь вперед.

— Когда Магомету нужно, гора идёт…

— Да, ты говорила…

— Облако, озеро, башня.

— Набоков…

— Дурень. Я про Цианор. Над этой водой почти всегда стоял туман таким длинным облаком.

Она сжала колени на крупе Шерла — тот ржанул и радостно сорвался в галоп, будто и не провёл весь день, меся копытами чёрную грязь. Сардер молча подтянулся за ним. Отыскали еле заметный поворот, щель, устланную мелкой галькой, что осталась от ручья или реки, переменившей русло…

И озеро раскрылось перед ними с вышины, точно бутон прекрасной лилии.

Отсюда не было видно его дальних берегов, хотя вовсе не из-за тумана. Удивительной красоты багряные облака стояли над неподвижной, как бы стеклянной водой, на поверхности которой плавали отпавшие от них клочья. И башня тоже была — вернее, оставшийся от нее фундамент и часть стен нижнего этажа.

— Спускаемся, — сказала Карди. — Только аккуратней — сам понимаешь, тропа не торная.

Однако несла она их быстро — свежая зелень, ретиво лезущая из-под прошлогоднего сена, вовсю скользила под копытом.

На берегу всадники спешились, расседлали коней и пустили их на вольный выпас.

— Травки пощиплют и заодно постерегут, как всегда, — заметил Сорди.

— Не думаю, что здесь найдётся что-нибудь по-настоящему враждебное, — неохотно отозвалась Кардинена.

— А Тэйн?

— Шутишь. Давно вперёд ушел, пока мы разбирались с нашим призванием. Стоит в месте, где, по его расчетам, пройдем уж точно. Перед самым Сентегиром.

Потом он спросил, не желает ли его старшая поесть — воды из великого озера они уже хлебнули. Была она сладкой и неожиданно тёплой.

— Разве что семян лотоса, да они не созрели. Цветов вон сколько, смотри.

— Это лотосы?

— Конечно. Когда становится совсем холодно, они закрываются и уходят на дно вместе с листьями. Этой ночью тоже нырнут.

Теперь, будто некто о стороны протёр ему глаза, Сорди увидел отчётливо: вдали от берега — широкие буровато-зелёные листья, плавающие на поверхности воды, а посреди каждого скопления — тёмно-розовый цветок с изящно вырезанными лепестками. Лотосы он видел и на Ниле, и на Волге, однако здесь они были гораздо пышнее.

— Ну, положим, я тебе не лотофаг и управляться с этой травкой не умею. Чай монгольский сготовить?

— Это вроде жирного молочного супа? Сам потребляй, коли есть охота.

Карди развернула попону посреди более-менее просохшего пятна рядом с башней и уселась так, чтобы видеть воду. «Что это с ней, — подумал мужчина, доставая твердую плитку «Оолонга», соль, молочный порошок и коробочку с пряностями. — То веселилась, а то вдруг сникла. Отродясь такой вялой не была».

Чай на костерке вскипел быстро и получился куда как вкусен, несмотря на отсутствие сливочного масла. Сорди впихнул полную пиалу в пальцы спутнице — выпила.

— Ночевать будем где — в башне? — спросил он. — Темнеет вроде бы.

— Нет, — ответила она с необычно ровной интонацией. — Так нет ни пола, ни перекрытий. Это заброшенная станция Зеркального Братства.

— Ну ладно: ты ложись где сидишь, я рядом, лошади с обеих сторон и еще тёплым укроемся.

Так он и поступил: подоткнул покрепче попоны и остальное тряпьё и как-то вмиг уснул.

И снились ему невнятные, но отнюдь не пугающие сны про конец света: плоты из мертвецов, окрашенных в радужные оттенки, носились по ветреному небу, время от времени от них отщеплялось одно из тел и рухало вниз. Пара, окрашенная золотым, бойко перепрыгнула через изгородь и приблизилась к его соседке (тут он понял, что вся земная поверхность в таких его соседях). Тот, кто пощуплей, был ангел, высокая фигура в тюбетейке, из которой тянулись вверх три зыбких молнийных зигзага, — его женщина. Он (не Сорди, не Сергей, некто с иным именем) подумал было, что и ему не помешал бы такой свидетель (это слово он произнёс чётче остального), но тут на глади океана закружились, завертелись круглые кожаные челны — эскимосские, нет? В каждом сидел гребец с веслом, которое он держал поперёк туловища.

Тут Сорди проснулся — оттого, что воздух вокруг изменился. Стал более плотным и — да, звучным.

Осторожно выполз из кокона, даже не надеясь, что это пройдёт незамеченным Кардиненой, — но прошло-таки.

Огляделся по сторонам: вокруг рассвело, только свет был какой-то странный, холодный, стирающий все оттенки, кроме серебристо-розового. Лотосы раскрылись, некоторые причалили к берегу.

— Луна и лунные цветы, — сказал он тихо.

Однако его услышали — может быть, лишь увидели. Нечто с сухим шелестом змеиного выползка скользнуло по тугой от заморозка земле, пытаясь скрыться, но Сорди перехватил: рука вцепилась в нечто мягкое, тёплое…

И резко, с болью, отпрянувшее.

Девушка встала над ним, опираясь спиной на камень, видимо, отпавший от разрушенной стены: худощавое тело, белые волосы, чуть розоватая, как жемчуг, кожа и какая-то длинная хламида цвета тёплой луны.

Он приподнялся, потирая едва не вывихнутое запястье.

— Мужчина не должен меня касаться, — проговорила она.

— Я не буду, — пообещал он. — Откуда ты?

— Откуда пожелаю: из башни, из чаши цветка, с луны в полнолуние… На запах твоей крови, аромат твоих снов…

Привидение, вампир? Сорди в сомнении покачал головой. Безумная? Это вернее, только до сих пор ему не встречались в стране Динан лишённые разума. Даже среди эремитов. Даже в Лэн-Дархане, где экстравагантное поведение выставлялось прямо-таки напоказ.

— Ты зачем подошла?

— Я тут живу, разве не сказала тебе?

— Где — на Луне или в лотосе?

— На Луне. Внутри цветов я только по озеру плаваю.

Точно — малахольная.

Но вот цветы…

«Виктория Регия, — сказало нечто внутри. — Лист этого растения выдерживает вес ребёнка, цветок похож на гигантскую лилию. Безмятежные боги пребывают в лотосе».

— Ты хочешь выдать себя за Дюймовочку? — пошутил он.

— Я не хочу выдавать никого. Не хотела, — глаза широко раскрылись — чёрные провалы на пол-лица, в которых не было ни единого блика. — Хотела, но не могла. И за это мужчины сделали мне больно.

— Это твоя вина? — спросил он. — То, что ты в себе несёшь.

— Да, это моя тяжесть. Не будь её, я бы и в самом деле могла взлететь в воздух. На луну или на гору.

— А кто делит эту тяжесть с тобой?

— Они. Мужчины. Но я их простила, и все они умерли. Зачем оставшийся в живых допрашивает меня о таком?

— Я не такой мужчина. Я не мужчина, — Сорди встал с земли, выпрямился и подошёл к ней — плавно, не желая испугать. — И не собираюсь дотрагиваться до тебя — только спросить и получить ответ

— Её тоже спрашивали, — прошептала она. — И сильно хотели ответа.

— Кого? — он уже знал ответ.

— Мою кохану. Мою кукен.

— Ты помнишь её и твоё имена? Не говори, какие. Не произноси ничего — лишь кивни.

Мир разломился надвое, вспыхнул и снова слился и погас, когда девушка медленно, будто цепляя тяжесть на коромысло, наклонила голову. В глазах вспыхнули огромные луны.

— Майя-Рена, — сказал он мягко. — Стоит между тобой и твоей кукен что-либо скверное или это всё — между вами двумя и Господом?

— Он хозяин Последнего Дня и на нём решение, — ответила она заученной фразой.

И начала падать наземь. Сорди подхватил девочку в объятия — так, будто взял за стебель поникший цветок.

— Ма, иди на моё место под покрывалами. Вы нашли друг друга — ты и твоя возлюбленная. Только не буди ее прямо сейчас. Пусть она проснётся так, словно ты никуда и не уходила.

Челнок отплыл от берега и погрузился вглубь. Луны в небе и на озере закатились.

«Как удивительно, — думал Сорди, сидя на берегу и наблюдая за звёздами и облаками. — Вот Волчий Пастух — их с Карди и тянет друг к другу непрестанно, да лишь для поединков, в чём бы это ни выражалось. Для соперничества: только оно одно и приносит радость обоим. А Майя-Рена пускай принесёт моей воительнице покой и тишину».

Обнял плечи руками — утро обещало быть холодней вечера — и продолжил:

«Нет, откуда у бывшего правоглава и крещёной католички такие типично исламские формулировочки? Неужто в воздухе носятся?»

И уснул — очень крепко и без сновидений.

А наутро первым, что он увидел, поднявшись на ноги, были Майя-Рена и Карди. Одна сидела на некоем подобии табурета, разделив волосы на пробор — великолепное золотое руно, сзади достигающее пят. Другая бережно расчёсывала всё это костяным гребнем: её собственная белокурая коса, аккуратно переплетенная алой лентой, была перекинута через плечо холщовой рубахи, расшитой неяркими знаками.

Услышав его шаги, женщины обернулись, и Кардинена пропела:

— Время мою косыньку на две расплетать… так, что ли, мой ученик?

Глаза её сияли чистейшей васильковой синевой, щёки зарумянились от холода, который натягивало от большой воды.

— Вы изволите быть магистром и предводителем, — с шутливой чопорностью заметила Майя. — Вам положено иметь две боевых косы. И, прошу вас, не вертитесь на этом булыжнике, а то он, чего доброго, кричать под вами начнёт, будто ирландский камень королей.

— Вот уж что мне не к лицу — в короли подаваться, — ответила Кардинена. — Хотя вот королева у меня уже есть.

— А у такого красавца, как ваш стремянный, нет кому его расплести-расчесать, — улыбнулась Ма.

Сорди почувствовал, что краснеет без всякого ветра.

— Не дразни его, — предостерегла Кардинена. — Он хоть и носит на себе знаки истинного воина, однако не по полному праву: ни ему истинное имя не наречено, ни для его кархи гран не утведилось.

Пока они так беседовали, рассвело уже окончательно. Майя окончила свои труды, Кардинена встала с места, дожидаясь, чтобы ей с Сорди подвели коней, на удивление выхоленных и послушных: подчинились одному движению девичьей руки.

Взошли в сёдла, проверили переметные сумы, в которые упаковалась вся тёплая одежда: всё равно они порядком отощали и висели спереди седел как пустые бурдюки. Женщины поцеловались и что-то тихо сказали друг другу, Майя протянула подруге камчу, которую та и заткнула за кушак. Шерл покосился на эту идиллию с довольно презрительным видом, но ничего не сказал.

Когда они отъехали на такое расстояние, что голосов не было слышно, Сорди спросил:

— Отчего ты не взяла Майю-Рену с собой?

— Зачем? Лучшие свои драгоценности с собой не возят. К тому же ей тут лучше всего. Разве ты не понял, что она аннуат, озёрница? Ну, русалка. Они живут в подземных водоёмах и потоках, а выходят наружу лишь ради того, чтобы поплавать среди лотосов озера Цианор. Оглянись назад.

Сорди повернул голову: на неподвижной, без единой складки, поверхности раскрылись большие розоватые цветы, внутри каждого сидела крошечная девочка.

— Это их дочери, но взрослые аннуата тоже могут умаляться, — объяснила Карди. — Тебе повезло: если бы то была не Ма и ты отказал бы ей в потомстве, она могла бы, чего доброго, и отомстить. Затянуть в подвалы башни или утопить прямо здесь, у берега.

— Они злые?

— Не думаю. У них, как и у всего в здешнем мире, есть цель и предназначение.

— Тогда другое. Отчего ни она не попыталась тебя удержать, ни ты — остаться?

— Я обещала приходить, как только смогу. А могу я отовсюду. Приходить — и глядеться в двойное — нет, даже тройное — зеркало; отходить душой от стычек. «Мужчина — воин. Женщина — для отдохновения воина».

— Так сказал Заратустра. И еще он сказал: «Ты идёшь к женщине? Бери с собой плётку».

— То сказал не он, а вредная старушенция, которая его передразнивала.

— Тогда зачем ты приняла от Майи такой подарок? Ведь говорила же сама, что для лошади плеть — оскорбление.

Кардинена с укоризной кивнула:

— Знак власти. Признание над собой старшего — только и всего. Хотя иногда приходится пускать в ход как указку — если кто-то не умеет угадать точный миг для прыжка через барьер.

По сторонам дороги горы сдвигались, будто направляя и сторожа их путь: под копытами скрипел щебень, ниспавший со склонов, на самих склонах изгибались слои пород, курчавилась трава.

— Сорди, я вот на твоём месте другим бы поинтересовалась.

— Да?

— Как далеко осталось до места, где нас Тэйн перехватит.

— Ему мы во главе войска нужны.

— А разве мы уже не малое войско? Вздень поверх камзола кирасу, проверь, легко ли Стрелолист из ножен вынимается — и более ничего не надо.

— Карди, твоей русалке ты говорила иное. Прости, я снова виноват.

— Да, — коротко ответила его старшая.

— Я понимаю. Нет дела или поручения, какое бы я не исказил. Нет несчастья, которое я бы не навлёк тебе на голову.

Она коротко рассмеялась — до сих пор Сорди не замечал у неё такого жёсткого смеха.

— Твои ляпы на удивление плодотворны. Благодаря им все узы порвались окончательно, а все узлы связались как нельзя прочнее.

— Однако в этом нет моей заслуги — одна удача. Я не могу принять твоего прощения даром. Даже если вот эти твои слова и есть прощение.

На этих словах Та-Эль резко потянула за повод: Шерл поднялся на дыбы, и опустил копыта, вслед за ним остановился Сардер, по инерции перебирая ногами.

— Ты рассказывала мне разное, толковала об отсрочке, вгорячах давала обещания. Я помню твои слова о том, что вина выходит с твоим потом и кровью. Об Иосифе Флавии. И еще о переходе на ступень.

Кардинена сморщила нос в непонятной гримасе, скосила глаза на свой пояс:

— А уволить меня от исполнения можешь?

— Я не имею права насиловать твою волю. Однако всё стремится к завершению.

— Хм. Я так понимаю, на публичности ты не настаиваешь.

Он кивнул.

— Тогда предлагаю игру. Типа чтобы снять обоюдную… хм… неловкость. В Киргизии бывал? Там есть такое свадебное состязание, называется Кыз-куумай, «Догони девушку». Сначала парень пытается добраться до девушки, которая скачет впереди, и чмокнуть её в щёчку, но если ему не везёт — нерасторопен там или девушке не люб, отчего она прытче обычного уворачивается, — на обратном пути она едет позади и пускает в ход камчу. Сойдёт?

Сорди кивнул снова.

— Тогда снимай карху, стягивай верхнее и кидай всё мне. Рубаху тоже можно, хотя не обязательно. Дистанция — вон до того белого пятна вдали. Думаю даже, что это юрта и в ней люди живут. Сардер по умолчанию уступает Шерлу, тем более что сидишь ты в седле как кот на диване, так что дело чисто. Ну а если тебя такой расклад не устраивает — можешь меня поцеловать не по-детски и закрыть счёт.

Он презрительно фыркнул, раздеваясь.

— Ну, тогда… Смотри сам. Желаешь гнать во весь опор — прошу пана. Если совесть иное велит — придержи Сардера, обгонять всяко не стану. Но насчёт прочего учти: ни коня, ни руку я особо утишать не намерена.

Сорди вывел жеребца вперёд, потрепал по холке, успокаивая. Толкнул краем стремени.

И когда уже поднял жеребца в галоп, почувствовал ожог, легший поперёк нагих плеч. Едва не передал это лошади, судорожно стиснув колени — такова была боль.

«Не выдержу. Я ведь не знал. Когда православы хлестали меня поясами и пинали…»

Тогда было легче. Но Кардинена в Замке и позже. Но Эррант, которую в молодости примерно так учили соблюдать нужный ритм — хлеща ремнем по ногам. Но сёстры милосердия, которых ранили… даже Майя! Они были женщинами…

«А я муж. Воин. Да. И Сардер уж точно ни при чём».

В ответ на его мысли ещё один удар пришёлся по прежнему месту, однако…

Это возбудило не протест — азарт. Сорди прибавил ходу, дёрнулся влево, желая избежать, но когда его в третий раз настигло, лишь рассмеялся в душе.

«Я знаю. Теперь я знаю».

Что именно — он не мог себе объяснить. Петлял, как дикий зверь, не пытаясь глянуть в глаза преследователю, нагибался к холке и распрямлялся будто в желании получить очередной посыл. Во рту возник едкий вкус железа, будто Сорди грыз удила, дышать было почти невозможно — каждый вздох проходил через раскалённое жерло, кожа промокла и слиплась — нечто отдельное от тела. Последние метры до белой отметки он прошёл невредимо — но понял это, лишь когда незнакомые руки переняли повод и бережно спустили Сорди, почти беспамятного, наземь.

Очнулся он во вполне ожидаемой позиции: задницей кверху, голова повернута на подушке вбок, чтобы ничто не мешало дышать.

И судя по застрявшему во рту и глотке мерзкому вкусу — блевать тоже.

— Тише, — проговорил кто-то приятным баритоном. — Вот чего не нужно — это ворохаться. Я тебя от синяков бадягой набодяжил по уши и тёплой тряпкой прикрыл. А мазь едучая, не дай Бог в глаза попадёт. Славно ещё, что в сих краях энтропия сдулась напрочь: раны сами собой исчезли. Кожа, ты учти, полопалась, как на старом диване.

— Ты к-кто? — спросил Сорди.

— Давай потом друг другу представимся. Когда последний парад наступит. Пить-полоскать хочешь?

— Угу.

— Я тебе сейчас морковного соку дам. С соломиной, чтобы тянуть через неё. Ты такого в беспамятстве литра два через себя пропустил. Туда и обратно, как говаривал один хоббит по имени Бильбо. И через все телесные отверстия сразу.

— Прости.

— Чего уж там. Не впервой на матрас клеёнку постилать.

Акцент был незнакомый, чуть шепелявый, выбор слов излишне простонароден, но распевные интонации, из-за которых кажда фраза делалась строкой из поэмы, искупали всё.

Рука, что держала фаянсовый стакан, протянулась книзу — смуглая, короткопалая, слегка пахнущая чистым металлом. Сорди вцепился в неё, пытаясь приподняться, но другая рука тотчас придавила его затылок к постели:

— Не порть мою работу. Хочешь, чтобы твоя прекрасная белая шкурка так и осталась навек пятнистой? Пей вон знай.

Сок был очень душистый и чуть едкий — чувствовался корень имбиря.

Сорди не торопясь вытянул его весь и отвалился назад.

— Это от простуды, — пояснил голос. — Боялись, что лихоманка прикинется.

— Кто ещё?

— Хозяйка твоя.

— Она здесь?

— Не совсем. На дальнюю верховую прогулку отправилась. Ты чего думаешь, чудик, — ина о тебе тревожится хоть на волос? Она, знаешь ли, человек от природы жёсткий и прямой, хотя в то же время весьма затейливый, а ты её вдобавок раззадорил своими приставаниями. Ну ничего, зато фасонной езде выучился. Этим искусством именно так и овладевают, хотя без того трагизма обстоятельств.

— Откуда ты взял про езду?

— Видел твой героический финиш. Да кто бы сомневался! Ина командир к своему делу относится ответственно: учит, оберегает, но уж никогда не станет окутывать тебя теплом, как обычная женщина. Дзенский мастер, типа того.

— Можно подумать, ты её так плотно знаешь.

— Кого — высокую госпожу Та-Эль? Шутишь. Я ж охранником и личным ординарцем при ней служил.

Ординарцем.

Сорди не выдержал — рванулся из объятий, сел на ложе, откинув пахучие тряпки. Боль ввинтилась в рёбра стаей зубоврачебных свёрл, кислая тошнотная вонь подступила к гортани, но, по счастью, дальше не двинулась.

Лицо на фоне белоснежных войлоков и янтарного цвета решетки казалось почти коричневым — округлое, тонкобровое, большеглазое. Чёрный волос вился крутым бараном, зрачки сливались по цвету с радужкой.

— Дар, — пробормотал Сорди.

— Зато вон ты вовсе не подарочек, — рассмеялся тот, развёл руками. Зубы некрупные, чистые, тоже сияют: как и весь он. Есть люди, у которых малейшее движение поёт…

— Кардинена о тебе знала, что жив? Но ведь рассказывала…

— С недавних пор — знала, конечно. Ты думаешь, она перед тобой отчитывается?

— Юрта. Вот почему я решил. Карди ведь не могла издали разобрать, что это именно юрта.

— Юрт или джурт, по-здешнему, — вообще мир. Малая человеческая вселенная внутри большой и безбрежной. А я кочевник и свой мир, свой дом ношу с собой. Вожу во вьюках. Увижу красивое место — поставлю. Так что не береди себя: умолчать наша ина ещё может, солгать или схитрить — никогда.

Уселся рядом с Сорди, снова приобнял осторожно, стараясь не касаться больных мест.

— Ты скоро сделаешься совсем прежним, светловолосый. Даже ещё прекраснее. Здешние горы и воды всё излечивают.

— И твою контузию?

— Ты слышал насчет неё? Её здесь и не было. Проснулся целым. Не говори больше — тебе трудно.

— Рядом с тобой — нет, нисколько.

— Всё равно ложись. Тебе принести ещё попить?

— Не надо. Не ходи никуда.

Сорди внезапно для самого себя притянул юношу, уложил с собой рядом:

— Скажи имя.

— Даларн. Кроме тебя никто не будет его знать. А ты кто?

— Сэрен. Я его только что его придумал. Красивое имя?

— Очень: если оно лишь для одного меня.

И несмотря на то, что малейший жест навстречу тянет из рук ссохшиеся жилы, а ответное движение бередит едва зажившие рубцы, оба они сплетаются в немом объятии.

Ибо не нужно никаких слов, когда ты сам, вы сами — одно восклицание…

Когда ласки так целомудренны, как не бывает и с женщиной, а их завершение — острей наточенного копья.

…Они лежат, наконец насытившись и отвалившись друг от друга; Сэрен ничком, Даларн лицом кверху, Теперь гостю видно, что белизна передвижного дома не так безупречна: отверстие над очагом слегка закоптилось, рядом с низким столиком и чем-то вроде шкафа или высокого ларя отгорожено место для кузнечной мастерской. Впрочем, самая грязная работа совершается на открытом воздухе, а здесь хозяин лишь собирает и шлифует свои хитроумные изделия.

— Сэрен. Ты пахнешь, как имбирная коврижка.

— Скорей — морковная запеканка. И хватило у тебя ума поить того, что умеет обходиться без еды и выделять через кожу.

— Это отменилось на время — ради того, чтобы я мог о тебе позаботиться.

— Правда?

— Госпожа Кардинена так шутила.

— Ты очень искусен. Был с кем-то кроме меня?

— В действующей армии это обыденность. Командование запрещает держать батальоны добрых услуг по причине самоличной добродетели, а без этого впору бросаться на всё, что движется. Вот и находим естественный отток. Только… Нет, это не называется «был». Ты мой первый.

— И ты мой первый.

— Как это тебе показалось?

— Я отыскал себя. Впервые я нашёл себя. А ты?

Даларн смеётся:

— У меня пока нет никаких слов. А когда придут — наверное, сложу целую касыду.

— Тебе надо с этим поторопиться — думаю, когда наша повелительница вернётся, то заберёт меня себе.

— Я уже с ней напросился. Когда конец пути уже на пороге, нет проку соблюдать уговор. Однако у нас впереди целая неделя. Почти. Ну, три дня это наверняка. Знаешь, Сэрен, если ты можешь усесться прямо, я сниму кожу с твоей косы — ты, как и наша повелительница, ушёл от власти Змея. И от магии Волчьего Пастыря. А твой Стрелолист отыскал себе верные ножны. Вторые или самые главные?

Оба смеются: как удивительно, боль и слабость отошли от Сорди. Ему даже кажется, что навсегда… как отпавшая от него змеиная, волчья, человеческая кожа.

Но ничто не бывает вечно. Карди появилась через день, с шумом переступила порог юрты и первым делом схватила со столика пиалу с зелёным чаем. Что заварен он был явно без расчёта на неё, никому из троих не пришло в голову.

— Вот что, кавалеры, — проговорила она, опрокидывая чашку в себя. — Тэйн уже выстроил свой народ на подступах и мается от безделья, лакая кумыс из горла и теряя боевую форму. Нет, что до одёжек и оружия — тут полный ажур. Никаких Аллахом проклятых механизмов: лучники меченосцы и пара-тройка ребят с этими… дальнобойными рогатками имени Давида с Голиафом. И защита от них чисто декоративная. Но если мы не прибудем на днях, воцарится полная анархия.

— Нас только трое, — проговорил Сорди. — Нам не справиться.

— Опять ты за своё. Недавнего урока тебе мало? — усмехнулась Карди. — Перед тремя они расступятся. Только вот это не будет значить никакого Сентегира. Так и застрянем у подошвы горы, а то ещё и назад отбросит. Ему же нужно противостояние армий, помнишь?

— Можно мне сказать, ина? — вклинился Дар. — Я сохранил ту ачару, что направила мой путь, и сделал ещё лучшую.

— Забери с собой, — она улыбнулась. — Глядишь, и пригодится тебе. Только не следует сейчас никуда уклоняться. И не кто иной как ты проповедал мне, что она лишь символ, помнишь? Символ неисчерпаемого множества жилых миров.

— Мы выезжаем сейчас? — проговорил он вместо ответа.

— Ну, стоило бы сначала как следует насытиться, — ответила она. — Чтобы ничто не докучало в пути. А потом — снаряжайтесь и навешивайте на себя все мыслимые регалии.

— Но как быть с войском? — спросил Сорди, когда они завесили резную дверь юрты войлоком и положили ключ на порог — знак того, что любой может владеть покинутым жилищем и брошенными вещами всех троих. Кони, верховые и один вьючный, шли бойкой тропотцой — лучший аллюр в горах.

— О. ты меня снова опередил, ученик. Спрашиваешь, как? Я надеялась, ты помнишь. Ну, расшевели соображение!

— Та песня?

— Угм, — улыбнулась она.

— Я слышал только первый куплет вашего кондотьерского гимна, а ты вроде говорила, что она бесконечна.

— Вот и начни, а мы подхватим. Ты как сегодня — в голосе? Не истратил его на любовные серенады?

Сорди метнул в неё укоризненный взгляд, слегка откашлялся — для пущей важности — и начал:

— «Мы с гор спустились, чтобы к вам прийти

И навсегда остаться вместе с вами:

Комедианты Звездного Пути

С шальными ястребиными глазами».

Нечто тяжело колыхнулось позади — будто вздохнула и покатилась за ними по торной дороге туча, полная громов.

— Не смотрите назад, — тихо сказала Кардинена. — Не надо пока. Это должно ещё целиком выйти из Эреба. Пойте дальше.

— Дальше я знаю, — сказал Дар. — Можно, ина?

«Вот Керт, стремной котяра-живоглот,

Охотник до бабла, коней и драки;

Вина он в рот по жизни не берёт,

Зато не просыхает от араки».

— Смеху-то сколько, — буркнул сзади знакомый голос. — Мусульманину вино запрещается, но архи — это ж самое лучшее, что есть в кобыльем молоке. Квинтэссенция, ага. Деньги хороши, когда есть куда тратить, я и тратил не считая: на друзей, на пиры, на тех же породистых скакунов, доспех и оружие.

— Я помню и благодарен тебе, — ответил Сорди.

— Ещё мы для вас всех шапки сделали. С такой же стеклянно-кремнёвой прослойкой внутри, как твой нагрудничек.

— Что, и для Тэйна? — спросила Карди. — А нет — так и мне не надо.

— И нам, верно? — спросил Дар. — Ты лучше песенку подхвати, Корсар.

И тот запел на самых хриплых своих тонах:

«А Нойи — Буриданов наш осёл —

Из нежных уст не выпуская трубки,

Весенним вихрем по земле прошёл,

С отвагой позадрав всем девам юбки».

Колыхнулся занавес реальности, и побратим, чуть запыхавшись, стал рядом с Сорди: как и под Кертом, под ним тотчас проявился конь.

— Вот спасибо вам, что позвали, — сказал он, встряхнув седой шевелюрой. — А то не одни девы, все возрасты мне оказались покорны. Надоело — аж жуть. Как скажешь, посестра, — моя очередь дразниться?

«Армору наша главная хвала:

Что в Кремнике, не медля ни минутки,

Он прозвонил во все колокола

Из длинноствольной скорострельной дудки».

— Я ведь сил не щадил, отстраивая всё, что подлежало ремонту и реставрации, — ответили сзади с некоей сильно интеллигентской интонацией. — Вот моя верная подруга подтвердит.

— Я бы не очень мне доверяла, — хихикнула Эррант: она сидела бедром к бедру со смирным пожилым офицером в подзорных очочках. — Ибо муж и жена — одна сатана. Кто там у нас дальше на очереди? Ай, Арми, давай в две глотки и четыре руки кота подерём! Нет?

«Чего достоин умник наш Карен,

Не скажешь мигом — вот уж точно жалость!

Наш милый враг жил под покровом стен,

Которые сломить мы все пытались».

Сеф Армор фальшиво с азартом продолжил:

«В колеса палки ставить не впервой

Тому, кто ось земную вздел на шкворень:

Он, лысой покрутивши головой,

Фортуну мигом ухватил за корень.

И хоть мы взяли Лэн — и город наш! —

Cеф — комендант, Карен — правитель града,

И их судьба отныне — баш на баш

Публично выражать свою досаду».

— Полагаешь, что расквитался с бывшим соправителем? — невозмутимо спросил Карен. — Ну и располагай на здоровье. Мне теперь без разницы. Не будь тебя с твоим докладом высокой ине старлейту — не случилось бы у нас хорошего спутника в лице юного изобретателя. Верно, Теодар?

А Дар повертел головой, так что смоляные кудри растрепались, и нахально пропел:

«С собой везём мы старую метлу,

Которая метёт похлёстче новой

И — ангелок, подсевший на иглу, —

С врагом любезна и к друзьям сурова».

— Меня-то зачем вызывать, поганцы, — проворчала Карди. — Вот она я.

Дар тем временем продолжал:

«Ваш несравненный Тэйн своим клинком

Едва не разложил ее на части —

Элиты мастер вышел новичком

И оказался у неё во власти.

Эх, жаль, не дожил, чтобы посмотреть

Чудесное во Братстве устроенье —

Стать другом нашим помешала смерть

И дряхлых норн суровое решенье».

— Кто это не вышел и не дожил? — гулко раздалось спереди, там проявились пока нечёткие шеренги всадников, что, поднимаясь по склону, закрывали собой подножие великой огненной горы. — Врёте, как сивые мерины, что у вас всех под седлом. Ну как, Та-Эль Кардинена, довольно тебе от меня чести? Что-то мало народу ты привела для моей собственной.

— Погоди, — ответила она добродушно. — Кое-кто ещё не допел.

«И Бурый Волк хотел её куснуть,

Но, обломавши зубик ненароком,

В смятении упал на белу грудь

И помер в обожании глубоком», —

почти выкрикивал тем временем Дар.

— Спасибо, что не забываете меня, сироту, — учтиво произнёс Денгиль. Он, казалось, уже давно пребывал в рядах и теперь лишь выдвинулся на передний план, став рядом со своей кукен: чернопламенный Бахр в поводу, Тергата за поясом. Подмигнул чуть оторопевшему юноше и в свою очередь спел:

«Их оженить предоставляем вам,

Но хрен их знает, по какой там вере;

Она из папства прыгнула в ислам,

А он в противной поступил манере».

— Мы и так ведь наперекрест обручились, — ответила Кардинена, сходя с седла садясь в седло коня-дракона. — Обменялись ныне лошадьми и оружием. Не так важно, у кого раньше было чьё, муженёк.

— Паве нет смысла рядиться в вороньи перья, — ответил он негромко. — Не зови ни себя, ни меня больше никакими именами, и я тебя не буду: ты выше их всех, моя джан.

А позади смыкался невиданный строй, и уже можно было обернуться — увидеть коричневые плащи, и седые волчьи шкуры, наброшенные пастью на головы, и блеск волшебной брони.

«И всё же, братья, кровь из старых ран

Крепит союз надёжнее печати;

Пусть крепкой петлей стянут весь Динан

И ввек не размыкают тех объятий».

— Что, друже Тэйн, достойны мы сразиться с тобой и твоим войском за первенство? Довольно тебе от нас почёта?

— Довольно, — донеслось спереди, и Тэйнрелл отделился от переднего ряда: как и прежде, косат и рыж, чёрный плащ на плечах, капюшон небрежно накинут на голову. — Только вот незадача: истомились мои дети в ожидании. Лошади на месте не стоят, гарцуют как бешеные, кархи ёрзают в ножнах, а люди вперёд меня в сечу рвутся. Даже моя тройка бывших рабов и святош. Не сыграть ли нам на то, какое войско первым сделает шаг навстречу противнику? А под чью руку оно пойдет после битвы — само решится.

— Что же — принято, старый друг. Сегодня хороший день для смерти!

И оба военачальника выступили друг другу навстречу. Сверкнули и зазвенели клинки.

Сорди не видел дальнейшего, потому что ряды подтолкнули его вперёд, спереди тоже накатилась волна. Оба строя нарушились — каждый искал себе поединщика и каждый впал в яростное беспамятство. Он пробивался сквозь толпу, рубил направо и налево: его уже не однажды ранили, однако голову пока удавалось уберечь. А в крови звенела последняя строфа бесконечной литании, что пришла неизвестно откуда:

«Достойные, чтоб быть у вас в чести,

Пройдя путем разгульным и суровым,

В земле уснули мы, чтобы взойти

Под белым — снежным — кружевным покровом».

Потом сразу всё оборвалось, как чёрно-белая лента в неисправном проекторе. Сорди стоял по колено в снегу над мрачным обрывом: впереди виднелось что-то несколько более тёмное. Груда отсыревших веток? Он пригнулся, чтобы рассмотреть получше.

— Огонька бы ещё, — проворчал еле слышно.

С рукояти Стрелолиста — оттуда, где голова Змея прислонялась к его руке, — сорвалась шипящая искра и пала в неясную груду. В глубине сразу затеплилось, пламя резво разошлось по древесным косточкам, выплеснулось наружу — и затанцевало, как храмовая плясунья.

— Вот ты и зажёг свой костёр на Сентегире, — Даларн приподнялся на локте, отбросил в сторону длинный плащ. — Я уж по тебе соскучиться успел.

— Так это и есть он?

— Это и есть я, — рассмеялся белозубо. — Зачем мне отдельный мир, если в нём не будет тебя?

— Отдельный?

— Дурень, — слово прозвучало почти с той же интонацией, как у Карди. — Разве ты не понял, что вокруг этого костра начинается твоя собственная малая Вселенная? Твой джурт с очагом, чей дым уходит через крышу? Поэтому извне видно пылающее множество, а изнутри — лишь то, что сотворил ты сам. В этом заключается твоя работа и моя помощь в ней.

— Я думал, что попаду в рай, а не в пустыню.

— Сэрен, мы двое — уже не пустыня. По твоему слову будут появляться деревья, плодиться звери, постепенно подтянутся и люди — те, которые не в силах зажечь свой собственный огонь. Или те, кто любит без конца перелистывать, пересчитывать собой всё великое множество миров Аллаха. А насчет рая… Знаешь, что тебе скажу? Он остался внизу. Рай для тех, кто ищет любви и прочих кровавых столкновений.

— А то, что над нами вверху? Ну, в метафорическом верху, наверное.

— Царство возвышенных сущностей, отказавшихся от собственного «я». Лоно Божие для тех, кто изжил в себе всё земное. Прожжённый технарь вроде меня сравнил бы его с безопасным термоядерным котлом, что согревает бытие.

— Странно это и не очень уютно, правду говоря. Но как же — ина Та-Эль Кардинена обещала мне, что тоже сюда придёт.

— Значит, придёт. Что ей? Она вхожа во все миры. Она магистр.

© Copyright: Мудрая Татьяна Алексеевна, 2012

Content

Тациана Мудрая
Костры Сентегира

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI