Тациана Мудрая

Паладины госпожи Франки

Пролог

— Земля, — устало крикнул матрос из «вороньего гнезда» наверху мачты.

— И без тебя знаем. Уже вторые сутки как то и дело в виду суша, а какой прок? Сплошные скалы, шхеры, подводные камни и такая круговерть течений, что ни в одну бухту не зайдешь.

На носу корабля стояло трое: капитан, который только что произнес речь, высокий седоватый мужчина в порыжевшем, некогда черном камзоле, таких же коротких панталонах и башмаках с чулками; местный лоцман-тюрок в круглой шапочке-тафье с зеленым обмотом (он стоял у руля) и молодой человек в замшевой куртке и панталонах с бахромой по шву: переводчик из английских первопоселенцев.

— Так, значит, вот это и есть та блаженная страна, которую не сумел отыскать покойный сэр Уолтер Рэли? — риторически спросил капитан, обращаясь к переводчику.

— И тем не менее, он убедился на своем личном примере, что природа здесь очаровательна, земные недра изобильны, а народ дружелюбен и веротерпим. И поскольку местные жители неохотно поселяются в низких северных горах по причине их скудости и сурового климата, он решил, что англичане вполне могли бы основать там крупную колонию и процветать, пребывая в мире с соседями.

— А вообще без соседей и задачек, которые они задают, ни в одном земном раю не обходится, — капитан саркастически улыбнулся. — С невер… э, с поклонниками Магомета я уже знаком: собратья нашего лоцмана утверждают, что перекочевали на остров чуть ли не во времена Агари.

— Родное наречие их сходно с тем, что привез из своих странствий отец Плано Карпини, — вполголоса добавил его собеседник, — но они легко перенимают язык тех племен, что называют себя «варанги» и «склавы». Именно среди них особенно распространились католические миссии.

— Узнаю папистов. Лезут во всякую щель. Как это мой добрый знакомец Сирано де Бержерак на Луне не обнаружил их патера? Ладно, меня, собственно, волнуют не пришельцы, а коренное население.

— Коренное? Оно есть — и его нет. Все мы странники и чужеземцы в этом мире. Вот и древний народ, пришедший из неведомого, растворился среди иноземцев и растворил их в себе. Однако его традиции легли в основу теперешних обычаев, вер, взгляда на культуру…

— Угм. Я слыхал кое от кого, что здесь обитают сущие варвары. Почитают младенцев, даже ублюдков, пуще взрослых. Придумали ограничения, касающиеся дуэлей, смертной казни и даже охоты капканами, запретили пытки и огнестрельное оружие. На зверя и человека идут, по старинке обвесившись мечом, ножом и луком со стрелами. Словом, такие олухи, что и пороха не выдумают.

— Утешьтесь, порох у них есть. И иное прочее в этом роде, — сухо ответил переводчик. — Вступать с ними в противоборство я вам не советую.

— Я и не собираюсь, право слово. Единственное, что мне потребно, — подешевле выторговать клин неудобной земли, куда бы я мог вытряхнуть содержимое трюмов. На моей шее целая эскадра голодных, нищих и донельзя праведных искателей приключений, которых родина благословила пинком под зад. Ну, а вначале нам хотя бы войти вон в ту гавань, что поприветливей прочих, и не пропороть флагману днище. Я ж не такой идиот, чтобы ставить корабль на дальнем рейде и спускать шлюпки с десантом. С этого расстояния их не прикроешь артиллерией.

— Кого вы боитесь? Берега здешние безлюдны.

— Как бы не так! Вон на том обрыве задвигалось что-то. Явно представитель местной человеческой фауны. Смотрит, наверное, где мы разобьёмся, — в бухте или за ее пределами, — чтобы пограбить останки. Ветер как раз повернул нам в тыл, и флагман вот-вот врежется в скалы. Эй, дайте трубу!

В самом деле, синее пятнышко на склоне одной из скал через увеличительное стекло показалось капитану ребенком… девочкой… скорее, очень молоденькой девушкой-подростком. Лоцман неожиданно произнес длинную фразу, закончившуюся хвалой Аллаху.

— Он говорит, что когда ветер нагоняет воду, в бухту становится легко войти, — перевел юноша. — Но надо торопиться.

Пока корабль лавировал под управлением шкипера и под смачную перекличку боцмана с командой, капитан, не отрываясь, изучал девушку.

Она стояла на самом гребне, плотно уперев в каменистую почву босые ступни, заляпанные песком и грязью, и чуть щурясь на солнце. Ветер играл темно-голубой линялой юбчонкой, бесстыдно обнажая ноги до колен, обдавал основание скал радужными брызгами. От этого ему показалось, что и на руке девочки сверкнула зеленая искра: кольцо с камушком?

… Белая, неправдоподобно белая, точно светящаяся кожа. Черты лица почти невозможно ухватить глазом — наверное, оттого, что ветер раздувает легкие темно-каштановые волосы, каждый раз укладывая их на иной манер и закрывая то лоб, то часть щеки. Глаза тоже вроде темные — странно, что их видать так четко, — бездонные, завораживающие. У капитана родилось курьезное ощущение, что он сам подвергается разглядыванию сквозь внешнее стекло его собственной подзорной трубы, причем разглядыванию ироническому и нелицеприятному.

— Тьфу! — он с трудом разорвал невидимую связующую нить и опустил свой оптический снаряд. Девочка неторопливо почесала ногу об ногу, повернулась к кораблю задом и начала опускаться со стороны, противоположной береговой отмели, куда-то внутрь континента. Корабль с лязгом выпустил якоря — один с носа, другой с кормы. Капитан оглянулся на своих соседей и с изумлением увидел, что мусульманин истово поводит себя по лицу, ото лба до бороды, раскрытыми ладонями, а католик без перерыва осеняет себя крестным знамением. Тут только до него дошел смысл происходящего.

— Ну и народец здесь, должно быть, если у него такая рвань и побродяжка сходит за Деву Марию! — воскликнул он с раздражением.

Юноша открыл было рот, чтобы возразить, но лоцман уже понял и без перевода.

— Это не есть Сайида Мариам, — укоризненно сказал он на ужасающем английском жаргоне. — Это есть Дитя, Которое Танцевать во все миры.

Вот так англичане: немногочисленные католики, которые бежали сюда от преследований короля Генриха Восьмого, и пуритане, еще при Кровавой Мэри проторившие сюда тайную дорогу, и самый разношерстный люд, обуреваемый жаждой странствий уже со времен Уильяма Дрейка, королевы Бесс и короля Якова, — укоренились на благословенной динанской земле. Они задешево купили у кагана всех тюрок обширную низину на севере Лэнских гор, зажатую двумя невысокими хребтами, и построили сперва церковь, потом школу, а сами ютились в землянках, ибо были истинно по-пуритански бедны. Вгрызаясь в неплодную почву, они добывали глину, ломая и взрывая скалы — туф, известняк и гранит. В устье рек на лессовых наносных почвах неслыханно щедр был первый урожай пшеницы из привозных семян. Они перебились ее крохами, но выменяли у подданных кагана несколько десятков тонкорунных овец, а у склавов с другой стороны гор — мягкое кричное железо в глыбах величиной с голову ребенка. В чадных своих кузницах мужья ковали плуги, ножи, наконечники для стрел и льяла для пуль, а их кроткие жены тем временем пряли шерсть для новой одежды. И коней они купили (ибо овес и сочная трава росли и у них): на племя — золотых скакунов короля эдинского, которых приводили, накрыв попоной до самых копыт, для работы — «двоякодышащих» степняков из сухих степей Эро, для молока, густого и целебного, — мохноногих коняшек с эркских песчаных дюн. Но главным и природным их достоянием были сыны, которых рожали им тюркские и варангские девы, наспех покрещенные в Кальвинову веру. То были истинные воины. Из боевых походов они привозили богатые трофеи, серебро и золото, которые можно было пустить в оборот, отдать в рост и купить на исторической родине пушки, мушкеты, серу и селитру, у восточных соседей — меха и лен, у западных — шелка и ковры, у южных — драгоценные камни и мрамор, которым отделывали фасады домов в двух христианских городах, звавшихся Дивэйн и Гэдойн.

В этих местах английский щедро, до самозабвения, смешивался с местными наречиями, что перенимались мужьями от жен, детьми — от нянек. Ибо смешанные браки были не только неизбежны, но и выгодны. Они обеспечивали поддержку новых родичей, зачастую влиятельных, в междоусобных стычках и пограничных столкновениях, Были и внутренние неурядицы: так отломился Гэдойн, вместе с католической верой перенявший от соседей и веротерпимость, свойственную лучшим представителям этой религии. Он объявил себя вольным, выкупленным городом и стал торговать на равных со всеми, невзирая ни на вероисповедание, ни на цвет кожи. Однако клин англо-протестантских земель неуклонно продвигался к югу и вбирал в себя Низкие Горы, Высокие Горы и предгорья, действуя где деньгами, где оружием, где браками.

И всё же земля Великого Динана впитала бы пришельцев и растворила, как всех, кто селился на ней до того, если бы не пограничная крепостца Далия-Геурарх. Она была частью приданого, которое Алпамут-хан отдавал в некоем недалеком будущем за своей дочерью сыну Ричарда Аргалита, Первого Лорда-Защитника протестантской земли. На свою и чужую беду, Алпамут чем-то вызвал гнев своего сюзерена, престарелого Саир-шаха Лэнского. Тот изгнал неугодного вассала с его земель и забрал Далию себе, нимало не смущаясь чьими-то невыполненными брачными обязательствами.

Сам же Саир осмелился противостоять своему собственному сюзерену, кагану эроскому и гябрскому, и должен был — коль скоро он возжелал для себя новой хартии вольностей — справляться со своими бедами и войнами в одиночку.

Всё это, вместе взятое, спустило крючок арбалета, удерживающего на тетиве английскую стрелу. И началось вторжение.

Войска северян не только оттеснили шахских воинов от границы и из Далии, но и, не теряя ни скорости, ни боевого пыла, прокатились по всем землям Саира, пока не уперлись в мощные стены горной столицы шаха под названием Лэн-Дархан. Допотопные тараны, окованные железом, денно и нощно били в ворота наружной, самой низкой стены, а искусные мастера «англов» скрытно, минуя ряд более высоких укреплений, вели подкоп под самое сердце города — высокую старинную башню, которую в Европе называют донжон, а в Лэне — «Голова Дракона».

Часть I

ИСХОД

Саир-шах со свитой и наследником престола объезжал внешние укрепления, когда глухо вздрогнула земля и покачнулась небольшая надвратная башенка. Всё же она устояла, хотя и накренилась, обрушив со своей зубчатой короны с полдесятка крупных камней. Шахская лошадь прянула в сторону, прижав уши, — старик еле удержал ее. Мальчик остался невозмутим, лишь крепче натянул повод и послал своего аргамака вперед, чтобы превратить его испуг в движение. Отец догнал его, стал вровень, мельком оглядывая: гладкая, почти девичья кожа, длинные ресницы, насурмленные брови, серые глаза подведены так сильно, что кажутся черными. И наряжен в самое драгоценное, что нашлось в его сундуке, право слово!

«Слишком горд, чтобы бояться, слишком красив, чтобы быть воином, слишком… слишком жесток, чтобы править», — припомнил шах ходкое присловье, что можно было услышать не только на улицах, но и в зале для дворцовых приемов. Ибо сплетничать в равной мере горазды и простолюдины, и советники шахского дивана.

«А кроме него, одни дочери, и те уже в летах, — подумал Саир. — Я бы взял ребенка из дальней родни или усыновил хорошего мальчика, закон позволяет; но теперь поздно. Наверное, теперь всё для меня уже поздно».

— Эй, идите посмотрите, что там произошло! — крикнул он воинам, составлявшим его свиту. — Те, кто подорвал башню, верно, уже давно бежали через свой подкоп, но, может быть, найдут их следы.

«Если эти англы сумели пройти скальную породу, на которой стоит крепость, значит, они наткнулись на сеть подземелий и теперь смогут продолжить свое дело в следующий раз, только куда успешней», — подумал он про себя.

Вскоре охранники возвратились вместе с двумя простыми воинами.

— Шах! Чужаки и в самом деле исчезли, но среди обломков отыскали троих, — доложил начальник шахских «кешиков» Шайнхор. — Двое мужчин были мертвы, но вот она…

Один из пришедших выступил вперед. В его плащ была завернута женщина. Положил свою ношу наземь, откинул полы. Девушка с натугой села.

Она была невелика ростом и совсем еще юна. Это было видно даже сквозь белесую пыль и грязь, которая покрывала тонким слоем и красно-бурое платье, и округлое лицо, затуманенное беспамятством, но не страхом, и залитое кровью из неглубокой ссадиной на виске. Одежда порвана как раз над левым соском, и видна грудь, изумительная по красоте и безупречности линий. Поймав на себе взгляды пышных всадников, девушка попыталась соединить края ткани, но как-то рассеянно, без смущения, или гнева, или стыда.

— Кто она? Монахиня-франка из монастыря?

— Не может того быть, повелитель. Их прогнали еще до начала осады. И потом — смотри, — Шайнхор приподнял за кончик толстую светлую косу. — Клары же все стриженые!

— И позволь еще сказать, шах, — это один из тех, кто нес трупы. — Мужчин убило потому, что они спускались в подкоп изнутри крепости, сразу перед тем, как загорелся пороховой заряд, и не успели далеко отбежать. Обеспокоились, почему долго не взрывается?

«Или закладывали контрмину. Иначе большая мина взорвалась бы уже под самой «Головой Дракона», — сказал себе Саир-шах. — Впрочем, не знаю. Вряд ли».

— Значит, лазутчица, — продолжил он вслух. — Я верно говорю, франка?

— Не знаю, господин, — невозмутимо ответила она. — Я не помню ничего — до того, как твои люди вытащили меня из-под камня.

— Не помнишь — тогда почему бы тебе не оправдаться? Скажи, что ты послушница или ученица клариссинок, но отстала от них. Придумай что-нибудь.

— Правду нельзя выдумать, господин, — голос был звучный и мерный, как звон колокольца, а выговор странный — более четкий, чем у лэнок, и не такой отрывистый, как у эркени-варангов. — И трудно угадать.

— А кто те мертвецы, что лежали рядом с тобой? Поднесите их ближе.

— Не знаю, — она с состраданием вглядывалась в размозженные, неловко вывернутые тела, кровь, что запеклась под коркой пыли. — Не помню, милостивый шах.

— Я, и верно, милостив, что соглашаюсь так долго беседовать с тобой. Ты что, хочешь, чтобы с тобой поговорили иные люди, специально обученные для такого дела?

— Ну, если ты уверен, что я благодаря их стараниям обрету память…

— Она дерзка, шах-отец! — мальчик выехал вперед, чуть не раздавив девушке руку лошадиным копытом. — От нее не будет никакого проку. Разреши мне испробовать на ней мою саблю, которая еще девственна и не пила крови.

Девушка пристально и с удивительным добродушием разглядывала его:

— Этим ты не улучшишь закалку, шахский сын, и только опорочишь свою девственницу. Сабля освящается в бою или состязании.

— Да ты умна на редкость, франка, как я посмотрю. И отважна.

Отойди от нее, сын!

Саир-шах подозвал к себе воина, который нес девушку.

— Я дам тебе письмо к начальнику стражи «Головы Дракона». Пусть ее поместят в темницу, что под полом старого тронного зала. Я не любитель попирать ногами головы побежденных, в отличие от моих предков, но там она скорее уцелеет. Да, передай на словах, пусть ее вымоют, перевяжут рану и нарядят во что-либо попристойней этой тряпки.

— И еще добавь, — сказал он на ухо воину, — что ключ от решетки в полу никак не должен попасть в руки сынку моему Яхье.

— Эй, франка! — кричит сверху Яхья, наклонившись к решетке: три ржавых прута, которые открываются, если вынешь плиту из пола. — Шах-отец пообещал мне тебя в наложницы.

— Вот как? Я надеюсь, хоть некоторый опыт по этой части у тебя имеется.

— Тебя здесь удобно устроили?

— Ну а как же! И свет есть — когда ты или мой страж плиту отваливаете. И вода: ручеек по стене бежит и вниз уходит. И ложе: то мое платьишко, что сменили на муслимский наряд. И общество.

— Какое, я?

— Не только. Сам понимаешь, мыши там, крыски… Ужонок приползал, жаль, молока нету. Еду мне бросают сухим пайком. А таких, как ты, надоед и кровососов несчетно: тараканы, блохи, подвальные комары…

— Слушай, почему бы тебе не подойти ко мне поближе?

— Да мне ничего от тебя не надобно, шахский сын. А побеседовать и издали можно с приятностью.

Дни идут за днями, неотличимые от ночей. Франка спит или грезит в холодной полутьме, дожидаясь прихода Яхьи. Полутьме, а не кромешном сумраке — потому что привычный глаз улавливает слабое свечение через одну из щелей в кладке. Подвалы стары, еще старее, чем башня, а при жизни теперешнего повелителя, наверное, и не использовались как тюрьма.

Плиту поддевают крюком, и мощная струя света льется вниз.

— Франка, ты здесь?

— А то где же?

— Радуйся. Твои скоро будут в Дархане. Внешнюю стену они уже в трех местах обрушили, бьют во вторую.

— Кто — мои? Прости, я же безмозглая.

— Христиане-англы. Пуританы.

— Вот как. А почем ты знаешь, что они мои? Крест мой видел?

— Нет, а что? Ты же обликом, как они.

— Вот они и заподозрят, что я христианка, да не на их покрой. Крест же не простой, а с распятием. Понимаешь?

— Нет.

— Тебе придется учить все здешние веры, когда ты начнешь править.

— Я не начну править.

— Что так?

— Они тяжело поранили отца, и его увезли куда-то. Помрет, наверное. А меня скоро убьют, если уж одного бросили.

— Как то есть одного? Совсем?

— Все на стенах, кроме тюремщиков. Они не любят выходить на люди. И кроме шахских жен.

— Их не боятся оставить без евнухов? Ну, бывших мужчин?

— Ты и верно глупая. На них запрет. По примете, плохо кончишь, если покусишься, особенно силой. А бесполых у нас нет и не было никогда. Стояла двойная охрана, внешняя — мужская, внутренняя — женская. Теперь и ее нет.

— Вот оно что. Слушай, мальчик. Среди женщин есть кто-то особо тебе близкий?

— У меня никого не было, кроме отца. Ни хасеги, ни няньки, ни матери. Ее взяли из властного рода гябров-огнепоклонников, чтобы я наследовал оба царства: Горы и Степь. Кагана эроского ставят непременно из гябров, и он их силой держится на престоле. Но мать умерла рано, я и себя не помнил, не то что ее… Зачем я тебе это говорю, не знаешь?

И опять течет время, только уже быстрее. Франка исхитрилась вытащить из низко посаженной решетки прут и пытается раздолбить им ту светоносную щелку. Надо уловить момент, когда наверху послышатся дробные шажки, чтобы успеть вернуть его на место.

— Франка!

— Я здесь, шахский сын.

— На этот раз ты близко. И запыхалась. Неужто скучаешь без меня?

— Представь себе.

— Слушай, тебя кормят? Еды хватает ли?

— Какой ты заботливый. И мне хватает, и Эленке.

— Кто эта Эленка?

— Как кто? Крыса, конечно. Серая, с вот таким сановным хвостом. Тараканы и прочая мелюзга у меня безымянны по причине ихней многочисленности… Постой-постой. Что-то тебе с трудом сегодня шутится, шахский сын. Ты сам-то хоть ел? Я серьезно интересуюсь. Штурм ведь идет. Ту плесень, что мне сегодня подали на завтрак, непривычный человек едой не сочтет, но если я выберу кусок почище… или попросить для тебя у моих ключарей, они факт за мой счет кормятся…

Яхья вдруг всхлипывает и разражается бурным ребячьим плачем.

— Глупый мальчишка. Ты что это с собой делал всю жизнь?

— Я будущий повелитель, а повелитель должен быть суров.

— Вот ты и решил впрок испортиться. Послушай, как по-твоему, что легче для человека, быть злым или добрым?

— Злым. Потому что он таков от природы.

— Чего ж ты нарочито над собой старался, если от природы? И как — преуспел?

Он молчит, посапывая.

— Ладно. Делаем тест… тьфу, испытание. Смотри: потолок моей камеры такой низкий, что я могу взяться за решетку рукой, даже особо ее не вытягивая. Теперь, чтобы раздавить мне пальцы, как ты хотел вначале, достаточно наступить на них каблуком. Чтобы дружески пожать их, нужно по крайней мере нагнуться, а то и на колени стать. Что ты предпочтешь? Ну же, я жду, шахский сын.

И тут она ощущает на своей руке прикосновение его влажных и соленых губ.

После долгой паузы девушка спрашивает:

— Яхья, когда ожидают последнего приступа?

— С часу на час. Тюремщики и те куда-то делись.

— Что у тебя нет ключа от решетки — это ведь точно?

— Точно. А к чему — я сто раз мог бы замок ломом сбить.

— И того не надо. Прутья дряхлые, известка в гнездах повыкрошилась. Я один уже раз десять вынимала и вставляла.

— Слушай, а зачем тебе выходить? Здесь своды такие, что вся башня обвалится, а ты уцелеешь. И англы не тронут светлую пленницу. Светлая да под замком — значит, своя.

— Не выходить, Яхья. Я хочу, чтобы вы сюда вошли. Ты, женщины, все, кто остался.

— Чтобы дожидаться врага в ловушке? Лучше умереть раньше, но на просторе!

— Чудак. Эленка же откуда-то приходит? Здесь для нее ничего нет, кроме сырости, а кормится она снаружи. Я поискала ее ход — и нашла. Тут камень один шатается, за ним и другие, оттого в стене получилась трещина. А за стеной — бывшие провиантские склады, тайные ходы, ну, в общем, всё, чему полагается быть в такой почтенной средневековой страхолюдине, как «Голова Дракона». Так что давай сюда тот ломик, светильники и созывай народ. Быстрее!

Яхья одним ударом сбивает замок и гнилую решетку, бросает лом вниз, потом притаскивает и тонкую лесенку, чтобы спускаться с удобством.

— Я уже всем сказал, дело быстрое.

Женщины, подбирая юбки так, что видны шаровары, боязливо спускаются вниз: три молодых, если судить по блеску глаз через темную вуаль, одна пожилая. Эта небрежно завернулась в белый платок: чего прятать?

— А это что за юбка неуставного образца?

Из-под нее выглядывают огромные башмаки, надетые прямо на голую волосатую ногу.

— Яхья, мальчик мой, да священник-то откуда к нам прибился?

— Из узилища, только мое было наверху. Когда разгоняли миссию и монастырь, шахские люди решили, что я изо всех наших единственный, кто имеет некоторые бойцовские качества. А вот Ноэминь, она… — он протягивает им девочку лет десяти, которая лежит у него не руках в полуобмороке.

— Дочь одного из каменщиков; его самого убило еще в начале осады, — поясняет Яхья.

— И ты про них ничего не сказал, шахский сын!

— Да мы бы и одни справились, — смущенно поясняет священник неровным баском. Он очень молод, широкоплеч и неуклюж, нос курносый, губы по-детски пухлы. — Девочка хотела… ну, почти отодвинула засов на моей двери, а тюремщики ее оттащили. Пришлось выбить… отворить дверь и вмешаться. Принц нас отыскал, когда мы уже спустились оттуда.

По-лэнски он говорит более-менее чисто, однако, похоже, затруднен выбором слов.

— Что с тобой сделали? Ноэми, да очнись же! — Яхья тормошит девочку. Она открывает, наконец, глаза, чуть постанывает — и вдруг заливается тихим плачем.

— Отвяжись от нее, — тихо говорит девушка. — Сразу разве не понял, что суеверие насчет шахских женщин на нее не распространилось?

— И куда нам пролезать — в эту замочную скважину? — священник берет лом и сноровисто оббивает камни и куски извести, торчащие по краям отверстия, сделанного девушкой.

— Ну, отец, знай я, что вы к нам присоединитесь, не стала бы ногти ломать и белые ручки свои трудить! Кстати, мы еще не познакомились. Как звать-то вас?

— Леонар.

— А меня наш Яхья Франкой окрестил. Вот пусть так и будет.

В свете масляных ламп перед ними открылся узкий коридор, под углом к нему другой, еще дальше — зал с рядами огромных глиняных кувшинов, по плечи вкопанных в почву и чем-то сходных с плененными титанами.

— Здесь винные погреба были, давно, еще при всевластии гябров, — пояснил Яхья с боязнью в голосе.

— И отлично. Значит, здесь если и обитает какой-нибудь заблудший дух, так только винный, — бодро вывела Франка. — Так что не трусь, ребятушки!

В ответ на ее слова высоко над ними что-то глухо загрохотало и обрушилось так, что затряслись своды, а огонек единственной светильни, оставшейся в живых, замигал как бешеный.

— Англы взорвали «Дракона» порохом! — крикнул мальчик сквозь шум.

— Вовремя же мы оттуда смылись, упаси нас Бог, — пробормотала Франка. Женщины и Ноэминь переглянулись и хором заголосили.

— Цыц! Вы что? Христиан приманите! — крикнул на них мальчик. Но это еще больше их раззадорило.

— В самом деле. Подрывники тоже ведь прошли здешним лабиринтом, — сказал отец Леонар, приклонясь к уху Франки. — Как бы не явились на этот гвалт и свет нашей лампы.

— Да, конечно, — она перекрестилась. — Лампы… лампы в Доме Бога, Байт Алла, были многоярусные, каскадом…

И четко, мерно начала по-арабски:

— «Бисмиллахи-ар-рахмани-ар-рахим! Во имя Аллаха всемилостивого, всемилосердного!»

Все — и Яхья, и священник, и шахские жены, и Ноэми — замерли с полуоткрытыми ртами. А она продолжала:

— …«И вспомни в писании Марйам. Вот она удалилась от семьи в место восточное и устроила себе перед ними завесу. Мы отправили к ней Нашего духа, и принял он перед ней обличие совершенного человека… Он сказал: «Я только посланник Господа твоего, чтобы даровать тебе мальчика чистого». Она сказала: «Как может быть у меня мальчик? Меня не касался человек, и не была я распутницей». Он сказал: «Так сказал твой Господь: «Это для меня — легко.

И сделаем Мы его знамением для людей и Нашим Милосердием»…

И понесла она Его и удалилась с Ним в далекое место.

И привели её муки к стволу пальмы. Сказала она: «О, если бы я умерла раньше этого и была забытою, забвенною!» И воззвал он к ней из-под нее: «Не печалься: Господь твой сделал под тобой ручей. И потряси над собой ствол пальмы, она уронит к тебе свежие, спелые. Ешь, и пей, и прохлади глаза!..

Она пришла с Ним к своему народу, неся Его».

Франка умолкла. Во внезапной тишине Ноэминь взахлеб рыдала.

Чуть погодя Франка деловито высморкала ее себе в рукав, пригладила рукой кудряшки.

— Передохнули? Ладно, пойдем дальше. Яхья, ты старожил. Можем мы этими погребами и коридорами выбраться за пределы войск?

— Не знаю точно. Хаким говорил, что в Лэне под каждым домом второй дом, и под городом — второй город, и под всеми горами…

— Подземные сады Аллаха, — быстро докончила она.

— Ты и это слыхала и помнишь? А я думал, ты и правда не в себе.

— Как тебе сказать… Время наше я помню, чувствую, а кто я в нем и откуда мое знание — не пойму сама. Вроде как моя земля и не моя. Я — это я, а как мое здешнее имя? И что иногда прорывается сквозь меня теперешнюю? Ох, прости, я болтаю ерунду, а нам каждая минута на вес золота.

Дальше шли долго и глухо. Светильник догорел, но у Леонара в запасе оказался свечной огарок, на котором дотянули до места, где в сводах подземелья были норы и трещины, и оттуда уже веяло вольным воздухом. Вскоре они уже выбрались наружу через какой-то лаз, похожий на заброшенный рудник: грязные, дрожащие от холода и сырости, усталые до отупения.

Крепостные стены, окутанные дымом и чадом, оказались довольно далеко в стороне. Изредка там вспыхивало сильное пламя, раздавался гул, и что-то снова рушилось, оставляя на своем месте облако пыли. Женщины было снова всхлипнули в один голос, но Яхья — тут он вполне овладел и собой, и ими всеми — только глянул разок, и все примолкли.

— Сочтем резервы, — предложила Франка. — Еду взял кто? Кладите в одну кучу.

Ее оказалось немного: в последние дни и гарем жил впроголодь. С десяток тонких лепешек, горсть заветренных мясных катышков, мешочек изюма у старухи — она оказалась самой запасливой.

— Не беда, — вздохнула Франка. — Воду найдем авось, орехи, ягоды соберем, кореньев накопаем. Канидей-апа, отец Леонар, понимаете, какие съедобные, какие нет?

Старуха кивнула. Священник тоже, но не так уверенно.

— Далее. Деньги имеются?

Яхья снял с пояса кошель, растянул завязку. Изнутри взблеснуло тонкое кольцо с рубином, золотая цепочка, несколько крупных золотых монет старинной чеканки.

— Молодец, шахский сын! Только вот если мы попытаемся этим расплатиться, нечестный человек наверняка отнимет, а честный еще к тому же и местным властям головой выдаст как воров. Так что спрячь поглубже и не доставай более ни при какой оказии… Идем далее. Оружие у нас имеется для обороны?

Мальчик хлопнул рукой по своему знаменитому клинку. Леонар выразительно пожал плечами. Ноэминь вынула из-за пазухи тряпицу, измаранную чем-то бурым, развернула. То был резец, заточенный до остроты бритвы и весь в темно-бурых брызгах.

— Да-а. Тоже годится в дело. Батюшкин?

— И отца Леонара.

Девушка и священник быстро переглянулись. Франка извлекла из глубины своих одежек лоскут, видимо, от преждебывшего платья, запеленала резец понадежнее и связала концы тряпки узлом.

— На, придержи его пока. Теперь: кто вызовется быть главным? Дамы есть дамы и к тому же гаремные затворницы, я частично не в себе, Леонар — чужак… Яхья, согласен начальствовать?

— Согласен, — ответствовал он с важностью. — А куда мы пойдем, Франка?

— Пока на север, подальше от… всего этого. Потом само собой сообразится, что делать.

И они побрели на север. Главная война осталась позади, здесь было не так много армии, которая вся стянулась к осажденному городу, и тьма беженцев; а среди них было проще простого затеряться, тем более, что их одежда за время скитаний по подвалам сильно потускнела и оборвалась, наперсное распятие отца Леонара уже давно перекочевало за пазуху, а сабля Яхьи, заткнутая за пояс, была украшена небогато, как и любое оружие, не побывавшее в деле.

Стоял разгар лета, но в него не верилось. Дороги были разбиты и смешаны с грязью, из зеленых рощ наносило кислый дух пороха или сладковатый трупный запах. Временами поперек их пути горбатилась раздутая лошадиная туша, валялась груда лохмотьев, откуда белело нечто. Леонар крестился, Франка покусывала губы, отжимая братию к краю.

Еду разделили поровну еще в начале странствий, однако Ноэминь время от времени отлучалась, шарила обочь дороги или по кустам. Притащила два хлеба, подмокших и зачерствелых сразу, для Леонара — штаны военного фасона (рясу ему оттяпали саблей, прежде чем засунуть туда), помятую солдатскую манерку — кипятить воду, варить похлебку, буде найдется из чего. Житейская ухватистость била из нее ключом.

«Добрая девочка, хотя ее доброта, похоже, не всегда воплощается в легальные формы, — размышлял Леонар, укладываясь почивать в заброшенный окоп. — И не так уж красива для еврейки… что там, почти дурнушка. Выровняется разве что, если переживет войну, и свой позор, и первое дело — вот это наше совместное злоключение…»

— Канидей-апа, ты кем была при Саир-шахе — первой женой? — допытывалась тем временем Франка.

— Шутишь всё, девочка. Первой женщиной — это могла быть, пожалуй. И я хорошего рода, достаточно хорошего, чтобы кормить грудью шахских дочерей, свою и от других.

— Вот поэтому я и хочу с тобой посоветоваться. Они, эти другие жены, — собой загляденье, в любви искусны, а ведь ничего более не умеют. Шах, жив он или нет, считай, их от себя отпустил. Трудно будет с ними на земле, по которой прошлась война.

— Трудно, а что придумаешь?

— Не знаю.

— Вот что. Слыхала такое присловье — «воля Большого Базара»? Да? Так на нее и положимся.

На следующий день их скитаний стали попадаться не только нищие, но и солдаты, которые отбились от войска ради того, чтобы отволочь домой свои грошовые трофеи, не только маркитанты, но и дикие торговцы из местных жителей: содрал с убитых кое-какое барахлишко и разложил вдоль торгового пути. Здесь уже меньше смердело войной. Коренное население было мусульманским и христианским вперемешку, война и тем, и другим в равной мере проела печенку, и это порождало терпимость к любому иноверцу, особенно в потрепанной одежде. Мужчины особо сочувствовали Франке, женщины вздыхали, глядючи на Яхью: красивый мальчик и одежда будто бы шелковая под слоем грязи, не иначе как сирота из знатной семьи. Он краснел, злился и смотрел прямо перед собой.

Чем дальше, тем гуще встречались им добротные селения, которые облепляли горные уступы, спускались в низины и рассыпались по ровному месту. На дороге становилось людно, и все чаще наших путников обступала толпа, которая целеустремленно волокла их с собой в некоем непонятном для них направлении.

— Ой, да сегодня же «день отдушины»! — осенило вдруг Ноэминь.

— Ты про что? — покосился на нее Яхья.

— Иначе — пятница, базарный день, — пояснил отец Леонар. — Прозван по еврейской букве, она же цифра пять. Завтра тут совместный праздник Божий: у кого обедня вечером, у кого пасторская проповедь, а кто по второму разу в мечеть отправится. Так хитро подладились, чтобы побороть соблазн сунуть нос в соседскую конфессию. Сплошное соревновательство в вере! А наживой заниматься будет вроде и неуместно.

— Отче, вы долго в Лэне жили? — поинтересовалась Франка.

— Месяца три. А что?

— Да ничего, в общем. Умный вы человек, всё с лету берете.

И вот они вступили в маленький укрепленный городок с церковью посреди довольно обширного ровного места, ратушей и жиденькими торговыми рядами.

Здесь был не просто пятничный рынок: весь город был торжищем. Попадалось всякое. Кто по дешевке сбывал серебряные блюда, кубки, футляры, нечто скрученное и сплющенное: это было добыто честным грабежом или составляло трудовую долю военной десятины. Кто вытащил из дому последний скарб — надбитый горшок, домотканый половик и скамью с хилой ножкой. Стопками лежала одежда, новая и истрепанная, с вотканной золотой нитью или вся в заплатах. Один чудак разложил на рядне фолианты — чуть обгорелые по краям, покоробленные, с дырами в тех местах, где переплет украшали некогда медные уголки. Леонар потянул туда всю компанию, как мощный пес, учуявший лакомый кусок — своего хилого владельца. Было тут и насущное: редко и скудно торговали едой, с чувством собственного достоинства — оружием (сам добыл, с бою!), втихомолку, обиняком предлагали пленных. Эти торговцы бросали на наших путешественников взгляды, от которых Франка поджимала губы, а шахские жены глубже зарывались в покрывала.

— Эй, хозяин! — потянул священника за рукав дородный, богато одетый мужчина, судя по внешности, из тех христиан, кто испросил у Бога позволения давать деньги в рост и наживаться на перекупке. — Не уступишь ли своих баб гуртом?

Леонар хотел было выругаться на эту полушутку и объяснить таким образом, что они не продажные, но как-то непроизвольно ляпнул:

— Посредников просим не беспокоиться!

— И верно, падре, — хитро прошептала Франка. — Почему бы вам самому не заняться… э… работорговлей? Место благоприятствует, голос у вас зычный, а им хуже не сделаем. Чем скорей продадим, тем быстрее наедятся. Большой Базар, я же говорю!

Они переглянулись, нечто друг о друге соображая. Глаза Франки смеялись, но в тоне была властность. Леонар как-то сразу понял все, как здесь говорят, до нитки и лишь вздохнул с сокрушением:

— Вы имеете в виду…

— Имею, имею. Яхья! У тебя сабля, вон, становись на пятачок и охраняй его. Тетушка, соблюдай своих овечек, чтобы на вкус не пробовали, а только на глазок! Падре, валяйте, только нас с Ноэми не заложите с разбегу. Ну, женщины, какая из вас самая храбрая и самая голодная? Покрывало-то распахни, не смущайся — эй, но только не во всю ширь!

— А вот кому Сафию, жену красивую, служанку искусную, — забасил священник, неожиданно для себя поигрывая голосом и шельмовски поводя очами. — Дешево! Везде три сотни монет — у меня одна. Кругом забитые и робкие, у меня веселая. Только чтоб перекупщики — не подходи, у меня на вас нюх!

Народ оборачивался, смеялся, подбирался ближе к бесплатной потехе, так что Яхья шипел и размахивал саблей в ножнах.

Молодой, смазливый христианин-полукровка протолкнулся поближе, спросил:

— А покреститься она захочет?

— Только ин окказио брачного союза, — с важной миной произнес Леонар и подмигнул Сафии. Та стыдливо потупилась, стрельнув глазами навскидку.

— Союза… а? — юноша покачал головой, но вдруг улыбнулся, отцепил кошель от пояса и подал Леонару. — Считай, там даже больше.

Тот подтолкнул к молодцу «покупку» и, не открывая кошелька, сунул ей в руку.

— Вот, держи: это если твой властелин тебя со свадьбой надует или сама уйти захочешь. У меня с гарантией, как в лучших торговых домах!

Все ахнули. А он подтянул к себе другую женщину.

— Это у нас Файруза. Ну смотри, дитя, кого из гяуров для себя хочешь… на тех же условиях? А вот она — Айсулу. Не так молода, но всех умней, благонравней и нежнее, будет заботливой матерью твоим детям. Такой и две сотни дать не грех.

В гвалте, что поднялся вокруг, пожилой тюрок-ремесленник вполголоса переговаривался со старшей женой:

— Я вдовец, у меня трое мальчишек мал-мала меньше, чужую и наемную женщину в дом брать неохота. Дочери у меня взрослые, но в дальних краях, тоже небось эдак вдовеют. С хозяйством сам ковыряюсь да престарелая матушка моя. От этого ремесло почти что встало. Ты сумеешь кухарить да нянчить?

— Шахских детей была кормилица. И готовить могу, было б из чего. И пряду, и ткать выучена, и войлоки катать, не то что теперешние молодки. А что у тебя за ремесло?

— Шорник и кожевенник. Седла изготовляем из своего матерьялу, сбрую, фляги и чаши для кумыса. Сам вымачиваю кожи, сам дублю, сам крою и узор навожу. Все вещи с тиснением, с латунным набором, с оковками. Годно и для войны, и для мира.

— Ох, и дух крепкий, верно, от твоего ремесла! Ну, добро. Так и быть, иду к тебе без залога. Такие два искусника, как мы с тобой, ни вместе, ни поврозь не пропадем. Или… погоди.

Канидей запустила пятерню в кошель, который ей протягивал шорник, и вытащила горсть серебра.

— На тебе, глашатай, за легкую руку, смелый почин и удачную торговлю. Поесть купишь ребятишкам и этой… большой дитяти, — кивнула на Франку. — Опамятоваться ей! И да будет с нею успех во всем, что ни задумает!

Поцеловала всех четверых и величественно удалилась.

— А теперь ходим отсюда, пока на нас не обрушилось негодование местных торговцев живым товаром, — скомандовала Франка.

Пока продирались сквозь толпище, наспех купили сухарей, баранины, растертой в порошок и смешанной с мукою и ягодами, плиточного чаю и нож, довольно длинный и такой тяжелый, что в нем сразу угадывалась хорошая сталь. Уже на окраине обнаружились две прибавки не вполне ясного происхождения и назначения: У Ноэминь — объемистый чугунный котелок, жирный внутри и прикопченный с одного боку, у Франки — пачка сальных свечей.

— Ну, котелок еще куда ни шло. Нашей посудины и на тех, кто остался, не хватит — все едоки хоть куда. А свечи? Вы сколько за них отдали, Франка?

— Две серебряные монетки, отче. Разве много? Так посудина была в придачу. Представляете зато, как красиво: ночью ужин при свечах. Свеча на ветру, под широким небом — поэма!

Яхья покрутил пальцем у виска: жест, понятный всем верам и сословиям.

«Обе они с причудами, — подумал Леонар. — Шахских женщин пристроил, а с этими двумя еще намучаюсь, однако».

Так они шли и шли: впереди — Яхья с его саблей, кошелем за пазухой и горделивой осанкой, далее Франка с Ноэминью в лохмотьях исламского образца и в качестве замыкающего — Леонар, потихоньку взявший на себя роль охранника и няньки.

Мало-помалу они свернули с широкой людной тропы на узкую и более нехоженую. Здесь как будто началась другая страна: кусты были зеленей и пышнее, земля подернута мохом. Со скалы ниспадал крошечный говорливый водопад и расплескивался внизу в круглое озерцо чистейшей влаги, которая медленно сочилась в сырое ущелье с холодной глинистой землей и торчащими из нее корявыми дубками.

— Тихо здесь. Как в мирное время, да, Франка? — сказал Яхья, когда они уже расположились здесь на привал.

— Угу. Бывают же такие места: священные рощи и источники Киприды или Артемис, — мечтательно продолжал Лео. Франка ответила им не сразу. Она пыталась одновременно стирать юбку в естественной каменной чаше, засучивать внизу шальвары и набирать воду в манерку.

— Здесь можно отдохнуть, когда сойдешь с пути, — внезапно и каким-то заученным тоном начала она, — и ищейки всех земных армий не посмеют идти по твоему следу, боясь воплощенных духов этих мест. Равновесность царит…

— Что с вами, моя милая?

— Пустяки, отец Леонар. Последствия конфузии башенным зубцом.

Он вгляделся.

— Вы чем-то обеспокоены. Неужели и взаправду верите в привидения?

Но в этот миг на котелке яростно запрыгала крышка.

— Детки! Где чай, где пеммикан этот гнусный? Что же заранее не накрошили, ироды! Давай всё сюда, в воду!

Все спешно набросились на готовку.

«И что ни говори, не по душе мне тут. Не та аура в воздухе, что ли: языческая больно, — сказал себе отец Леонар. — Боюсь я того глубинного, что проскальзывает в речах Франки, когда… когда она опоминается.»

Кое-как заварили в котле хлёбово из чая и мяса. Ноэминь отломила четыре тонких веточки, расщепила на конце, вырезала из упавшего стволика кусок тонкой коры, свернула кулечки и вставила в расщепы. Вышло четыре ложки, не слишком на себя похожих, но годных в дело. Яхья, ворочая своим черпачком в общей посуде, шутил:

— И что бы Ноэми найти порядочные ложки там, где и котелок? Эти шероховаты.

— Благодари Аллаха за то, что имеешь, — отчеканила Франка, — и учти: если язык занозишь, то лишь потому, что он возводит напраслину.

Когда девочка уснула рядом со священником, Франка поманила к себе Яхью (стоял в карауле до полуночи), положила руку ему на плечо.

— Тебе как, потребно в точности обсказать, что меж ними двумя произошло? Ноэминь, пожалуй, и не тронула еще тот засов на двери Леонара, как сторожа ее схватили и стали… измываться над ней. Тогда Леонар вышиб дверь, видел же, какой он здоровенный, — и прикончил обоих негодяев на ее глазах: я так понимаю, не без помощи того самого резца, который она держит при себе. Вот она на своего избавителя и молится, и обихаживает, как умеет. Давай-ка ее не тревожить, пусть успокоится хоть немного.

Утром Ноэмини хватились.

— Ведь место еще угретое! Куда ее понесло? — сокрушался священник.

Втроем обшарили все кусты и горные склоны.

— Вот она куда ушла, — Франка показала на зев в горе, поросший долгим зеленовато-бурым волосом. — То ли прячется, то ли с собой кончать надумала после вчерашнего.

— Я пошел искать, — решительно произнес Яхья. Оттолкнул ее и нырнул внутрь. — Я сейчас, она недалеко, вовсю слышно, как ревет! — крикнул он глухо.

Взрослые переглянулись.

— Он же с ней разминется, олух царя небесного: там от стен эхо отдается. А ну, пошли следом, падре!

Внизу, куда они спрыгнули одновременно, было сухо, снаружи сочился умеренный свет. Это было нечто вроде русла подземного ручья, но и человек впоследствии приложил к нему свои руки, добывая породу и проделывая штольни по сторонам.

— Надеюсь, далеко они не убежали. Ну, вы налево, я направо!

— Я поймал свою, — немного спустя крикнул Леонар еле слышно. — Сидела и слезу точила, ничего опасного.

— А я — своего дурня, — отозвалась Франка. — Он как раз соображал, как повернуть назад. Соединяемся!

Подтащили ребятишек друг к другу, огляделись.

— По-моему, тут раньше светлее было. Мы не заблудились, Франка?

— Не успели бы. У меня в кармане был уголек дорогу размечать, так я всего черточек десять и провела. Да нет, в точности к началу вернулись, только…

— Будто нас накрыли крышкой. Дневного света всего-ничего, а ведь раньше мы в нем ходили. Вы не придвинетесь поближе на всякий случай?

— Вот теперь вы не удивляетесь, зачем мне понадобились свечки, — раздумчиво заметила Франка. — Когда покупаешь их два десятка — вполне может случиться, что пяток завалится тебе за пазуху, и еще вместе с трутом и кресалом.

Высекла огонь и поднесла к свече. Дрожащий язычок осветил угловатую каменную глыбу, которая с завидной точностью перекрыла выход.

— Сорвалась сверху. Или…

Он поспешно стиснул ее плечо, предупреждая.

— Да. Ну что же, вместе друзьям и беда не беда. Если нельзя назад — пойдем вперед. Такие горные выработки прокладываются обычно неглубоко под землей, значит, могут быть щели, или запасные ходы, или там, скажем, обвал склон разрушил. Поищем!

Тут же сочли протори. Вся еда осталась наверху, зато здесь вода повсюду струилась по камню, от жажды страдать не будешь. Утвари никакой, зато оружие в сохранности: и нож, и сабля, и резец. Добротные свечи. (Не жечь, так питаться ими, в крайнем случае, можно, — подумалось Леонару).

Бродили они и в самом деле не в глубях. Воздух был легкий, не спертый, и темнота чуть прозрачней, чем обыкновенно в подземельях: и трещины были, но расширить их было невозможно. Надежда то загоралась, то гасла, как свеча от пролета летучей мыши, Когда дети уставали и ложились на пол, взрослые садились рядом — оберегать и беседовать.

— Отец Леонар.

— Просто — Лео.

— Лео, вы не знаете, сколько времени мы здесь находимся?

— Меньше, чем кажется. Не более суток, я полагаю.

— Вы тоже слышите шаги в такт с нашими?

— Угу. Я думал, обычное эхо, но вы правы, за нами идут.

— Загонщики, похоже.

— А ведь верно. Мы сами не понимаем, что нас тянет вперед и почему мы боимся повернуть вспять и проверить какую-нибудь из развилок.

— Что же, это хорошо — быть здесь не одним. По крайней мере, не с голоду помрем, — заметила девушка. — Вот что: давайте-ка и мы поспим. И свечу рискнем задуть, а? Потом на ощупь зажжем, если успеем.

На них напали часа через два, когда уже всех четверых почти против воли заволокло голодной дремотой. Франка чиркнула кресалом о камешек, но огонь загорелся у тех — масляная лампада, что поставили, на уступ, стащив потайной колпак. Яхья не успел вытащить саблю: двое молодцов в глухих наголовниках скрутили ему руки за спиной. Тогда Франка, забыв о своем кинжале, повисла у одного из пришельцев на шее, пытаясь пережать глотку и брыкаясь от усилий. Леонар ловко выхватил оружие из-за пояса мальчика, перехватил его поудобнее и завертел «мельницей», вышибая чужие клинки с ухваткой бывалого жонглера. На него навалились сзади, он отряхнулся, как сенбернар, свалил всех неприятелей в кучу малу и попытался ткнуть туда концом сабли, но тут его подавили физически и морально. Франку и ее супротивника после некоторых усилий растащили в разные стороны. Надо заметить, что трагикомическая необходимость обоюдно беречь свет мешала развернуться и тем, и этим. Впрочем, силы были и без того неравными: хотя нападающих и обороняющихся оказалось поровну, Ноэминь полноценного участия в битве не принимала, хотя с перепугу убийственно визжала в голос.

Наконец, и ее, и всех прочих одолели, оглоушили и на скорую руку повязали.

Очнулись они в какой-то конуре, слабо освещенной естественным светом.

— Фу, в голове карусель и всё тело ломит. А вы как, Лео?

— Натурально, так же. Зато славно побесились напоследок.

— Да уж, никто не ждал от вас подобной прыти.

— Я же все-таки младший дворянский сын и обучен был воинскому делу. Вот и проснулось от заезда кулаком в физиономию.

— Ой, папа Лео, ты из знатных? А я думала… — Ноэминь всплеснула руками.

— Может быть, не знатней тебя, дитя. Вот матушка у нас была и вправду знатная, и ученая, а отцов род был нищий. В замке от холода ютились все в одном зальце, потому что дров не хватало. Семеро сыновней! Водились с одними вилланами и говорили на их жаргоне. Однако старший был умница, в матушку. Собственно, он-то и должен был идти к иезуитам навечно. Только и влюбчив он был в нее же — без оглядки. Можно сказать, на самом пороге «духовного» отделения коллежа встретил хорошенькую бесприданницу и окрутился. Вот и пришлось мне занять его место, да еще с самых первых ступеней, хоть я о том помышлял так же мало, как повеситься. Вообще-то я не жалел, что так вышло: от нашей жизни и на край света впору было улизнуть. Науки тоже были мне любопытны; жаль, тупой я на них. Все отцы иезуиты повторяли хором, что хуже питомца у них не было. Вот и заслали по окончании сюда. Тоже край света, да?

Во время его монолога Франка стояла, задрав голову и принюхиваясь к воздуху.

— Ну, на подорожные, что мне выдали сразу после рукоположения, я тотчас же купил мамочке серебряный сервиз. Она вечно сокрушалась, поминая, как в ее семье за парадный стол садились. Проезд на место отрабатывал натурой: нанялся судовым врачом. Меня в коллеже обучили-таки понемногу коновалить.

— Папа Лео, будьте поделикатней в выражениях, — чуть рассеянно выговорила ему Франка. — В Горной стране конь ценится повыше всадника, а от лошажьего доктора требуют порой больше искусства, чем от человечьего… А знаете, наверху ведь большое окно!

Оттуда и в самом деле широко тянуло сухим и прохладным ветром.

— Оно фартуком закрыто, вот света от него почти и не идет. Кошель такой внизу, чтобы зек… э, арестанты… словом, пленники не выглядывали наружу. Изобразите-ка из себя дромадера, Лео.

Он уперся в стену, расставив ноги и распластав по ней руки.

Франка повисла на краю железной кормушки, глянула…

— Господи, прости меня, полоумную! Это же… — она ахнула так пронзительно, что тотчас вбежали два стража в обмотах вокруг головы, стащили ее вниз, отбросили в угол, где жались ребятишки, и начали деловито обрабатывать Леонара кулаками и рукоятями кинжалов, видимо, почтя виноватым более других. Он не сопротивлялся, понимая, что иначе выйдет еще хуже. Наконец, его кинули и ушли, захлопнув дверь.

— Бедняжка! А все из-за меня, — вздыхала Франка, ощупывая его долгие конечности: не сломана ли где кость.

— Ничего, — флегматически заметил он, с опаской дотрагиваясь до фингала под левым глазом. — Будем считать, квиты. Я одному из них еще почище врезал по лбу тупой саблей.

— Она не тупая! — возмутился Яхья. — Это вторые ножны, а клинок внутри. Жаль, его отобрали, я бы тебе показал, на что способна настоящая вороная сталь.

— Эх, жалко, я не догадался. Надо было перевернуть и рукоятью в висок бить.

— Ну, падре, не забывайте, что вы таки священнослужитель, а не мясник. И хороши бы мы были, пытаясь договориться со свежим трупом на руках!

— Договориться?

— Разумеется. Знаете, что там за стеной? «Статуи под вуалями».

— Мужчина и Женщина, — пробормотала Ноэминь. — Терг и Терга. Руки Бога. Здесь, внизу, стали хозяйничать мусульмане — противники новшеств, и они не дали мастерам завершить работу. Но всё же видно, что Мужчина выражает страсть, а Женщина — покой. Мне рассказывал отец, он был хорошо образован для каменщика. Однако мы оба считали это сказкой. Выходит, это правда, как и…

— Да, как и «Братства Единения», — докончил Яхья. — Мой хаким рассказывал с опаской…

— Мы во Франции тоже о них слыхали, но путаное и разноречивое. Это ересь или языческие секты?

— Ни то, ни другое. Не секты, а ветви. Хотя они пытаются примирить все новые религии в своей древней и общей для Эро и Великого Динана, цели их вполне земные. Объединить страну, — тихо поправила Франка. — Сохранять естественное течение истории и блюсти справедливость.

— Франка, вы что, опомнились наконец?

— Да-да. Я узнала Их, а потом себя, и всё во мне сощелкнулось.

— И кто же вы?

— Вроде бы лазутчица. Тут наш Яхья, к сожалению, был прав. А зовут меня и в самом деле Франка, Франциска. Хотя есть и другие имена.

— Как же вас с таким католическим имечком в суру «Марйам» занесло? — удивился отец Леонар.

— Да так же, как и вас, падре, в чужую игру. Чужую и опасную.

— Меня готовили для исламской страны и для всяких неожиданностей, вот и пришлось зубрить арабский.

— Также и меня, хотя, пожалуй, не так основательно, — вздохнула девушка. И после недолгой паузы добавила:

— Святой отче, подекламируйте мне нечто из Мухаммадова писания, чтобы к завтрашнему дню в роль войти!

Утром, после того, как пленникам, наконец, вбросили кое-какие объедки и воду, явились уже трое: охранники и еще некто одетый, вернее, замаскированный побогаче. На нем была темная бархатная мантия до полу, с капюшоном, надвинутым на лоб, из-под которого сердито поблескивали глаза.

Старший приказал:

— Детям остаться. Вы двое — выходите.

Их вторично обыскали — ловко и бесцеремонно — и повели.

…Это был тот самый зал, который мельком видела Франка. Те ходы, по которым они блуждали, были хотя бы поначалу проедены бегучей водой, но сердце лабиринта казалось рукотворным во всем, начиная с замысла. Вверху непроглядная тьма нависала над светильником, поставленным на невысокую колонну. В колеблющемся свете Леонар смутно угадывал очертания купола непомерной вышины, прорезанного выпуклостями ребер. «Странно, мы же чувствовали оттуда дневной свет, — подумал он. — А теперь будто внутри раковины. И здесь живут боги Раковины.»

То были два сидящих изваяния, мужское и женское. В отличие от тщательно отделанных постаментов черного и серого мрамора, сами статуи были как бы слегка намечены, вчерне высвобождены из камня. Между ними на ковре, брошенном прямо в пыль, полусидел-полулежал человек в таком же плаще с клобуком, как у сопровождающего. Нечто неловкое, связанное было в его позе. Спросил у них:

— Как вы пришли сюда?

— Пригнали вот… ваши гончие псы, — нехотя ответила Франка.

— Женщина, я говорю о другом.

— Мы пошли искать в гроте и галереях наших детей…

— Я спрашиваю в третий раз — и в последний.

— Тогда я отвечу так, чтобы мой спутник не узнал настоящих слов, а ты, доман доманов, смог догадаться: «Трех вещей я не пойму, и четвертой не уразумею: пути змеи по камню, орла в небе, рыбы в воде и мужчины к сердцу женщины».

— Ты верно вспомнила? Ибо я впервые вижу человека, умеющего летать. Мои братья прыгают по деревьям…

— Как белки. Мои братья и сестры тоже, однако деревья у нас повыше.

— Значит, ты Юмала. Мы позволяем им натаскивать своих охотников в наших угодьях и ловить рыбу в горных реках, но чужак не должен и помышлять о тайне, не то что находиться в самом средоточии. Твоих спутников из леса убило, так ты взяла вместо них попа и к тому же иноземца.

— Это вышло невольно, однако я виновата.

— Твои слова я запомню, хотя сейчас не время тебе платить по этому счету. Если ты хочешь, чтобы вместе с тобой выпустили отсюда и твоего мужчину, нам нужен залог за него. Мы могли бы просто убить его память о нас, заставив глядеть на черный шар или как-нибудь иначе, но это скверное дело — меняется весь человек. Пусть лучше оставит взамен себя одного из детей. Скажем, девочку? Она к нему привязалась, как и он к ней, у нее ловкие руки и пылкое сердце. Из этого сырья нетрудно будет сделать человека. Хотя мальчик…

Во время торга отец Лео непонимающе моргал, уставившись на вождя Горных Братьев. Наконец разрешился.

— Доман доманов… иначе леген, я прав? — желает взять Ноэминь или Яхью учеником и пленником в одно и тоже время.

— Ты понял.

— Уж лучше я сам останусь. Тогда я наверняка не сболтну ничего лишнего.

— И мы будем иметь вместо послушной глины булыжник, — вождь издал короткий смешок. — Недотепу-француза в рясе, куцей, как его картавый язык, и с мозгами, такими же закостеневшими, как и позвоночник. Впрочем, как знать, может быть, из тебя выйдет нечто сверх ожиданий. Хорошо, пусть будет так, как предначертано!

— Что же, будем прощаться, — негромко сказала Франка. — Ради детишек я бы сама осталась, но для здешних это полная бессмыслица: я и так повязана клятвами.

Обнялись, потерлись носами.

— Ладно, не станем испускать влагу, папочка. Вам будет здесь поначалу даже любопытно, а мы трое как-нибудь и одни выкарабкаемся.

К ним подошли воины Братства и развели в разные стороны. Тот, кто говорил с ними, тоже стал подниматься, чтобы уйти: чужие руки поддерживали его со всех сторон.

— Вот оно что, — понял Леонар. — Он же ранен и, похоже, не на шутку.

Когда дети поняли, что произошло, Яхья — с его агрессивным чувством справедливости — набросился на Франку чуть не с кулаками:

— Зачем отдала Леонара, он же ни в чем не виноват!

— Помолчи и не лезь в чужие обычаи, — Ноэминь обхватила его плечи, он выкрутился и обернулся к ней. — А то, может статься, мне в волосы вцепишься? Это же я первая наделала дел. Только со мной потрудней будет справиться, чем с Франкой. У меня ногти острее.

После бессонной ночи всех троих накормили и повели по мрачным коридорам, от которых осталось чувство какой-то незаконной сказки. Окаменевшие водопады, похожие на орган или арфу, или храмовый неф с колоннами, которые то ветвились и раскидывались наверху, подобно деревьям, то вытягивались как струны; потоки, прыгучие и гулкие — или разливающиеся мертвым озером. Все это оставалось в стороне и позади. Люди передвигались по спрямленным и расчищенным путям, которые то кружили спиралью, то уводили вверх или вниз через марши и каскады лестниц с грубыми ступенями, соединяющими уровни.

Наконец, впереди засинело небо. Один из провожатых вручил им мешок с их незатейливым скарбом: котелки были отчищены, ножик заточен, тряпье подштопано. Ничто из реликвий не пропало. Только саблю «братья» оставили себе — такое оружие нищим носить не с руки.

— Вам нельзя заходить в потаенные места, — сказал он. — Наш леген запретил помогать вашему «ловцу», коль скоро память к нему вернулась. Это нарушило бы его игру и свело на нет испытание. Но если ты, дочь Юмалы, решишь, что с тебя довольно, покажи вот это любому горцу и скажи: «Люби свою веру, но не осуждай другие».

Дети мельком увидели у него в ладони створку пресноводной жемчужницы, совсем невидную из себя.

— Спасибо за заботу: слова я запомню, но знак, понуждающий подчиняться, мне не надобен, — решительно произнесла Франка.

Снаружи нерушимо стояли горы, поросшие кустами с жухлой листвой, какими-то ползучими веточками и стеблями, уцелевшими после того, как по ним прошлась армия и протекли толпы беженцев. И ничего не оставалось в них колдовского.

— Нас же вернули почти на прежнее место! — Яхья побледнел.

Вдали курились развалины, марево дрожало над бесформенными глыбами, в которых глаз отказывался признать «Голову Дракона».

— И верно сделали. Ты должен был увидеть свое царство, шахский сын, — Франка притянула к себе девочку. Теперь, когда они остались втроем, нечто более властное и мудрое стало просвечивать сквозь ее юную насмешливость. Или — причастность той тайне, о которой догадывались ее дети?

— Что же теперь делать? — Ноэминь грустно прислонилась виском к плечу Франки. — Золото они отдали, но тратить всё равно нельзя, промышлять нечего…

— Работать станем.

— Что-то пока не видать, чтобы хозяева выбегали нам навстречу с предложениями о найме, — съязвил Яхья.

— А они нам и не нужны. Зачем спрашивать дело, когда его и так видно, куда ни погляди? Вон груда хлама рядом с воронкой, вон свежее кострище водой кое-как залито, как бы снова не загорелось… Впрочем, давайте пройдем еще немного. Еда пока найдется, а к цели будем поближе.

— А какая наша цель, Франка? — спросил мальчик.

— Море. Северные воды.

— Так это нам через весь Лэн насквозь идти! — ужаснулся он.

Часа через два пешего хода, когда уже наступило время главной трапезы, Франка кивнула детям на разваленную изгородь выгона. Сложена она была из камней сухим способом, и мародерам не составило большого труда разбросать ее по окрестностям. На валы укреплений пошла лишь малая часть. Земля вокруг была вдрызг разбита копытами угнанных лошадей, колесами тяжелых повозок и коваными солдатскими сапогами, но хозяйский домик стоял посередине поля невредим и даже обвесился тряпками. На столбе кверху донцем была вздета молочная кринка; пахло съестным.

— Вот, изгородь будем чинить. Основание цело, да и камни почти все рядом.

Франка подняла плоскую глыбу, которая ей почему-то «глянулась», попробовала поднять, но не вышло. Тогда в нее вцепились все трое и потащили волоком. Так уложили еще с пяток камней, снова по выбору Франки.

— Эх, вот отца Лео нам здесь точно не хватает! — сокрушалась она.

Когда десяток-другой булыг нашел свое место, они рискнули навести на пробу второй ряд. Снова получилось не так чтобы плохо.

Часа через два потной работенки из дому выплыла хозяйка, стала рядом.

— Откуда ты, девушка, знаешь, какой камень куда класть? Ведь выходит почти как раньше, право слово.

— Один из камней зовет другой, — Франка натужно улыбнулась. — Вот и всё колдовство.

Еще постояла, поразмыслила.

— Это сколько же вы, недокормыши, здесь жилиться собираетесь? Да не нужна мне огорода, скотину всю или угнали, или истребили. Дрова колоть сможете? Или вот у меня от самопрялки колесо отвалилось, хитрый шпенек надо выточить. Не возьметесь ли?

— Мы, госпожа, за любую работу беремся, — солидно промолвила Франка. — Вся штука в том, чтобы суметь ее закончить. Но вот прялку и в самом деле покажи нашей младшенькой, она точно по этой части соображает.

В уплату за починку хозяйка плеснула им в посуду вчерашней похлебки, отрезала хлеба. Вручила три оловянных ложки, почти новых:

— Насовсем. У меня их осталось больше, чем едоков, а вам еще не раз побирушничать, со своею снастью-то ловчей!

Яхья, который уже успел запустить вышеупомянутую «снасть» в котелок и оттуда в рот, чуть не поперхнулся, но у него хватило душевной тонкости, чтобы промолчать. Зато немного позже он спросил:

— Франка, мы разве побирушки?

— Нет, конечно, но людям нравится считать, что они дают ради Бога, а не оплачивают твои труды. Почему бы не доставить им удовольствие? Я и не спорю: в конце-то концов, ты всегда делаешь меньше работы и приносишь меньше пользы, чем хочется и чем необходимо.

На следующей стоянке, где они нанялись копать сток для помоев, широколицая старуха, судя по всему, родом из Степи, вынесла им какие-то грязно-белые комки.

— Попробуйте, станете ли есть?

Яхья лизнул, скривился:

— Солоно и гнилью припахивает.

— Эх ты, своей исконной еды не узнал, — усмехнулась Франка. — Матушка, ты нам еще и обмылочек не подашь Христа ради?

Та понимающе кивнула и ответила похожей улыбкой.

Девушка как следует вымыла руки под хозяйским рукомоем.

— А теперь, детки, тащите зелень, чтоб сильнее пахла. Эстрагон, укроп, лук, базилик тоже можно. Далеко не ходите, тут кругом заброшенные грядки.

Тем временем вскипела вода в котелке. Франка размяла комки в холодной воде, вылила белую кашицу в котелок. Ноэминь вымыла и искрошила травки и чуть погодя запустила следом.

Варево закипятилось, погустело. Девушка бросила туда еще и черствые хлебные корки.

— Вот теперь идите с ложками.

Получилось нечто кисло-душистое, с тонким запахом дыма, молока, луга и самую малость — живого человеческого пота.

— Это же хурт! Его надо обязательно разминать руками, магия вроде получается. Свежий и варить не надо, безо всего хорош. Ноэминь, а тебе тоже не случалось раньше его пробовать?

— Случалось, но было не так вкусно, — ответила та с набитым ртом.

— Вот и перенимай. Наше дело такое — бродяжье.

И в самом деле, они не застревали на одном месте и упорно двигались на север по горным дорогам и зыбким мостам через клокочущие потоки. Чем ближе к месту, откуда изошла война, тем меньше они ее чувствовали. Здесь уже успели залечить раны. И чем богаче становились поселения, католические и протестантские, тем меньший спрос был на грубую работу.

Они на ходу переучивались. Франка, как выяснилось, знала уйму песен: кальвинистские гимны с четкой и выпуклой мелодией, что с первого раза впечатывается в мозг, мощные григорианские песнопения, более современные — светлые и бесхитростные, как бегучая вода, и столь же неуловимые по мелодическому рисунку. Голос ее, ясный, но совсем «необделанный», был, однако, не очень в ладах со слухом. Тут выручала Ноэминь: вела второй голос, попервоначалу без слов, оттеняя и выправляя мелодию и украшая ее руладами. Пелось ей легко, как птице на заре.

А что же делал Яхья? Говоря кратко, он блюл. Охранял женщин на ночлеге, стоял на страже во время их выступлений и собирал со слушателей и просто зевак подать мелкой монетой. Всё, что зарабатывала наша троица, быстро утекало — на еду и постель, потому что ночевали они уже давно не на земле, тем паче и лето клонилось к исходу, и вечера чем ближе к северу, тем становились пронзительней. То на крытое крыльцо их пускали, то в хлев (тепло), то в сени (сытно, хозяева уж наверное что-нибудь лакомое вынесут), то на сеновал (верх роскоши!). В темноте дети прибивались каждый к своему боку Франки: Яхья — к правому, Ноэминь — к левому. Тихо переговаривались и мигом засыпали — слишком много миль и мыслей приходилось преодолевать днем.

Кое-что выходило наружу. Среди дня, когда Франка устроила большую постирушку у родника (вшей они береглись пуще, чем полиции нравов), к ним подошла, видимо, надеясь на объедки, полуодичавшая свинья — тощая, невообразимо чумазая, с брюхом, которое волоклось по земле. Ноэминь отпрянула, а Яхья в религиозном пылу стал нашаривать на земле булыжник поувесистей — залупить в бок нечистому животному.

— А ну, брось эти дела! — гневно вмешалась Франка. — Ты разве не видишь, что это мама? Она же внутри с поросятами.

Ноэминь внезапно возрыдала и кинулась через ежевичник — снова убегать. Ее спутники были, однако, уже привычны к вывертам ее настроений, да и флора здесь была неподходящая. Кусты были в человеческий рост и уснащены отборными колючками.

— Ты что, Минюшка? — Франка одной рукой усадила ее рядом на полянку, другой вытягивая шипы из волос и одежды.

— Я думала… Я всё время боялась, что у меня будет ребенок.

— Да что ты, у них лицо сразу делается иное, умудренное, и глаза в себя смотрят. Или… Она запнулась на полуфразе. — Постой! Ты, говоришь, боялась. Из-за чего? Что мы тебя прогоним или станем нехорошо обзывать?

— Это же стыд неимоверный для еврейской девушки. Для девушки вообще.

— Что ты, что ты, маленькая, это ведь самое лучшее на свете, когда у тебя дитя. Мы в Эрке говорим, что за это Бог матери половину грехов скостит. И уже не страшно тебе, что скажут люди… о другой половине.

Вдвоем они увели Ноэминь, совсем успокоившуюся и почти счастливую, к роднику, умыли и скормили ей половину наличного съестного припаса.

И шли всё дальше. Грубые, сложенные из дикого камня и вымазанные глиной халупы, суровые дома-башни и селения-крепости Высокого Лэна мало-помалу сменялись уютными домиками под рыжей черепицей, опрятными до ненатуральности. Здесь уже начинались Низкие Горы, пристанище англов.

Кто-то из нашей троицы открыл способ «напеть больше денег». Оглядевшись в поселении по сторонам — нет ли поблизости кого из чистой публики, Франка заводила, вместо священной или возвышенно-любовной тематики, — песни вагантов, смесь латыни с краткими площадными терминами, или бесконечные местные баллады, которые обыгрывали на все лады самое популярное на земле развлечение. Правда, в изобилии сыпались на певцов не только медяшки и серебро, но при случае и кое-что более увесистое.

— Вот еще одно преимущество католицизма над протестантскими религиями, — рассуждала Франка, поднимаясь с четверенек и увлеченно выплевывая придорожную грязь, что набилась ей в рот. — Нашего патера за версту отличишь от простых смертных по одежде и манерам, а вот ихнего пастора… Когда вглядишься и поймешь, бывает уже поздновато. Яхья, кассу не отняли, кажется?

— Цела. Золото тоже, понятно. Слушай, Франка, а почему я такой спокойный, вроде бы век с вами обеими странствую, и не стыдно ничуть за мое шахское достоинство, будто его и не было?

Она, смеясь, запустила пальцы ему в шевелюру:

— Философ ты мой! Да потому, что оно, это достоинство, теперь внутри тебя. Раньше оно было в одежде — а одежда истрепалась. В насурмленных бровях и крашеных губах — а они стерлись. И остался ты сам, какой ты есть. А уж этого у тебя вовек не отнимут.

— Кто еще философ-то, — пробурчал он довольно.

Еще одна беседа состоялась у них на подступах к городу Дивэйну, столице Низкого Лэна и морскому порту.

— Что там делать будем? — спросила в который раз Ноэминь. — Дивэйн. Гэдойн. Рвемся, как к земле обетованной.

— Осмотримся и попробуем добыть денег, чтобы сесть на корабль, — терпеливо пояснила Франка. — Я бы вас и дальше сушей вела, но на границе много войска. Водный таможенный досмотр не такой строгий.

— Трудно будет в большом городе, коситься сразу начнут, — подумал вслух мальчик. — Мы чужестранцы. Не сказать ли хотя бы, что мы все трое родня?

— Вот не знаю, за кого я тебя, Яхья, стану держать: для жены старовата, для матери — молода. Сказать разве, что ты грех моего отрочества, — шутливо ответила она и докончила уже на полном серьезе:

— Знаешь, давай лучше не будем хитрить. Еще попадемся.

На последней стоянке перед выходом в люди Франка придирчиво осмотрела свое воинство. Подавали им не только едой и деньгами, но и старой, ненужной одеждой, нитками, иголками и щелоком для стирки. Так что за время скитаний они уже не раз имели возможность поменять тряпье на тряпье, а в заплечных мешках, убористо сложенные, ждали своего часа выходные наряды. У Яхьи — темно-бурый камзол, широковатый в плечах, штаны и полусапожки со сбитым каблуком: наследство от чьего-то сына или брата, не пришедшего с войны. У Ноэми — замшевая безрукавка, длинная полотняная рубаха и шаровары, похожие на две юбки: парадное одеяние тюркской горянки. Остроносые туфельки она берегла и чаще бегала босая, поэтому они как были чуточку расшлепаны, так и остались. Но самый лучший костюм был у Франки: серая суконная юбка с фалдами, почти целая, с одной лишь потаенной заплатой у пояса, такого же цвета обтяжная вязаная кофта с высокой горловиной — англичане звали ее свитер, то бишь потник — и башмаки на шнурках, доходящие до середины икры. Так одевались на побережье Лэна дамы среднего достатка, и за эту справу было еще немного приплачено.

Дороги, ведущие к Дивэйну, были многолюдны весь день напролет. На подступах рос невысокий, но стройный сосновый лес с чахлой травой, пробивающейся сквозь толстый слой игол и людского мусора: опрятности деревенских жителей не было и в помине. Еще дальше как-то сразу начинались домики и домишки бедняцких кварталов, дешевые торговые ряды, таверны и постоялые дворы. А над ними нависали мощные стены и башни внутреннего замка.

Поесть в трактире или обжорном ряду можно было запросто, хозяева смотрели больше на деньги, чем на лица. Но вот пустить на ночлег нашу разношерстную компанию отказывались во всех гостиницах, даже самых клоповных.

— Ясное дело, — резюмировала Франка. — У мальчика цвет лица подгулял, у девочки нос дулей и волосы штопором, одна я сойду за белую женщину, если к профилю не придираться… Ну ничего. На худой конец попробуем загнать Яхьины золотые безделки. Попадем в кутузку — вот и ночлег!

Закончились их поиски, впрочем, относительной удачей: хозяйка одного постоялого двора смилостивилась и за медную полушку пустила их переночевать в конюшне эту ночь и еще следующую.

— Лошадь — животное благородное, — заметила по этому поводу Франка, расстилая ветхое одеяло на сене в виду пяти добродушных вислоухих морд. — Опять-таки от них дух целебный. Поэтому конюхи и живут долго, если их копытом не саданут.

— Значит, и мы все будем долгожителями — дальше конюшни нас в этом Дивэйне не пустят, — сказала Ноэминь. — А в Гэдойне что, по-другому?

— Иначе, девочка. Малость получше. Ну, давайте спать, авось завтра Бог пошлет нам удачу!

И в самом деле: с утра заиграло почти во всю силу позднее летнее солнышко, народ сделался поприветливей, и в Яхьиной тафье, брошенной к ногам, среди толстых медяков всё чаще стали попадаться тоненькие лепестки серебряных денежек. Однако стоило девушкам распеться, как явился отряд местной гвардии и на редкость весомо доказал им всем, что ради горсти мелочи не стоило нарушать общественное спокойствие.

— М-да, есть разница между победителями, уставшими от побед, и победителями торжествующими, — Франка массировала предплечье, в котором запечатлелся оттиск чужой пятерни, Ноэминь привычно хлюпала носиком, Яхья судорожно проверял наощупь невредимость сокровенных запасов.

— Так мы отсюда вовек не выберемся, Ноэми верно сказала. Что будем делать?

Франка переглянулась с мальчиком и вдруг предложила:

— Давайте проберемся в крепость, благо днем все ворота настежь. Там, конечно, шляется гарнизон, но зато жители побогаче и, может статься, не такие нервные.

За стенами, отполированными морским ветром и временем, под охраной мрачно-средневековых башен с бойницами, зубцами и выносными скворешниками отхожих мест теснились островерхие дома, вытянутые в высоту, крест-накрест перечеркнутые по беленому фасаду темными дубовыми балками, нависшие над улицей челюстями верхних этажей. Город, как и замок, нагонял на себя древнюю суровость и христианскую чопорность, и в лондонско-манчестерских туманах это бы ему сошло: но круглое лэнское солнышко рассыпалось радугой в стекляшках сетчатых оконных рам, наводило лоск на потрескавшуюся штукатурку, золотило черепицу, побуревшую от дождей и соли, превращало траву и мох в изумрудную россыпь — и сразу выдавало нежную и лукавую жизнь, что сохранялась здесь под спудом. То ехидная готическая горгулья подмигивала с карниза кирхи, то осколок мозаики с изображением стройного русалочьего бедра светился на фронтоне вполне респектабельной купеческой конторы, то пышная вязь букового узора над широкой дверью с немым красноречием вещала знатоку о том, что Бог есть источник несказанных богатств.

Франка выбрала уютную площадь на перекрестке трех улиц, чтобы при случае было куда сыграть отступление.

— Ну, Ноэминь, давай на пробу что понабожнее!

— «Этот день, этот день подарил Господь, подарил Господь на радость нам, на радость нам и веселие», — завела та своим бархатным, вкрадчивым альтом. Прохожие стали оборачиваться, кое-кто — подходить ближе. Здесь бы Франке самое время было «подпустить колокольчиков», но тут на площадь ввалилось с полдюжины верховых в черном бархате и сукне. У двоих на шляпах было по жемчужной нити, а на груди болтались массивные золотые бляхи — символ знатности в ее предельном воплощении.

— Смотрите, сэр Джейкоб, уже и менестрели завелись в славном граде Дивэйне, — произнес пухлый светловолосый юноша. — Мальчишка из гябров, девчонка — из гебров, а девушка…

— Прехорошенькая, как я погляжу. Ты каких кровей?

Говоря это, сэр Джейкоб сошел с коня и степенно двинулся к ним. Уныл, костляв и черен: натуральная обугленная коряга, — подумал Яхья с неприязнью.

— Я тоже еврейка. Знаете, из таких белокурых, синеглазых и с румянцем во всю щеку, — бойко проговорила Франка.

— Хотел бы я тогда переведаться с твоим папочкой! — ехидно заметил молодой.

— Сэр Эйт, из того, что это племя считает своими всех отпрысков по женской линии, еще ничего не следует, — миролюбиво сказал старший. — И как, многие к тебе липнут, белявка?

— Не так чтобы слишком, почтенный сэр. Я обычно говорю им, что моя любовь обойдется им дороже, чем они хотят.

— Похоже, они так понимают, что у тебя люэс, и с тем отваливают, — блондин громко хихикнул и подобрал повод, так как конь, прядая ушами, затанцевал на месте.

— Но я думаю, это не так, девочка? — задумчиво сказал темноволосый. — Вы бы не осмелились принести сюда с собой французскую болячку, за это у нас плетьми бьют, если не что похуже.

— Не так, конечно, — Франка, говоря это, искоса наблюдала за Ноэминью, которая робко подвинулась к сэру Джейкобу, снизу вверх заглядывая ему в глаза и полуукрадкой поглаживая пояс и оторочку его одежды.

— А тогда что же?

— О, об этом я спою, если господа позволят!

И она, не дожидаясь ответа, начала незнакомую детям мелодию, чуть однообразную, но гибкую и прихотливую, как азиатский орнамент:

«Зейнаб, свежесть очей! Ты — арабский кувшин:

Чем душнее в палатках пустыни,

Чем стремительней дует палящий хамсин,

Тем вода холоднее в кувшине.

Зейнаб, свежесть очей! Ты строга и горда:

Чем безумнее любишь, тем строже.

Но сладка, о, сладка ледяная вода,

А для путника — жизни дороже!»

Голос ее как бы раскрылся, точно бутон в солнечном луче, обрел силу и звучность, и нечто волшебное, чарующее появилось в нем. «Будто не она, а сквозь нее поет», — подумал Яхья.

Когда Франка кончила, сэр Джейкоб, стряхнув оцепенение, отправился было в карман за денежкой, но она, вежливо кланяясь и пятясь, отступила в первый же сквозной проход между домами, таща за собою Яхью и Ноэминь.

— А теперь, ребятки, драла, пока они не опомнились, — скомандовала она одними губами. — Торопимся медленно и степенно.

Они кое-как выбрались к воротам — не тем, которыми вошли сюда — и перешли ров и дамбу.

Позже, уже вечером, все трое сидели за столом в дешевой харчевне. Из очага валил горячий и вкусный дым, на закопченных потолочных балках играли свечные блики, сырная похлебка была душистой, а место в углу — укромным.

— Не пойму, куда мы вечно спешим? — пробормотал Яхья, оперев на ладонь потяжелевшую голову. — И этот чернявый сэр был скорее добр к нам, заплатить собирался.

— Дурень! Он и полез было за кошелем, а кошель — вот, — Франка под столом показала ему тугой замшевый мешочек.

— Ох. Ты украла тоже? Как…

— Не будем переходить на личности. Тем более, что я не договорила. Спохватившись, сэр Джейк сунет лапу поглубже — а там твоя золотая цепочка. Обмен удивительный и, пожалуй, не в нашу пользу: деньги у него сплошь серебряные, для милостыни, что ли. Вот и не нужно нам лишних треволнений, пусть без нас поразмыслит о том, что бы это значило. А мы завтра же купим себе место на корабле до самого Гэдойна!

— Сдался тебе Гэдойн. Только и слышим. Ну и кто ты в нем, спрашивается?

— Как кто? Вольная гэдойнская гражданка!

И уже в конюшне, дождавшись, когда мальчик отлучится по мелкой нужде, Франка сказала Ноэмини:

— Малышка, ну не используй ты свои природные дарования так неосмотрительно. В тот раз с чугунком — ладно, это скорее повод для юмора, немытую посуду тащить. Но нынче… Поимей в виду, я на тебя всякий раз не нафокусничаюсь!

— Франка, я ведь краду только если что без дела валяется и к тому же позарез нам нужно.

— Теперь не нужно больше ничего. Вот обещаю: теперь тебе будет дано всё, что ни попросишь. Верь мне!

— Верю. Как сказке, — Ноэминь крепче прижалась к девушке.

— Так ведь сказки и есть то единственное, что заслуживает веры. Ты еще это поймешь.

Утром вымылись в водопойной колоде, почистились, пытаясь выветрить из волос и одежды благородный запах конского навоза. Вид теперь был у всех троих едва ли не более достойный, чем у простолюдинов, что толкутся на городских окраинах и в порту, пытаясь зашибить деньгу на месте или отправиться за приработком в ближайшие окрестности. И с кораблем им вышло ну чистое везение: их пустили на борт галеры, приписанной к здешнему порту, которая на днях прибыла из самой Великой Британии и не далее как завтра должна была отплыть с остатками товара в Гэдойн, чтобы расторговаться. Это предприятие поглотило всю их расхожую монету и львиную долю пуританского серебра, но Яхья был горд: плывем не на вонючем барке-каботажнике, как-никак, настоящий океанский корабль!

После недельной болтанки — на море был штиль, а гребцы были ленивы — галера бросила якорь в гэдойнских прибрежных водах.

Про Гэдойн часто говорят, что это брат Дивэйна, но брат более северный и суровый. Вода холодней и чище, песок дюн — белее, сосны, которые из него растут — реже и раскидистей. Чтобы войти и стать в портовой гавани, нужен был лоцман: проводник и распорядитель. Поэтому капитан бросил якорь на открытом рейде, откуда видны были редкие дома пригорода. Франка упросила моряков переправить ее туда на шлюпке — с какой стати ее семейству попадаться на глаза таможенникам? Стало это… в общем, сумма была терпимой.

От шлюпки до берега дошлепали босиком, упали на песок чуть ошалелые от качки.

— Какой здесь воздух свежий, — нараспев сказала Ноэминь. — Тихо, только стволы звенят, как арфа. И всегда здесь так мало народу?

— Я такое место выбрала. Неподалеку рыбацкая деревушка, там, конечно, жизнь бурная. А здесь днем пристанище лодырей, ночью — контрабандистов. И того, и другого добра у нас негусто.

— Почему? — спросил Яхья.

— Потому что Гэдойн умеет торговать, и его бургомистр тоже.

— И съестным? — вмешалась девочка.

Франка улыбнулась:

— Ну конечно. Время второго завтрака, а если точней — раннего обеда. Двинемся-ка к моей дорогой столице, поищем кабак поопрятней.

Таверна, куда они зашли, была выдержана в совсем ином стиле, чем дивэйнские. На чисто отмытых полах зала — плетеные циновки, у камина — тряпочный коврик. Тяжеловесные столы и скамьи блестят, как лакированные, и на каждую скатерку водружен ветвистый шандал о пяти рогах, с восковыми, а не сальными свечами. Впрочем, в сам зал их не пустили: узким боковым коридором провели в помещеньице между ним и кухней, отгороженное с обеих сторон занавесками из пестрых бусин и палочек. Сквозь такие ты видишь всё, а тебя никто. Здесь же была и дверь — черный ход для обслуги и торговцев, снабжающих кухарок провиантом.

Народу было пока немного. Город был католический, день постный, пятница; поэтому из кухни волокли для гостей огромные сковороды, где из-под скворчащей яичницы стыдливо выглядывало севрюжье рыльце, мисы, откуда морская мелюзга: гребешки, ежи и огурцы, — испускала тонкие и пряные ароматы, кастрюльки с рыбным супом, густым и прозрачным, а на подносах — целые горы зелени.

Франка оглядела своих питомцев, глотавших слюнки, — и вынула маленький золотой.

— Вот, давайте уж кутнем, раз дороги нас поистерли, да не до конца, море пожевало, но хоть выплюнуло!

Хозяин меланхолично попробовал монету на зуб и удалился. Через минуту стол застелили белейшей скатертью. Еще через две — грохнули на неё охапку ножей, ложек и двузубых вилок (на последние Ноэми покосилась с недоверием, а Яхья — с чувством смутного узнавания: кто-то из послов на его глазах охотился с этой штуковиной на жареного барашка, чем вызвал у шахских придворных пароксизм тайного смеха). Еще через некоторое время перед ними водрузили жаровню на ножках, где внутри мерцали угольки, а сверху стояла накрытая крышкой сковородка. И блюдо, где среди курчавого салата лежало нечто темно-смугло-серое и длинное. И графинчик с золотистым напитком в окружении трех стаканов.

— Ой, это что, змея? — испуганно покосилась на блюдо Ноэминь.

— Змеи, лягушки и толченые в порошок кузнечики считаются мясом, и сегодня вам их даже в китайской харчевне не подадут, — хмыкнула Франка.

— А здесь и суны имеются? — поинтересовался Яхья.

— Восточный квартал. Там и суны, и сыны Ямато, и из земли Чосон, но все вперемешку и понемногу. Да вы попробуйте!

«Змея» была копченой, нежно тающей во рту.

— Это же угорь! — рассмеялась Франка.

— А в жаровне?

— На скаре, — поправила она. — Поглядим. Тресковые битки, наверное.

Но там в жиру шипели розовато-рыжие толстые ломти чего-то плотного в прозрачных прожилках, а рядом вроде бы круглые ягоды, а, может, бусины из сердолика…

— Это как, тоже едят? — снова удивилась Ноэми.

— Лопухи! Это красная рыба с икрой, самое здесь ценное. Соленой она, понятно, вкуснее, но, похоже, нерест прошел на днях, так и доспеть не смогла. А раньше хода ее ни ловить, ни заготавливать впрок не дозволено.

Когда дети поели (к рыбе подали и хлеб, и пряные травки, и земляные яблоки), Франка налила из графина все три бокала: себе до краев, им на донышко.

— Вино доброе. Не пьянит, а солнышко внутри зажигает. Такое можно и мне, и вам, будь хоть трижды пост. Заработали!

Дети разомлели и от вина, и от непривычной сытости. В зале тем временем засуетились: сдвигали столы, скатывали в рулон половики, убирали хрупкие и бьющиеся предметы куда подальше.

— Герцогская гвардия, никак, собирается пожаловать, — проворчала Франка. — Носит их!

В залу шумно вошли, потеснив прочих, молодцы в камзолах дорогого серого сукна и высоких сапогах со шпорами, девушки в широких юбках с лифом и алых пелеринах. «На шлюх не похожи, но и на служанок тоже, спокойно держатся,» — отметил про себя Яхья… Расселись за столами вперемежку, и началось жратвоприношение: прислуга снова потащила всё рыбное, и овощное, и винное. Всякий раз, когда под натиском очередного блюда распахивалась, постукивая и шурша, занавеска, пирующие поглядывали на нашу троицу со странным выражением в глазах.

— Доели, допили? — тихо спросила Франка. — Самое время вежливо удалиться.

Тут один из гвардейцев, похоже, самый главный, встретив ее взгляд, начал подниматься с места. Яхья, у которого оборонительно-отступательный инстинкт за месяцы странствий обострился до предела, подхватил своих дам за локотки и рванул через черный ход наружу.

Он зачем-то тянул их к берегу, краем глаза видя, что те подседлывают коней, оставленных у входа в таверну, и скачут им вослед. Понимал, что не уйти пешему от конного, и всё же бежал, волоча женщин за собой.

— Ну хватит, набегались! — Франка сердито выдернула руку, упала с разбегу и поднялась, потирая коленку. Повернулась ко всадникам, взяв детей за руки.

Гвардейцы, не доходя шагов десяти, остановились. Старший слез, подошел ближе, ухмыляясь с некоторой долей почтения. Поклонился:

— Ваша светлость! Супруг ваш уже неделю ждет возвращения вашего под родной кров. В коем уже всё наилучшим образом приготовлено к вашему приему. Благоугодно ли вам будет проследовать туда с нами?

— Не очень, но, похоже, придется, — раздумчиво начала Франка, глядя прямо ему в лицо. — Из-за вас в конечном счете у меня от почти нового башмака подошва отлетела. И пешком далеко не уйдешь с этой раззявленной пастью, и как я теперь в виду всего гэдойнского населения в седле поеду, да еще с моим лесным умением? Вот что: берите моих детей и езжайте, а я потихоньку босиком доберусь, дворами и огородами. Ваш официоз мне с приплатой не нужен.

В ее тоне, чуть гаерском, чуть сердитом, проглядывала на сей раз и неподдельная властность. И Яхья со сладким ужасом вдруг понял, что всё это — взаправду.

Часть II

ПАЛОМНИЧЕСТВА

Рассказ Френсиса

«Я, Френсис, раб Господа нашего Иисуса Христа, начинаю свое повествование. Веду я его изустно, ибо нет ни охоты, ни времени марать бумагу. И всё равно я должен сказать Богу обо всем, что произошло со мной, дабы Он поставил на этом Свою печать. Тогда это будет истинно.

Наш предок Ричард Роувер, быв при Генрихе Восьмом в достаточно коротких отношениях с милордом Кромуэллом, составил свое состояние почти теми же способами и почти столь же успешно, как и милорд, и после опалы последнего сохранил — если не прежнее высокое положение, то деньги и голову. Как оказалось впоследствии, это второе было самым существенным, ибо голова у него была светлая; особливо в том, что касается финансов. При королеве-католичке Мэри один из второразрядных Роуверов, не желая поступиться своею верой, отплыл за море, в некую страну, которая находилась подальше Майорки и несколько ближе Вест-Индии, и там, по слухам, укоренился. Мой дед остался и приумножил капитал, выгодно присоединив к своему недвижимому имуществу имущество родича. Во времена королевы Бесс и короля Якова богатство Роуверов удесятерилось. К слову, многие из нас — потомственные моряки, на что указывает наше фамильное прозвище, ибо в Англии если ты негоциант — то и моряк, а если моряк — то почти всегда капер или просто морской разбойник. Именно тогда многих наших единоверцев (как и вообще англичан) охватила жажда странствий и горячка открытий, и мы вспомнили про некую страну, где благополучно произрастал выходец из рода Роуверов. Проторил нам дорогу сэр Уолтер Рэли, в юности поэт и возлюбленный Величайшей Королевы всех времен и народов, а в зрелые годы — адмирал. Он сначала уверил короля Якова, что намерен искать золото Гвианы, а позже, разузнав все доподлинно, укрыл от того землю обетованную своею ложью. И тогда старцу отрубили голову на высоком помосте, объявивши его государственным изменником. Однако новые Роуверы возглавили его эскадру и отбыли на его флагмане по пути, что указал им Господь. С тех пор в Динан (так звались эта страна и архипелаг) отплывали самые дерзкие из нашего рода, и дух сэра Уолтера мог быть удовлетворен содеянным.

Далее, когда один из Кромуэллов по воле Божественного предопределения свергнул Стюарта и занял его трон, сей Лорд-Протектор вспомнил и о нас. Мы исполняли его волю на море, гибли, но побеждали, и золото всех стран текло в фамильные сундуки, обращаясь затем в пашни, дома и мануфактуры.

Меня воспитывали так же точно, как и всех молодых Роуверов: в любви к деньгам, кровавым столкновениям и широкому морю. Но я выродок из рода. Всю жизнь я тяготел к иному. В бытность мою еще почти дитятей отец мой затеял перестройку загородного дома в соответствии со вкусами знатных гостей, придворных и любимцев Веселого Монарха Карла, которых ему приходилось принимать. Среди прочих ремесленников он призвал и чужеземных скульпторов. И я заболел навечно и неизлечимо. Перед нежным и греховным миром Венер и Купидонов, Амуров и Психей, нимф и эфебов я бы еще устоял. Но жажда мять глину, плавить воск, снимать с гранита фаску теслом, более острым, чем клинок, высвобождать из дерева и мрамора заключенные в них формы… Таясь ото всех, я бегал к итальянцам, и они полушутя обучали меня азам и начаткам своего мастерства. Всё шло мне в руки и запечатлевалось в душе.

Года через полтора, когда отделка усадьбы была завершена, они уехали, а я бросился в покаяние. Но зараза во мне была неизгладима. Руки набухали от желания осязать, впиться в плоть камня, и она казалась мне более прельстительной, чем женская. Я и у штурвала отцова брига стоял, будто мял в руках податливую материю воды, и чертил путь на карте, словно борозду на крепком камне вел, — так горело во мне это недостойное для истинного христианина ремесло.

Будучи уже вполне зрелым юношей, задумал я поститься сорок дней, как Господь наш Иисус, чтобы он спас меня и указал мне путь. И вот уже на девятый день ко мне снизошел в моем полусне ясный голос, подобный веянию летнего ветра: «Жди вестей от берегов дольных, из земли незнаемой».

Тут как раз пришел из Динана с тремя галерами кузен мой Вулф. Его отца — и того уж едва помнили в нашей семье, а он вообще родился от иноземки: низкорослый и плотный, чернокудрявый и кареглазый. В ухе у него болталась золотая серьга с крупным изумрудом: подарок моряку от богини Амфитриты, пояснил он, смеясь всеми белыми своими зубами. И сразу стал в доме как свой: все полюбили его и все жаждали его общества. Разумеется, любовь эта подогревалась чужеземными гостинцами. Моей матери он преподнес меха диковинной красоты и пышности, отцу — кольчугу, тонкую и гибкую, как кожа (но и не всякой пулей пробьешь) и глиняную флягу с запечатанным горлом, где оказалось тягучее, с запахом чужих трав, вино цвета корицы. Еще я помню массивное янтарное ожерелье и такой же браслет, выточенный из цельного куска; трубы шелков, мягких и плотных, как шагрень; серебряные шкатулки и кинжалы из блескучей стали с инкрустацией из самоцветов; странные сухие варенья из сливы или абрикосов, скатанные точно свиток, и такие же с виду пластины соленой рыбы, красно-золотистой и тающей во рту.

— Собственная наша земля этого не родит, но мы сами — богатство нашей земли! — хвастался он и зажигал нас своим ликованием.

Когда Вулф уже нагостился и восстановил отцовы (да и дедовы, пожалуй) торговые связи, глаза его как бы впервые остановились на мне.

— А к чему у вас приставлен мастер Френсис, дядюшка? Румян и русоволос, как девица, а кожа бела и тонка, будто никогда ее в море солью не прохватывало. Навигации он обучен?

Ему ответили (чуть поколебавшись), что да.

— Он, как я понял, не наследник майората и за богатую невесту тоже не сговорен, вон какая у него физиономия постная и целомудренная. А мне нужен капитан для галеры со старым опытным шкипером и умелым экипажем, чтобы иметь там свой глаз. Не одолжите ли мне кузена годика на два? Соглашайся, Фрэнки! А если тебя потом осенит заделаться пастором, так у нас в Низком Лэне их как раз нехватка.

Так, полушутя, меня впервые в жизни сделали старшим на корабле «Прекрасная Флора» и, также впервые, я увидел Тихий Океан. Чудо из чудес, но на протяжении всего долгого по нему плавания он и впрямь был покоен. Штормило несильно, ветер был ровный и попутный — благословение Божье! В свободное время я учил языки Динана: все три наречия сразу, благо различия были невелики. В моем распоряжении оказались два-три томика местных стихов, довольно недурных, Библия на «эдинском» с параллельным переводом на английский, сделанным при дворе короля Якова, и судовой журнал, который велся на жуткой смеси моего родного наречия со всеми тремя динанскими диалектами: горным (лэнским), лесным (эркским), и степным (тем самым вышеупомянутым эдинским). Да и любой палубный матрос болтал на тамошних наречиях куда бойчее и охотней, чем на языке отцов и дедов.

Похоже, я и их акцент перенял, весь им пропитался. Вулф, посетив мой корабль, удивленно приподнял бровь, когда я обратился к нему по-английски с теми картинно преувеличенными интонациями, что характерны для местных горцев.

Так, без приключений, мы приплыли в город Дивэйн, где разгрузились (я впервые увидел содержимое трюмов: шведская сталь в пластинах, глыбы серы, кристаллы селитры и длинные ящики, в которых, купаясь в густом масле, лежали тусклыми рыбами стволы для мушкетов и аркебуз), а также потеряли половину команды, как местной, так и привозной. Не скажу, чтобы эта северная столица показалась мне такой уж манящей. Матросские притоны потусклей и еще грязней, чем у нас дома в Англии, веселые кварталы не слишком и веселы, на улицах полно местных оборванцев-полукровок и… иудеев. Кажется, это племя — неизбежный привесок к любой цивилизации: везде, где есть какая-никакая торговлишка или возможность пустить деньги в рост — там еврей пускает корни и цветет пышным цветом.

Вулф сторговал в Англии кое-какой груз и для другого английского города, уже папистского, по названию Гэдойн. Решено было не перетаскивать его на каботажники («Не хочу лишних глаз, кузен», — объяснил он), а сходить в Гэдойн и быстро вернуться назад. Сам он остался на берегу, поручив груз своему агенту, а корабль — шкиперу и мне.

Во время стоянки к нам на борт попросилась некая артель странного подбора, но, похоже, вполне в местном стиле: прехорошенький мальчишка-азиат, некрасивая евреечка и девушка их постарше, белокурая и белокожая, однако брови, глаза и ресницы были темные. Такая масть, как мне объяснили, встречается в лесах Эрка и порождается смешением варангской и склавской кровей. Еще мне пытались втолковать различие между склавами и варангами, но я в тот раз не уяснил его напрочь. Я разглядывал их деньги: полноценное серебро здешней чеканки, хотя мои пассажиры были одеты довольно неказисто. В трюм, к гребцам, они не захотели спускаться, и мы натянули им на корме нечто вроде палатки.

Уже где-то в середине плавания произошла неприятная и не вполне ясная для меня история. Мои офицеры, будучи в легком подпитии, затащили в кают-компанию обоих ребятишек: кто-то взгромоздил девчонку к себе на колени и начал оглаживать не по-отцовски, другие стали отпускать мальчику комплименты двусмысленного свойства. Сам не пойму, почему я не сразу пресек это безобразие: то ли от некоей робости, то ли захмелел крепче, чем было нужно. Здешнее вино бывает чересчур крепко для британских голов.

И тут через порог каюты переступила их старшая. Я всё никак не мог понять, красива она или так себе: настоящую красоту порой не замечаешь, так же как теплую погоду или попутный ветер. Простое и ясное лицо; и голос такой же ясный и будничный. Я слово в слово запомнил то, что она сказала, обратившись ко мне как к старшему:

— Отпустите детей. Я буду вам служить за них обоих, и за девушку, и за мальчика.

Я впервые в жизни почувствовал себя грязью — и покраснел по самые уши.

Мои подчиненные втихомолку выталкивали детей, по счастью, мало что понявших во всем этом позорище, на палубу, кто-то совал евреечке в кулак сласти из вазы. Иные поглядывали на меня с юмором, не совсем доброжелательным. Дабы сохранить хотя бы видимость авторитета, я сказал с важной миной:

— Хорошо. Считай, что я принял твое обещание на свой счет, и ты должна будешь спать со мной одну ночь, когда я захочу и так, как ты сказала. Но только со мной, поняла? Ни с кем другим из офицеров и команды!

Странно, однако все мои спутники заулыбались еще заметнее: должно быть, мое владение местным диалектом было еще не вполне совершенно.

Она кивнула.

— Вы правильно сделали, мой капитан, что согласились на мои условия и не причинили вреда моим детям, — добавила она к уже сказанному. — Насильно вы бы от меня ничего не добились. Смотрите!

На столе валялось несколько стальных шпажек, на которых жарят мелкую дичь. Девушка продела одну такую спицу между пальцев руки — средний наверху, указательный и безымянный снизу — и сделала какое-то мгновенное усилие. Закаленный металл хрустнул и надломился, она раскланялась, как циркачка, и удалилась, подхватя своих питомцев за руки.

Потом мы все долго гадали, в чем был фокус и как она отвела нам глаза — или, быть может, то была раковина в металле? Но никто бы не посмел тронуть этих троих и пальцем.

Был штиль, мы болтались, как пробка в лохани, ибо гребцы-каторжники были ленивы и малосильны. Девушки пели на два голоса, не без приятности, католические литании Деве. Я сделал им замечание — не стоит дразнить команду, состоящую из одних протестантов.

— Протестантов? Каких: кто обезглавил короля, или королеву, или королевскую жену? — спросила светлая девушка.

Я недоумевал.

— Ну, Карла Стюарта, Мэри Стюарт и Анну Болейн. В обратном порядке, конечно, если следовать датам. Да знает каждый историю своего государства, особливо принадлежащий, как, надеюсь, и вы, к древнему роду!

Произнося эту напыщенную тираду, лукаво спутывающую все истины, она перешнуровывала свой видавший виды сапожок.

— Ты уж слишком умна. Кстати, как твое имя? Не грех бы нам и представиться друг другу, если мы хотим продолжить знакомство по-серьезному.

— Я Франка, Франциска Гэдойне, из Гэдойна то бишь. А вы, сэр?

— Мастер Френсис Роувер.

Она прыснула:

— Ну, тезка, ваш род воистину древен: пиратство наверняка старше самой Британии!

Я застрял в Гэдойне, кажется, на целую вечность. Лето шло на убыль, но осень зачиналась крепкая, теплая, золотая, как яблоки, которыми торговали с лотков на рыночной площади. Остатки команды на берегу загуляли и разбрелись: все прямо-таки с адской скоростью натурализовались в этих гостеприимных местах. Суперкарго сдал груз герцогским чиновникам, получил деньги и отбыл сушей восвояси. Мне он показывал кое-что из товара, и я не понимал, что пользы здешнему герцогу от ветхих бумаг, книг и черепков, пусть местами и разузоренных, которые переволакивали через моря и океаны и берегли от чужих взглядов. Разве что главное было скрыто поглубже.

Если и верно то, что, как любят здесь повторять, Гэдойн — брат-близнец Дивэйна, — это сходство перевернуто вниз головой, как на игральной карте. В Дивэйне «старшие» затеснились под охрану городских стен, а беднота роится у их подножья. Здесь в Горней Крепости живут люди небольшого и среднего достатка, а те, кто сколько-нибудь позажиточней, стараются купить землю за городской чертой и построить себе домик или целую «виллу». Поэтому те, кто прибывает сюда сушей, попадают вначале как бы в сплошной парк, кое-где расчерченный оградами из узорного кованого железа, фигурно сложенного кирпича или просто кольев, увитых плющом. Мне объяснили, что оборонительные сооружения здесь тоже имеются: город окружает двойной ряд окопов и рвов, но они заросли травой и кустарником, подернулись ряской и оделись тонким плетением воздушных мостов и перекидных мостиков. Старинный каменный виадук на перекрестке двух больших дорог, по которому только и может пройти тяжелое войско, почти не охраняется.

Далее. Иноверцев не пускают в огражденное и защищенное святая святых Дивэйна, и они, как бы ни были богаты, вынуждены селиться прямо-таки рядом с нищими. По слухам, власти мешают им собираться в землячества и создавать свои кварталы. В Гэдойне же первое, что бросается в глаза, — два гетто внутри крепости, иудейское и кальвинистское, обнесенные стенами еще, пожалуй, повыше, чем у внешней цитадели. Как мне объяснили, там селятся те, кто желает обособиться от местных соблазнов или боится за капитал, приобретенный способом, который Бог запретил католикам и магометанам. Кстати, еврейские и европейские ростовщики соревнуются, сидя в своих крепостцах друг против друга, и горожанам бывает не слишком трудно занять деньги под терпимый процент… Те же, кому незачем бояться за свое достояние, поселяются где кому вздумается. Поэтому, чтобы не торчать безвылазно на галере, я тоже сошел на берег вслед за командой и договорился со вдовой-католичкой средних лет и умеренной набожности: дал ей обещание не вопить свои гимны дурным голосом (у меня не было вообще никакого), а также не спрашивать мяса по пятницам, в адвент и великий пост. «Плату я беру вперед, но не за весь долгий срок, а всего-навсего за месяц, — объясняла она. — А если господину захочется чего-нибудь этакого, пускай готовит себе сам или идет в Восточный квартал, там можно кой о чем в любое время потихоньку договориться!»

Но Восточный квартал, с его яркими вывесками и фонарями, крошечными кабачками и театриками, пряными кушаньями и зрелищами мало привлекал меня. Я нелюдим по своей природе и к тому же успел уяснить себе, что здесь непременно надо за всё платить — и если не приветливым обхождением, то деньгами трикратно. А к тому же моя воздержность в пище изобличала перед всеми несостоятельность и в иных делах плоти.

Так я и жил, вечером сидя дома, а днем прохаживаясь по чистеньким улицам. Готовили здесь вкусно; постельные клопы отсутствовали по причине того, что белье кипятилось в щелоке раз в неделю, а перины и одеяла прожаривались на печи или на солнышке; мыши и крысы гэдойнские были робки и забиты, ибо их совсем затиранили кошки, холеные, откормленные и свирепые. Тараканов же я не замечал недели две, пока не проснулся середь ночи от ужасающего зубовного скрежета. Запаливши свечу, я обнаружил на своем столике рыжего и рыжеусого вояку величиной… со страху мне показалось, что с дубовый лист, но, конечно же, не более березового. Отступил он с достоинством, неторопливо и без потерь.

Во время завтрака я с возмущением доложил о происшедшем моей матроне.

— Не кушали бы в постели, — ворчливо посоветовала она, — а уж если так вышло, то смели бы крошки в дальний угол. То же был Тараша, он смиренный.

Я намекнул, что от таких смиренников не худо бы избавляться с помощью буры.

— Что вы говорите, господин! Еще его ядом травить. В добром доме должна и живность какая-никакая иметься!

Я покосился на хозяйкина кота, что, забравшись на стол, брезгливо мочил усы в моей тощей пуританской похлебке: огненно-рыж, тридцать фунтов отменных мускулов, суровая морда в сетке боевых шрамов; постоянный ночной кошмар мышей, гроза соседских котов и кумир кошек. Почесть его всего лишь за «живность» — значило нанести этому домашнему любимцу оскорбление, могущее быть смыто лишь кровью.

— Это хорошо, что Тараша к вам привык, господин, — продолжала домовладелица. — Значит, вы у нас задержитесь. Он человек вольный, где захочет, там и гостит и за постой не платит, будто и впрямь тарханную грамоту имеет, по которой назван.

А еще в одну из ночей разбудило меня гулкое и мерное звяканье чугуна о чугун и зарево на полнеба. Я напялил нечто из верхней одежды и пошел поглядеть, что горит. Оказалось, небольшой жилой дом поблизости. Тотчас же меня подхватили и встроили в живую цепь, по которой передавали бадейки с водой. По одну сторону от меня находилась девица из Восточного квартала в кимоно с низким спинным декольте, любовно раскрашенная для ночного дежурства, по другую — тощий старец с извилистой бородой, в теплой сорочке, колпаке и прорезных круглоносых туфлях на босу ногу.

— Мы в Гэдойне любим зрелища, а за это приходится платить, — изрек он, принимая от меня очередное дубовое ведро, полное доверху. — Простите, как вас называть?

Я сказал.

— А я местный архивариус Ники Стуре. Выскочил, из постели в чем был, ибо забеспокоился за целость здания, где хранятся мои свитки, манускрипты и редкие инкунабулы. Тут-то меня и повязали. Ну ничего, туда пламя никак не дойдет, уже гасим.

Под утро, перемазанный и усталый, я плелся домой, краем уха ловя обрывки разговора:

— …счастливо сгорели: и имущество вытащили почти всё, и, первое дело, кошку спасли.

— А без крова остались, это тебе как?

— Дело поправимое. Нашенский городской голова всем погорельцам кирпич даром отпускает. А что до рук — на воскресной мессе патер толоку объявит, он же и деньги будет собирать. Еще и лучше дом поставим: прежний был сосновый и весь насквозь червяком проеден.

На следующий день я купил сладких сухариков, истолок, насыпал в углу и потом всю ночь напролет слушал, как Тараша сам-с усам, с женой и полупрозрачными еще детками шелестел по половицам и смачно, с хрустом питался. И хорошо мне было думать, что я останусь здесь надолго.

Спустя, пожалуй, с неделю к хозяйке пришла довольно миленькая и, как здесь выражаются, «ладно выстроенная» девица, которая спросила кэптена Роувера.

Как и у всех моряков, у меня были приключения. Довольно трудно соблюсти отроческую невинность в портовом городе после многодневного бултыхания в соленой воде. Однако в Гэдойне мои роскошные мужские мяса оказались в небольшой цене: по здешней мерке, настоящий кавалер должен быть невысок, худощав, легок на ногу в танце и клещом сидеть в седле — даже если море только что покушалось возмутить его внутренности. Поэтому когда девица учтиво пригласила меня провести вечер с ее госпожой, я согласился почти без раздумий и без опаски. Если Дивэйн был очагом войны, то Гэдойн казался домом мира. В первом могли убить — во втором лишь облапошить; в первом грабили, во втором иногда чувствительно, а в целом безвредно надували; в первом амурное похождение могло обернуться трагедией, во втором — лишь фарсом. И что я, собственно, терял?

Итак, мы неторопливо шествовали под ручку по тесным улицам, через городские ворота и вдоль пригородных аллей. Здесь дома были не так скученны, а их владельцы — не так скрупулезно чистоплотны: никому и в голову не приходило мыть брусчатку намыленной шваброй и выпалывать траву, которая, щедро удобренная, лезла тут изо всех щелей. Чем дальше, тем привольнее росли деревья, пряча за собой фасады особняков, изгороди и конюшни.

Моя спутница остановилась у одной из оград и постучала в калитку тяжелым кольцом, висящим из пасти бронзового кота с двусмысленной улыбкой. Открыл молодой мужчина с военной выправкой, что слегка меня насторожило. Впрочем, когда мы шли через парк к небольшому зданию, навстречу нам попадалась одна лишь дамская гвардия. (Странно, что я уже тогда угадал это словцо — гвардия. Хотя они явно казались сделаны на одну колодку: белокурые или русые, невысокие и гибкие, с заученной грацией движений и независимостью манер.)

В доме, строго говоря, было не два этажа, а три, точнее — один и две половины, потому что в цоколе были на уровне земли прорезаны узкие поперечные щели, а горбатая крыша в моих глазах, уже искушенных в здешней архитектуре, означала просторную мансарду с раздвижными оконными рамами. Многоступенчатое широкое крыльцо, на которое мы поднялись, вело к двустворчатой двери, которая открывалась в холл.

Внутри меня поразило обилие чужеземной зелени и огромные, чистой воды зеркала, в которых она отражалась всеми листьями, цветами и плодами. Помню, что девушка оторвала от ветки маленький изжелта-зеленый лимон и дала мне понюхать, а потом засунула за ворот моего камзола ветку с мелкими розовыми колокольчиками. Дальше я краем глаза увидел католическую часовенку, где на колоннах у стен толпился жизнерадостный каменный люд в костюмах местного кроя, а напротив нее — библиотеку, где книжные шкафы перемежались с нагими беломраморными статуями героев и богинь. Это языческое зрелище возмутило мою кровь куда более, чем присутствие живых мадонн и венер, которые, обступив, затеснили меня в третью комнату, оказавшуюся столовой. Похоже, в здешних краях ни одного сколько-нибудь важного события не могло произойти без освящения его трапезой!

Тут я узрел низкие поставцы с японским фарфором, более драгоценным, чем серебро, и резным свинцовым стеклом: чашки и бокалы, блюда и вазы… Меня усадили за квадратный столик черного дерева, накрытый на один куверт, и две молодые особы взялись мне прислуживать.

С трудом вспоминаю, что ел и что пил, осталось лишь впечатление сна во сне, какого-то волшебного приключения: может быть потому, что уже в первый стакан черно-багряного тягучего вина было что-то подмешано? Хотя нет, здесь играли честно.

Потом мой конвой, смутно шелестя юбками и голосами, поднял меня с места и доставил, огрузшего плотью и слегка воспарившего робким своим духом, — прямехонько в спальню.

Здесь на стенах, обтянутых бледно-зеленым бархатом, были узорчатые кованые экраны с изображением различных диковинных птиц: павлинов с распущенными опахалами, глуповато-горделивых страусов, попугаев и китайских петушков с лентообразными хвостами, свисающими с высокого насеста вплоть до земли. Неописуемое изящество работы заставляло думать, что всё это из золота или хотя бы электрума, его сплава с серебром, но, пожалуй, это была только латунь; так же, как и оковка царского ложа, почти квадратного, с белейшими батистовыми простынями и твердым валиком в изголовье. Ложе стояло как бы на острове из мехов или на лежбище морского зверя.

Видимо, мною овладело то оцепенение, которое иногда нападает в миг особенной душевной тревоги и беспокойства, пусть и благого. Или я уже почувствовал колдовскую силу вина? Во всяком случае, я безропотно позволил девицам раздеть меня и облачить в ночной халат и рубашку.

— Ждите хозяйку. Она придет вернуть вам долг, которого вы так давно не требовали, и выполнить обещание, о котором вы позабыли, — сказала одна из них.

И я заснул, будто канул в бездну.

Очнулся я из-за того, что около меня было нечто теплое и дышащее, и это теплое и дышащее было женщиной.

Я приподнял голову и в свете масляного ночника увидел гладко причесанные светлые волосы, исчерна-синие глаза и смеющийся рот. Всё остальное было скрыто широким бесформенным одеянием из тонкой ткани, доходящим до шеи, до кистей рук и ступней маленьких ножек… Франка!

— Ну что распахнули глаза, тезка? Я же обещала спать с вами — и спали бы себе мирно.

— У меня в мыслях не было чего-то с тебя требовать, но твое обещание я понял совсем иначе.

— Разумеется, — она перекатилась на спину. — Однако выразили вы это понимание так, что все на борту потом смеялись. Запомните: с дамой любезничают, нежничают, балуются и играют, бьются и делают детей — в зависимости от цели, преследуемой плотским соитием, — но уж никак не спят и не лежат аки бревно. В этом отношении динанский язык много точней английского.

— И всё же зачем ты первая свалилась мне на голову? Посмеяться за компанию?

— Девы мои, верно, объяснили: я не люблю быть в долгу, даже — и особенно! — перед беспечным и нерасторопным заимодавцем. По-моему, вполне христианское чувство.

— А что ты меня соблазняешь, это тоже по-христиански?

— Чш-чш, — она, заливаясь колокольчиком, увернулась от моих объятий. — Только не распускайте лапки, чопорный сын Альбиона, мне не одни только спицы приходилось ломать. Лежите смирно!

Ее левая ладонь легла мне на плечо, и я ощутил как бы сгусток пульсирующего пламени, которое растекалось у меня под кожей, постепенно обволакивая всё внутри животным теплом. Тогда она провела пальцами правой руки от ямки на моей шее к самому сердцу, и глухая тоска по несбывшемуся и не могущему сбыться заставила его замереть, а когда оно снова вытолкнуло из себя кровь, это была уже не моя кровь и не моё сердце. Всего меня уже не было: лишь гнет отравных полуночных желаний, которые нарывом сидели в мозгу и жалом — в плоти, и ясный огонь, что теснил их, и гулкий бубен в груди, что заклинал и изгонял. И когда уже я был не в силах терпеть гной внутри, Франка внезапно охватила меня всем жаром обеих своих рук и опрокинула поверх себя.

Я было испугался, что раздавлю девушку, но мое массивное тело обволокло ее, как мякоть плода — его твердое ядрышко. На мгновение я почувствовал ее без оболочек: крепкие груди с шариками сосков, трепещущий стан, и распахнутые крылья бедер, и дразнение волос между ними — и излился со стоном и ревом, со счастливым стыдом полного опустошения.

Когда я опомнился и вернул себя себе, она уже успела переодеться в другой точно такой же балахон и сидела рядом на постели, подогнув под себя ножки, ласковая, чуть насмешливая. Будто ничего и не было!

— Спасибо тебе. Ты не такая, как все прочие женщины, — сказал я, не глядя в глаза.

— Знаю-знаю. Вы не представляете, сколько народу мне это говорило и по каким странным поводам. От британок, по крайней мере, я отличаюсь тем же, чем жесткий подголовник у вас в головах — от пуховой подушки.

— Почему ты это проделала? Это грех для христианки… для католички.

— Не больший, чем не платить долга. И ведь, собственно, я при этом не присутствовала… почти не присутствовала. Тепло рук, и голос, и касание ткани…

— Да, а зачем ты так оделась?

— О, на телах жительниц Динана начертано, как на клинке алмазной стали: «Не обнажай попусту». Вы видели, тезка, что надевают на улице наши тюркские дамы, особенно в больших поселениях? Или вуаль, или глухое покрывало до пят. И всё для того, чтобы стать просто символом уважаемой особы. А я хотела быть для вас самой собой, не женщиной, не знаком похоти, а Франкой, от «франк» — свободный. И в свободе своей служить вам.

— Ты здесь госпожа, если я верно понял.

— Ну конечно. По обычаю, я делю с моим мужем его власть и его сан, а они немалые. Но чем богаче человек, тем меньше он нуждается в том, чтобы выставлять свое богатство, чем знатнее — тем проще должен вести себя, ибо знатность и богатство уже становятся бесспорной частью его самого. Только выскочки и скоробогачи заносятся. Разве у вас в Англии иначе?

Я кивнул.

— Тогда вы рабы своих денег, и чинов, и титулов. Они владеют вами, вместо того чтобы вам ими владеть. Я права?

Я не знал, что возразить.

— И что же, ты так и останешься моей… (у меня заплелся язык) знатной служанкой?

Франка покачала светлой своей головой.

— Погодите немного, тезка. Я вспомню, что вы могучий флотоводец, амир-аль-бахр, пенитель морей, который однажды держал мою честь в руке — и вот тогда я, пожалуй, захочу над вами покуражиться!

Но, право, то был бы не кураж, а прямое насилие. Я был умиротворен, тих и единственно чего желал — спать. В прямом смысле и в полном одиночестве.

Утром стайка девушек подкатила прямо к постели двухъярусный столик с умыванием (внизу) и завтраком (вверху). Где госпожа, поинтересовался я. Уехала по делу, взяв с собой кое-кого из наших мужчин для охраны: здесь, слава Богу, не только женский монастырь, но и мужской.

Конечно, она права: пусть для меня всё будет полутайной, полусказкой без продолжения, подумал я про себя. Так радостнее.»

Отец Леонар. Медитация

«До основания гор я нисшел, земля своими запорами навек заградила меня.»

«В утробе земли, в кромешной тьме я услышал дальний рог и сел на постели, сожмурившись и досматривая последний и самый сладкий сон: привычка беречь каждую крупицу дольче фарниенте! Нащупал трут, накрытый глиняной миской с дырочками, и возжег светильник. Здесь всегда черно, как в брюхе у кашалота, коий слопал пророка Иону, и крошечный лепесток огня сразу же будит моих мальчишек, которые спят вокруг на точно таких же матрасах из сушеных водорослей, как и мой. Все они разной масти и фактуры: чернявые и белявые, курчавые и длинноволосые, у кого глаза растворены во всю ширь, у кого — прорезаны щелочками. И все — дети войны. Безнадзорники, которых здесь подобрали.

— Жутко спать без света. Еще подземные духи украдут, — говорит один.

— Не духи, а убийцы Алпамута, что бродят по тайным ходам с кинжалами, — возражают ему.

— Цыц, младенцы! — командую я. — Духам и людям нужен свет, а где у нас горят лампады, там и охрана перекрывает пути. Пожар от огня, что оставили без присмотра, еще и похуже Алпамутовых головорезов, сами знаете.

Они знают, уж это точно. Как-то из коридора, где был свет, к нам ворвался хлопок, вопль — и заряд горящего воздуха. Слава богу, при мне тогда было только двое: я сгреб их под себя, как клуша, и шлепнулся наземь. Огонь погас так же быстро, как и вспыхнул. Дети остались целы, мне ожгло спину и попалило концы волос, соня-охранник сгорел заживо.

Я веду свое стадо на водопой, потом на травку. Вода в подземном источнике ледяная, и они только попискивают, когда я кунаю их в купель мордахой и тру мокрой ладонью заматерело грязную шею.

— Подогреть бы, — это снова тот нытик, что боялся привидений.

— Вон в четверти фарсаха теплый ключ бьет из стены: не хочешь ли быстренько смотаться взад-вперед по-темному? — ехидно возражают ему.

— Хитрые какие. Одному боязно!

Потом они чинно рассаживаются вокруг котла с рыбным пловом, что втащили, вздев на коромысло, два дюжих воина-стратена. Я орудую черпаком: кому в миску, кому по лбу. Не лезь за лакомым куском форели прежде других и главное — у меня за спиной, на то еще команда не дадена. Приходится блюсти справедливость!

«Самое лучшее место — у котла, — люблю я шутить. — И сыт будешь, и согреешься». В самом деле: с ребятней мне куда уютней, чем с их старшими собратьями, куда более изощренными умственно и телесно. Хотя и эти… Иной еще мокрый поутру просыпается, а уже знает такое, чему меня в коллеже не учили. Или учили, но не так и не совсем тому. Но самое главное — они приучаются думать сами, не взирая на то, что изрекли по этому поводу именитые умы.

После еды у нас гимнастика. Тут мне приходится выламываться подобно верблюду, пролезающему в игольное ушко. Они правы: кости у меня такие же скрипучие, как и мозги. Потому что дальше мы с детишками на равных изучаем науки: аль-джебр и аль-мукаббалу, каллиграфию, историю и землеописание. Если хочешь знать, начинай с самого начала, вместе с прочими и так, будто ты чистая доска… И вот я сажусь позади мальчишек, чтобы не заслонять им учителя, и любуюсь, как они все вместе простираются на ковриках, бормоча суры Корана, чтобы направить свое разумение.

Жалко, у меня здесь нет Библии, чтобы тоже поразмыслить. Впрочем, какой был бы из меня поп, если бы я не знал Заветы наизусть?

«Се, оставляется вам дом ваш пуст», — повторяю я снова и снова. Потому что из дома Тергов, Дома Рук Бога, мы ушли. Слишком досягаем был он для Алпамута. И оставляя его, задвинули щитами и замуровали все лазы, кроме того, что подорвал лично Однорукий, перед тем нажав изнутри на рычаг, закрывающий воздушный колодец в куполе Залы Статуй. Так я его и не увидел воочию, нашего здешнего отца.

Однорукий — это прозвище прижилось. Рана — не та, что в груди, а совсем небольшая, в правом предплечье, загнила, и мясо вокруг омертвело. Пришлось резать всю руку. Они здесь умеют варить такой дурман, что человек почти не ощущает боли. Вот бы его в Европу, нашим хирургам-живодерам!

И теперь мы плутаем по подземным лабиринтам, изредка выходя наружу. «Земля в Лэне — англов, недра — Алпамута», — с горечью говорят наши братья. Истинность этой пословицы я многократно проверил на своих плечах, боках и шее и благодаря постоянным стычкам с Алпамутовыми ворами и пуританскими крабами в железных панцирях порядочно-таки изощрился в боевых искусствах. Это помогает мне быть нянькой моим беспокойным и задиристым чадам. Впрочем, все старшие берегут их не хуже, чем пчелы свою детву, а уж учат! Смотри выше.

Странно, почему я до сих пор не удрал во время одной из наших перекочевок? Некуда? Ба, Однорукий уже не хозяин на своей земле, поэтому и толчется близ эроской границы. Священником я, пожалуй, и впрямь недалеко бы ушел: не Однорукий, так новые хозяева бы поймали. Но мирянином… Как Франка и ее приемыши… Или я, как и прежде, закрываю собой Яхью и Ноэминь? Нет. Детям Однорукий никогда не причинит зла. Кстати, почему он не приложил ровным счетом никаких усилий, чтобы удержать при себе мальчика? Фаталист или не хотел по-настоящему?

Может статься, тогда я остаюсь из-за Франки? Нет, у нее своя игра с Братством Гор, не вполне для меня ясная. Конечно, ее могут не пустить сюда «ловить и охотиться», то бишь соглядатаем. Но только вот кто не пустит, если «дом пуст»? Фу, какой скверный каламбур вышел. Нет, Франка ни при чем.

Интересно всё же, чем мне тут намазано? Только ли моя дуроломная честность держит меня на привязи — или… или мне здесь попросту хорошо?

— Пещерный Лев, — внезапно спрашивает меня учитель. — В какой суре жрецы препираются о том, кто из них будет служить юной Марйам в Иерусалимском Храме, и бросают как жребий свои каламы?

— В суре «Семейство Имрана»! — ляпаю я и, скажите, попадаю не в бровь, а в самый глаз».

Рассказ Френсиса

«Вскорости мой покой опять потревожили. Служитель в сине-алой ливрее (известные всем цвета герцогского дома) принес мне кусок плотной бумаги с гербами, изящно рисованными пером: таких изготовляют сотни по одному образцу. Приглашение в резиденцию бургомистра гэдойнского и герцога Селетского. Герцога северных лесов, иначе говоря.

— Как это он умудрился усесться меж двух таких почетных сидений? — поинтересовался я в свое время у кузена Вулфа, бывшего здесь проездом.

— И крепко усесться, не издевайся, — ответил он. — Недаром я подрядился возить моему лорду сырье для войны, хотя и поганое это занятие. Но на него нашлись бы и другие охотники; зато так я много узнал от приближенных завидущего сэра Дика.

Он купец Божиим соизволением, тутошний герцог. Имеет большой процент уже со своей репутации честного негоцианта, не говоря о дерзости ума. Здешние старшины поставили его над собой без малейшего писка, что, в общем-то, справедливо, но удивительно. Однако еще удивительней другое. Надоумили его или сам он вызнал, что прилегающие к Гэдойну леса, прибежище беглых холопов, а ныне государевых крестьян (тоже фрукты будь здоров, по норову прямые потомки первых) дают право на титул. Вот он и купил их лет пять, что ли, назад. Поговаривают, будто его эркско-эдинское величество долго удивлялся, что за эти погибельные земли ему еще и заплатили. Он бы, глядишь, и даром отдал.

— И что же герцог делает в своих владениях?

— Торгует, милый мой, и с прибылью!

Вот какая у нас состоялась поучительная беседа.

В герцогский дворец я явился своим ходом. Он стоял в некотором отдалении от прочих загородных домов и гляделся миниатюрным замком в лучшем романском вкусе: две башенки на фасаде, замшелый камень, решетки на чем ни попадя и плоская крыша с бордюром из зубцов, на которой здешняя стража все сутки напролет резалась в «длинный мяч» — только игроки менялись.

Из обширной полупустой передней множество дверей вело, по-видимому, к различным службам и каморкам, а беломраморная лестница с винноцветным ковром — на верхний, парадный этаж. Здесь была зала для гостей, размером поменьше и получше обставленная: скамьи со спинками, вазы, шеренга фамильных портретов на стенах.

Толпа была негустая. Все ждали приезда хозяина. Я доложился и от нечего делать начал слоняться от предка к предку. Живопись была доморощенная, лица бюргеров — уныло добропорядочны, бюргерш — скучно миловидны. Невольно я испустил зевок, для приличия похлопывая себя по губам ладонью — и увидел, что надо мной тихо посмеиваются. То была писаная красавица в сине-серой шелковой робе а-ля королева Бесс, с неуклюжими фижмами и удлиненным корсажем. На полудетской шейке ожерелье из голубого жемчуга, а понизу надпись: «Ее светлость герцогиня Катарина-Франциска-Розабель… Гэдойнская и Селетская.» Франка из Гэдойна. Н-да…

Я простец и олух, более того, всегда им был и теперь уж останусь до конца моего недолгого теперь века! С такими мыслями я отвесил нижайший поклон ее изображению на холсте и тихонько удалился. Вниз по лестнице и в одну из тех дверей. Здесь оказался некий коридорчик, довольно людный и наполненный кухонными ароматами. По нему мои ноги припустили рысью, хотя верхняя часть пока туловища вовсю изображала солидность. Велико дело — господин отлучился из гостевого зала в поисках укромного кабинетика! Далее, как и следовало, я наткнулся на владения поваров, поварят и судомоек — тут можно было прибавить ходу, — потом выскочил на террасу, где лавочники оставляли купленный у них съестной припас; и вот она, приветливо распахнутая дверь на свободу!

Но тут меня догнали (увы, они двигались куда тише и целеустремленней моего), подхватили под микитки, отпустили пару вежливых зуботычин и порядочного леща — совсем иной породы, чем тот, что жарился сейчас на кухне, — в место, несравнимо более умное, чем моя голова. И повлекли обратно.

В кабинете его светлости уже начался прием, судя по тому, что я был протащен мимо десятка солидных фигур, которые, раскланявшись, тут же удалились, и с некими усилиями водворен в его середину. Здесь было очень чинно и весьма торжественно. Звероподобный камин стрелял искрами и испускал радужные сполохи: горели пропитанные солями обломки старых кораблей, самое дорогое топливо. Огромный круглый стол на львиных лапах, чуть поменее артуровского, обступали кресла, каждое из которых можно было подвинуть, наверное, лишь втроем. На стенах красовались гобелены с изображением подвигов Геракла, включая и наиболее одиозный — с царскими дочерьми. И посреди всех этих богатырских предметов стоял тихонький, зализанный, темноволосый человечек неясного возраста, привешенный к сабле: то ли нацепил для вящей солидности, то ли еще не успел от нее освободиться. Впрочем, он тут же расстегнул пряжку и сложил свою сбрую на одно из кресел.

— Не понимаю. Стоит мне пригласить человека для беседы — и отлавливай его потом по всему дому чуть не с гончими. Я что, такой страшный с виду? — спросил он уныло. — Вы кофе пьете или вино? Если вино, придется попросить у лакея, я, видите ли, трезвенник. А кофе цейлонский, специальная каравелла курсирует. Сейчас подадут.

Я что-то промямлил, но когда он указал мне на отодвинутое загодя кресло — плюхнулся. Он неслышно скользнул в соседнее. Перед нами на низком столике вроде буфетного был заранее накрыт десерт: стояли ваза с тонкими печеньями нескольких сортов, другая — с очень крупным золотистым виноградом и сливочник.

Кофе тоже поспел вскорости — и прекрасный. Герцог учтиво предлагал мне то одно, то другое. Мне, который оскорбил если не его супружескую честь, то, по крайней мере, парадное супружеское ложе…

Видимо, эта подспудная мыслишка просвечивала через мою тонкую девичью кожицу, ибо он глянул на меня с некоторым лукавством.

— Я полагаю, вы удивлены тем, что нашли здесь свадебный портрет моей жены, но не ее самое, — произнес он занудливым своим голоском. — Что делать! Мы с ней несколько лет как живем розно, так что она вольна располагать собой, как ей вздумается. Морганатический союз, так сказать. Что тут можно возразить: меня самого по молодости не единожды заносило в чужие постели…

Я слушал, изумляясь про себя уже и тому, что этого плюгавика в ту достопамятную постель занесло, что с золотой оковкой и меховым изножием!

— Но — к делу. Госпожа Франка говорила, что у вас не ладится с наймом экипажа. Вы не объясните мне суть вопроса?

Я, разумеется, объяснил. Мои гребцы-каторжники делаются свободными, едва судно пристанет к месту их поселения. Здешний же народ к однообразному и монотонному труду склонности не имеет: в матросы еще идут, а на весла — никак. Бореи же у эркских берегов своенравные, и надеяться на одни паруса невозможно. Приходится вечно исхитряться: либо лавировать, либо сутками выжидать, пока поймаешь попутный ветер, — что пагубно отзывается на перевозках.

— Да-да, ваш родич Вулф всякий раз сворачивает на это же, — он подергал себя за хилую бородку. — Но зачем ходить на веслах через океан? Вот что, я вас поспособствую. Здесь отлично строят малые судна, которые ходят одновременно на парусе и веслах и пригодны для плаванья в прибрежных водах. Когда груз больших кораблей упакован в тюки и ящики, а сами корабли снабжены лебедками, можно перегружать товары на мелкие суденышки прямо в открытом море. Если сделать вас командующим такой игрушечной эскадрой, вы не сочтете это несовместным с вашим моряцким опытом?

Конечно же, я не счел. От такого снисходительного мужа я и горсть ореховых скорлупок принял бы с радостью!

Однако мне придали нечто сверх ожиданий лучшее. Кораблики имели высокую осадку и мощный выдвижной киль, придающий им остойчивость, были оснащены не только прямым, но и косыми парусами, а гребцы, которые сидели на нижней палубе под прикрытием мощных дубовых бортов, выглядели скорее воинами. Эти морские пехотинцы метко стреляли из арбалетов, отлично фехтовали короткими мечами шириной в ладонь, по некоторым признакам — и с огнестрельным оружием были знакомы не хуже англичан, а в шутливой борьбе друг с другом использовали диковинные захваты и увертки.

Получил я и двухмачтовый флагман: так сказать, весельный бриг. Его дооснастили и разукрасили уже в моем присутствии. Трюм его был мельче, а парусность — обильней, чем у обычных «торговцев». Носовая скульптура изображала ухмыляющегося дракона, крылья которого охватывали борта почти до самого полубака. (Злоязычили, что он весьма похож на герцога Даниэля.) Назывался флагман почему-то «Эгле — королева ужей». Эту древнюю легенду прибалтов здешние варанги пересказывают чуть иначе, не столь безнадежно, как их предки. У них морской царь в змеином облике не только влюбляет в себя девицу, не только на ней женится, но и, погибнув, соединяется с нею в некоем «всевечном океане».

Кстати, я уяснил себе, наконец, различие между племенами эркских прародителей. Варанги, белокурые и белокожие, мощные статью рыбаки и мореходы, селятся в основном на побережье. Лесные жители — обычно склавы. Сложение у них помельче, кость узка, а цвет волос колеблется от темно-русого до каштанового. Таким образом, наш герцог являет собой законченный тип склава, а герцогиня…

Мысли мои переметнулись к ней.

— Не наш ли змей соблазнил праматерь Еву? — шутливо спросил я своего шкипера-полукровку из местных. Звали его, в лучших английских традициях, Смитом. Ибраим (то ли Авраам, то ли Ибрагим) Смит.

— Смотря с какой стороны подойти. Тот ведь был обречен ползать на брюхе, а наш крылат. И вообще вспомните: медный змей Моисея — защита от напастей, вечная и животворящая сила земли. Так что нашей «Эгле» суждено обуздать эту силу и направить ко благу.

Начитан в Библии он был не хуже моего, хоть и папист; но уж фантазер! А Ева… то есть Эгле… то есть сударыня Франка… Я быстро распознал подоплеку любезного со мной обхождения. Меня отдали, со всем телом и душой, со всем мастерством и умением — в распоряженье нашей бродячей герцогини. Стоило только глянуть на команду: сплошь ее личная гвардия, мужская и (ох!) женская.

Надвигалась зима, но пока бурное море разбивало ледяной припой. Наши с Вулфом кораблики ретиво бегали и без меня. А я — я был принят при обоих дворах. У герцога вечно толклись торговые люди и моряки, и разговор шел соответственный: о розе ветров и капризах течений, о ценах на зерно, лен, пеньку, воск и мед, янтарь и пушнину, железо в чушках и черную сталь в полосах, о спросе на ювелирные изделия, парадное холодное оружие, шелка и ковры. «Туда» везли сырье и безделки, «оттуда» — точный инструмент, предметы искусства и книги. В верхних залах заключались сделки, обсуждались чужеземные обычаи. Герцог был здесь таким же купцом, как и прочие, но куда более умным, дерзким и удачливым. То была его честь и его марка, в иных коронах он не нуждался.

Иногда накал страстей наверху достигал такой силы, что герцога уже переставали замечать, и он тихо спускался в нижние покои. Я его выследил — и составил ему компанию. Клетушки с низкими потолками, отгороженные глухой стеной от кухни, лакейской, кордегардии и жилья для прислуги, были полны хлама и приключений, как лавка старьевщика, задворки кунсткамеры, пыльная конура букиниста. То, что не нашло себе места в парадных комнатах или было слишком редкостным для того, чтобы выставлять его на всеобщее обозрение, осело здесь, подобно золотому песку. Старые ковры, чей поредевший ворс чудом сохранил всю полноту цвета; пришедшие в негодность пистоли, крючковатые кинжалы и змеевидные мечи, обломки медных и латунных инструментов загадочного назначения. Вест-индское золото, чудом избежавшее переплавки в те времена, когда Кортес и Писарро нуждались в звонкой монете для своего бледнолицего войска, захваченное Дрейком вместе с испанскими галеонами и выкупленное Даниэлем по цене металла: перстни, закрывающие палец подобно резному колпачку; каплеобразные колокольцы; нагрудные украшения с зубастыми демонами; жертвенное блюдо, по которому Солнце с ликом прекрасной женщины раскинуло пряди своих лучей. Глиняные кувшины в виде пузатых человечков или грустных обезьянок. Обсидиановые ножи со сколами по всему, как бы стекловидному, лезвию и богато украшенной самоцветами рукоятью. Полуистлевшие плащи из перьев и узловатые ремешки-кипу, намотанные на трость. Еще я запомнил две вазы лаконически-округлой формы, одну с голубым осьминогом, похожим на морской цветок, другую — с белым быком: глаза его были кротки, рога подняты кверху и изогнуты в виде лиры. «Крит», — негромко пояснял герцог. Алебастровый светильник в виде нагой девушки; статуэтка горделивого кота с мечом в передней лапе; амулеты-жуковины из ляпис-лазури. «Египет», — уронил Даниэль через плечо, перебирая в ларце изрезанные, обгорелые и покоробившиеся лоскуты пергамента, испещренные квадратными письменами. «А это Тора, что видела сожжение Второго Иерусалимского храма», — вздохнув, добавил он и закрыл ларец.

Так сохранял он, быть может, не самое ценное, но наиболее своеобычное из раритетов минувших эпох, либо дерзко ломающее традицию, либо чудом уцелевшее во время исторических катаклизмов. Для памяти.

Когда мозги мои запорашивало пылью, глаза застилало сиянием драгоценностей, а слух отнимался от перечисления стран и цифр, я сбегал к госпоже Франке.

При ее дворе все делали непонятно что: и музыканты, и маляры (простите, живописцы), и архивные крысы, и герцогинин паж, тот самый красавчик Яхья, кого я видел с нею на «Флоре», — все, кроме самой Франки. А она училась всему и ото всех. Слушала вольные беседы, приглядываясь к разномастным своим менторам, как бы невзначай вступала в спор с ними, со мной, с кем угодно. Манеры ее прямо на глазах обретали лоск, а черты лица — аристократическую удлиненность.

Пока еще позволяли погоды, мы выходили в море на «Эгле». Резкий и нежный осенний ветерок звенел в вантах, придворные девицы в ярких юбках и душегрейках сидели на корме огромной цветочной клумбой, слушая игру на виоле-д-амур или пенье девочки Ноэминь. Сама Франка тоже пела, но для себя: упоенно, задыхаясь от избытка счастья, как ребенок или соловей. «Эгле» подминала под себя волны, раскачивалась, будто качели. В штиль под верхней палубой (где были широкие прорезы) начинал бить барабан, гребцы налегали на весла, и это слагалось в иную песню, четкую и мужественную.

Так мы шли в зиму.

Зимой я окончательно уяснил себе назначение подвала в доме госпожи Франки. Что напротив каждого низкого в вышину и вытянутого в ширину окна был установлен огромный арбалет — в случае скопления неприятелей бить по ногам, — легко было догадаться сразу. Но помимо этого внизу был устроен гимнастический зал с шахматным полом: квадрат черного мрамора — квадрат белого. Здесь гвардейцы обоих видов крутились на поперечном брусе, раскачивались на канате, метали ножи, боролись и фехтовали, разбившись на пары: кавалер с кавалером, дама с дамой. Время от времени они менялись своими «половинками», как в вывернутой наизнанку кадрили. Женщины владели всяческим оружием, в том числе и оружием своего тела, почище иного мужчины, но притом были непобедимо привлекательны для взгляда. (Как-то один из моих привозных офицеров решил полюбопытствовать, так ли оно хорошо для осязания. Увы, более всего «оно» походило на кормовое весло, которое развернулось и с размаху заехало ему по затылку. Когда он слегка прочухался и смог оторвать голову от половиц, перед ним маячил хоровод прехорошеньких девичьих рожиц, скалящих зубки — и все эти рожицы были похожи друг на друга, как двойники. Но это к слову.)

Чинов здесь намеренно не соблюдали, отношения были довольно короткие. Все были из одного гнезда: так сказать, лесовики и лесовички.

— Ребята, кто это в прошлый раз цеплял мой намордник? — говорила Франка, вертя в руках фехтовальную маску из тонкой проволочной сетки. — Клапан совсем разогнули, не иначе прилаживали на чью-то редкостно умную голову.

— Ну, тогда это мастер Френсис надевал на счастье!

Они и в самом деле пытались меня поднатаскать, но я оказался, по их меркам, неловок. Недаром детей акробатов начинают обламывать с раннего детства, пока не затвердели хрящи. Единственная радость от этого — обучать меня взялась сама Франка, к ревности и зависти всех остальных. Сама она, хотя за «тяжелый клинок» не бралась, на рапирах билась отменно: оса с жальцем длиннее ее самой.

Яхья тоже обучался всяческим телесный ухищрениям, увлекаясь этим, на свой мальчишеский манер, без оглядки — так же, как без оглядки был влюблен в нашу госпожу. Носился по залу разгоряченный, разрумянившийся, потный. Ноэминь, которая единственная не была заражена соревновательством, а сидела как зритель, — морщила носик:

— Фу, как скверно от тебя несет, будто от мужика!

Положим, ото всех тут пахло распаренным телом. Кое-кто из мужчин показывал фокус на поперечном брусе: раскручивался «мельницей» на обеих руках и когда уже набирал скорость, отнимал одну. Я боялся: сорвется — и его расплющит о стену кровавым месивом с костями. Но тут обороты замедлялись, и он, разжав свой мертвый захват, спрыгивал вниз на пробковый ковер.

Да, теперь я вполне понял тот случай со спицей: при мне все они протыкали вытянутыми пальцами тростниковые циновки, натянутые на стоячую раму, и ни царапины не оставалось на плотной и гладкой коже.

И еще было нечто совсем уж необычное. Каждый из них, включая на сей раз и Ноэминь, опускался на «свой» квадрат, охватив колени руками и подтянув их к подбородку: «погружался в себя». Как-то меня тоже усадили, и я вошел с ними в мир безупречной чистоты и тишины.

— Слова производят в мозгу шум, подобный шороху палой листвы, и мешают мыслям, — произнес кто-то у меня над ухом. Поправил мою позу и удалился.

Время плавилось, стиралось. Стены отодвигались в даль, потолок — в вышину, растворяясь в бледности зимних облаков. Я ни о чем не думал; вернее, думал ни о чем. И здесь пришли новые звуки: мышь домовито копошилась в углу, на улице монотонно вопил бродячий торговец и цыгане стучали в бубен со звонами. Под снежным покровом сонно росла трава и раскрывались фиалки. Крылья малых птиц свистели в холодном воздухе. Я обрел новый слух и новое зрение. Мир связался воедино тысячами нитей — живой, и пульсирующий, и раскрытый навстречу, как чаша, сложенная из двух рук с отогнутыми лепестками пальцев.

— …И небо в чашечке цветка, — тихо сказал всё тот же голос.

Тотчас же все начали потягиваться, вставать, перебрасываться шуточками.

— А из вас вышел бы толк, кэптен, — сказали мне. — Надо же, с первого раза так углубиться! Что значит человек искусства.

Откуда они все узнали, что я мечтал в юности быть свободным ваятелем?»

Отец Леонар. Медитация

«Благословен идущий…»

«Спустясь с гор, перед нами открылась цветущая равнинная земля…

Мой синтаксис безнадежно пророс галлицизмами, однако, в сущности, буквальный смысл фразы донельзя верен. Ибо степь в предгорьях Эро как бы стекает вниз со склонов острых вершин и пологих холмов, поросших яркой зеленью и алыми тюльпанами. От этого кажется, что мы принесли эту эфемерную красоту с собой — на подошвах чарыков и копытах коней. У моих юнцов глаза разгорелись при виде сего великолепия, а юницы мигом слезают с седел и начинают изничтожать растительность подобно гусеницам. Запрещать им, вдоволь насидевшимся под землей, не хватает духу. Что поделаешь, война сиротит всех подряд, не глядя ни на расу, ни на пол, ни на лета. Нам уже давно приходится, вопреки исламской традиции, обучать девочек возрастом от восьми до пятнадцати лет вместе с их сверстниками. И обучать совершенно тому же, разве что некоторым темам более скрупулезно, а иным — пробегая галопом. Меня больше всего поражает, что у нас не возникает почти никаких трудностей с дисциплиной и чистотой нравов: очевидно, из-за военной обстановки. Через границу мы пробивались с боями, кое-кто из мальчишек постарше… Эх, не будем о грустном.

Началось всё опять-таки с моих детей. Собственно, с их исторических штудий, которые обычно разыгрываются как спектакль, комедия дель арте, причем иллюстрацию событий всё чаще подменяет вольная вариация на тему. Нас волнует не то, что произошло, а — что могло ли произойти, если бы главный персонаж драмы принял иное решение или сказал иные слова. Властитель не всегда предугадывает последствия своих шагов: наши же ученики эти последствия олицетворяют и облекают в плоть.

Зачем им всем понадобилось касаться не остывших ран, а свежей? Что нашло на Шайнхора-ини, водителя игры?

— Вот вы, Лев, — его палец уткнулся в мой мудрый лоб. — Мы подошли к землям кагана эроского, руку которого держит и лижет Алпамут, и зажаты меж двух союзных государств. Есть ли для нас достойный исход?

— Государи могут заключать союз или враждовать, но брат всегда поможет брату, — провещал я, слегка вздрогнув от неожиданности.

Он высоко поднял бровь. Потом его глаза засмеялись и потеплели, и он произнес:

— Вы отличная нянька, Лев, и превосходно обучаетесь другим умениям. Быть может, вас позовут опекать человека взрослого и сильного… сильного во всем, кроме того, что важней прочего для нас, детей дня.

— Я отдал себя братьям Раковины по доброй воле, но не люблю загадок; и ведь мне осталось еще два года ученичества, мой доман, — ответил я. На том дело и кончилось.

А потом мы вошли в северные земли Эро, принадлежащие кагану в той же мере, в какой и гябрам, поклонникам не одного пророка Мухаммада, но также Огня и Зеркала, и, как говорят, гябрам даже более, чем кагану. Рыжие цветы свисали из-под тафий мальчиков и из вырезов девичьих безрукавок, охапки их были перекинуты через луки седел и воткнуты в переметные сумы: нежный и горячий запах издавали они под напором солнечного света. Ночью же все тюльпаны, растущие и сорванные, закрылись и потухли, а посредине каждого из наших лагерей зажглись костры, столь похожие на пламенные цветы. И вдали тоже горели огни, не такие, как наши: более ровные и бледные. Днем они не гасли, только становились менее различимы.

Мы шли к тем дальним огням, и щедрая земля пела под нашими ногами: «Благословен грядущий во имя Господне…» Благословен, кто выступает по пути Бога, и стратены, и дети стратенов, и Шайнхор, и Однорукий леген, и Барс…

Так шли к соединению два могущественных Братства.»

Рассказ Френсиса

«Как-то незаметно прокатились почти четыре года. Мы все занимались обыденными делами: торговали, охраняли и кое-чему обучались. Я самолично, помимо сидения на «шахматном» полу, овладел умением стрелять из арбалета по неподвижной мишени и слегка усовершенствовался во владении саблей и прямым клинком. Герцогская чета разъезжала по стране, изредка вместе, чаще поврозь, и дела у них также были разные. Кстати, тот портрет госпожи Франки сняли, очевидно, дабы не смущать других, как однажды меня. И сама она не появлялась в доме Даниэля почти никогда.

Ну и, конечно, Яхья всё хорошел, а горькая Ноэминь всё дурнела: волосы из каштановых делались откровенно рыжими, а носик тяжелел и приобретал сугубую горбоносость.

Плавное и монотонное течение времени омрачено было за эти годы единственным торжеством: в разгар четвертой зимы по санному пути прибыла делегация. Наследник лорда-премьера англичан в сопровождении одного из ближних советников и изрядного количества свиты. Сэр Эйтельред Аргалид, сэр Джейкоб Стагирит и иже с ними.

Услыхав первый раз эти клички, наша Франка, что в это время была в Гэдойне, так сказать, «пролетом», фыркнула:

— Мы, католики, помешались на библейской латыни, эти — на библейском греческом. Ну, Стагирит понятное дело кто: Аристотель. А Аргалид? Знаете, тезка, в граде Эрке, откуда я сюда приехала, похоже называют толстенную бумагу из протравленных кислотой опилок, которую ставят под дорогие шелковые обои, чтобы ровнее их натянуть.

Впервые в жизни слышу такую странность!

Высоких гостей привечали со всей мощью традиционного гэдойнского радушия. Вначале угощали духовной пищей: пошелестели в Архиве Стуре древними рукописями, проиграли в кафедральном соборе (Доме Гэдойнской Богоматери Радостей) над их протестантским ушком католическую органную мессу Це-Дур; посетили вместе с ними обоими левую башню герцогской резиденции, где была библиотека, а потом правую, что славилась бесподобной акустикой.

Как раз в это время нечистый занес к герцогу и меня. Впрочем, это моя коронная особенность: заявляться в гости в неурочное и неудобное хозяину время. Герцогские лакеи и стражники настолько привыкли к моим визитам и так глубоко убеждены, что я ничего из его раритетов не попорчу и не вынесу за пазухой, что впускают меня беспрекословно. На этот раз меня почему-то встретил сам мажордом и, принимая мою шубу, негромко и со значением сказал:

— Они наверху, слушают музыку. Пройдите туда, если угодно.

«Они»? Ну конечно, рифмующиеся английские грекофилы. Тихое бренчание клавикордов можно было услышать даже здесь. Я не слишком их жалую, предпочитая струнным медь, однако послушно поднялся. В «замке» — почти пустыня, если не обращать внимания на боевые порядки слуг в сине-алом и охранников в ало-сером, что застыли вдоль всех стенок: один через одного. Двери музыкальной башни были притворены. Я не такой меломан и нахал, чтобы атаковать их, как баран новые ворота. Поэтому я свернул в уютный полутемный закоулок рядом с ними — и…

— Ой, полегче, тезка, совсем шлейф отдавили!

Франка в бархатном домашнем платье, похожем по цвету на лесной мох, прижала палец к губам.

Сквозь аккорды музыкального ящика, дуденье флейты и рыдания виолы доносилась приятная беседа двоих, устроившихся у самого выхода.

— … свергли жестокого, хотя я бы скорее сказал — жесткого законного правителя и восстановили ущемленные права благородного и гуманного… тирана, — обстоятельно рассуждал хорошо знакомый мне заунывный голосок.

— Тирана? Вы это уже слишком…

— О, я думал, сэр Джейкоб, вы лучший знаток древних греков. Отличие тирана от базилевса в том, что первый берет власть силой, а второй получает ее в наследство, вполне может быть, что и от первого. Второй хранит демократию и троевластие, первый старается управляться самолично. Нравственных качеств государя это обстоятельство непосредственно не затрагивает. Так вот, я говорю: есть закон о престолонаследии, дура лекс сед лекс, дурной закон лучше беззакония, — и вы его нарушили. А теперь он может обернуться против вас самих, потому что угодному вам правителю будет, чего доброго, наследовать скверный сын, а у сурового вырастет во время его изгнания доброе дитя. Тогда что же — вновь тасовать колоду в поисках короля и снова воевать ради справедливости?

— Справедливость всегда стоит того, чтобы за нее воевать, — весомо бухнул его собеседник. — Если на то пошло, мы защищаем интересы местных жителей, христиан, католиков и неверных в равной степени. Их прямо-таки терзают бандиты всех мастей, местные и пришлые: некий персонаж по имени Десница Божия, затем Ирбис или Идрис; Дикий Поп, Мастер Леонард…

— Про банды я слыхал, сэр Джейкоб, — ответствовал наш Даниэль. — Видимо, и впрямь это пагуба: в иных местах разбойников раза в три больше, чем мирных жителей. Очевидно, последствие вашей благой войны.

— Считать свойственно торговцу, мой герцог, — с досадой ответил Стагирит. — Впрочем, вы гордитесь, что вы торговец, и, говорят, сам титул себе приобрели с ухватистостью настоящего купца. Тоже подсчитали живые души?

— При нынешних способах ведения боевых действий, — сухо отпарировал Даниэль, — убить человека обойдется вдвое дороже, чем купить его вместе с землей. Я предпочел последнее. Да, вы правы, я счетовод, я торгаш, это мой титул и мое достоинство превыше всех имен и званий. Уж таков я есть, не обессудьте, мой друг!

Он был молодчина, наш правитель! От удовольствия я шевельнулся и скрипнул паркетом, но тут меня подцепили не весьма нежные ручки правительницы. Повинуясь им, я поспешил к библиотеке, где мы и укрылись.

— Уф! Музыка сейчас кончится, я эту вещь знаю, и они все пойдут наружу, — чуть запыхавшись, промолвила Франка. — Вот нам урок, тезка. Когда музыку не слушают, а подслушивают, легко напороться на неожиданное. Вы хоть смекнули, около чего вертелись умные рассуждения?

— Война?

— В которой они хотят заручиться надежным союзником. У себя они уже натравили одних мусульман на других и полагали, что мой супруг соблазнится идеей совместного крестового похода против лэнских крестьян, которым обрыдло английское господство… и против гябров, что им помогают.

— Против всего северного Эро. Но это же безумие!

— Да. Только теперь, когда мы остались в полном своем разуме, крестовый поход может начаться против нас.

Вот таким манером ублажив и успокоив дух наших сиятельных гостей, герцог приступил к угощению их пищей телесной. Заключив с ними кое-какие маловажные торговые соглашения, в том числе о пошлинах на эркские товары и о статусе нашего купеческого подворья в Дивэйне, он закатил им широкое и обильное пиршество с возлияниями. До сего я тоже не великий охотник, поэтому, посидев у одного из крайних столов в трапезной ратуши (коль скоро я приглашен), вышел на галерею с витыми колонками, что окаймляла всё низкое четвероугольное здание и куда выходили все его двери, кроме парадной.

Что я делал час, или два, или более — не знаю. Ходил вдоль по галерее и предавался мечтаниям. Смеркалось. Крупными влажными звездами падал снег, горели смоляные бочки, глухо доносился из-за стен шум людских голосов, тонкий звон посуды, тяжелый грохот двигаемой мебели. Понемногу все расходились и разъезжались в возках: оставались, как всегда, самые стойкие желудки и самые крепкие головы.

И англичане, которых разместили здесь же, в гостевом крыле здания.

Я глазел на площадь, уже почти пустую. Мелкими шажками ее пересекала женщина в юбке до щиколоток, какие носят простолюдинки, в короткой шубейке с капюшоном, небрежно накинутой на плечи, так что я увидел и темную вязаную фуфайку, схваченную широким поясом, будто…

Конечно. Только я подумал «будто у Франки», как это и впрямь оказалась она. Люпус ин фабула. Чертенок из табакерки. Что, кроме нее, в Гэдойне и женщин нету?

Я уже сделался так сообразителен, что не ору «Госпожа Франка!», едва ее завидев. Она сама подбежала и схватила меня за руки:

— О мой капитан! Мне доложили, что вы тут полируете спиной стенку. Идите за мной, вы мне позарез нужны.

Кажется, мы задержались на миг, воплощая пару влюбленных голубков, когда судьба внезапно настигла и обрушилась на нас в виде самого сэра Джейкоба, около чьих покоев мы, выходит, миловались.

Он выскочил из двери (не той, рядом с которой скучало несколько их слуг), заметно обеспокоенный. Огляделся, подошел к нам и схватил мою подружку чуть повыше локтя. Я хотел было предупредить его, но Франка остановила меня взглядом.

— Слушай, лапочка… Ба, да это моя старая приятельница! Ты, сдается мне, делаешь карьеру: из нищенок и побродяг в служанки. Вот что, ты мне надобна. Молодого лорда отравили на здешнем пиру.

— Тогда господину нужен врач, а не прислуга.

— Ты хочешь, чтобы я вспомнил, как ты меня обокрала?

— Как мне кажется, господин получил в обмен на свое серебро — чистое золото.

— Ну да, цепочку, которую ты уворовала раньше и боялась сбыть.

— Клеветать на ближнего своего для христианина непристойно и не к лицу.

— Я тебя выучу, девка, что следует говорить знатным, — он потянул ее за руку к себе, но Франка вывернулась так ловко, что едва не вывихнула ему запястье.

— Если я могу помочь — помогу и без рукоприкладства. Я, пожалуй, и слуга, да не ваша, господин Стагирит.

— Тогда иди, — он подтолкнул ее вовнутрь покоев. Она исчезла, затем вновь появилась.

— Угроза для жизни его блистательства миновала, тем более, что юный лорд вовсе не был отравлен. Он всего лишь жестоко поплатился за ваше английское пристрастие к пиву. А то, уважаемый сэр, и вовсе была брага, которую держат для гостей попроще. Она вкусна и легко пьется, но вот похмелье… Словом, вдругорядь, будучи в Гэдойне, употребляйте вино, а сейчас распорядитесь кому-нибудь заварить чаю покрепче. И, тезка, подшустри мне бадью воды и тряпку без лишней огласки.

Когда сэр Джейкоб, поняв, что обойдется без него, величественно удалился, я прошипел ей в ухо:

— Ради всего святого, озаботьтесь о своей репутации. Подтирать за пьяным…

— Моя репутация сама о себе позаботится. Она довольно крепко держится на ножках. А вот сэр Джейк… — она помедлила. — Вы вот что примите к сведению. Сам он так стыдится происшедшего, что и своим слугам о нем не говорит. Это надо уважить. Поспешите же!

Достать просимое оказалось легко, если притвориться человеком низкого звания. Здесь все такие чистюли, что поломойные причиндалы стоят в любой привратницкой.

Франка подхватила их и исчезла. Я ждал.

Когда она вышла, в руке у нее был соверен местной английской чеканки.

— Розенкранц c Гильденстерном подарили за скромность и молчание, — пояснила она, со знанием дела пробуя монету на зуб. — Ну, пуританское золото такое же твердое, как они сами. Здесь же добрая половина лигатуры! Подумаем, не стыдно ли подать эту штуковину нищим. А то лучше оставлю себе на память.

— А куда теперь? — спросил я, памятуя, что был ей нужен. Мы торопливо шли через площадь, всю в серой предутренней пелене. Или то был дым потухших ночных костров?

— Теперь, как сказал бы Шекспир, переменим декорации. И выйдем, тезка, в открытое море!

Говорил ли я, что зима была на диво мягка? Это также нам благоприятствовало. Всё выглядело, как предрождественская прогулка юных бездельников и бездельниц: нагрузили трюм съестным, завели туда десятка два лошадей, на корме растянули огромный войлочный шатер для чистой публики. Вся команда спала вповалку на весельной палубе, где не требовалось стольких усилий, чтобы сохранить животное тепло.

— Куда прокладывать курс? — спросил я у Зенда, старшего из Франкиных гвардейцев.

— Да проще простого, вам этот маршрут ведом, кэптен Роувер, — объяснил он. — В город Дивэйн, погостить на нашем купеческом подворье. Жизнь там нетрудная, нового для нас много, купцы гостеприимны: до конца снега, пожалуй, задержимся.

— А как же наша госпожа? Ее ведь в Дивэйне кое-кто видел… в другой роли.

Про Гэдойн я не обмолвился.

Зенд удивился:

— Подумаешь! Коли вы о том, что ее принимают за служанку, так она и будет в Дивэйне всего лишь одной из своих девушек.

На этом оригинальном словесном обороте он захлопнул своей немалый ротик, и я понял, что ехать мне придется, невзирая на риск. Да что мне: ни семьи не завел, ни дома! Зато в Дивэйне будет рядом кузен Вулф, и его друзья, и друзья наших общих друзей.

Так я снова попал в кальвинистскую столицу, где сильно затуманились мои прежние мимолетные связи и завязались новые, такие же случайные. Люди Франки и она сама не слишком заметно для местных жителей то уезжали из города в компании с купцами или сами по себе, то возвращались, заводили знакомства в нижнем городе, вне крепостных стен, где стояло подворье, — словом, развлекались кто во что горазд. Я же просиживал все дни в Верхнем городе, у Вулфа, в его уютном холостяцком гнезде, строенном в два этажа и крытом черепицей, узкоплечем снаружи и внутри уютном, как шкатулка, выложенная изнутри атласом и полная ювелирных безделок.»

Двор гэдойнских купцов в Дивэйне с точки зрения архитектуры — вывернутая наизнанку копия их знаменитой ратуши. Снаружи это высокий и распластанный по земле четырехугольник дома-крепости, дома-стены, с силой раздвинувшей соседние строения и прорезанной мелкими обрешеченными оконцами. Единственное украшение здесь — это резные дубовые ворота с накладками, заклепками, замками, засовами и прочей якобы старинной фурнитурой. В них проделана узкая пешеходная дверца — единственный лаз, через который одиночному гражданину только и можно проникнуть в середину каре. Зато здесь дом одет ажурной сеткой висячих галерей и лесенок светлого камня, и оттуда, натурально, без труда попадаешь во все помещения всех трех его этажей. Говорят, что это задумано не в угоду извечной склонности гэдойнцев ходить в гости, а из страха перед пожаром. Вот и кладовые с самым ценным товаром, хлебные амбары и часовня скучились в самой сердцевине, на почтительном расстоянии от стен, только по этой последней причине…

В «светелке», окно которой подслеповато глядело на внешнюю сторону, три не совсем юных девицы с некоторым опасением прислушивались к звукам ночной стычки: лязгу железа, щелканью арбалетных тетив, редким мушкетным выстрелам, истошным воплям, мяуканью и гаву.

— Сегодня что-то затянулось у них. И музыка повеселей обыкновенного, — сказала широколицая, со светло-русой волнистой косой, Дара.

— По-твоему, в этом городе что ни день уличные разборки.

— А разве не так, инэни Франка? Чуть смерклось, и начинается: то прохожий вопит, что его обчистили, то блюстители порядка в частный дом ломятся с треском, а зачем — непонятно; то карманники с форточниками и быки с мокрушниками счеты сводят.

— Не живописуй, — вмешалась Эннина, верткая и чернявая. — Наше дело пока сторона. Здесь свои хозяева и порядки.

— Ладно, Эни и Дари, разговоры побоку. Решайте лучше, кто в моей опочивальне нынче дежурит, а то я дева боязливая.

Обе девушки переглянулись и хором прыснули.

— Ина Франка, вас опять чужие служанки в корсет засупонили?

— Угу, будь он неладен. Я в их театр ездила под видом семиюродной племянницы мастера Корнелия, нашего здешнего старшины. Ничего новинка, между прочим. Вот из-за нее меня и уделали, да так, что платье еще сняла, а зашнурована и поныне, словно башмак.

— Завели бы кавалера сервьенте: и приятно, и удобство.

— Девчонки, чем язвить, распутали бы шнуровку хоть в самом начале. Она же сзади, об узлы все ногти пообломаешь. А потом хоть до утренней зорьки наслаждайтесь серенадами!

Франка, в ночном халате и с подсвечником, пробиралась из общей дамской гардеробной к себе узким и темноватым коридором. Здесь она занимала две смежных комнатки: в той, что имела выход на галерею, только и стояло, что бюро в виде маленького столика с ящиками над ним, два кресла и ковер. В другой расположились осанистый книжный шкаф, пузатый, но полупустой комод и ложе под балдахином. Вроде бы не с чего и негде завестись привидениям и прочим неожиданностям, но…

Стоило ей закрыть за собою дверь, как изнутри до нее донесся вежливый баритон:

— Вот хорошо, что явились вы со свечой, Франка моя милая, а то скучно одному сумерничать.

— Отец Леонар! — восторженно возопила она, грохая шандал на столешницу. Лео весьма ловко подхватил его и утвердил перед собою.

— Ну, я, — он сидел, вытянув ноги, но тут из учтивости встал и поклонился, улыбаясь.

— Какими судьбами?

— Навестил с друзьями этот городок, и любопытно стало: свежие люди, к тому же мои единоверцы, католики… А зачем ломиться в запертые ворота, коли можно их обойти?

— Друзья-то где?

— С патрулями немного задрались.

— А, так то ваши орудовали… Вы догадались, что это я здесь гощу?

— Нет, что вы. Но сигая с крыши на крышу, я знал, что Божественное Провидение ведет меня в самую что ни на есть точку!

— Ах, папа Лео, папа Лео, — она, смеясь, ерошила его шевелюру, малость выгоревшую, чуть поредевшую. Он заметно возмужал, обвесился холодным и горячим оружием, провонял огненным зельем, но глаза оставались полудетскими: и такой же губошлеп, как и прежде! — Что с вами сделалось?

— То же, что и с вами, включая некоторые вариации на местную тему. Скалолазанью вам негде было учиться, я полагаю?

— Нет, Хотя прыгать с ели на осину, обвязавшись поперек талии веревкой… Кстати, Лео, вы не выдернете из меня этот паскудный шнур, вон концы болтаются из-под подола? Девам хоть не поручай. Только и торопятся из комнаты выставить: кавалеров, вишь, поджидают.

— Я у Братьев Раковины выучился такому, что никто из орденских отцов и слыхом не слыхивал, — рассуждал Леонар, залезши ей за широкий воротник и с видимой натугой выдергивая вервие из петель. — Потом мы перешли границу, и окончательный лоск на меня наводили тамошние доманы… Да вы балахон снимите и этот футляр тоже, я глазеть не буду. Слышали, наверное, что над военачальниками Зеркала не бывает старшего?

— Слыхала, отче, слыхала, — Франка, в одной исподней сорочке, сладко зевнула и поднялась на цыпочки. — Вот что, не могу я разговаривать, вытянувшись во фрунт. Как хотите, а уж лягу на мой одр с занавесочками. Садитесь на краешке и не орите на всю спальню. Так что там было дальше?

— Далее — посвящение ученика в полноправные стратены. Как говорили ученые отцы в коллеже, инициация. Ловля рыбки в чужих мутных водах. Вот когда я вам вполне посочувствовал! Дают, понимаешь, такую сонную микстуру, что всю сознательность напрочь отбивает, и перевозят в незнакомое место, где и оставляют совсем одного.

— Да? — Франка заинтересованно подняла голову с подушек. — У меня было двое защитников, ну, тех, кто подорвал английскую пороховую бочку до времени.

— Я до сей поры не разобрался, честь ли мне особую оказали или у кого-то зуб на меня имелся. Словом, очухался я на нешироком скальном выступе: внизу дыра до пупа земли, а вверху стоячая миля голого утеса. И рядом — куцый отрезок каната и три кинжала: втыкать в расщелины. Я подумал-подумал — и полез наверх.

— Своеобразный ход мыслей.

— Конечно, я бывалая подземная мышь, и огниво со свечкой при мне оставались. Однако всегда боишься или заблудиться, или пасть жертвой подземных гремучих духов. Открытого пламени они не любят.

— На угольных шахтах Йоркшира и в скальных убежищах гябров на них, говорят, нашли управу.

— Кому вы это рассказываете! Но об этом позже. А тогда чувствовал я себя дурак дураком. Внизу меня, как и можно догадаться, ждали мои «верные».

— А наверху?

— Заполз в уютную выемку — и ни туда, ни оттуда. Двое суток без воды и еды, хоть росистую травку поутру жуй. Травы-то как раз было в достатке.

— И чем же завершилось ваше испытание?

— Поймал я свою рыбу. Точнее, бобра. Что там — медведя. Короче — Барса. Крупного хищника, одним словом.

— Значит, оказались удачливей меня. Я-то всего-навсего подсекла двух плотвичек. А карп, то есть вы, — сорвался с крючка и ушел в вольное плавание.

— Так ведь и я не то что поймал: скорее, меня самого изловили. Его воины увидели меня сверху и бросили волосяной аркан. Извлекли, напоили, сунули кусок то ли жеребятины, то ли козлятины и посадили в седло заводной кобылы.

— И чудно. Люблю хорошие концы, — она натянула одеяло по самый нос, до смеющихся глаз.

— Любопытный человек этот Идрис, — как бы про себя продолжал священник. — Помесь катара с исмаилитом. Мир для него зло и очарование сразу. В чем-то он редкий умница, а иногда дитя сущее. Я его полюбил. Ходил под его левой рукой, то есть второразрядным доманом, но был немного большим своего чина. Ох, и дела мы творили поначалу! Нам легко было находить общий язык касаемо тех попов и корольков, что пытались завезти в Степь испанские методы. Горы мы тоже от них маленько почистили: вначале Первый Лорд смотрел на нас чуть ли не как на союзников в борьбе с еще не придушенным папизмом. Это пока мы его самого не окоротили, когда он стал притеснять католическое население — добро бы одних непокорных ему и Алпамуту князьков и прочую благородную шушеру. Ну, а потом и мой Снежный Барс начал оборачивать методы инквизиторов против них самих… с добавлением некоторых чисто гябрских ухищрений… Говоря честно, это скорее не он, а его низшие доманы, но он знал, что они творят его именем… И являться в селения стал подобно богу из машины: вершил суд над господами и взимал вместо них налоги… Сначала я попросту не желал в этом участвовать и просился назад к Однорукому.

— К кому? А, поняла.

— Потом из меня начали сыпаться дерзостные идеи. Понимаете, он и его подчиненные — всё же две разные сферы. Он не в состоянии действовать сам и вынужден в материальном полагаться на других. И легко соглашается с теми, кто выставляет его голосом уснувшей крестьянской совести; в той же мере, как и со мной, когда я доказываю ему, что лишь виллан знает, на что годен его синьор, и что не надо решать за мужика. Но вот когда я предложил ему поселять наших молодых стратенов посреди местных жителей или вообще воспитывать их из эроских и лэнских недорослей, он вдруг заявил, что я толкаю его на чисто иезуитские хитрости. Не понимаю: отцы в коллеже, напротив, считали, что я прост, прям и незатейлив, как оглобля. Где логика, я спрашиваю? В общем, у нас вышла размолвка, и я отделился. А поскольку за мной потянулись и мои знакомцы по Раковине, и в числе довольно-таки немалом, то и поссорился заодно с Одноруким легеном.

Ну и славно мы нашумели, сударыня моя Франциска! Правда, первое поколение быстро повыбили — слишком уж привыкли гоняться за своим интересом. Кое-кто сам ушел назад — из особенных любителей поживы. Ну, на сие я наплевал — потому что к тому времени оперились старшие мои мальчишки и девчонки, а это вышли люди. Они-то и нагнали главного страху на дурных пастырей и неправедных владельцев вплоть до самого Лорда Северян!

— Постойте. Это вы — Дикий Поп?

— И заодно Мастер Леонард. Как вы, я надеюсь, слышали, это имя дьявола на ведьмовском шабаше. Что поделаешь, славу надо ценить, даже и дурную!

— Н-да, — Франка в свете огарка вгляделась в него пристальней, в зрачках у нее прыгали ало-изумрудные язычки пламени. — А сюда вы зачем явились с вашими «мечами неправедных»?

— На разведку, — объяснил он без затей. — Среди моих парней ходили четкие слухи, что среди гэдойнских дам и полудам, что не вполне законным манером увеселяются в купеческой компании, одна — отставная жена тамошнего бургомистра.

Франка чихнула, как рассерженная кошка.

— Отставная, скажут тоже. Стойте! А почем вы знаете, что она и есть я?

— От вас узнал сейчас только что. В театре вы были вся в пудре и под чужим ярлыком. Другим дамам ни к чему было маскироваться.

— Ну-ну. Я, конечно, сама себя перехитрила, но и вы дока в своем ремесле. И что вы ко мне имеете, кроме как насытить любопытство?

— Бойцов я имею, госпожа моя, и отменнейших.

— Если вы не потеряли их во время ночной стычки. Тоже мне второй папа Юлий Секунд, военный в сутане и борец за независимость Италии!

— Вояка я, прямо скажем, фиговый. Держался на своем поповском красноречии и чисто христианском умении врачевать душевные и телесные болячки. Памятуя ваши слова, к лошадям я не лез, довольствовался людьми. А вот насчет моих воинов вы ошиблись. Тех, кто пришел со мной, до конца не выбьют: просочатся и удерут. Но они всего лишь корволанты, летучий отряд. Главное у меня укореняется и произрастает на здешней почве. Юноши, девушки, семьи… Приемыши…

— В каких местах, интересно.

— А вот этого я вам не скажу. Прав не имею.

— Ска-а-жете, торговец военной силой. Не теперь, так слегка погодя. Я вас даром в своей свите вывозить не собираюсь.

— С какой стати меня вообще вывозить? Я особь самостоятельная.

— Вы что, думаете, как сюда вошли, так и обратно выйдете? В подворье вы на гэдойнской земле, а снаружи моих всех как есть знают в лицо и чужака в город не выпустят. Ладно, пока ложитесь спать на ту половину кровати, а дальше будет видно. Эй, стойте, покрышку-то не надо всю на себя утягивать!

— Я занавеску отдернул. Ничего, что ваши фрейлины меня здесь утром застанут? — пробормотал он уже почти сквозь сон.

— Тоже мне фрейлины: подружки мои из Леса. И ничего, пускай завидуют, а то у них, видите ли, есть, а у меня нету!

Утром светлая Дара, что пришла не по звонку, с некоторым удивлением воззрилась на две головы, уткнутые в разные концы подголовника. Франка пробудилась. Лео, завидев пришелицу, выпутался из своей части одеяла. Спал он одетый и вооруженный: сабля у кушака, кинжал на шее и пистоль за пазухой.

— Дари, милочка, вот полюбуйся. Кто из наших мужчин таких же устрашающих размеров, как он?

— Сами знаете, что Зенд.

— Вот пусть уступит ему свою одежду и своего верхового слона, а сам посидит дня два на подворье, еще позже погостит у здешних приятелей и без огласки вернется в Гэдойн сушей. Все прочие отплывают на «Эгле» завтра, а не через неделю. Сообщи капитану Френсису, а он спешно соберет команду с квартир. Самое главное! Зови прямо сюда Лину с ее шкатулкой. Пусть изобразит поверх этой физиономии Зендову. Поняла? Бегом!

Девушка выскочила в дверь.

— Так. Два часа малеваться, потом будете сколько-то привыкать к Зендову лицу, Зендовой повадке и Зендовой лошади. А потом только и дела будет, что проехать через город до порта аллюром три креста. Риск, понятное дело. Но все мы, включая Зенда, рискуем не жизнью. А вот вы, союзничек… Ну как, отправитесь с нами на поиски новых авантюр?

— Э, была не была! Все равно очертил я свою буйную голову! Отправлюсь.

Рассказ Френсиса

«Как говорят, дурная примета иметь на борту женщину или священника. Что до женского пола, я к нему притерпелся, на моем корабле их вровень с мужчинами. Когда они стали прибывать на «Эгле» то поодиночке, то попарно, то вместе с кавалером, я и глазом не повел в их сторону. Но когда напоследок по сходням на палубу поднялся смешанный отряд амазонок и «амазонов», имеющий в арьергарде католического патера, переодетого, накрашенного, как девка, да еще едущего стремя в стремя с моей госпожой, — я почти потерял самообладание. Разумеется, его священство, такое несомненное для моего опытного глаза, было почти погребено под толстым пластом солдафонских ухваток. Он был широкоплеч, в его густом баритоне звучала этакая командирская или разбойничья хрипотца, а ладони казались пошире, чем у гребцов, к коим он в конце концов и подобрался, презрев ину Франку. В самый ему раз: будет лопатить соленую воду своими природными орудиями получше, чем вырезанными из клена!

Мы выбрались из глубокой дивэйнской бухты и пошли под парусами при легком попутном ветре. Хотя официально мы держали курс на Гэдойн, Эгле шла мимо пустынного берега, изрезанного шхерами, того самого, где, по преданию, впервые высадился на берег мой предок, а потом — первая пуританская флотилия. Скалы здесь необычайно красивы, а утренняя дымка и робкая весенняя зелень придают им особое хрупкое очарование. По-моему, это вполне оправдывает нашу любознательность и некоторую нескромность.

Море было гладким, как стекло, дыхание его — ровным, как у ребенка. Наперерез нам спешили в открытое пространство малые рыбацкие суденышки с косым парусом: им приходилось исхитряться, чтобы уловить еле заметный ветер. Люди, сидевшие на корме, приподнимались и кричали нам что-то: фортуна или фуртуна? Мой шкипер Ибраим, который стоял рядом с рулевым, то глядя вперед по курсу, то всматриваясь в берег, от которого мы постепенно удалялись, вдруг перенял у него штурвал и резко переложил судно на иной галс. Команда забегала по вантам, как в лихорадке, спеша поставить паруса по ветру, и «Эгле» устремилась в открытое море.

Я возмутился, почему он командует, не спросясь меня.

— Кэп Роу, — ответил он флегматично, — вы сколько живете в Динане? Лет пять от силы? А такое бывает не чаще, чем раз в десять. В море трясется дно, огнедышащие горы выпускают лаву, и оттуда на берег находит большая волна. Люди заранее угадывают, когда это случится, по птицам, по цвету водорослей, — и уходят вглубь суши или вглубь моря, как придется.

Пока он разъяснял мне сию пропись, дамы спустились в трюм, к лошадям, а все кавалеры собрались на гребной палубе и уселись на длинные весла — вдвое плотней, чем обычно.

— Эй, надо держать круто к ветру и наперерез волне, будь хоть сам дьявол из ада! — крикнул вниз Ибраим сквозь гудящий, как басовая струна, воздух. — Ина, а вы чего не пошли в трюм?

Я оглянулся. Франка деловито прицепляла себя к грот-мачте куском каната с карабином на конце: точно Одиссей.

— Тезка, вы тоже возьмите такой, если хотите остаться снаружи. Зрелище ожидается недурное, ей-богу! А когда начнем тонуть или мачта переломится, расстегнетесь и прыгнете за борт.

Рулевой и шкипер торопливо подсоединялись к штурвалу, подсобили и мне. Всё — молча и с каким-то деловитым унынием.

И тут Франка запела. Надо сказать, ее вокал изрядно усовершенствовался: слышно было, наверное, и на берегу. Исполняла она всем известную и на редкость смачную балладу куплетов этак на сто — о подвигах некоего Ноэ (Ноя) Лэнского, судя по библейскому имени, англичанина. Этот простонародный донжуан на протяжении всей своей земной жизни только тем и занимался, что трахал баб, наставлял рога и синяки их мужьям и нареченным, пил, ел и гулял. Не теряя даром времени, Франка начала с кульминации. За нашим удальцом приходит Смерть, чтобы утащить его в ад. Поскольку дорога туда требует всё же некоего времени, он успевает соблазнить и эту костлявую особу, а плод совращения дерзновенно приписывает Сатане. После такого афронта дьявол и его присные боятся и подступиться к нашему герою. В конце концов он отыскивает в нечистом царстве всех своих былых подружек и развлекается с ними напропалую, чем изрядно подогревает здешнюю атмосферу.

Услышав песню, гребцы дружно грохнули, азартно и лихо застучал барабан, и судно понеслось как на крыльях.

— Ну, тезка, держим пари: она с гребнем или без? Ставлю на то, что без, а то платить проигрыш неохота, если выживем! — Франка показала рукой вперед.

И тут я увидел ее. Темная громада, вспухшая вдоль всего горизонта, истончалась вверху до грязно-зеленого тона, и через нее проблескивало солнце, похожее на донце разбитой стеклянной бутыли. Она накатилась на бедную «Эгле», и та с жутким скрипом и дрожью всползла на ее кручу. Гребень, похоже, всё-таки был, потому что нас обдало солью, приплющило к мачте, рулю и бортам и с ужасающей скоростью потащило вместе с кораблем обратно к берегу. Берег надвигался всё стремительнее — и уже не скалы, нет: скудный кустарник, унылые холмы и впадины в бурой, иногда как бы исчерна-маслянистой земле. Я страшился, что нас разобьет в щепки, но судно только проволоклось днищем по твердому грунту и стало, позволяя остаткам волны прокатиться вдоль себя.

Я еле расстегнулся: руки мои таки тряслись. Рядом стояла на коленях Франка, обвиснув на своем поясе.

— Зубы на месте, губу вот рассадила порядочно. Иногда попадаешь туда, куда хочешь, немного быстрее, чем тебе хочется, — рассудительно произнесла она, отплевываясь кровью и пытаясь подняться. — Девушки, что кони, целы?

— Целы, кроме старины Борза. Сломал ногу, теперь уж каюк ему. И пробоина огромная, воды набралось — кому по пояс, кому до брюха.

— Это еще малая фурта, — священник поднялся к нам, дуя и поплевывая на ладони: видать, натрудил с непривычки. — Говорят, они заходят вглубь берега миль на десять, а в земле англов нагоняют воду на два локтя выше берегового среза.

— Жалко, что малая, а то бы доставила прямиком на место, — ответила Франка, переглянувшись с ним.

За костром и трапезой из жареной конины и раскисшего хлеба мы с ним на скорую руку познакомились. Звали его Леонар, по происхождению он был французский дворянин — вот уж непохоже! Хотя после сытной еды и рядом с живым теплом он показался мне чуть покрасивее, но всё же был нескладен и неладен.

— Корабельному плотнику нечем как следует залатать пробоину. Я пошла за помощью, — просто сказала Франка.

— И я с вами, — кивнул Леонар.

Все прочие молчали. Я изумился: почему никто не вызовется с ними? Вдвоем в чужой земле так легко сгинуть и затеряться без следа.

— Госпожа Франциска, Ибраим отлично справляется с судном на море, а уж с выброшенным на мель — и подавно, — произнес я так жестко, как только мог. — Поэтому с вами отправлюсь и я.

— Тезка, — негромко сказала Франка, — что это наше дело, исконное наше дело и к тому же риск, вы уже поняли. Вас никто не заставляет в него влезать; тем более, что у корабля может оказаться так же опасно для вашей плоти и так же спокойно для вашей чувствительной совести. Почему бы вам не остаться?

— А потому, что я люблю платить долги по-христиански… как и вы сама.

Она прикусила язык, нахмурилась и почти сразу же улыбнулась.

— Что с вами поделаешь, тезка! Идите уж, авось пригодитесь на какой-нибудь случай.

Шли мы в самом буквальном смысле. Франке привычнее; Леонар, по ее словам, может поломать собой лошадку — и вообще им-то, бедным животинам, к чему пропадать? Едой я не запасся, но они оба были опытные странники: среди дня вытащили из-за пазухи лепешки, в которые было завернуто мелко рубленное с луком и присоленное мясо, протянули и мне. Оказалось не то чтобы съедобно, однако голод я утолил. Жажду тоже: за плечом у Леонара висел бурдюк.

Идти пришлось не так уж далеко: еще до наступления полного вечера мы очутились у глинобитного селения в кольце чахлой зелени.

— И тут весна! Еще не зацвело, но земля дышит и живая, — Леонар стал на корточки, пощупал траву, сощурился довольно. Я не разделял его восторгов: глина, по которой мы ступали, была точно камень, блестела кристаллами соли и растрескалась, как дрянная глазурь. Здесь, где вода, очевидно, подошла ближе к поверхности, робко зарождалась жизнь, но и она казалась такой же скудной, как и всё вокруг.

В селении Леонар отыскал хан, постоялый двор, где люди ночуют под одной крышей со своими лошадьми и хозяйскими козами и овцами. Договорился с содержательницей, особой деловитой и бойкой, хоть и зачехленной в грязно-белое. Наша клетушка тоже была полна хозяйским скотом, причем мелким и прыгучим, и тесна. Еле улеглись втроем на полу: Франка у одной стены, я у другой, а Леонар посередине.

— Тезка, вы уж извините нас, если мало что поймете из наших речей: вы не посвящены, а нам надо договориться меж собой, — предупредила Франка.

Перешептывались и спорили они вначале, по-видимому, на языке гябров: он бойко, она с запинкой. Наконец, он снял с себя латунное зеркальце на цепочке, что висело рядом с маленьким крестильным распятием, надел ей на шею.

— Ладно, будьте старшей над нами, — сказал он по-динански. — Вы хоть знаете, как с ним говорить?

— Придумается. Вам, изгою, вообще рта раскрыть не дадут.

— Френсис, — позвал он, — не спрашивайте, как и почему, но слушайтесь госпожу, как самого Иисуса. На нее все наши упования.

— А теперь — всем спать, — скомандовала она.

Странное дело, однако я погрузился в дремоту почти в тот же миг, несмотря на духоту, жжение во всем теле, вызванное укусами насекомых, и звуки беседы, гораздо более вольной, которую я слышал так ясно, будто она тоже присутствовала в моем сне.

— Здесь не те мусульмане, которые по-родственному помогают Аргалиду, а другие: чья высокородная женщина подарила шаху его наследника. Того, который исчез. Мальчик мог бы повелевать гябрами одним движением пальца, — говорил священник.

— Отец сам достоин такой чести, и гораздо более.

— Ему не повинуются, с ним лишь заключили союз доверия помимо гражданского владыки.

— Это еще лучше: воля друга должна быть свободна, — заключила Франка. Тут я либо проснулся, либо уж окончательно провалился в сон, ибо голоса и предмет разговора в очередной раз изменились.

— Папа Лев, — смеялись рядом с моим ухом, — чегой-то вы не спите и всё ворочаетесь — серны залягали или от целибата кое-где засвербело?

— Блохи, сударыня, блохи. Обет безбрачия крепкому сну скорее способствует. У местных жителей в обычае подкладывать своих дочек в постель народному заступнику с целью улучшения породы. А для оного героя, между прочим, всякая лишняя минута сна драгоценна: поверите ли, за все пять лет ни разу не удалось выспаться во всю мочь. Только тем и отговариваешься, что Бог «то самое» запрещает. И то, кое-кто из кальвинистов предлагал зараз молоденькую сестру и кафедру в мирное время. Ну, до сего мира, слава Аллаху, еще допихаться надо. Но что за раскрасавицы эти полукровки, если б вы видели!

Утром на довольно многолюдном дворе хана мы ели вместо хлеба лоскуты, оставшиеся от наших лепешек, запивая их голым кипятком, что здесь сходил за чай. Франка вытащила из-за пазухи зеркальце — поправить головную накидку. Это было чуть выщербленное бедняцкое зеркало, какие носит в этих краях каждая вторая селянка, но на нее сразу же начали оглядываться. И то сказать: чужестранка, которая не умеет ловко и пристойно убрать волосы, всем бросается в глаза.

Когда мы уже поднялись, чтобы уходить, к нам подошел человек, похожий на бродячего торговца.

— Что вы ищете? — спросил он на скверном динанском.

— Путь, который отражен в зеркале, — негромко ответила Франка.

— Вам согласны его дать. Следуйте за мной.

У него были здесь лошади (или, вернее, он забрал их у хозяев, пользуясь своею властью); как раз четыре, по числу нас. Он вспрыгнул на свою низкорослую кобылку, мы тоже взгромоздились на своих мохноногих скакунов и отправились.

Дальше пустыня уже не выглядела так бесприютно: пологие холмы, все в серо-зеленой курчавой поросли, мягко перетекали в невысокие горы, на них в облаке пыли паслись овечьи стада, вокруг которых суетливо носились лохматые псы с вываленными наружу языками. Изредка вдали во весь опор скакал одинокий всадник на такой же, как наши, коренастой и большеголовой лошаденке. В стороне от нашего пути появлялись и исчезали сбитые в кучу глиняные мазанки и среди них высокие строения, то ли храмы, то ли дозорные башни, на вершине которых горел огонь, бледный на дневном свету. Мы пересекали вброд плоско текущие речки и бойкие ручьи, карабкались вверх по галечным осыпям и нисходили в долины. Тут, по словам Леонара, была пограничная земля, предгорья, соседствующие с землями «англов».

— Это здесь, — наш проводник впервые за всю дорогу открыл рот.

К нам подъехало несколько всадников, закутанных, по здешнему обычаю, в темные шарфы вплоть до глаз, окружили. Кони их, на мой взгляд, были куда лучше наших. Также я заметил, что невдалеке нам открылась какая-то странная выемка в почве, будто след оползня. Внутри виднелось еле намеченное подобие ступеней.

— Что, отче, опять в середку земли полезем? — уныло спросила Франка.

— Ни в коем разе. Шахта и в самом деле уходит вглубь, но мы будем двигаться под самой поверхностью.

Действительно, когда нас спешили и завели внутрь, за первым же поворотом неожиданно открылся коридор, освещенный пламенем, вздымающимся из каменных чаш, вырубленных в скальных стенах, и довольно просторный. Вышины же его хватало как раз на то, чтобы всадник мог провести свою лошадь в поводу.

Мне показалось, что мы шли чуть не вечность, но на самом деле нас уже от силы через четверть часа вывели к узкой лестнице, которая резко поворачивала вверх.

— Выходит, он и вправду существует, заколдованный чертог без единой двери, куда попадают не иначе, как пройдя сквозь огонь и землю? — спросила Франка.

— Двери-то, положим, имеются, — начал он. Но тут один из наших шарфоносцев перебил его, сказав:

— С оружием сюда не идут.

Почему он был так уверен, что мы вооружены? Мой верный матросский тесак был надежно спрятан в складках одежды, а откуда Леонар и моя госпожа извлекли столько предметов неясного назначения (какие-то лопасти из вороненой стали, пращи, кинжальчики толщиной с мизинец), — я и по сю пору не могу понять.

Потом нас вывели наружу по лестнице. К моему удивлению, шахта открылась прямо в пологую стену обширного и глубокого рва, одетого базальтовыми глыбами, что были подогнаны стык в стык. Вода в нем, однако, пересохла, лишь зловонная темная полоска змеилась по дну, далеко внизу, и на ту сторону, кажется, легко было перебраться и без хилых мостков, которые при нашем появлении выдвинули с того склона.

По другую сторону сразу начиналась просторная площадь, вымощенная мелкой речной галькой, которую намертво вдавили в некую сероватую смолу, отвердевшую со временем до крепости камня. Почему-то я настолько увлекся ее рассматриванием, что очнулся, лишь когда меня дружно пихнули в оба бока. Тогда я поднял взор горе — и увидел перед собою Чертог.

Сначала я уловил его в наимельчайших подробностях: островерхие, шатром, башни, стрельчатые окна, вокруг которых вился растительный орнамент, арочные ворота, одетые как бы сверканием серебристой рыбьей чешуи, — над ними нависала драконья голова. В следующий миг я решил, что передо мною мираж: в лощине меж двух высоких холмов — либо дальняя, чуть розовеющая нагая вершина, либо сгусток тумана или застывшее облако; но откуда здесь, в этой суши, облака? И всё же, отойдя от первого, ошеломляющего впечатления, я наконец понял, что это не гора и не рукотворное строение, а нечто третье. По всей видимости, в обнаженном склоне некогда проточили десятки жилых нор. Следующие столетия связали их внутри переходами, подняли потолки и выпрямили стены, а снаружи между делом иссекли из камня бесподобное по красоте и изяществу убранство, которое подчеркивало и оттеняло то, что солнечный свет и прихоть воображения открывали в известковых выступах, наростах и изгибах земной коры.

Нас провели через небольшой мощеный дворик и отодвинули одну створу входных ворот. За ней открылся то ли зал, то ли грот с примитивными низкими полуколоннами, чьи складки расходились на своде подобием веера. Темные проемы вели отсюда в другие помещения.

Здесь по всем стенам выстроились воины, такие же, что и те, кто нас конвоировал: одетые в темное и с закрытыми лицами. Сверкали лишь глаза и отделка сабель и кинжалов. Один из них, наряженный, по первому впечатлению, еще проще всех и без оружия за широким своим поясом, выступил вперед и спросил, полуутверждая:

— Отщепенец, чужак и женщина из Братства Леса. Кто из вас троих наибольший?

— Женщина, доман Эргаш, — ответил Леонар.

— Ты ее обучил вместо себя, Пещерный Лев? Хорошо. Так чего ты хочешь от нас, белое дитя Юмалы?

— Мои слова для высокого домана по имени Идрис, — холодно ответствовала она.

— Никого из вас к нему не допустят, даже безоружных и даже связанных по рукам и ногам. Говори мне, я передам.

— Тогда слушай. Наш корабль разбился рядом со здешним берегом — пусть починят пробоину. Залог, что я дала Однорукому, оказался негоден — пусть вернут мне. А еще мне нужны каменная бумага и земляное масло, которое течет по вашему крепостному рву вместо воды.

— Ты дерзка превыше всякой меры, Юмала. Ручаюсь, что уж самое последнее из желаемого тобою ты получишь. Тебе его как подать, земляное масло — холодным, горячим или еще с приправами?

Он отрывисто рассмеялся своей непонятной шутке и хлопнул в ладоши. На нас набежали со всех сторон, схватили и потащили куда-то в сторону и вниз.

— Перемены скорей к добру, чем к худу, — раздумчиво сказала Франка немного погодя, ощупывая в тусклом свете неровные стены нашей кельи. — Сухо, свежо, окошко имеется на волю и, ручаюсь, ни клопов, ни блох. А воздух какой свежий, отец Лео, не правда ли?

— Дикая Степь! — он кивнул. — А ведь Эргаш и в самом деле нипочем не покажет нас своему обожаемому Барсу, побоится.

— Ладно, не стоит гадать. Будем лучше отдыхать и спать, пока спится. Вам же именно этого вечно не хватало?

Утром со звуком тугой пробки отворилась дверь, и Франку выкликнули наружу. Вернулась она где-то через час-полтора и сразу же начала объясняться со священником на местном наречии. Он долго ощупывал ее руки от запястий и выше, массировал, разминал. Потом уместил все ее десять пальцев сзади на ее же шее и надавил сверху своими пятернями — Франка чуть наклонила голову, послушно поворачивая ее из стороны в сторону. Мне стала, наконец, подозрительна эта возня, и я поинтересовался.

— Да вот, — без обиняков пояснил мне наш бывалый поп, — примериваюсь, значит, как пережать сонную жилу или сломать шейные позвонки, когда за нашей Франкой явятся вторично. Вы ведь поняли, что ей посулил милейший Эргаш? Или не вполне?

— Если вы поднимете руку на ину Франциску, я вас убью, — предупредил я. — Что бы там не сулили ей и всем нам.

— Сделайте одолжение, кэп Роувер: католику самоубийство Бог запрещает, — он хладнокровно опустил руки и оборотил ко мне свой угловатый фасад.

Тут я возопил, что прикончу его тут же и немедленно. Разумеется, то было заведомо неисполнимое обещание: он был меня крупнее, опытней в драках и еще накачал мышцы на галерной работе. Меня изумило (задним числом, понятно), что он не уложил меня одним щелчком, а еще согласился возиться. Хотя мотал он меня вдосталь, как собака жилистый кусок мяса, и тряс, как девчонка свою куклу из лоскутов. И вот мы кряхтели, сопели, шаркали ногами; раза три он припечатывал меня лопатками к полу, но почему-то тут же выпускал. Краем глаза я видел, что Франка скользнула к двери и прижалась к стене, вытянувшись в струнку, но мне было недосуг это обдумать.

Дверь камеры распахнулась, на мгновение закрыв ее как щитом, и влетел часовой с обнаженным оружием. Тотчас же она повисла на нем, как ласка на конской гриве. Он качнулся раза два, пытаясь ее стряхнуть, но хватка у нее была мертвая. Потом он почему-то свалился, вяло пытаясь обтереть ее оземь, выронил свой длинный нож и под конец замер в неподвижности.

Франка вскочила на ноги, вытянула из-под него и швырнула мне его кинжал, Леонару саблю. Напарники нашего стража, которые заподозрили неладное, напоролись на них с ходу.

— Это удача. Если бы их было трое с самого начала, пришлось бы мне двоих руками душить, противно, — запыхавшись, пробормотал Леонар. — Дальше куда, Франка?

— Прорываться к нему. Вы дорогу знаете, да и я пригляделась.

Мы похватали оружие убитых и с дикой скоростью устремились по тесным переходам и просторным залам, перетекающим один в другой. Нам перегораживали путь — мы прорывались чудом. Священник орудовал палашом как дубиной, Франка прямой эдинской шпагой и кинжальчиком — как иглой, я тоже усердствовал по мере своих сил и умения. Или наша ловкость возросла стократно — или противники наши берегли свою жизнь, понимая, что отсюда нам все равно не уйти? Потом мы прыжками поднялись по винтовой лестнице и, наконец, оказались перед невысокой дверью, которую загораживали скрещенными копьями двое воинов в кольчугах и островерхих шлемах со стрелками на переносице. Лица их были открыты, сабли обнажены и направлены на нас.

— Мы хотим увидеть высокого домана, — произнесла Франка со властной интонацией, четко выговаривая каждый звук. — Мы не желаем ничего худого ни ему, ни вам.

— Но идете слишком шумно для добрых людей, — сказал один на ломаном динанском. Второй молча ударил Леонара саблей, выпустив копье из другой руки.

В первый и, к счастью, в единственный раз я увидел на лице моей госпожи выражение такой сосредоточенной и веселой ярости. Они двое взяли стражей в клинки. Потом Лео вышиб плечом дверь, мы ворвались и прикрыли ее за собою.

Эта комната была невелика и вся увешана коврами. Сквозь решетку узкого окна лился чистый и прохладный свет. Перед нами на полу сидел человек, скрестив ноги и положив руки на колени.

Я видел в жизни немало красивых и спокойных лиц, но это было поистине воплощение всей красоты и всего покоя в мире. Наш несравненный Яхья казался мне теперь всего лишь смазливым мальчишкой, хотя и воплощал тот же тип: гладкая кожа без следов растительности, более смуглая, чем у лэнских тюрок, смоляные кудри, ниспадающие на плечи и спину из-под расшитой золотом и серебром круглой шапочки, тонкий и прямой нос почти без переносицы, с круглыми и трепетными ноздрями, удлиненные глаза, отрешенно глядящие из-под нежных, чуть припухших век. Живое подобие одного из Будд, что привозят голландцы из стран Чин, Чосон и Сипангу.

Он, подумалось мне, не шевельнул пальцем, не мигнул ресницей, когда мы трое сражались на подступах к его убежищу и с грохотом ломились в дверь, и шумно дышали и лязгали оружием, переводя дух. Что в целом мире способно вывести его из этой завороженности?

То был голос ины Франки.

— Простите за вторжение, — сказала она, — но мы имеем сказать нечто самому Идрису.

— Зачем? — он поднял на нее глаза. Взгляд их был странно светел и прозрачен, скорее — глядел сквозь тебя или проницал насквозь. — Мне передали твои дерзости слово в слово, могу тебя уверить. Мой Эргаш был оскорблен одним уже тем, что слышал их. Да он, я думаю, говорил с тобой еще и после того?

— Не слишком много.

— Мне не нужна твоя ложь. Ее запрещает и твой Бог, и мой. Покажи руки!

Он сдвинул к локтю один из ее рукавов. Теперь и я видел розоватые метины на ее коже, начавшие отливать в голубизну. Почти не касаясь, Идрис провел по ним изящными, длинными пальцами — и это движение, и сами его руки были столь же безупречны в своем совершенстве, как и всё в нем.

— Так я и думал. Считай, что те мертвые, которых вы оставили за собой, идут на покрытие ущерба. А теперь я слушаю. Повтори мне слово в слово то, что сказала Эргашу!

— Эргаш услышал не всё, высокородный Идрис. Тебе я скажу немного подробней. Мне нужно выручить мой живой залог, коль скоро он оказался непригоден для твоих целей. Нужно обшить наше судно медным листом изнутри, чтобы обезопасить его от рифов и от того груза, который мы хотим взять. А груз этот — земляное масло и защита от него. И еще нам нужны люди, которые умеют с ни обращаться и научат нас.

Он кивал после каждой фразы, снова прикрыв глаза веками.

— Через меня говорит мой супруг Даниэль и мои братья и сестры Леса: те, кто любит свою веру и поэтому никогда не осуждает веру других.

Тут он вскинул голову, лицо его просветлело и сделалось чуть озорным. Позже меня без конца удивляла присущая ему летучесть и страстность настроений и мгновенное отражение ее в мимике.

— Ты неплохо научена, дитя Юмалы. Хорошо! Поговорим по-настоящему. Пусть твой залог идет ко мне. Садитесь оба рядом. Помните, я отлично знаю, чего вы стоите и с оружием, и без него, но не боюсь.

— Отец Лео, сложите с себя свой вертел и давайте садитесь к нам, — скомандовала она. — Тезка, стерегите вход от кого бы там ни было… его, Идриса, именем.

Со своего места я слышал не всё, тем более разговор велся, как и прежде, на певучем лэнском диалекте, неуловимо гибком по тону и поэтому достаточно трудном для беглого понимания, но позже как-то связал сказанное, заполнив пробелы догадкой и вымыслом.

— Вот, каган эроский и всехристианнейший владетель Востока смотрят на то, как англы подминают под себя некогда свободные лэнские княжества, бывшие за Саир-шахом, и думают, что это война пуритан с мусульманами, одних иноверцев с другими, — говорила Франка с огромным внутренним усилием, как бы выталкивая слова из себя. — А потом оказывается, что лэнские мусульмане все ушли со своей родной земли на земли кагана-гябра, лэнские католики — да и кальвинисты! — толпами бегут к королю, а это кровная обида для Аргалида с его подельщиком, тем, кого он посадил на развалинах Лэн-Дархана. И еще одна обида им обоим нанесена: герцог Гэдойнский и Селетский не пожелал им помочь против тех, кого они зовут лэнскими разбойниками и кто просто ценит свою самость превыше всего, даже покоя и сытости. Ведь чужая земля всегда горит под ногами и комом стоит в горле того, кто ее держит силой.

— Наш каган помышляет бросить Алпамуту голову Саир-шаха, и домана Шайнхора, и его голову, — перебил ее Идрис, указывая подбородком на Леонара.

— Ну, положим, все их и даже мою еще добыть полагается, — пробурчал тот себе под нос, влезая в риторическую паузу, возникшую посреди плавного течения их речей. Франка помотала головой — умолкните.

— Да, ибо ваш каган считает, что откупившись, отведет от себя угрозу, — продолжала она, и ее голос сплетался с речами других и парил, опираясь на них, как птица на струю теплого воздуха. — Но так не бывало и не будет. От победы жиреют, но никогда не обжираются до отвала, лишь наращивают боевую мощь. Наш король, владетель Эдина и Эрка, ждет, я думаю, когда Аргалид попросит его защиты и поддержки в войне с гябрами, уповая подобрать то, чем пренебрег мой муж Даниэль. Однако такой союзник и вассал, как англичанин, будет надеяться при первом удобном случае сместить своего сюзерена и воцариться вместо него…

— Пусть надеется, женщина. Этого не будет, — Идрис опять усмехнулся, и светлый блик прошел по его лицу; но взор неподвижно застыл на губах Франки. — В чем ты права — войну этот англ начнет, и войну затяжную и кровавую.

— Только мой герцог может и хочет его остановить…

— Не пойму, в чем его личная корысть, — только ли в том, чтобы не быть съеденным. И почему это он так радеет за интересы Великого Динана, хотел бы я знать.

— Он бы сказал тебе, доман, что он торговец, а для успешной торговли нужен мир.

— Если это не торговля оружием.

Франка замялась с ответом. Тут вмешался Леонар:

— Я так понимаю, господин герцог слишком умен и дальновиден, чтобы связываться с запретными источниками прибыли.

— И, добавь еще, так благороден и так сторонится запретных средств ведения войны, что посылает жену их выпрашивать, — резко отпарировал Идрис, приподнимаясь с места.

Франка тоже встала. Один священник, как прежде, сидел на ковре, свернувшись калачиком.

— Я не выпрашиваю, а испрашиваю. И не запретное, а необходимое. И не для супруга моего, а ради равновесия мира Божьего и целостности Зеркала.

Леонар удовлетворенно хмыкнул в ответ на ее реплику и еще глубже зарылся носом в колени.

Потом они заговорили втроем на языке Степи, очень быстро и совсем уж непонятно для меня, перебивая друг друга и жестикулируя; причем если Леонар внешне казался самым спокойным (он лишь изредка выставлял голову из «черепашьего панциря» и рубил воздух широченной дланью), то Идрис, напротив, изъяснялся по преимуществу руками, как бы сплетая в воздухе изысканные фразы и периоды. И снова меня поразила красота малейших его телодвижений.

Наконец, Франка повернулась ко мне.

— Тезка, подойдите-ка и вы поближе. Идрис всё исполнит, что нам надобно, однако с одним условием: с ним заключат союз побратимства. Есть вещи, которые можно сделать лишь для своего второго, так сказать, метафизического «я».

— И что дальше?

— Дальше, мой милый, карты ложатся следующим манером. Отец Лео замаран неповиновением, его нужно сперва помиловать, а уж потом делать названым братом, но ведь прощать задаром наш Барс не намерен. Я — женщина, то есть либо сестра, либо жена, и к тому же слишком глубоко увязила коготки в совсем иной епархии. А вы человек посторонний, незапятнанный и чистый от обязательств. В самый раз годитесь.

— Послушайте, а что будет, если я откажусь?

— Да ничего уж не будет, тезка. Для всех нас троих.

Мы переглянулись.

— Ну что же, я готов, — сказал я обреченно. — Что надо делать?

— Поменяться с ним именами. Ну, конечно, все прочие будут звать вас по-прежнему, да и вы не обязаны соблюдать эту мену на людях. Главное, чтобы в сердце своем называть брата так же, как себя, понимаете? Я знаю, как этот обряд выполняют в Эрке, Леонар — как в Степи, а от вас требуется лишь повторять слова Идриса с необходимыми вариациями. А сейчас станьте друг против друга.

Я подошел к этому роковому красавцу, который тоже подвинулся навстречу, снимая тафью с головы. Мы уперлись лбами, и его черные локоны смешались с моими белобрысыми патлами, отросшими за время дивэйнского гостеванья.

— Теперь говорите.

Он начал первый:

— Нарекаю тебя именем Идрис ибн-Салих бану Ханиф, кровь от крови и плоть от плоти моей.

— Называю тебя Френсис из рода Роуверов.

— Всё, чем я обладаю, — жизнь, свобода, тайна и власть — всё твое, Идрис.

— И всё, чем я владею в этом мире, принадлежит и тебе… Френсис.

— Теперь у нас одна душа, одна судьба, одна любовь на двоих, брат!

Я кивнул. Франка сплела наши волосы в одну пегую косицу, отрезала ее своим кинжалом и завернула в платок. Мы расцеловались, вернее, потерлись щекой о щеку: от его кожи пахло гвоздикой и алоэ, точно у девушки. И тут этот чудной Леонар почему-то осенил нас, протестанта и гябра, размашистым католическим крестным знамением.

— А вот теперь пошли смотреть товар лицом, — Леонар перевел дух, и тут я уразумел, что он, похоже, переживал более всех нас.

Вошли новые охранники, что все это время ждали у дверей. Потребовали:

— Отдайте оружие, оно не ваше.

Франка успокаивающе улыбнулась мне. Впрочем, как тут же выяснилось, их интересовало не только и не столько оружие, сколько вообще металл и всё, что способно высечь искру. С Леонара сняли перевязь, украшенную медными бляшками. Обнаружив подковки на каблуках Франкиных башмаков, принесли остроносые мягкие туфли и заставили переобуться.

Потом мы трое долго спускались вниз крутыми лестницами и извилистыми переходами. Воины, сопровождавшие нас, зажгли странные светильники, затянутые сверху сеткой. Здесь чем дальше, тем становилось душнее, натягивало чем-то сладковато-сдобным и в то же время отвратным.

— Догадываетесь, где мы, Френсис? — негромко сказал Леонар. — Под самим Чертогом. Нижний ярус его подземелий.

Теперь мы стояли на круглой галерее, выточенной в камне совместными усилиями природы и человека. Низкий свод почти касался наших голов, примитивные деревянные опоры были подведены под него, и деревянная же решетка, по грудь взрослому человеку, отгораживала нас от зияющей внизу пропасти. А там, если нагнуться, отчего сразу начинали слезиться глаза — маслянисто темнело озеро.

— Успели увидеть створы на том берегу? — пояснял Леонар, оттаскивая меня к стене. — Это шлюзы, коих тут десятка два. Когда они начинают действовать, ров заполняется за считанные минуты, а ведь в подземных коридорах, подобных тому, в шахте, всё время горит огонь. Да что уж, тут хватило бы одного факела…

— Что это? — спросил я.

— Земляное масло, разумеется, — он удивленно на меня посмотрел. — Сырая нефть.

Да. Один факел, одна искра — и перед врагом вырастает стена пламени… Я содрогнулся.

— Всегда имеется риск, что огонь перекинется на озеро, и тогда… м-м… здешние обитатели попадут на сковородку. Но у них есть и защита от этого; что, впрочем, не вашего ума дело.

— Так «Эгле» повезет чистую нефть?

— С какой стати! Нет, наш груз будет меньше объемом и по-своему безопасней. Хотя и в эти обстоятельства вам лучше особо не вникать.

Мы вернулись тем же путем, каким пришли. Теперь нам отвели покои куда более роскошные: так же плотно завешанные коврами, как Идрисовы, и с тем же почти полным отсутствием мебели. Какие-то низкие столики, круглые, туго набитые подушки, брошенные на пол в кажущемся беспорядке, кувшины в нишах… После трапезы, не стоящей особого внимания, Франка деловито объявила:

— Идрис объявил мне, что после еды намеревается показать побратиму зрелище, более достойное воинов и рыцарей, чем предыдущее. Так что пойдемте, он ждет.

Мы, снова во главе с моим братцем и под конвоем его свиты, перешли в новое помещение, узкое, как барак, где не было уже ровным счетом ничего, кроме больших щитов на дальней стене.

— Я стану вторить, а ты размечай мне след, — приказал Идрис, слегка повернув голову к нашей госпоже. — Сумеешь?

Она кивнула.

Каждому из них вложили в левую руку пачку узких кинжальчиков с тяжелыми и длинными рукоятями. Франка, стоя почти рядом с Идрисом и чуть позади, метнула один из ножей в мишень: та отозвалась гулко, как барабан, орудие, войдя на половину своей длины, завибрировало. Тотчас же ответил доман: острие легло к острию, рукоять к рукояти. Еще пара. Еще. Часть его кинжалов упала вниз, чиркнув по ее снарядам; очевидно, это считалось не в зачет, потому что воины что-то бормотали, а он недовольно хмурился. Вообще-то вторил он с завидной точностью. Я был мастак в подобного рода состязаниях, хотя чаще судил, чем участвовал сам. Время от времени люди Идриса, пригнувшись, ныряли к щитам подобрать упавшие ножи, то ли для счета очков, то ли опасаясь нехватки метательных орудий. Ритм игры уже возник и теперь пошел убыстряться. Сначала Франка «вела» по кругу, потом вышла на спираль, потом, уже на другой мишени, дело у нее пошло вразброд — Идрис преследовал ее с неумолимой точностью.

— Хватит, — наконец, решил он. — Теперь пусть другие тебя ведут. Вторить сможешь?

— Навряд ли. Устала. Хотя…

Воин-стратен, который держал оставшиеся два кинжальчика, уже бросил один. Франка послала свой вдогон, не дожидаясь, пока первый нож вонзится в щит. Оба «жальца» достигли цели не просто в одно и то же время. Я свидетель — она упредила его на какую-то долю мгновенья.

— А еще? — азартно крикнул стратен, бросая свой последний снаряд.

Зачем Идрису понадобилось самому подходить к щиту — проверить точность попадания? Взять ножи с пола?

Но он стоял уже у стены, а кинжал его воина почему-то повело книзу. Я не успел подумать, не успел рассчитать — лишь бросился следом, еще в прыжке накрыл Идриса своим телом и придавил к земле. Орудие со смачным звуком вонзилось в край панели, пригвоздив к ней мою блузу вместе с кожей. Воин ахнул и пал на колени, закрыв лицо рукой.

Доман медленно высвободился.

— Идрис, ты… — позвал он. Я даже не понял сразу, что это он меня. Подскочил народ, меня отделили от стенки и стянули рубаху. Он коснулся обеими ладонями моего лица, провел по плечам и шее. Отдернул повлажневшие и липкие пальцы, вытер о свой бархатный халат — и внезапно поцеловал мою ранку.

— Когда-то именно этим скрепляли побратимство, — заключил он на самых музыкальных тонах своего необычайного голоса. — Но что за люди! Женщина семижды семь раз держала мою душу в своей руке и бросала, как ненужную безделку. А ты, мой брат поневоле, — ты подставляешь себя моей смерти!

— Не превозноси мои заслуги, — ответил я, зажимая рукой то место, где только что побывали его губы. — В тебе жизнь всех нас.

— О, ты единственный, кто не догадался о смысле моей игры. И Лев знал прекрасно. И красивая девушка с неутомимыми руками — ведь ты говорил мне еще тогда, Лев, что твоя подруга по скитаниям была дивно хороша собой? Любой из них двоих, даже из вас троих легко мог бы взять власть, убив моего верного Эргаша, а после того — увечного, который вынужден поддерживать свое влияние показными трюками.

Тут он, конечно, лукавил: ведь не один Эргаш был предан ему. Но…

Господи милосердый! Да как же я не догадался с первой же минуты, что он слеп, точно летучая мышь!

…Слепым он был, как говорили, от самого рождения и уж действительно как эта вечная жилица пещер. Летал по залам, переходам и закоулкам с отвагой зрячего, ориентируясь по малейшему звуку или шороху, по эху своего певучего голоса, что отдавался от стен, и с первого раза как бы вбирая в память незнакомые места. Эти умения с лихвой восполняли его телесный недостаток, а во всем прочем он возвышался над остальными. Катар, называл его Лео. Вернее, альбигоец, трубадур, поэт и музыкант. Его изустные творения, под которыми он не мог поставить свою подпись, ходили по всему Лэну и Степи, да и Эрку тоже, ибо сочинял он на всех четырех языках этой земли.

— Знаете, тезка, ведь и мою любимую «Зейнаб» он сложил! — как-то сказала госпожа Франка.

О том, как он умел своей мыслью одухотворять своих «верных», своими манерами очаровывать и влюблять в себя, своею стальной волей вязать всех и вся в неразрушимый узел — о том вскользь говорил Лео, которому, единственному из его приверженцев, удалось избегнуть чар. Да, с опасным человеком соединила меня судьба, дай бог чтобы мимолетно!

Обратно мы возвращались с несколько большей пышностью, чем шли туда. Привезли корабельных плотников и листовую медь (пробоина оказалась, по сути, пустяком и скорее предлогом для отлучки). К тому времени, когда нашему змею позолотили брюхо, явился караван, привезший тюки странной беловато-серебристой ткани. Один из сопровождающих попросил у гвардейца стопку водки, плеснул на край полотна, поднес огонь. Спирт разом вспыхнул, материя осталась невредимой и даже чуть посветлела.

— Асбест, — объяснили девушки. — Кое-кто в Эдине его не то что прясть, а и кружево из нити плести научился, но уж сие нам без надобности!

Еще позже и под сильной охраной пришли две крытые повозки, груженные бочонками, запеленутыми в ту же «асбестовую бумагу» (так ее называли, когда волокна не были скручены). Их бережно внесли на корабль, находящийся на плаву, вкатили в трюмные отсеки, расположенные в центре, поверху и понизу устелив их негорючей мануфактурой.

— А теперь помолимся Аллаху, чтобы на вас никто не напал, чтобы море было спокойным, а дно у берегов — чистым, — под конец сказали братья Зеркала. Совершили намаз и отбыли восвояси все, кроме одного.

— И мы с отцом Леонаром уезжаем, тезка, — вздохнула Франка. — Не хотите составить компанию для прогулки по горам и долам — рука у вас на диво легкая? Тем более, Ибраим Смит и без вас управляется.

Но я отказался: хватит, погулял от корабля довольно! И что это за груз такой?

Его гэдойнская светлость поджидал в порту «Эгле», можно сказать, в одиночку: двое его офицеров-гвардейцев из самых доверенных — и всё. С самой печальной миной выслушав мой отчет о происшедшем, вдруг предложил:

— Хотите, кэп Роувер? Снимем с «масла» пробу.

Пошли мы двое, офицеры и тот чужеземец, который с нами прибыл. Снадобье, помещенное в малый шаровидный сосуд из глины, нес он. В пустынном месте за городом, между узкой полосой леса и морем, герцогские люди отыскали клочок бесплодной, каменистой земли. Мастер взял шарик щипцами и бросил на булыжник поодаль от себя. Сосуд разбился, и его обломки вспыхнули полупрозрачным, слегка зеленоватым пламенем. Пламя горело около четверти часа: когда оно угасло и мы подошли ближе, всё вокруг него было черно и хрупко, а камень расплавился и застыл потеками.

— Если захотите быстро и верно, придется поджечь, — равнодушно пояснил тюрок на своем странном жаргоне.

— Да… Вот что, капитан, не будем рассказывать ее светлости, когда она возвратится, что за дьявола она выкупила из ада, — с наимягчайшей интонацией попросил меня господин Даниэль.»

— Вот он, здешний тотем, — на ветке сидит и честит нас почем зря, — отец Леонар ткнул пальцем в небо.

Серая векша с перепонками между лапок в последний раз цокнула на лыжников, спланировала на ветку пониже и затем — на другую сосну. Пласт снега ухнул вниз миниатюрной лавиной, возбудив шуршание и шелест по всей кроне до самой земли.

— И одета, кстати, точно храмовая плясунья у гябров, — добавила Франка. — Символ, куда ни кинь!

— Откуда вы знаете про плясуний? Хотя я же и рассказывал, наверное, — Лео шел впереди, торил дорогу снегоступами, проламывался сквозь кустарник. За те летние и осенние дни, что бродил вместе с Франкой по северу Лэна и Эрка, он заматерел, оброс толстой бородой и приоделся: суконная куртка на меху и такие же штаны, валяные сапоги с высокими кожаными калошами и видавший виды лисий малахай, широченная задняя лопасть которого крыла шею и спину до лопаток, а чуть меньшая передняя лезла в рот при всякой попытке заговорить. Сзади два проводника из местных, облаченные сходно, но подбористей и без горских мотивов (коими являлись шапка и калоши), направляли «отца», как снеговой каток. Замыкала шествие Франка. Ее принарядили только недавно, уже на морском варангском побережье: собачья куртка пузырем, длиною до колен, вязанная в семь цветов шапочка и такие же гетры великолепно дополняли ее любимую штопаную юбку, кофту «с горлом» и шнурованные башмаки, на которых крепления лыж протерли последнюю краску.

Всё время до этого они с Лео изображали из себя бродячего протестантского проповедника и его жену — и порядком объелись своими ролями, несмотря на то (или потому), что всё сходило им как по маслу. Голос у Лео был зычный, склонность к риторике — отменно пасторская, а про его былые подвиги не то чтобы забыли, но с ним теперешним не связывали ничуть. Немало этому последнему способствовали те его духовные детища, которых он воспитал в лучших (без кавычек) иезуитских традициях, взрастил и посеял по всей лэнской земле, порознь и попарно, по большей части редко, но где-то и погуще. «Мои ребятишки достаточно умелы, чтобы из живого человека сотворить миф, и ко всему прочему — собирательный», — с удовлетворением пояснял он Франке. Кое-кого из своих духовных чад он ей таки показал.

В горах встречали их по-всякому, но, в общем, неплохо: удачная война дарует сытость, сытость рождает благодушие. (Это, разумеется, касалось одного Севера, на Юг, где было прежнее шахство Саира, у них хватало разума не соваться.) Но в лесах, где недавние католики были дикообразны, а «староверцы» с благоговением относились к духовному в любой его форме и разновидности, однако в культовые тонкости не вдавались, случались и конфузы. Допытывались, например, есть ли у святого отца детки, а если нет, то не сглазили ли его подружку, а если имеются, то на кого он их покинул. Апофеоз гостеприимства накрыл их в одном зажиточном доме, где хозяин и хозяйка были из склавов. В спальне Леонара и Франку уложили на почетную гостевую кровать, снаряженную белым песцовым покрывалом с оторочкой из звонкоголосых серебряных бубенцов. Таковы же оказались, при ближайшем рассмотрении, и подушки, и беличьи простыни. Воровато переглянувшись, «молодые» дружно сползли на пол, каждый со своей стороны музыкального ложа, а переспав на холодных и занозистых досках, порешили впредь особо не выдумывать.

— Тем более, — подытожила их уговор Франка, — стесняться незачем. Мы уже, собственно, в моих владениях, по крайней мере, купленных на мое приданое.

— Вот как! А я и не знал.

— Доберемся до ночлега — авось расскажу, если до того не умотаемся оба.

— И долго еще до деревни? — спросил он.

— Близехонько, — прогудели ему в спину. — Раз ночуем, два ночуем — и дома! Да ты не боись, мы мужики с топором, а с топора — и побриться, и одеться, и поесть, и обогреться, и на одну ночку дом выстроить.

— Слышал, слышал я эту присказку не единожды, а в толк не возьму. Ну, побриться — это я понимаю. Лезвие у топора острейшее, поэтому здешние усы и бороды холеные, не в пример моим. Одеться и поесть — тоже ясно: зашиб медведя обухом, шкуру лезвием снял, мясо на костре изжарил, мехом накрылся. Обогреешься одним тем, что дрова рубишь или бревна тешешь. А вот дом на одну ночь — это шалаш, что ли?

— Нет уж. Показать разве? Сейчас покажем, — Франка постучала по могутной спине одного из провожатых. — Эй, мужики! Святой отец хочет нынче в нодье ночевать, со всем удобством.

— Это мы зараз!

Оба переглянулись и пошли вокруг только что облюбованной для раннего привала полянки, пробуя носом и обслюнявленным пальцем ветер и выбирая каждый свое дерево. Наметили, вытащили из чехлов топоры с не очень широким и слегка оттянутым на конце лезвием, подрубили две приземистых елки. («У наших дровосеков инструмент будет поувесистей, — подумалось Леонару, — а эта штуковина скорее на алебарду смахивает. Значит…») Тут оба дерева с шелестом и кряком свалились наземь. Их подтащили поближе друг к другу, сложив острым углом, обрубили все сучья, кроме того ряда, что остался торчать кверху. Эти вертикальные сучья оплели лапником — вышли как бы стены. Самые уж худые ветки, ощепки и смолистые обрубки насыпали между стволов и подожгли.

— Вот вам и нодья, Левушка. Скоро и до рубашки можно будет разоблачиться, и почивать в уюте, как в своем дому, только вставай иногда подвинуть стволы вершинками друг к другу. Лузан разве только наденьте, чтобы шальным угольком не прижгло, — Франка вытащила из его сумы холщовый балахон с куколем, придирчиво осмотрела. По всему лузану — а он доходит до бедер — идут карманы или «пазухи», чтобы класть убитую на охоте дичину и вообще всё, что попадется на дороге, — а отец Лео явно злоупотреблял последним.

— Ого, и всё это роскошество на одну ночь?

— А чего, лесу у нас много, аж селиться негде, — промолвил тот из мужиков, что казался помоложе.

Ночью, поев и угревшись, Лео и Франка беседовали перед тем, как заснуть.

— Девы у Юмалы красивые, статные, я перед ними малявка. Отцова склавская кровь сказалась.

— Ну и поглядим. Сколько я их перевидал за время скитаний! Скольких поцеловал в щечку, скольких замуж выдал!

— Отец мой, и неужели в вас от того ни одна жилочка не дрогнула, ни одна кровиночка не шелохнулась?

— Не изображайте бесенка-искусителя. Вам ничуть не идет.

— Что вы, это моя вторая профессия — искушать. Первая — вынюхивать. Эй, папочка, почему ответа не слышно?

— Видите, Франка моя милая. Мы ведь много в жизни встречаем красивого, — сказал он серьезно. — Девушки и юноши. Деревья и звезды. Звери и цветы луговые. Ну почему человек непременно должен ко всей этой красоте вожделеть? Желать ее захватить, заграбастать, прибрать к лапам? Почему нельзя просто ей любоваться?

Он повернулся к ней, умащиваясь поуютней. Помолчал.

— А то вот еще эта нодья, к примеру. Ваши мужики, уж наверное, не самые худые деревья в лесу выбрали. И лося добывают не самого тощего, и лису не пооблезлее, а попышней. Так?

— Вот за такие разговоры вытолкать бы вас с теплого места — ночуйте себе в сугробе, — добродушно проворчала Франка. — Да жалко: свыклась, что вы целую ночь напролет над ухом сопите.

На вторые сутки, ближе к вечеру, они добрались до той лесной деревни, куда стремили их уставшие ноги. Здесь их, первым делом, встретил деловитый псиный перебрёх. «С утра спозаранку — собачья перебранка», как у нас говорят, — ворчала Франка. — И тогда уж вплоть до глубокой ночи не умолкнут».

Жилось тут, видимо, привольно — дома разбежались по лесу и уперлись низко сидящими крышами в снег, да и народ без дела кучно не собирался: пока шествовали по главной улице, вернее, по самой торной и прямой дороге от двора ко двору, от усадьбы к усадьбе, поздоровались едва с четырьмя-пятью пожилыми старцами. Зато в «женском доме», как назвала его Франка, сразу же насели на них с Лео проворные старухи, потащили кормиться и баниться, и чаи с медом гонять, и, наконец, сытых, розовых и вконец сомлевших — на покой.

Франка была тут явно своя, все ее узнавали и именовали не звонкой гэдойнской кличкой, а мягко: Катерина, Катинка, Кати. Поэтому пихать их обоих в одну конурку не стали. Леонара уложили в «мужском доме» (то ли гостиница, то ли кордегардия, сонно подумал он, кругом широкие лавки, а над ними мечи, копья и древнего образца щиты в рост человека). Ее оставили у себя старшие старицы. Встретились они только за утренней трапезой: услужать ей по причине отсутствия близ Кати мужа или хотя бы дружка было, кроме Лео, вроде и некому. Услужение это заключалось в том, чтобы таскать даме сердца мясо из общего чугуна и класть на толстенный ломоть черного хлеба, служащего одновременно тарелкой и закуской, при помощи ножа, что работал вилкой, тесаком и зубочисткой сразу.

— У моего батюшки хозяйство не в пример богаче, — Франка-Кати запустила круглую деревянную ложку в мису с варевом, для супа, на взгляд Лео, слишком густым, для жаркого — мокрым, и зачерпнула жижи. — По отдельной посуде на пару едоков, а не на весь стол одна-одинешенька, как здесь.

— Ну, ведь тут и не семь мелких семей за столом, а одна большая, — ответил он.

В самом деле, хоть и были в каждом доме и тын, и хлев, и банька, и сеновал, и отдельная пристройка для гостей и прохожих человеков, но не только ели все, и работали, и детей нянчили — даже на кулачках переведаться ходили всей артелью: деревня на деревню. Особенно занимало отца Лео то, что и молодые, и старые жили в своем углу, но вроде как на поместье у неведомого, но почитаемого хозяина.

— А хозяин всему у вас кто? — спросил тотчас у Кати.

— Род. Голова всему — род, — отозвалась ему бабо Мара. Она восседала во главе их стола для старших и почетных гостей в черной рубахе и черно-алом клетчатом платке, сложенном на угол и заколотом на груди сияющей латунной брошью размером в тазик для умывания. На голове ее торчком стоял венец из тисненой кожи с золотыми висюльками на лбу, золотыми цветочками по верхнему краю и яркими лентами сзади, которые свисали, так же как и ее изжелта-серые прямые волосы, до самого пояса, тоже кожаного, расшитого и украшенного. За другими столами, однако, как раз и сидели парами: друг с подружкой, молодой муж с молодой женой, старик со старухой. Насытившись, кланялись старшей в роде, уходили по своему делу, у кого какому.

— Мамашу твою я как вчера помню. Красава была, белолица и щеки что яблоки. А вышла за купчишку мелкотравчатого — и хоть бы ради крепкого его хозяйства, а то по норову, его и своему. Ну, а тебе что нынче здесь надобно?

— Просить за гостя, бабо Маро, сама знаешь.

— Знать-то знаю, вчера заполночь с тобой сидели. У него что, своего языка нет?

— А он не ведает, о чем тебя прилично просить, — тонко усмехнулась Кати.

— Тогда я его надоумлю, — бабо Мара круто повернулась к Леонару и взяла его правую руку в обе свои — чуть шершавые, сухие и жаркие, как бывает у людей с неукротимым сердцем.

— Ты здесь чужак, и чужак вдвойне. Первое — из иной земли да иной веры… Не спорь. Отца Тони ты еще не видал, отец славный и с понятием. Его Бог нашему не помеха: а тебя еще учить да учить.

Второе — ты закон Степи и закон Гор в себя принял. Оно вроде бы и неплохо, что от нашего разноликого мира стенками не отгораживаешься. Только это у тебя в уме такая свобода, а что для огнепоклонцев, что для сынов пророка ты ведь изгой.

— Заложенный, выкупленный — и перезаложенный, как дворянское поместье, — ехидно шепнула Кати.

— Какой ни на то. Если он мог в горах остаться, к чему тебе было сюда заволакивать? Значит, либо за его целость боялась, либо имела в виду нечто. А теперь, Левко, скажи сам, помимо этой осы язвящей. Нужен тебе наш кров не вместо, а вместе с твоим прежним? Наша вера вкупе со своей?

— Я хочу понять… — он запнулся и неожиданно для себя выпалил, — понять смысл всего и все смыслы. Все языки, на которых мир говорит с Богом и Бог с миром.

— Ловок ты, как я погляжу! — она одобрительно хохотнула и выпустила его руку. — Уж так-таки и все. А ум у тебя просторен ли, чтобы всё обнять, что хочется?

Леонар не ответил.

— Будь по-твоему, Кати. Допущу я его к нашей Юмале. Поймет — благо, не поймет — что же! Судьба.

Двор Юмалы широко распростерт по земле, обнесен плотным частоколом и ничем не отличается от других деревенских усадеб, разве что особенно искусной резьбой и отделкой главного строения: здесь и ставни все сплошь в узорной резьбе, и с драночной крыши кружевная бахрома свисает наподобие сосулек, и на любое крыльцо входишь, будто в рощу извитых древесных стволов.

Лео протопал по ступенькам, вослед Кати забрался в сени, обтряхнулся от снега и изморози. Прежде чем отчинить внутреннюю дверь, обитую медвежьей шкурой, по привычке, что въелась в него со второго раза, спихнул с ноги сапог, уже на ходу, переступив порог, вылез из другого и остался в домодельных носках собачьей шерсти.

Ибо полы тут повсеместно скоблили ножом и натирали воском, и теперь перед ним расстилалось темное зеркало, внутри которого мерцали отражения семи десятков свечей толщиной в руку. Было чуть душно, слабо пахло хлевом, сильно — сеновалом: у стен выстроились снопы, с потолка свисали пучки засохших трав и цветов.

— Ей что же, скот в жертву приносят?

— Как можно! Она любит живое. Красивого ягненка могут ей показать, или щенячий выводок из особо удачных, или, скажем, соболя редкостной окраски поймают и в клетке притащат, а потом непременно выпустят в лес для приплода. А если ребенок болен или скотина хилая — так и живут, бывает, около Дома, пока не выправятся.

Они поклонились в пояс, глядя туда, где за занавесью из деревянных бусин и кусков янтаря вырисовывался дверной проем, и прошли в него. Здесь было еще более чисто и уж совсем пусто, лишь нечто слабо светилось, отражая в себе свечные язычки. Свечи были тут потоньше и расставлены прихотливее — не в подсвечники, а в плошки, поставленные на пол.

Лео вгляделся. Две руки со смуглыми ладонями, приоткрытыми наподобие раковины или чаши, будто вырастали из пола, поддерживая небольшую золотую фигурку: тоненькая нагая девочка застыла в чуть напряженной, неустойчивой позе. Руки вытянуты, как крылья, одна ножка упирается в гигантскую ладонь, другая полусогнута и поставлена на носок. Ничто рожденное из земной персти не могло бы удержаться и ниспало — но она летуча, она легка, как огонь и дым, устремляющийся ввысь, к небу. На лице, рассеченном тремя черточками — брови, нос, рот, — печать всеведения и детского изумления перед своею мудростью.

— Гениальный примитив, — Лео басовито вздохнул. — Но это не та Юмала! Не Юмала вообще.

— А вы-то что об этом знаете, отче?

— Один из моих воспитателей из ордена Иисуса обмолвился, что папские архивы хранят некую запись, которая по-своему трактует известную норвежскую сагу о путешествии в Бьярмию. Божество лесных жителей, золотая Юмала там описывается как староиталийская статуя рабыни-северянки. Ее соотечественники-биармы, что пришли в Рим с Аттилой, увезли изображение к себе домой… Однако здесь не Римская империя и не рабыня.

— Вы правы, папа Лео. Просто мы, потомки беглых варангов, крепко помним о наших корнях даже здесь, вдали от моря, и дали своей маленькой богине «открытое» имя из этой легенды. Но есть и настоящее, древнее, скрытое имя для посвященных. Вы хотите его услышать?

Он кивнул. Шелест сухих стеблей, звон крови в ушах: игра золотых бликов, детство и мудрость, запечатленные в одном и том же лице с выражением неземного покоя… Внезапно он поймал себя на том, что стоит на коленях и непрестанно осеняет себя крестом. Сзади тоненький голос наговаривал:

— О Две Руки Бога и их ноша… Ты, Сияющий Путь, и Ты, Вселенский Странник, и Ты, светоносное Дитя-Которое-Играет-Во-Всех-Временах… Вы, кто блюдет Равновесность и твердо держит мир на предуказанном Вами пути… Молю, дайте мне сына не из лона моего, но от сердца моего! Да сбудется — ныне, и присно, и во веки веков, аминь!

Рассказ Френсиса

«Миновалась унылая, тягостная и бесконечная, как никогда, зима: снег набух влагой, потемнел, море хлынуло поверх ледового припоя, кое-где обрушивая его. Скоро грядет пора большой навигации!

И вот — первым мартовским ветром принесло, наконец, ее блудную светлость прямо в объятия терпеливого (я полагал бы, чрезмерно терпеливого) супруга и повелителя.

За время не вполне понятных ее скитаний она похорошела, округлилась в груди и бедрах и малую толику обабилась: кожа стала белей, румянец — гуще, овал лица — утонченнее. И приоделась не чета прежнему: в алое платье и темно-синюю то ли пелерину, то ли короткую мантию, выложенную с испода и отороченную горностаем. И, всеконечно, со свитою: привезла с собою новое поколение свежеобтесанных деревенских дам и их галантов, десятка два искусников и искусниц, довольно ловко сидящих в седле и раскланивающихся по сторонам с заученным изяществом. И духовника привезла — кого бы вы думали? Моего дружка Леонара!

По всей видимости, их светлости решили отпраздновать примирение и воссоединение или сделать вид, что разъезда не было вовсе. Наш Даниэль был тоже обряжен в нечто чернобархатное с золотой цепью и в длинный плащ с собольей каймой, заботливо, но будто девочка украсила свою любимую куклу: он сам по себе, его платье — тоже само по себе. Их встреча показалась мне теплой и всё же не по-герцогски даже — по-королевски церемонной. Однако вездесущий мой кузен Вулф, который случился на торжестве, выразил иное мнение:

— А раскрасавица старшая дочка у вашего городского главы! Недаром он сам на нее любуется. Присвататься, что ли, пока я еще холостой?

Я кратко объяснил, что к чему.

— Так это и есть та самая лесная жена! Слушай, если они до сих пор друг с дружкой глазами озоруют, тут уж никому не отломится, и тебе в том числе.

Не знаю: допустим, кузен опытней меня в торговых и политических вопросах, но уж что касается дел гэдойнского двора, его хоть не слушай. Впрочем, о своих домашних, так сказать, делах он рассказывал с изрядной долей остроумия и проницательности.

Будучи здесь подалее, чем в Дивэйне, от ушей своего хозяина, он жаловался мне:

— Наш английский грек совсем зачудил. Объявил недавно, по сути, запрет на торговлю с другими провинциями — ввозные пошлины взлетели до неба. Или опирайся на свои собственные силы, пока горные недра и пахотные земли совсем не истощатся, или всё ввози из матушки Британии: хлеб и сало, сталь и сплавы, серу и селитренную землю для пороха. Что у нас, своего дерьма для выварок не хватает? Объявил незаконными смешанные браки с иноверками, даже с теми, кто сменил вывеску на своем храме. Он ведь и сына понудил развестись с женой, а ведь кое-кто помнит, что из-за нее и война с Саиром началась, говоря сугубо. Ну, Алпамут, по слухам, очень выгодно ее продал какому-то новокрещену в Эро. Они оба друг другом довольны, Алпамут и Лорд. Блюдут обоюдно чистоту христианских и исламских кровей… Бог мой, у нас же каждый второй ребенок — полукровка, кроме тех, что рождены от ссыльных английских шлюх. Я сам кто, думаешь? Да мне мамка в ухо «Аллаху Акбар» раньше кричала, чем пастор в купель окунал!

Слушай, я всё чаще думаю, что и верно говаривали гезы: лучше служить султану (читай — шаху), чем папе, но тем паче — чем пуританину, который уперся лбом в доктрину о предопределении. Раз в жизни в войне повезло — теперь, значит, с нее и кормись.

— С войны? — тупо переспросил я.

Да, это уже давно витало в здешнем воздухе.»

Отец Леонар. Медитация

«Стала царица одесную Тебя в офирском золоте…»

«Золота, положим, немного: муж в свое время расстарался на обручальное кольцо, отец — на нательный крестик. Наряд с горностаем хорош, это верно. Сам помогал выслеживать и отстреливать бедных зверюшек. Здешним горожанам и невдомек, что в Лесу горностай ценится чуть повыше хорька… На своем иноходце наша Катеринка сидит сторожко, будто птица на заснеженной ветке: не самая лучшая посадка. Я как-то поинтересовался:

— В лошадях вы смыслите дай Боже всякому: и жеребенка от матки отлучить, и неука подседлать, и норовистого вываживать… Ловкость у вас прирожденная. Но почему вы так верховую езду не жалуете?

— Ищите ответ сами, падре!

— А я и нашел. Вы между любыми живыми существами, от мыши до человека, не видите разницы. Для вас что на коня сесть, что кота запрячь — все едино.

— Почему же так сразу — кота?

— Чтобы смешнее казалось!

Шутишь так, а сам ее побаиваешься.

Франка. Катарина. Розабельмунда. Сундучок с тройным дном. Первое: шальная девчонка, крестьянская жена влиятельного мужа. Это вроде летучей позолоты: всех привлекает и все, даже наивный Френсис, чувствуют, что сие не более чем игра для нее. Второе связано с Лесным Братством. Когда меня пристраивали на том узеньком карнизе, то, как я понял много позже, «смотрели в доманы»: сумею ли принять необычное и рискованное решение. Но для чего предназначали юную девочку, когда везли ее в самое горнило битвы и оставляли там, беспамятную? И какие почести от Юмалы заслужила она, выдержав испытание, стократ умноженное самой судьбой? Ведь даже бабо Мара, старшая в роду, довольно-таки с нею считается.

Третье. Самое потаенное. Я ведь ее исповедую. Хотелось бы обиняком и — пусть в общих чертах — повыспросить моего предшественника на этом поприще: неужели и отцу Антони открывались те же сверхразумные, невыразимые словом глубины? И не страшился он — или, быть может, просто однажды в год на Пасху замыкал свой мирской слух, как мы все, если не хотим сойти с ума перед тем, что иные изливают нам в ухо и в душу? Скорее всего, последнее. Хотя что гадать, если он имеет двойное право ничего мне не выдавать, как священник и как «низший доман» Юмалы — доману Зеркала…

И еще хотел бы я знать: помнит ли сама Кати о своих перевоплощениях, когда выныривает из глубин своей сущности и вновь становится обычной земной женщиной? Я сказал ей однажды: даже вам самой не могу выдать тайну вашей исповеди — будто другой человек тогда выговаривается передо мною…

Ну, вот они и съехались наконец — моя Франка и Даниэль, герцог и герцогиня, у которых от сиятельности — лишь нарядная одежда и свита: за нею ведутся к Тебе девы, подруги ее. Извечный повод для соблазна: ведь мне приходится вытрясать души и этих вертихвосток, а помимо того — преподавать им обоюдно трудные уроки. Юмала решила, что я обучу их всех особой науке гябров. Видать, кроме меня опять некому…

Ура! Они сходят с седел, целуются и напоказ всему вольному городу Гэдойну заключают друг друга в объятия.»

Рассказ Френсиса

«У нас целый ворох новостей — то ли домашних, то ли дворовых, то ли дворцовых. Начнем с того, что нашего полку рыцарей госпожи Франки прибыло. Яхья вырос, прицепил к себе шпагу и вообразил, что ему сам черт не брат. Я мысленно извиняюсь перед ним, что представил его в моих устных заметках смазливым. Это по-настоящему красивый юноша: статный, с пружинящей поступью леопарда, чернокудрый, смуглый — и сероглазый, как многие гябры. Такие глаза удивляли меня, помнится, на лице Идриса. Однако Яхья глядит своими очами зорко и многое видит — хотя и застит ему весь мир красота его светлой госпожи, в которую он влюблен безнадежно.

Вторая новость. Оказывается, и он, и Ноэминь откуда-то знают нашего отца Леонара, неудавшегося иезуита и духовника на все руки. Более того: иудеечка смотрит на него так же алчно, как Яхья на герцогиню. Я-то еще попервоначалу изумлялся, как же наш Лев терпит около себя двоих юных нехристей! А это он себе жизнь рядом с Ноэми облегчал…

Впрочем, при ближайшем рассмотрении оказалось, что он, не в пример иным нашим пасторам, не только веротерпим, но и по-своему (на простонародный манер) учтив и даже довольно умен. Я постоянно натыкался на него в закоулках герцогской великой барахолки, пока не обнаружил, что он здесь и живет. Видимо, атмосфера дома госпожи Франки была для него слишком пряной, а отделиться не было денег. И вот он наперегонки со мною и господином Даниэлем изучал его имущество: то перебирал ссохшиеся кожаные узлы перуанских кипу, то оглаживал толстыми своими пальцами полированное золото египетских статуэток, то подносил к глазам обрывки пергаментов. Постепенно мы трое сдружились, но особым образом: спорили до умопомрачения, особенно я и Лео.

— Ваша невинная протестантская мордашка вызывает у меня усиленное мыслеотделение, — ухмылялся он, бывало. — Вы закольцевали себя парой-тройкой религиозных прописей и даже не понимаете, что и живы-то противоборством с папистами. А мы хитры и непрестанно обновляемся за счет ваших идей.

— Если не сжигаете тех, кто их проповедует, — парировал я.

— Ну, Кальвин был и сам куда как горазд зажигать костры. Вы козырнете Яном Гусом — мы вам под нос Мигеля Сервета. А что проку? Гнусно и то, и другое в равной мере.

— Но религиозные войны ведете в основном вы, католики, — отбивался я.

— Скажете тоже. Государи, вот кто их развязывает — и заканчивает захватом чужих территорий. Чистейшие политические амбиции под жиденьким религиозным соусом. Когда людям становится интересен Бог иноверца, а не его владения, этот интерес бескорыстен, молодой человек.

Я обиделся (он меня старше года на два ото силы).

— А что такое тогда ересь, против которой сражаются католики, если не чуждые им представления о вере?

— Чуждые им представления о человеческом достоинстве и о земном устроении. Некто ухватил клочок Великого Откровения, какой ему приглянулся, сделал себе стяг и размахивает им, будто ему дана вся совокупность великого Знания. И еще других понуждает с ним соглашаться, а главное — пытается среди этих других воплотить свой идеал Господня Царства. Поверьте мне, самый основополагающий и самый страшный вид ереси — деятельная. Попытка создать новый рай на Земле, вопреки словам Христовым, что Его царство не от мира сего.

— Почему? Разве не естественно для человека бороться с несправедливостью и неправедностью и разве воплощение Царства Божия — не апофеоз этого сражения?

Он уселся поудобнее и начал рассуждать:

— Видите ли, юноша (ох, опять!), христианский способ ведения хозяйства при всей чистоте тех, кто ему следует, не очень плодоносен. Чтобы вчерашний раб, нынешний раб по складу духа своего — усердно трудился, нужно стрекало, а его-то прежде всего и удаляют при устройстве таких коммун, городских и деревенских. Народец же подбирается в них хотя и праведный, но не чересчур благой: в такие места стекаются обиженные, беглые, бунтари и исступленные искатели правды, которые насиделись по тюрьмам. Словом, бродильное начало. И вот тогда либо вместо естественной погонялки, желудочного интереса, — главарю или религиозному вождю приходится выдумывать что-то карательное, либо начинается грабеж соседей под любым предлогом: что они завоеватели и угнетатели… сами еретики… крестятся не через то плечо… под носом не кругло… И вот вам, пожалуйста, разгул страстей, который, слава Богу, если вскоре оборачивается против тех, кто его развязал. И ведь так всегда: война с земным во имя Неба, с реально воплотившимся во имя красивой идеи и хула на мир, который, как-никак, есть творение Божье, — вечно рождает ненависть к тому мироустройству, которое ныне поддерживает жизнь людей в государстве, и причем сносно поддерживает, хотя и не слишком-то праведно.

— Откуда вы всё это знаете?

Он снова хмыкнул и растянул рот в улыбке до ушей.

— А по кипу прочел. Знаете, мой ангельчик, в древнем государстве инков ого-го когда еще додумались до того, что труд есть земное божество. Сам их Инка, верховный правитель, в поле пахал — правда, один-единственный раз в году и в качестве особого праздника. Всё их общество как бы разыгрывало грандиозный и бесконечный спектакль с отлаженными ролями. Человеку изначально доставалась некая ступень на лестнице, и если он с нее не сходил, он мог быть спокоен за свое будущее и за то, что Белые Инки обеспечат его дряхлость. Люди возделывали поля, ткали шерсть маленьких безгорбых верблюдов, плавили золото, приручали орлов — торить путь огромным воздушным змеям, на которых перевозили груз. В армии они собирались лишь затем, чтобы возводить величественные храмы, которые служили им и «летописью в камне». И так шло столетиями, однообразно и точно, как Нюрнбергские часы.

— А потом?

— Ну, вы же знаете. Власть захватил энергичный владетель, который и Инкой-то не был, некто Атауальпа; естественно, повыбил всю ранее правившую династию, кроме одного мальчика. Мальчик-то всё и описал, но уже по-испански. Ибо вслед пришел Писарро, сжег узурпатора, окрестил и инков, и кечуа, и аймара — все тамошние народы и кланы. У новых хозяев хватило ума не ломать часы, но пружина в них куда раньше стала не та. Кому знать, как не мне: мои иезуиты же и устрояли такие малые христианско-инкские государства внутри государства. Создавали плантации сельскохозяйственных редкостей, развивали духовность, и не только религиозную, но и светскую, поощряли таланты, из кожи вон лезли, а все была скука смертная. И передовое миросозерцание не вывезло: как ни крути, а полный конец вышел уравновешенному земному раю!

— Всё-таки жестокий был рай и у них, и у вас. Живи по ранжиру, сиди на своем насесте и не мечтай об иных вершинах…

— Я же и говорю: земной рай. Иного не дано. За покой и уравновешенность приходится платить втридорога, ибо ради них и вообще ими ущемляется некий исконный родник жизни в человеке. Вспомните мои слова, когда Гэдойн… — он закусил губу.

Да, о третьей-то новости я чуть не забыл упомянуть — о самой крупной, самой блистательной! Мы собираемся в город Эрк — и всем, так сказать, «большим двором».

В знаменитую деревянную столицу эркского владетеля мы шли сначала на кораблях вдоль побережья, затем — санным путем в крытых возках. Каковы бывают такие путешествия — описывать во всех подробностях бессмысленно: в воде — болтанка, болтовня и скучища, на суше — опять же скучища, только вместо качки тряска. Но хотя бы местность красивая: могучие ели и кедры, что вонзаются заснеженной вершиной в небо, солнце, которое играет в снегах, и облака радужно искрящейся снежной пыли. Ибо здесь, в лесах, мы снова въехали в зиму.

В Эрке мы расположились не в самом городе, а неподалеку, в усадьбе родителей ины Франки, вернее — Катерины: в ходу здесь было второе ее имя. И сразу же мы все уверились, что приехали сюда не ради красот города, рубленного и изузоренного топором, не из-за короля и его дворян, облаченных в меха, а только чтобы Кати смогла увидеться со своей родней.

Отец ее был склав, невидный из себя, темноватой масти и юркий; матушка — из варангов, красавица, белотелая и белокурая, на ходу медлительно-плавная, точно каравелла при легком бризе… Я ловлю себя на излишней красивости слога — вечный мой недостаток!

Удивили меня в них две вещи — то, что в семье верховодил муж, причем без малейшего крика, шуточками и усмешками. Видимо, на его характер все уже по сту раз напоролись. А еще то, как супруги нарядились для встречи гостей — как раз наоборот. Он — в варангскую накидку из чего-то наподобие шотландки в красную, черную и зеленую клетку, что была заколота на плече огромной медной брошью, при виде которой я вспомнил шлем достославного Рыцаря Печального Образа — тот, что из цирюльникова тазика, — и в кожаные портки. (Слава Богу, хоть этим он не напомнил мне ни кельта, ни тихо помешанного!) Она щеголяла в платке на волосах, склавской белой рубахе до пят и круглом кожаном воротнике на все плечи, унизанном всякой всячиной: корольками, ляпис-лазурью, речным жемчугом, золотыми и серебряными бляшками и кусочками меха, — и донельзя похожем на открытый лоток коробейника. Тут же мне объяснили, что при заключении «междуплеменных» браков жених и невеста дарят друг другу свою национальную одежду и ходят в ней — поначалу в знак того, что обручение состоялось, а позже — что и супружество доброе.

Нам, кажется, всем были рады так же, как и Катерине, — до самой маковки. Тотчас же затащили за стол, будто мы всю дорогу держали великий пост. На самом же деле до пепельной среды еще оставалось добрых пять дней, ко всеобщему ликованию. Угощение нам сделали, по местному выражению, «толстотрапезное». Кормили на убой, поили по самые ноздри, за столы сажали вначале с церемонией — кого по правую руку от хозяина, кого по левую, кого во главу стола, а кого и в охвостье. Но под конец плюнули и рассовывали куда придется, «без мест», ибо мест на всю ораву уж никак не хватало.

В конце второго дня наткнулся я на господина Даниэля, что скромно устроился в темном углу на низком табурете с миской варева, по аппетитности равного нашей незабвенной английской холодной овсянке.

— Вот, у здешних транжир так бы и пропало, — сказал он мне сокрушенным и извиняющимся тоном.

Подошла наша Екатерина Медицейская, Франциска Великолепная с блюдом, на которое было наложено всяких яств понемногу, и ловко вытащила миску из мужниных рук, подменив своей посудой.

— В стране Сипангу, о которой нам с тезкой рассказывал мастер Вулф, примерная жена доедает за супругом то, что ему показалось невкусным, — произнесла она нравоучительно, без малейшей дрожи заглатывая серую комковатую массу.

— Так ведь другое выкинете, и скорее всего — лучшее, — ответил я. — Право же, вам обоим такая скаредность не пристала.

— Почему? Мы хозяева рачительные, у нас ничто не пропадает. Что дворня не доест — нищим вынесем; а что и нищие не одолеют — из того изготовим ирландское рагу. Знаете, как его делают? Скребут по углам и сусекам всё, что ни найдут мало-мальски съедобного, кладут в чугунок, кипятят покруче и едят, перед тем помолясь и исповедавшись. Говорят, это едово изобрели обитатели крепости Дрогхеда во время осады ее войсками Кромвеля.

В Дрогхеде, самой мощной изо всех ирландских крепостей, мой чуть ли не родич сэр Оливер, великий лорд-протектор, взял измором и штурмом ирландскую независимость. Но я-то в этом ни капли не виновен, зачем ей было меня поддевать?

И опять у всех на устах война!

От переедания, подобного нынешнему, местные обитатели спасаются баней. Моются здесь не реже, чем раз в неделю, и с великой торжественностью. Зимой главный смысл этого ритуала — не в том, чтобы смыть грязь (что делают каждодневно, в такой высокой стоячей кадке), а чтобы раскалиться до алого цвета и потом с гиканьем вывалиться наружу, прямиком в снежный сугроб.

Первый пар, самый язвительный, — для верховных гостей: Даниэля и Леонара. Меня тоже зазвали — спинку им потереть и бока намять, что я и исполнил с обыкновенной своей добросовестностью. Они, я думаю, восприняли это не как лакейство, а как дружескую услугу, потому что когда я для проформы попросил о том же, оба с готовностью накинулись на меня, дабы воздать сторицей. Потом меня в четыре руки затащили в мужскую парную (знатные женщины, и Франка в том числе, подвизались на той половине, где пар пожиже), и там я чуть не помер. Когда я стал по-рыбьи хватать ртом то, что там еще оставалось от воздуха, они решили, что и впрямь всем нам стоило бы чуток охладиться.

Наш замухрышка Даниэль отворил дверь и, радостно ухнув, нырнул в самую пышную снежную кучу. Но этого ему показалось мало: он вскочил, притоптывая босыми пятками, ухватил пригоршню снега и попытался слепить колобок. Вот только снег уже сильно обтаял, и тогда он просто швырнул в меня жесткую крупу, а в Леонара запулил ледышкой со стрехи. Тот взвыл — по-каковски, я не понял, хотя, безусловно, тут ни французский, ни латынь и рядом не стояли, — и помчал вдогонку за прытко улепетывающим Даниэлем, грозно потрясая кулаками и символом своей невостребованной мужественности. Так же поступил и я — и, как помнится, настолько отошел от полуобморока, что орал погромче и позатейливей их обоих.

Мы догнали нашего шального владыку и сцепились с ним в рукопашной. Я давно подозревал, что этот унылый кашеед может положить поодиночке любого из нас, и не только меня, грешного, но и испытанного кулачного бойца Лео. Но мы составляли двоицу, и мы одолели его, хотя он жутко брыкался и плевался в нас снегом, и запихнули в высокий сугроб кверху ногами.

И тут дверь баньки снова распахнулась, и явилась она. Розовоперстая Эос. Дивная розовая жемчужина без оболочек. Богиня Диана, не прикрытая ничем бренным, даже шайкой, из которой она ополаскивалась в сенях. При виде ее мы спешно выбрались на твердое место: Даниэль — поправляя растрепанную шевелюру и сбитую набок бородку, священник — дергая за концы несуществующего пастырского воротника.

— Паладины, — промолвила она, — а ну, кончайте свою бузню. Омывайтесь, одевайтесь и пошли чаевать с бубликами и земляничным вареньем.

И тут я почему-то понял, что в равной мере люблю всех их троих.»

Интермедия

ИСТОРИЯ ТРЕХ ЗАБЛУДИВШИХСЯ ЛЮБОВЕЙ

История первая

МАРТ

Самый конец месяца. Окончание долгого великопостного времени. В Пальмовое воскресенье гэдойнский люд вдоволь находился по улицам и намахался вербными веточками, на которых уже местами проклюнулись желтые цыплятки, а некоторые — и замурзанными веерами одомашненных пальм, что подарил знакомый матрос или боцман. В последнюю, Страстную пятницу перед самым главным воскресеньем в году посидели в унынии дома или в мастерской — а в субботу бегом побежали в храм святить корзинки, корзиночки и корзинищи со сдобным пасхальным хлебом и крутыми яйцами, скромно прикрытые сверху кружевными салфеточками, полотенчиками и скатертями. Многие остались в церкви на ночь — и вот оно! Звонят пополуночи весенние колокола обновленного мира, вновь обретшего Бога, раскачивая вокруг себя легкий душистый воздух, прогоняют тьму пением, и огнем свечей, и яркими, насушенными с лета розовыми лепестками, которые бросают поверх снега — всем, что колышется, искрится, цветет вокруг в унисон с колоколами. Из кирпичной громады, похожей на покрытую резьбой скалу, выносят хоругви с ликами святых и балдахин, под которым шествует сам архиепископ со святыми дарами, кружевные рукава, которыми он ухватил сосуд в виде солнышка на ножке, свисают до колен, а вокруг клирики в белом, епископы в лиловом, монахи в черном, и толпящийся вокруг народ воочию зрит, сколь много у него пастухов.

Утреннее шествие еще веселей и ярче. А днем — все за столы, отъедаться, все на двор — ликовать, и целоваться — Христос воскрес! — и меряться молодой силою.

И только двое уже сбежали в лес.

— Вот и чудесно, — говорит Франка, распахивая свой замшевый плащ. — Все в корыте увязли или на улицах грязь развозят, а что настоящий праздник здесь — и не чуют.

В городе и правда грязь, но веселая: месить ее своими лучшими башмаками, спускать лужи наперерез богато одетым прохожим и бросаться друг в друга обтаявшими сосульками. А здесь бурливые ручьи бегут под белыми, хоть уже и огрузневшими снегами и пахнет освобождающейся, пока еще нетронутой землей в проталинах. Весна — заиграй овражки, звон капели и щебет птиц, шалых от любви и жаркости бело-желтого солнца.

— Одно плохо: что в сапогах, что без них — одинаково по мокру идешь, — вздыхает Франка. — А ты, Яхья, не набрал еще?

Он понимает одновременно два разных смысла.

— У меня ноги и впрямь влажные, но мы уже скоро дойдем до главного места. Целые тысячи первоцветов, вот правда истинная! Я чуть заблудился из-за того, что вы собирали цветочки по одному.

— Так по одному интереснее, мальчик мой. А когда много — это для любования.

Яхья и смущен, и горд несказанно: он один сегодня телохранитель ее светлой светлости!

— Я не мальчик, инэни Франка, — слегка обиженно замечает он. — Между нами разница в семь лет, самая лучшая для супругов.

— Ну да, если это между мужем и женой, а не в обратную сторону, — смеется она.

— Мужем… Зачем вам было с ним венчаться. Уезжаете, приезжаете, а всё равно живете порознь, — ворчит он.

— Наши горожане обыкновенно спрашивают — не зачем обвенчались, а почему разошлись. Что он женился на большом приданом, это для них уже не повод для сплетен. Ты, похоже, задал один вопрос, а ответ получить желал бы на другой. Так?

Он нерешительно кивает.

— Эркский народ чадолюбив, жены его плодовиты, а дети — зримое воплощение благодати, — как бы про себя говорит она. — Но когда детей нет год, два, три… Начинают винить жену или клепать на мужа. Ну, а если нет сожительства, нет и разговора. Понимаешь?

— Франка, — он сорвал зеленую кисточку с конца еловой ветки, прикусил зубами. — Даниэлю, может быть, и нужны были твои деньги, но ведь тебе его титул оказался ни к чему. Ты вот всё числишь меня в своих «детях сердца», а я уже почти мужчина. И я шах по праву и стану настоящим шахом, если захочет Аллах и ты, моя госпожа.

— Станешь. Может быть, зря ты ушел со мной, надо было отдать… — она запнулась, — искать твоего отца.

— Не зря. Я ведь с тобой ушел, Франка. И к тебе.

Они стоят на краю проталины, на границе белого и темного, взявшись за руки. Солнце танцует и смеется в небе, в глазах Франки-Катарины; ярких и сейчас почти синих.

— Ты не поверишь, Яхья, если я скажу, что стара для тебя?

— Не поверю. Красивее тебя нет на свете, да я и твоей красоты не вижу, когда ты рядом. Ты — это всё в мире. Франка! Ваш папа всех католиков дает развод, когда нет брака и нет детей. А твой Бог разве такой злой и строгий, что не допустит счастья для нас?

— Ох, Яхья сынок. Да не в том дело. Разве я могу выйти замуж за всех, кто меня любит?

— Я знаю, — он вытащил хвою изо рта, сплюнул, сердито посмотрел вниз. — И ты всё меня считаешь несмышленышем. Если мое желание к тебе запретно — окрести меня, чтобы уже быть мне крестной матерью и чтобы я о тебе больше не думал.

— Вот счас! Зачерпну грязной водицы из лужи и на тебя плесну, — несерьезно гневается она. — Во-первых, это действует, когда твоя смерть рядом, а ты пока живехонек. Во-вторых, я буду не твоя мамаша, а… не знаю кто. Вроде священника, как наш Лео. А в-третьих, не стоит отбивать у него кусок хлеба, ладно?

— Слишком много причин для отказа, Франка, чтобы они были настоящими, — говорит Яхья. — А настоящая — одна. Ты другого, не меня, любишь.

— Да, — она покачивает головой и тихо смеется. — Как дай вам Бог, тебе и твоей нареченной, полюбить друг друга, когда встретитесь. А вообще — это на тебя пасхальный перезвон так подействовал. Не будем нарочно перепутывать свои судьбы.

— Ты права. Война на пороге, но еще не вошла в наш дом. А тогда — тогда посмотрим, как лягут наши нити.

— Как велеречиво, мой Яхья. Знаешь, про нас уже всё сказано, всё взвешено и измерено, только надо следить в себе свой путь и не мешать ему. Фу, я тоже сбилась на дурную риторику! Пойдем-ка лучше искать ту лужайку с подснежниками.

История вторая

АПРЕЛЬ

За домом Франки раскинулся полудикий парк. Раздольные луговины проросли дубами, кленами, ясенями и прочей широколистой зеленью. Там и сям посреди травы, на самых солнечных местах греются обомшелые и заплесневелые от возраста и лишайников валуны. Они здесь вместо сидений. Скамей в этой части парка не водится, они сгрудились ближе к дому, чтобы сюда, в гущу дерев, забирались одни любители пешего хода и природной поэзии. Неширокая липовая аллея прорезает весь этот ландшафт насквозь — от дома до ограды.

Отец Леонар приволок сюда свою старую, еще «робингудовскую» накидку с башлыком, из подмышки у него торчит то ли псалтирь, то ли Ронсар. Расстелился на самом уютном камне: плащ свесился до земли, капюшон подвернут под кудлатую голову, Так он может лежать или сидеть часами, млеть на солнышке и размышлять о всяческих приятных и успокоительных материях.

Сухая листва еще не сгнила, но победно торчат из нее сочные, ярко-зеленые листья травы. Вокруг разбрелись, перекликаются девы и юноши. Кто играет в мяч и кегли на укромных площадках посреди толстенных стволов и кустарника, кто расстреливает мишени из арбалета или лука, кто рукодельничает: шьет из чего-то бело-блестящую одежду, вытачивает из крепкого дерева стрелы, из мягкого — потешные фигурки. А кто просто гуляет рука об руку в переливчатой древесной тени.

— Папочка Лео! — подбегает Ноэминь с букетиком. — Я желтофиоли нашла!

— Покажи, — он садится и рассматривает золотистую цветочную кисть, которая плавно переходит в темно-лиловые листья. — Рано же они зацветают в здешних краях! Да, невелико чудо, а смотреть отрадно. Зря сорвала, они вянут быстро.

— Знаешь, как про них склавы говорят? Два цвета — это были сестра и брат, они любили друг друга как… муж с женой и придумали, чтобы вовек не расставаться.

— Ну-ну. А что это ты стоишь надо мной как неприкаянная? Устраивайся рядышком, только непременно на плащ. Камень еще внутри холодный, простудишься — в замуже детей не будет.

— Не выйду я замуж. Мне сказали, что я некрасивая: волосы рыжие, нос толстый и губы как лепешки.

— Мы оба с тобой губошлепы… А кто, кстати, тебе это выдал? Знаю: Яхья. Да плюнь ты на недоросля и Францискина любимчика! Все женщины хороши на свой лад, кроме признанных красавиц. Только своеобычную красу еще поставить надо, как ювелир ставит камень, чтоб заиграл. Самое интересное занятие!

— И еще я надкусанный плод.

— Что-о? Ну, теперь-то я его, гаденыша, уж точно к ногтю прижму!

— То не он, конечно. Я сама знаю. Отец Лео, если я выйду, то за тебя, а больше ни за кого. Или в монашки постригусь.

— Эк его сразу, — он обнял ее за плечи. — Иудейка — и в монахини. Ты только не путай свою игру в самом начале!

— Да на самом деле мне вовсе и не хочется, это я с горя… Лео, а тебе никак нельзя расстричься?

Он смеется:

— Деточка, куда ж я без сутаны? Только и защита моя. Чудной герцог, девицы, на диво спорые в нанесении и врачевании ран плотских, душевных и сердечных. Яхья этот — ты его так, а он вывернется — и этак. А теперь еще и твои причуды. Вот и отбиваюсь от атак диавола «справа и слева, сверху и снизу и со всех сторон», как, вроде, написано в Коране.

— Теперь я поняла, почему ты меня крестить не согласился. Так тебе проще мне отказывать.

— Ох, и каша у тебя в черепушке! Какой дурак, скажи, на своей крестнице женится? Ну, на этом… духовном чаде. Запутался я с тобой.

— Я же не говорю, что ты самолично будешь.

— Что — «самолично»? Крестить, во время крещения за спиной у тебя стоять или жениться? Ладно уж, кончай, дитя Евы!

Она обиженно замолкает. И вдруг чуть погодя выдает напоследок:

— А почему это, по-твоему, наш прекрасный герцог — чудак?

История третья

МАЙ

(Рассказ Френсиса)

«Холодная пора года в Гэдойне короче, теплые времена дольше и разымчивей по сравнению с моей родимой Англией. Вокруг особнячка ины Франки и вдоль аллей уже в конце весны зацветают липы. Цвет их — что разбрызнутая капля медового молока. Девушки, забравшись на лестницу, срывают его и носят сушить в солярий — светлые и душноватые комнаты мансарды — под мутными толстыми стеклышками его окон в частом переплете, которые то и дело раздвигают, чтобы дать доступ вольному воздуху, то колышет в них тогда белые полотняные занавеси, укрепленные вверху и внизу, точно парус…

Я облюбовал одну из скамей мягкого камня с подлокотниками в виде резных звериных голов: бараньих, медвежьих, львиных. У меня был, как я могу судить, леопард, пантера или какая-то иная большая кошка. Место здесь укромное, и можно наблюдать за домом без опасения, что к тебе подберутся с каверзными беседами. Моя хозяйка давно отучилась требовать отчета о том, где я пропадаю весь вечер и начало ночи. С ее кота спрос был еще меньше, хотя исчезал он, случалось, и на неделю.

Что я делал там, спросите вы? Мечтал, кажется, или спал с открытыми глазами. О недолговечность земных радостей, думал я, вдыхая сладость теплого воздуха, о уязвимая нежность мира, проницаемого насквозь дождем, и ветром, и солнечными токами! А еще я думал, что всё равно, чья она, моя маленькая герцогиня, лишь бы жить ей и жить на этом свете — и неважно, буду ли я рядом с ней или не буду совсем.

В один из таких вечеров я придремал в такт своим размышлениям, слагавшимся в странную мелодию, и то засыпал, то будто пробуждался, но никак не мог вполне вернуться на нашу землю. Собственно, я и видел ее как она есть, но тут же ее осязаемость плавно перетекала в сонное видение, а фигуры и знаки приобретали смысл потустороннего бытия. Вечерело. Напротив меня, в окнах той стены, что повернута была в сад, по всем стеклам и всем трем этажам порхали огоньки свечей и звуки юных голосов, то ослабляясь, то возникая вновь в полном своем блеске. Плели свою сеть и накидывали на дом свое покрывало.

Мне чудилось, что дом — это и есть сама Франка, ее лицо: хотя, клянусь, вначале я зрел его таким, как он был построен, со всеми архитектурными вычурностями. Потом я как бы скользнул куда-то вглубь, и ее лицо воплотилось. Однако, будучи моей возлюбленной дамой, она оказалась ничуть на Франку не похожей. Под неким подобием испанской мантильи с высоким гребнем матово смуглела кожа, горели темнейшие глаза, полные губы цвета граната были изогнуты в улыбке. Только в этой усмешливости, немного детской, слегка печальной, оставалось нечто от привычного мне образа моей госпожи, с зыбкостью ее настроений, кошачьей проказливостью и чистотой.

Фу! Подумав о кошке, я ощутил, что стремглав лечу то ли с ветки, то ли с карниза. Я вздрогнул во сне и пробудился насовсем. По стене дома почти прямо напротив меня весьма резво спускалась фигура в трико и кафтане: короткий плащ отлетал назад всякий раз, как кавалер нащупывал ногой в мягком сапожке очередной выступ барельефа. Лестницу из окошка для него и не подумали выкинуть, даже и кусок веревки; но он был ловок и быстр, как ящерица на солнцепеке или, вернее, как рыба-прилипала в воде, когда она спешит приникнуть к акульему брюху: похоже, присоски у него были на всех четырех конечностях и во лбу вдобавок. Поближе к земле он спрыгнул на газон, где трава была особенно плотна и густа, выткнул из-за пояса шпагу, деловито отряхнулся, расправил плащ и четкой, грациозной походкой стал удаляться в глубь парка, где была небольшая калитка в ограде.

Тут я сообразил, что вылез он не иначе как из солярия или из покоев дам ее светлости… нет, ее самой! О Боже… Я крикнул нечто невнятное и пустился вдогонку. Он, не обернув головы, убыстрил шаг, дернулся в сторону и мигом скрылся в кустах терна и боярышника, которыми здесь были засажены все промежутки между деревьями. Иглы на них были покрепче стальных гвоздей. Сначала я бежал на звук его шагов, потом, видимо, отстав, — вслепую и вглухую.

Внезапно меня охватили жесткие, как проволока, и горячие объятия.

— Милейший кэп Роу, куда вы поспешаете? Господи, так ведь недолго ногу сломить, шею подвернуть или засадить терновый шип в самое уязвимое у мужчины место, — ласково прожурчали мне в ухо.

Я обернулся — то был господин Даниэль. Сбивчиво объяснил, в чем дело, и, по-моему, покраснел от душевных усилий, для этого понадобившихся.

— И всего-то? — он застенчиво улыбнулся и подхватил меня под руку. — Ох, позабыли вы, что моя супруга и ее фрейлины — особы своевольные… до крайности своевольные. Мне кажется, они не поблагодарят вас за вмешательство. Кстати, вы уверены, что это галант, а не секретный посланец из тех, с кем они постоянно общаются?

Я объяснил ему, что шпион должен бы вести себя скромней и обыденнее и уж явно постарался бы никого не запятнать оглаской. Тем временем мы быстро двигались к выходу. Он влек меня с упорством муравья, что удачно отхватил в единоличное пользование преогромную соломину и несказанно гордится своим вкладом во всеобщее дело.

— Не находите ли вы также, что топот, скрежет гравия и сдавленные вопли пятнают репутацию здешних прелестниц несколько более? — заметил он со своим обычным нудновато-дотошливым красноречием. — Возьмите еще то на заметку, что сторонний человек мимо охранников не просочится. Мы-то для них свои и даже до уныния примелькались. Хоть на скамейке почивай, хоть в солярии посреди липовых летучек — какая им забота!

Мне не по душе пришлась его манера читать отповедь, и он, видимо, догадался об этом по моей скисшей физиономии.

— Госпожа Франка — человек, которого я ставлю выше всех… абсолютно всех, запомните, — докончил он со властностью, для меня в его устах непривычной. — Поэтому мне приходится уважать и те древние эркские традиции, в коих она и ее наперсницы выращены… Ну что же, вот я вас и довел до калитки. Теперь, если желаете, расстанемся. А то милости прошу ко мне, чтобы вам не ломиться на вашу холостяцкую квартиру, — у меня тут рядом лошади в поводу.

Он деликатно вздохнул, прощаясь взглядом с неясной громадой дома, что стоял уже с погасшими огнями и безмолвно.

— Ах, Эрк! В Лесу было не в пример удобнее блюсти обычаи. Девиц там даже нарочно поселяют вровень с землей и окнами в глухой угол, чтобы ухажерам было сподручнее.

Герцог лукаво и тонко усмехнулся, озорно блеснули карие глаза. Н-да, у его мужней терпимости, безусловно, была оборотная сторона, не вполне для меня ясная. И тут меня осенило, что в молодости он был не только хорош собой, но и пользовался этим во все тяжкие.»

Часть III

ХАДЖЖ

Отец Леонар. Медитация

«Когда же увидите Иерусалим, окруженный войсками, тогда знайте, что приблизилось запустение его:

Тогда находящийся в Иудее да бежит в горы».

«Всё сбывается с точностью до наоборот. Мы ждали ее, эту войну. Мы все полагали, что она ударит через северо-западную границу и обступит кажущийся беззащитным Гэдойн — лакомый кусочек сыру в большой лесной крысоловке. И мы боялись ее — те, кто знал: и Даниэль, и высшие королевские чиновники, и кое-кто из негоциантов, работающих с иноземьем, и люди Юмалы, и я, многогрешный. Боялись, даже понимая, что стены и подвалы цитадели защитят и людей, и их скарб, а неприятелю достанутся лишь пустые оболочки домов и древонасаждения. Так всё мудро взвесив и перетасовав в уме карты на самые разные лады, мы не учли одного: Степи. Степи и Однорукого. А уж он, конечно, пренебрег тем, чтобы отчитаться перед нами в своих планах! Вместе со своим новым другом из гябров (и моим отличным знакомым) переправился через границу с Горной Страной напротив запустелого Лэн-Дархана, захватил город и обсадил каверзного Алпамута в его поднебесной резиденции, что милях в двадцати от старой столицы… и по его, Алпамута, небрежению почти рядом с Домом Статуй, чьих тайных ходов он таки по сути не знает.

Я лично Алпамута недолюбливаю. Это легко — ненавидеть того, кого никогда не видал воочию. По глубинной сути своей никакой он не властитель, а вожак головорезов и тайных убийц, который держится на всеобщей трусости и боязни длинных ножей и на всеобщем же незнании его истинных возможностей. Ибо с регулярной армией (а чьей — Однорукого или нашей — всё едино) он совладать не сумеет: его живодеры обучены всего лишь бою один на один, пусть даже — один на троих, и далеко не так основательно, как тамошние мои ребятки.

Нет, я не пролью слезу над Алпамутовой бренной плотью, когда Однорукий Владетель, наконец, поквитается с ним, сведет давние счеты и подобьет бабки! Только вот почему Первый Англ и поборник расовой чистоты тоже бросил бывшего родственничка и задушевного друга на съедение, махнул рукой на стальную гябрскую занозу в своем собственном подбрюшье и во главе почти всей своей военной силы полез через эдинскую границу требовать отчета у нашего с Даниэлем сюзерена? Он что, не в ладах с формальной логикой или… или, будучи отлично осведомлен, что герцог, король и Однорукий в свое время заключили против него негласный выжидательный союз, пытается — в жесте крайнего отчаяния — выломиться из капсулы, в которую он их стараниями заточен?

И вот теперь мы и в самом деле поспешаем в горы, точнее, в предгорья, по причине военных слухов…

Нет, не могу сегодня спокойно размышлять и возноситься умом горе! Весь я тут, на земле с ее грязью. Сумбур в мозгу и невнятица в мыслях. Война всегда зло и всегда ужас, даже если глупость врага превосходит самые дерзкие твои ожидания.»

Рассказ Френсиса

«Ну вот, она и грянула. Этого ждали всю весну и начало лета. Радоваться ли, что она не подошла к Гэдойну, который я привык почитать своим домом, или печаловаться? Ведь мы уезжаем ей навстречу. Герцог, хоть и человек по преимуществу мирных занятий, — во главе нашего ополчения, его супруга и помощница (скорее второе, чем первое) — с ним, я — вместе с обоими. Девы и юноши Франки — тоже; Яхья, по малолетству, — при обозе, хотя и вооружен.

Шли войска, стягивалась к границе, на место прорыва, серая скотинка войны. Снаряженные на полуисламский манер кавалеристы динанского короля в гибких кольчугах и плоских шлемах, наши горожане-ополченцы в куртках и шапках из бычьей кожи, вздетых на исподнее из шелка-сырца (чтобы в нем застревал наконечник стрелы или дротика). Лесные жители в странных доспехах из переплетенных лосиных ремней, с нанизанными на них железными бляхами: это мешает нанести рубящий удар, клинок скользит и проворачивается. Их собственные клинки коротки и шириной в ладонь отца Леонара, который щеголяет, оснащенный и таким мечом, и их боевым топориком, и притом выряженный в ременные латы. Именуется это плетенье на мой слух неблагозвучно, однако отец Лео нимало этим не смущается. Франка тоже:

— Ну, если уж куяшные мужики из лесу вышли, это бойцы, тезка! В куяке, да шлеме, да с топором — самого черта одолеют!

Сама она ехала, к моему удивлению, верхом и в длинной кольчуге: намерена привыкать к ее тяжести. (Держаться в седле она обучилась-таки недурно, хотя ни гарцевать, натягивая стальные удила, ни тем более вздымать лошадь на дыбы не стала бы ни за какие блага мира.) Ее гвардейцы вооружены были чем-то наподобие английских «длинных луков», только еще крупнее. И это допотопное вооружение — против Аргалида, который щедро посыпает свой след порохом, использует мины и артиллерию!

На что же мы надеемся? На полузагадочное тайное оружие или на силу своей воинской порядочности и беспорочности?

(Однако до чего быстро я выучился ронять это «мы» и противополагать себя своей исконной нации. Это мне не нравится.)

И вот объединенные королевские войска собрались в эдинских предгорьях, потеснили англичан к лэнской границе и вступили, идя за ними по пятам, в Горную Страну. Здесь Аргалид был то ли на своей земле, то ли на земле своего экс-тестя, куда бежали от Однорукого сторонники Алпамута, и чувствовал себя уверенней.

Мы двигались по пышной зеленой земле, прихотливо изломанной и скомканной, как лист бумаги или сброшенное бархатное покрывало. Я повсюду сопровождал господина Даниэля. Меня вооружили прямым мечом и вдели в кожаную куртку — обременять себя большей тяжестью я не хотел. Какой из меня воин!

Мой покровитель выразился по этому поводу:

— Вам, мой кэптен, не к лицу выступать против своей нации, а если хотите быть при деле — назначаю вас придворным… м-м… летописцем. Корябать бумагу в самом деле не обязательно: следуйте за мной и запоминайте.

Я думаю, они с Франкой сговорились оградить меня кое от чего: гэдойнцы стали относиться к чужеземцам с опаской, видя в них готовых вражеских соглядатаев.

Наконец, у местечка по имени Авлар мы догнали войско противника, уже разбухшее от притока свежих сил и потерявшее изрядную долю своей маневренности. Армии выстроились друг против друга на луговине с проточной водой и, как в старину, изготовились к решающему побоищу.

Я не знаток рекогносцировки и прочих военных премудростей, поэтому не умею оценить выгоды их и нашего боевого строя. На той стороне я заметил тяжелые орудия и ряды конницы, снаряженной наподобие «железнобоких» или немецких рейтар: в блестящих на июльском солнце доспехах, стоящих на груди горбом. Четкие ряды пехотинцев: темные линии, точно разрыв в цветной ткани мира. Арбалетчики: их усовершенствованные орудия пробивают латы не хуже аркебуз и мушкетов, у которых и у них было не так много, а у нас… Я не хотел считать, как мало их у нас.

Хотя их порядки отстояли от наших чуть не на полмили, речь Первого лорда, коей он ободрял своих северян перед дракой, была столь громогласна, что обрывки его пущенных по ветру фраз долетали и сюда. Я слышал: «Когда солдат идет в бой, он держит свой жребий и самое жизнь в руке и швыряет их в лицо противнику!» «Они пришли на чужую им землю — в ней и останутся на веки вечные!»

Перед динанскими отрядами речь держал наш крошка Даниэль. Почему — не знаю: были среди наших полководцев и более влиятельные, и более речистые, и уж точно — куда более звонкоголосые. Ибо его вежливый тенорок слышали едва ли две передних линии пехоты, хотя почему-то в кратчайший срок уяснили и запомнили все.

— Он прав: мы здесь в чужой для нас стране. Стране, чей народ умеет из земли сделать пух, из камня — кружево. Стране, что он сам прежде оголил и разорил, и оросил кровью. У него и теперь, как и тогда, отборное войско! Неуклюжие кирасиры, прикрытые только спереди, за которыми легко идти вдогон и рубить с тыла на скаку. Арбалетчики, которые выпускают одну короткую стрелу за время, надобное нашим лучникам, чтобы поразить цель десятком длинных. Артиллерия: если мы быстро атакуем, она едва успеет накрыть наши тылы. И, наконец, он не знает, что на этом поле решится его и наша судьба, а мы знаем.

Перед самым началом боя — странный эпизод. К мужу подъехала госпожа Франка, в кольчуге, но с обнаженной светлой головой. Нагнулась к нему — он стоял пеш — и озабоченно спросила о чем-то.

— Душа моя, их дело если и будет, то в конце. А твои дамы и детки, когда облачатся, пусть не выглядывают из обоза, чтобы не вызывать недоумения!

На той стороне глухо и дробно забили барабаны, на нашей завыли длинные медные рога. Войска двинулись одновременно. Герцог и прочие военачальники наблюдали за происходящим через подзорные трубы, я — безо всяких затей. У англичан бомбардиры стояли с зажженными фитилями, ждали, пока противник накатится, для верности прицела, ближе.

И тут наши легконогие всадники рванулись вперед, через свободное пространство, увлекая за собой двигавшуюся впереди них пехоту: часть эркских латников уже сидела на крупах их коней, иные — уцепясь за стремя и пересекая поле, как и было говорено, так быстро, что вражеские ядра разорвались в их задних рядах, не причинив особого ущерба. Хотя у меня всё равно стало мерзко на душе от вида трупов, криков раненых и визга лошадей, что в конвульсиях бились на сразу побуревшей траве.

Следом арбалетчики «англов» дали залп и отступили за пеших, чтобы перезарядиться. Их порядки в это время раздвинулись, образуя проходы, чтобы выпустить свою знаменитую конницу, как говорят, неудержимую в прорыве и ударе. Их кони умели, нимало не смущаясь, идти «сквозь человека».

Но против них уже были всадники, нимало им не уступающие: лучше защищенные, более гибкие в маневре, а главное — подкрепленные пешими, чье короткое оружие в любой давке могло достать врага «из-под низа». Ни англов, ни их бойцовых лошадей они не пропустили — увязили в себе, как стальной клин в дубовой плахе.

Я почти не мог следить за ходом боя из-за сплошного облака пыли, над которым висели крикливые команды их начальства, трепыхались наши и их боевые значки и то и дело поднимались разноцветные шары на длинных палках — так в Эдине принято руководить боем, чтобы не гонять в пекло ординарцев. Английская артиллерия, похоже, не могла или хотела действовать с риском попасть в своих, и в гуще сражения уже обе стороны изничтожали друг друга старомодными методами.

Схватка шла пока с переменным успехом. Наконец, что-то сломалось у них — или в них. Или, как я теперь догадываюсь, они вспомнили излюбленный прием мусульманской конницы, заимствованный ими от Алпамута: полупритворно отступая, заманивать неприятеля, понуждая к преследованию рассыпным строем, а затем, раздвоившись, обтекать с флангов, отсекать от главного войска и выбивать подчистую. Однако динанцы не заимствовали, а унаследовали эту манеру ведения боя, впитали с материнским молоком — и противостояли ей почти инстинктивно. Они повисли на беглецах, как гончие на кабаньей туше, не позволяя тем разбить свой боевой порядок. Насчет лесовиков вечно прохаживаются, что они всадники так себе: не знаю. Вольтижеры они, по крайней мере, отменные. Кое-кто вспрыгивал на бок скакуна кого-нибудь из эдинцев и так выигрывал малую толику времени: кто ехал «охлупкой», без седла, на вражеском коне да еще тянул в поводу второго, чтобы пересесть в случае, если первого под ним убьют: иные перебегали прямо по конским спинам, прорубая себе окно в гуще неприятельских тел.

Упоминал ли я, что по ту сторону обширного луга слабо поблескивала мелкая степная речка с обрывистым, но невысоким берегом — естественная преграда для тех англов, что захотят бежать с поля боя? Битва докатилась почти до нее, когда кирасиры возомнили, что наступило их время. Передние их ряды, несколько поредевшие, разомкнулись посередине, и всадники начали тяжеловесно разворачиваться для охвата…

Господи, неужели опасность, которой они нам грозили, была настолько неотвратима, думаю я теперь? Конечно, они уже оторвали нашу кавалерию от основных войск; они уже начали обходить, затягивать, как в воронку, наших конников, обо всем забывших ради боя. И тут сквозь ряды нашего главного войска навстречу кирасирам выбежали лучники Франки, волоча за собою… да, то были не просто луки, а допотопные баллисты, установленные на колесной раме и оснащенные удивительного вида стрелой: почти без оперения, но по всей немалой своей длине обмотанной тряпками и с тупым, округлым острием. Должно быть, мастера долго тренировались где-нибудь в укромных местах: на лесных полянах, в дюнах близ Гэдойна, а то и неподалеку от Селеты, той, где дом их богини Юмалы, — рассчитывая, как их снаряды летят при попутном, противном и боковом ветре. Стрелы, оперенные клочьями пламени, с тяжелым гудением пошли в зенит, перелетели через людское скопление и обрушились на узкую береговую полосу и на головы кирасирам, еще не успевшим докончить свой охватывающий маневр. Хрупкие глиняные наконечники разломились от удара оземь, рыжее пламя догнало их и тут же погасло. Вдоль обрыва вспыхнула стена бледного, чуть зеленоватого огня, совсем безобидного с виду. Среди англичан, что были на берегу, возникло замешательство: но этот огонь был уже среди них, перекидывался на конскую шерсть, лип к коже и одежде, занавешивал путь к воде. Раздались крики боли и ужаса. Кое-кто соскочил с коня, многие падали вместе с лошадьми и катались по земле, пытаясь сбить зеленое пламя, которое от их усилий лишь растекалось и въедалось в плоть до кости. Его нельзя было залить ни жидкостью из фляг, ни целой рекой воды — ибо даже тот, кто прорывался к реке, не находил в ней спасения.

И тогда кирасиры слепо рванулись сквозь свои и наши ряды, сминая войско, занимавшее пока еще чистую от огня часть берега, и всем скопом попадая прямо на наши топоры, мечи и сабли — быть может, в поисках более легкой смерти.

Я глядел, цепенея, и чувствовал, что обращаюсь в камень.

— Фосфор, — проговорил сзади герцог, уцепившись в мой локоть. Лицо у него было тоже каменное. — Особенная, редкого состава нефть с добавлением белого фосфора и иных горючих веществ, секрет которой гябры не выдают никому. Тайная сила Братства Зеркала. Нечто подобное изобретал некогда Калиник, там была, правда, обычная нефть, и всё равно этот «греческий огонь» был настолько совершенным оружием, что довольно скоро канул в небытие… Нет, мы всё с вами знали, хотя не думали, что это будет так ужасно! Но вот госпожа Кати…

На почерневшую и оплавленную прибрежную полосу с перебегающими по ней бледными язычками въехали всадники в нарядах, еще увеличивших жуть: закутанные в мешковатые серебристо-белые одеяния, со странным инструментом в руках. Их кони были в таких же попонах и обуви. Каменная бумага. Асбест, защищающий от любого огня. Что же, сошлось одно к одному.

Кто-то из английских мушкетеров в панике выстрелил. Ему крикнули свои же: «Фатма! Фатма!» Действительно, на рукаве у каждого (нет, каждой! То были женщины Юмалы) виднелся алый серпик, увенчанный крестом, — знак милосердия, перенятый от здешних тюрок вместе с именем ордена.

Они без страха вступали в еще живое пламя, своими крюками и петлями на длинных рукоятях подцепляли охваченных им людей, перетаскивали на свободную землю и засыпали песком, обкладывали спешно нарезанным дерном.

Сражение выдыхалось. Как мы потом узнали, старый Аргалид был смертельно ранен чуть ли не одним из кирасир, младший сумел покинуть сражение еще до того, как с нашей стороны стали выкрикивать требования сложить оружие и прекратить разрозненную стрельбу.

Так мы победили, и наш воинский лагерь обратился в лазарет. Гябры умели и лечить ожоги, причиненные их тайным средством: накладывать мази и повязки, втягивающие в себя отраву разлагающихся и обугленных тканей, смягчающие боль и лихорадку. Это искусство тоже прибыло с нами на «Эгле», да и отец Леонар был ему обучен, — а теперь многие наспех овладевали его азами. Ибо между «нашими» и «их» обожженными, просто пораненными и умирающими никто не проводил четкой границы: было недосуг. Здоровых пленных обезоруживали и ставили помощниками лекарей и сиделок.

Запомнилась мне одна трогательная картинка: Лео, который вылез из своего неудобопроизносимого доспеха и по уши влез в ремесло медика. Время от времени он спохватывался, вспоминал о своих прямых обязанностях и щедрым жестом крестил на свой папистский манер всех собравшихся в госпитальной палатке независимо от их вероисповедания и положения пленных или свободных — а потом снова погружался в прежнее занятие: нашлепывал мазь — накладывал мягкие повязки — утешал — благословлял — честил самых неуемных крикунов — снова перевязывал — причащал — напутствовал — и далее по кругу. Унылая Ноэми таскалась за ним с торбой, где были лекарства, Библия, корпия и святые дары. Яхья же (во время сражения он был, конечно, с «Фатмой», и всего насмотрелся) неотлучно был при Франке — видимо, страшился за нее. Она как-то сразу осунулась, потемнела лицом.

— Френсис, мы трое впустили в мир зло. За это придется платить, — сказала она, когда увидела меня на другой день.

— Мы победили, госпожа моя, и мы будем милосердны к побежденным.

— О, разумеется! И тогда господь простит нам то, что мы так по-человечески пожелали упрочить наш триумф, выставив одно дьявольское изобретение против другого, — отозвалась она с небывалым для нее черным сарказмом.

Вскоре по нашем торжественно-упокойном возвращении в Гэдойн приехал обговаривать условия сдачи — кто бы вы думали? — сэр Джейк Стагирит, наш давний знакомец. Он имел приватную беседу с герцогом Даниэлем, не которой присутствовал, среди прочих, и я, в непонятной для самого себя роли: то ли устного летописца, то ли переводчика с одного динанского говора на другой.

— Я не могу решать за весь королевский совет, — сухо объяснял ему господин Даниэль, — хотя мое слово в нем довольно-таки весомо. Также я знаю настроения большинства его членов. Полагаю, что молодому лорду, который унаследовал долги старого, придется не только заплатить за наших мертвых и искалеченных и потраву наших земель, но и возместить ущерб, причиненный в минувшей войне Южному Лэну.

— По какому праву вы взыскиваете в свою пользу наш долг Саир-шаху?

— По праву победителей, естественно. Совет полагает, что шах занят улаживанием отношений с вашим ставленником и поэтому у него просто руки не дойдут отломить свой кусок пирога — если можно так выразиться насчет и субъекта, и объекта.

— Вы циник к тому же… Это на многие годы разорит нашу страну и принудит каждую женщину и ребенка считать крохи хлеба в своей ладони.

— Неужели так скверно? Совет полагает, что война с шахом была для вас довольно-таки выгодным предприятием. Во всяком случае, такой оборот дел отучит вас видеть в сражениях источник дохода, а в себе — избранников Божиих, — отчеканил герцог.

В разгар их спора лакей объявил:

— Господин бургомистр, ее светлость ваша супруга просит спешно принять ее.

Она и в самом деле так торопилась, что даже не успела переодеться, только поверх своего излюбленного вязаного рубища накинула синий горностаевый покров.

— Сэр Стагирит, я осведомлена о содержании нынешней беседы. Если у вашего лорда не достанет средств уплатить динанскую дань, может быть, это его выручит? — спросила наша Франка с самым серьезным видом.

В ее ладони, открытой ему навстречу, лежал маленький золотой с английским гербом.

Тот самый.»

* * *

Между ночью и рассветом двое сидят за столом в парадной гостиной. «Что за роскошь у этих папистов, — неприязненно думает Стагирит; — а еще норовят нажиться за наш счет. Золотой и серебряной посудой набит даже не поставец, а буфет во всю стену до потолка, с резьбой и богемскими хрустальными стеклами, которые и сами по себе драгоценность. Фрукты в плоской китайской вазе: абрикосы из Эро, вяленый виноград из Палестины, а эти «сосновые яблоки» еще незрелыми везут сюда из Нового Света… Со всеми народами торгуют: своего бы здесь были разве сосновые шишки.»

— Так вы, госпожа герцогиня, и впрямь воровка, если не денег, то военных секретов? На пару с вашим… э… безумным попом.

— Диким Попом, уважаемый сэр, если уж вам угодно было помянуть старое. Разве шпионить за соседом не в порядке вещей в мире, которым овладел дьявол?

— И ополчали на нас наших же граждан: полукровок, иудеев и так далее.

— Каюсь. Мы уже тогда предвидели, что с вами неизбежно придется воевать, и заручались поддержкой в глубоких тылах.

— Вы грубо откровенны. Не как дворянка, а…

— Как истая мужичка, вы хотели сказать? Так договаривайте, я не обижусь. Мой батюшка, и верно, был мужик, да еще из беглых холопов. Вошел в купеческое дело, возглавил городскую гильдию и жутко разбогател.

— Вот оно. Вы, совладельцы и наследники неимоверных богатств, упрекаете нас в том, что мы были счастливы в прошлой войне, а сами хотите нажиться на этой — и обескровить целый народ.

— Не обескровить, а скорее обезжирить. Те из вас, кто привык жить своим трудом, а не ростовщичеством, изготовлением и поставкой оружия, всегда сумеют себя прокормить.

— Недостойно победителя — учить побежденного и торжествующего — мстить униженному. Но уж тогда и я скажу без прикрас. Всё, что нас тут окружает, — он широким жестом обвел комнату, — ювелирное мастерство, и плоды тучной земли, и языческие роскошества в часовне и библиотеке, и нега вашей спальни — это плоды честного торгашества вашего супруга? Не смешите меня. Такое преуспеяние не бывает честным.

— Разве только что оно — зримое доказательство благодати Божией, которая навсегда почиет… — подхватила Франка чуточку в нос. — Почему к католику нельзя приложить те условия игры с Богом, которые установлены для протестанта? Ох, простите. Я не собиралась вас дразнить, но хотела только сказать, что можно получать прибыль даже с простой купеческой честности. С нами любят иметь дело. И всё же мы заговорили не о том. Мы обсуждаем не герцога и меня, а вас, англичан. Если милостивый Господь определил для вас победу, чреватую поражением, то почему бы вам не принять это поражение с достоинством?

— Он Сам свидетель, я пытался, — Стагирит склонил голову, нахмурясь. — Не забывайте, я тоже был на поле. Сотни ужасных смертей, сожженные трупы, тяжелораненые, которых вы не имеете права держать в плену, по вашим же обычаям, — но не отдаете. Беззаконное оружие гябров, которое навевает страх. Саир всё же не использовал его в борьбе за свой трон, хотя и мог бы: а вы?

— Тут я признаю свою вину, — совсем просто ответила Франка. — Мы не вполне знали, что творим. Слишком многое было поставлено на карту, и мы попросту боялись. Однако вспомните, что одни и те же силы запретили в равной мере и фосфористую нефть, и ваш порох, а первыми переступили через запрет вы, а не гябры и Гэдойн. Силы эти стоят над нами всеми, мы служим им и перед ними ответственны. Ну а ваших больных мы пытаемся здесь, у себя, вылечить, чего вы никогда не сумеете.

— Обирая нас до нитки, протягиваете милостыню. И фигурально, и прямо. Тоже прикажете снести с достоинством?

— О, неужели вы не поняли, — Франка тихо рассмеялась. — Значит, вы и впрямь не узнали своего подарка. Протестантам следовало бы почаще читать жития святых. Может быть, тогда вы вспомнили бы, как Франциск Ассизский на одном пиру подал богатым милостыню корками хлеба, что насобирал Христа ради. Вы думаете, здесь, в доме, всё мое? Нет, Леса. Мы с мужем только держатели этого богатства: для приема таких, как вы, для оказания чести всякому, кто переступит порог и скажет «Я гость», для того, чтобы не держать золота под спудом, а воплощать его в прекрасные и памятные вещи. А монетку я даю — как всё, что я имею на самом деле. Как знак, что мы с Даниэлем готовы помочь так же скрытно, как в тот раз, и так же глухо сберегать наши общие тайны.

Ее голос был на удивление ясен и умиротворен, и это, наконец, передалось ее собеседнику.

— Вы, кажется, хотите внушить мне, что жить войной так же скверно и опасно, как…

— Мешать брагу с вином, досточтимый сэр. Но более об этом ни слова! Я подозреваю, что нас подслушивали всё это время, потому что теперь этот человек удалился не вполне бесшумно. Молите Бога, чтобы он был вашим сторонником, а не моим. Эти стены услышали немало ваших резкостей в мой адрес.

Сэр Джейкоб хотел возразить, но она перебила, слегка усмехнувшись:

— Не надо оправдываться. Я и так понимаю, что люди куда хуже в своих речах, чем в мыслях, и в поступках, чем в глубинной сути.

— А я просто боялся, что ваше хорошенькое и вечно юное личико заворожит меня так же, как в первую нашу встречу, — он добродушно и облегченно хмыкнул. — Потому-то и напускал на себя грубость в тот раз, когда юному лорду было… э… нехорошо, и изо всех сил пытался разозлиться сегодня вопреки своей вине. Хотя здешняя роскошь и впрямь бьет в нос и режет глаза.

— Сюда пуританские денежки не шли и идти не будут. В отличие от Совета государей, мой герцог считает, что ущерб, нанесенный плоти и крови, пересчитывать на деньги грешно. Разумеется, от своей доли из того, что с вас взыщет Совет, мы не откажемся, но употребим не на себя. Впрочем, это забота другого дня. А пока муж озаботится о том, чтобы вложить ваши капиталы в наши дела под высокий процент, который смог бы покрыть ваши выплаты по контрибуции хотя бы в большей их части — если вам будет угодно доверить их господину Даниэлю. Но это дело не столько государственное, сколько дивэйнских негоциантов, которые будут побогаче молодого Первого Лорда.

— Выходит, нашими денежками попользуется весь Динан, кроме Гэдойна и Селеты. Любопытно, на какой прожект вы их отложите.

— Вы ведь сами догадываетесь, какой.

— Пожалуй что и догадываюсь, хоть и брожу как в тумане, — он с хитрецой поглядел на нее. — Исходя из того, что вы исконные поборники чужих интересов не только на Севере Лэна, но и на Юге. Но вам нелегко придется с вашими вольными гражданами! Я слыхал, что они распевают на улицах, когда я проезжаю мимо:

«Бей англа камнем и снарядом,

Рази атакой штыковой.

Не быть земле под англом-гадом,

Быть англу-гаду под землей!»

— И я то же слышала, — кивнула Франка. — Но, заметьте, это сочиняют юнцы, которые сидели во время баталий за крепостными стенами, а повторяют лишь те, кому война искалечила душу, а сострадание к побежденному не успело исцелить. А, собственно, что вам делать под землей? Вы и на лице ее доброе умеете сотворить. Белую глину обжигаете, вот до фарфора пока руки не доходят. Там не воинский пыл потребен. Занимаетесь отбором и скрещиванием лошадей. Хотите, наши купцы так устроят, что весь Большой Динан и даже гябрская Степь будут их закупать? А еще гябры мне обмолвились, что их рудознатцы нашли у вас подземный уголь удивительного свойства, не хуже древесного. И если вы не поручитесь, что на распыл, то бишь, на свой новомодный порох его не пустите…

— Черт! А мы его через океан возили.

— И последнее. Если у вас сложатся натянутые отношения с теперешним хозяином Юга, мы по мере сил наших поможем их наладить.

— Госпожа купчиха, вы говорите так, будто и Однорукий Старец у вас в кармане. Неужели это возможно?

— Нисколько. Тут и мои обстоятельства зело плоховаты, чтобы не сказать большего. Но время может еще сдать нам с вами козырную карту.

— Нам с вами? С каких это пор мы союзники?

Франка смеется — тихо, как малый бубенец с серебряным язычком:

— С тех пор, как одна девушка поклялась Юмале убивать всякую рознь в ее колыбели.

Яхья поджидал английского посланника в полупустом холле среди экзотической флоры.

— Вы многократно оскорбили мою госпожу.

— Значит, ты и был тот скромник, что нас подслушивал. Одно это преисполняет меня благодарности к тебе, Магометов отпрыск. Когда я смогу ее выразить?

— Хоть сейчас, коли вам не терпится. Даже лучше сейчас: не успеют вмешаться.

Вышли они под руку — чужие глаза и уши водились здесь повсюду и в любое время дня — и легкомысленно болтая о всякой ерунде. Яхья не придумал ничего умнее, чем тащить своего поединщика в парк. Здесь то и дело попадались чистые полянки с плотно и ровно подстриженной травой, способной вынести игры борцов, фехтовальщиков и влюбленных. Оба слегка дрожали: Стагирит — от холода и росы, Яхья — от бойцовского азарта, приправленного злостью.

Не тратя времени даром, юноша выбрал укромное место, более всего похожее на зародыш садового лабиринта. «Мальчишка здесь явно дома. Надобно было раньше это учитывать и не распускать язык перед его любимой хозяйкой, да и перед ним, защитничком клана, — с досадой подумал сэр Джейкоб. — А теперь уворачивайся от избиения младенцев, как можешь.»

Обнажили сталь: англичанин — тяжелую шпагу с чуть изогнутым концом, Яхья — тонкое и прочное «черное жальце» эдинской работы. «И клинок у него не чета моему палашу, — сообразил сэр Джейкоб. — В бой его, похоже, пока не допускают, больно задирист, как все неощипанные петушки. Сидел с обозниками или сторожил пленных и кипел, как чайник под плотной крышкой. И сегодня его первое настоящее дело. Я же не рискну биться с ним взаправду».

Клинки зазвенели, столкнувшись в воздухе. Рука у мальчишки оказалась на удивление крепкой и быстрой, а самообладание — поразительным. Это его противник оценил почти тотчас же. Вначале Стагирит попытался сдержать свое искусство и щадить юного дурня, который с отвагою пер на рожон, но это давалось ему всё труднее. Он только и успевал, что парировать колющие, рубящие и язвящие удары, которые сыпались со всех сторон, и безуспешно подогревать в себе ту обиду, что вынудила его быть резким со щенком… впрочем, щенком острозубым и кусачим. Сэр Джейкоб только успел в панике сообразить, что его уже заставляют вывернуть наизнанку всё его фехтовальное умение, как юнец проткнул ему левое плечо. Рука повисла. Англичанин помянул сквозь зубы сатану, архангела и Бога и как раз добрался было до Девы Марии, когда вдруг по их шпагам с силой хлопнули какой-то синей тряпкой, одновременно разводя и пригибая их книзу.

Яхья был тюрок по рождению, Стагирит — по научению и свойству по женской линии. Оба ответили на сигнал к прекращению поединка мгновенно: отпрянули друг от друга и лишь потом взглянули на женщину, которая его подала.

То была Франка, запыхавшаяся и злая.

— Кое-кто счел, что вы оба уж слишком напоказ задружили, и донес мне, — произнесла она голосом, так же отличающимся от ее нормального, как обнаженное лезвие — от его «вторых ножен». — Ты что сделал, Яхья? Сэр Джейкоб — посол, тебе бы следовало это помнить. А сейчас говорите, кто кого вызвал. Вы, сэр?

— Я… я дал ему весомый повод, госпожа герцогиня.

— Вот как, значит. Яхья, говори ты.

— Я вызвал.

— И ранил, в довершение всех благ. Верно?

Тем временем набежали гвардейцы обоего пола — откуда только взялись, не иначе как из-под земли, подумал англичанин. Его наспех перевязывали поверх рукава, пока он, морщась от боли, говорил:

— Госпожа, я действительно первый обидел мальчика и говорил с ним неподобающе. Мои слова легко было принять за вызов.

— Он не должен был отвечать на него. Вы же неприкосновенны вдвойне: как мой гость и как посланник.

— То была сугубо частная ссора, клянусь!

— Вы не имели права становиться частным лицом даже на минуту.

— Чести моего государства эта эскапада не затронула.

— Вы так полагаете? Сами же напомнили мне, что поют на гэдойнских улицах: англ — гадина. Теперь вы хотите, чтобы к этому похабству присочинили еще куплет: о том, что англ — трус, мокрица, англ не умеет за себя постоять?

— Пусть себе поют, что вздумается.

— Вы считаете репутацию своей страны достаточно непоколебимой, господин посол? А ведь честь побежденного гораздо более хрупка, чем честь победителя.

— Госпожа, молю, не напоминайте мне лишний раз о поражении.

— Если вы не хотите оградить себя сами, сэр Джейкоб, придется это делать нам: мне и герцогу Даниэлю, — монотонно проговорила Франка. — Помимо прочего, есть и закон, перед коим все равны: и победители, и потерпевшие поражение, рабы, свободные, эллины, иудеи, свои и чужеземцы… Яхья, ты зачинщик. Отдай свою шпагу мне. И уведите его… пока вниз, в подвал дома.

Рассказ Френсиса

«Это страшноватый фарс, трагикомедия суда, в которой я не понимаю ровно ничего, кроме того разве, что защита и обвинение поменялись местами, а судят — и осуждают — те, кто не имеет на это права ни по какому закону, божескому и человеческому. Истец взывает к милосердию. Обвиняемый старается возвести на себя сугубую вину. Приемные родители последнего восседают в судейских креслах, одетые в мантии и блестящие коронки: движения их заученны, голоса пусты и бесцветны, лица застыли, как у Нюрнбергских механических кукол с пружиной и колесиками внутри.

А вот наш Яхья держится и естественно, и безупречно. Я вижу его лицо с дальнего конца судейского стола, из-за спин и затылков присяжных. (Сам я был, как всегда, зван в качестве то ли секретаря, то ли герцогского конфидента.) Снять с мальчика хоть часть вины за глупейшую и, судя по описанию, полудетскую выходку, за пролитие капли крови сэра Джейка, за попрание гостеприимства, за усложнение и без того щекотливой политической обстановки… за… за… ну, противно перечислять… никто и не попытался. Разве что англичанин изо всех сил пробовал отыскать смягчающие обстоятельства.

Когда подсудимого увели в одну сторону, а присяжные заседатели, провозгласивши «виновен», удалились в другую, оба герцога, Стагирит и почему-то снова я (забыли выгнать?) остались для того, чтобы оформить окончательное решение. Оформлять, натурально, имела право лишь наша властительная чета.

— Повелителям и имеющим всю полноту власти к лицу доброта и мягкость, — увещевал их сэр Джейкоб.

— Но не мягкотелость же, — негромко возражал господин Даниэль. — Мы блюдем закон, который направлен на искоренение всяческих поединков. Обыкновенно мы никак не караем дуэлянтов, даже если «судом двенадцати» вынесен обвинительный вердикт. Они признаются повинными в обоюдном самоубийстве (ну и терминология у здешних крючкотворов, саркастически подумал я) и приводятся к строгому церковному покаянию.

— Но ведь подсуден и я.

— Не нашему же суду, уважаемый сэр! Вы подданный другого государства и исповедуете иную религию. К тому же, сколь можно повторять, — вы лицо официальное. Будете ли вы отвечать на обиды, вам нанесенные, с мечом в руке или как-то иначе, решаете только вы один, и в то же время любое оскорбление вам — это урон гэдойнскому гостеприимству и воззвание к нашей совести.

— Мой лорд не примет той извращенной формы, в какой вы осуществляете защиту его достоинства и репутации его государства, — Стагирит неуклюже поднялся из своего кресла и зашагал по зале, баюкая руку на широкой петле из платка, завязанного на шее так, что торчали «ушки».

— Вот уж над чем он вовеки не задумается, — ответил наш Даниэль с оттенком легкой печали в голосе. — Лишь бы от него лично не потребовалось никаких нравственных усилий.

— Почему, собственно, вы, сэр Джейкоб, так озабочены нашими порядками? — вмешалась Франка. — Только из-за простой жалости?

— Жалости… Я было почувствовал в вас людей высокой пробы, а теперь сомневаюсь и готов разочароваться. Этот Яхья — он ведь чтит в вас вторую мать.

— А я вижу в нем своего сына, тем более, что Бог не дает мне другого, — но это вовсе не идет к делу, — ответила она нетерпеливо. — Понимаете? Никто и ни ради кого не смеет отменить закон: у герцога нет даже права помилования.

— О, я знаю, — отмахнулся Стагирит. — Гладкие фразы, безупречное правосудие, действующее независимо от произвола судьи, как мусульманский фикх, а живая душа тем временем гибнет. Но если нельзя исправить закон — можно ведь противопоставить ему другой? Или хотя бы обычай…

— Можно, — вздохнул Даниэль, и лицо его вмиг просветлело. — Коль скоро вы сами до этого додумались — всё можно, а мы двое не смели. И вот теперь мы все втроем попытаемся распутать узел. Вы не припомните, сэр Джейкоб, нужного нам обычая в старинных британских кодексах?

— В них — нет, не знаю даже. Как-то это неожиданно… и слишком затейливо для моих дубовых пуританских мозгов… и как вообще можно вводить в свой кодекс чужие установления, потребуется особая процедура… Нет, это не годится. Вот зато, к примеру, вы за годы вашего правления настолько сократили число преступлений, караемых смертью, и так, по слухам, не любите казней, что оставляете палачу только одну попытку. Быть может, это выход, пусть и худой. У малого появится отметина на душе: испытание его доблести может оказаться слишком суровым.

— Вы говорите о воспитаннике Юмалы, — со значением добавила Франка. — Они не знают слова «слишком».

— И всё же то — не выход. Следует обдумать и нечто иное, хорошо рассчитав последствия, — проговорил как бы про себя ее муж.

Опять расчеты и опять торг! Я не выдержал и ушел, не слишком учтиво прогрохотавши дверью. Сил моих не стало выслушивать их тягомотные рассуждения о том, в какую форму следует облечь смертный приговор, чтобы его не было.

Вот приговор составлен, прочтен и подписан всеми присяжными и законниками, кроме наиглавнейшего: тут Даниэль посовестился. Франка устранилась, как благородная дама. Поскольку последняя смертная казнь в благодатном Гэдойне состоялась самое меньшее лет восемь назад, а заплечных дел мастер пребывал на городском пенсионе, решено было снарядить на это дело лучников из личного отряда герцога. Если принять к сведению, что дин стоят безветренные, предписанное им расстояние — малый полет стрелы, а к своей будущей мишени они наверняка испытывают симпатию (хотя почему? Быть может, и неприязнь, как к выскочке), у Яхьи есть шанс уцелеть после первого и единственного выстрела. Или быть непоправимо и безнадежно искалеченным.

На площади у городской стены возвели — даже и не помост, а так, низкую эстраду. Собралось, наверное, полгорода, а другие полгорода высовываются из окон. Впрочем, горожане здесь дисциплинированные: не пихаются и не бранятся по-черному, хотя всех, как и меня, сдавило будто виноградным жомом. Герцогская парочка восседает в креслах, окруженная мужской частью своей свиты, Стагирит — на мягком табурете. Лучники расположились у противоположного конца площади, довольно-таки в том месте узкой и отгороженной высоко подвешенными цепями, чтобы народ не лез под самый выстрел. Отец Леонар держался совсем близко от «эстрады», у самой крепостной стены, и был в полной выкладке: черный балахон, белый нагрудный крест то ли из серебра, то ли из олова, лиловый пояс и скуфейка, а подмышкой — складная митра. Он у нас как-то между прочим дослужился до епископа чего-то там такого захудалого в лесной глуши. Зачем он тут? Исповедовать (кого? Сына Аллаха?) или просто посострадать? Лицо у него, — как и у всех здесь, — такое, будто ждет чего-то, а чего — сам не знает.

Где-то за кулисами огромной сцены бедного Яхью выводят из ратуши. Там, помимо прочего, есть и камеры: под помещением кордегардии. Вот его уже видно неподалеку от входа на площадь. Тонкая фигурка в фиолетовом бархате — знак траура — стройно и чинно выступает между двух стражников с топориками на плечах. Похоже, мальчик изготовился с надлежащим достоинством исполнить роль Святого Себастьяна или дикаря из Вест-Индии, поставленного к столбу пыток. Руки его связаны впереди шнуром — нетуго и явно напоказ: даже я понимаю, что сбросить это кольцо и нырнуть в толпу — легче легкого. Люди расступятся и его примут, а искать — искать не будет никто. Вот только он потеряет имя, не говоря уж о репутации…

Процессия неторопливо подвигается вперед. Яхья еще может прилюдно покаяться, исповедать свою вину, как здесь говорят и, возможно, ожидают: не поэтому ли здесь поп? Попросит пощады — и получит, отведут назад в его тюрьму, довольно чистенькую, как всё и вся в Гэдойне. Отсидит сколько-нисколько — а дальше что? Так и будет ходить с нестертым клеймом сопляка и задиры, которому не хватает духа ответить за свои глупости, как подобает мужчине.

Ну вот, они и дошли наконец. Яхья подходит к стене и опирается на нее лопатками, а лучники изготовились и тянут тетиву. Сейчас офицер махнет платком, и…

И вдруг Ноэминь, которая до того пряталась в кучке Франкиных дам, раздвигает их руками и выходит на линию… рампы: вся в бледно-желтом, как незрелый лимон, и от этого еще более темнокожая, она со всхлипом сдирает с волос покрывало и, перекинув его через руку, лезет прямо на помост. Никто ей не помогает, хотя и мешать не пробует: ошалели от изумления. Подходит к Яхье и протягивает покрывало ему. Тот, естественно, принимает его на руки, как полотенце, и даже пытается промокнуть им влагу, обильно струящуюся из ее глаз и носика. Но она резко отстраняется и громко, со стыдом и отчаянием произносит:

— Я беру его в мужья.

Господи Боже! Откуда, из какого протертого до дыр и зачитанного мышами рыцарского романа позаимствовала она этот обычай, любимый Европой, но в законническом Динане могущий вызвать только ухмылку? И тем не менее, всё прекрасно ей сходит! Народ с облегчением принимает эту куртуазную импровизацию за «глас Божий», Напряжение взрывается смехом, радостными воплями и поощрительными возгласами.

Госпожа Франка вполоборота говорит что-то мужу на ухо. Стагирит приветственно машет здоровой рукой. В народе девы из леса там и сям братаются с городскими юношами…

Некий эрудит, пробуя перекричать толпу, громогласно требует:

— Венчаться-то здесь и сию минуту полагается! А ну давай всё делать как по-писаному!

Спрашивается, ну можно ли иначе и более споро оженить мусульманина на иудейке, кроме как окрестив их с маху в католичество? И вот здесь оказывается как нельзя более кстати наш епископ Селетского диоцеза, словно других исправных попов нету во всей округе. Правда, за церковной утварью, вином и облатками приходится сгонять в ближайшую церковку, что, похоже, указывает на некий не предвиденный им поворот событий.

Во время крестильной церемонии оба стоят чинно и даже отвечают на вопросы Леонара без подсказки крестных отца и матери (их наугад вытянули из гурьбы желающих). Видно, поднаторели под христианской опекой. Правда, Яхья чуть вздрагивает и меняется в лице, когда холодная вода из серебряного — то ли молочника, то ли леечки, не знаю, как этот сосуд у них именуется — льется ему на темя и лоб. Я слышу имена: Яхья и Мариам, Джон и Мэри, Иоанн да Марья. Тут же, почти без передышки, чтобы не успели набраться грехов, — начинается другой обряд: им вкладывают в рот по облатке, увещевают, читают проповедь, а потом вопрошают: хочешь ты его (ее) в жены (в мужья)? Ответ ясен. Они благопристойно целуются. Щеки нескладной утицы одеваются румянцем, потупленные глаза блестят. И тут я наконец понимаю, что весь фарс крутили почти что целиком ради нее! Что эти трое — Франка, Даниэль и Леонар — одним махом разрубили все завязавшиеся узлы: Франка — Яхья, Лео — Ноэми, Яхья — его ущемленная совесть, Стагирит — его молодой лорд…

И связали новый — крепко и туго-натуго.

— Поскольку ты, сынок Яхья, обретаешь в наиполнейшем смысле слова новую жизнь, — сварливо и благодушно говорит герцог, — а ты, Ноэми-Мариам, в придачу еще и красивого мужа, мы не обязаны тратиться на свадебный подарок.

— Но приданое моя дочь, разумеется, получит, — вмешивается Франка, улыбаясь со своего тронного возвышения. — А пока возьми вот это!

Подружка невесты (тоже спешно завербовали) подает роскошный — точь-в-точь кочан брюссельской капусты! — свадебный букет, и герцогиня обвивает его своими голубыми жемчугами, сняв их с шеи.

Тут, понятно, начинаются прилюдные и многосторонние целования и обнимания, «принесите, — как у них говорят, — друг другу приветствие мира», шуточки, песенки… Да уж, удрать отсюда оказалось посложнее, чем из зала суда!

Следующие две недели протекли без значительных событий, разве что вернулся из внеочередного загула хозяйкин рыжий кот. От любовных передряг он отощал, спал с морды и сменил масть на серо-буро-грязную. Хозяйка, ахая и причитая, вымыла его серым мылом (он жутко вопил и царапался), закатала, не без моей помощи, в исподнее своего покойного сожителя, чтобы шерсть хоть немного промокнулась, и только потом ткнула его носом в миску с наилучшей отварной треской.

По истечении сего времени герцогская чета устроила сэру Джейкобу пышные проводы. На этот раз меня не звали, я сам пригласился: все равно заняться было нечем.

В дальнем конце главной залы ратуши на ступенчатых пирамидах стояли два сиденья с высокими готическими спинками. Даниэль был окружен гвардейцами-мужчинами, Франка — женщинами. Среди первых выделялся новоиспеченный христианин и молодожен Яхья-Иоанн в самой богатой своей тафье, при шпаге и с крестиком, поблескивающим в вырезе кружевной сорочки. Счастливые и жаждущие глаза его были устремлены напротив. Там на ступенях у ног герцогини расселись ее прелестные девы, распустив цветные юбки и распушив перышки. Немало среди них было незнакомых мне лиц, видно, опять пополнение. На самом верху, у подножия, стояла скамеечка для то ли первой статс-дамы, то ли просто новой любимицы.

Впервые мне пришло на ум, что веселая властность, с недавних пор присущая нашей герцогине, ее старит. И как ей удалось залучить в свою свиту такой перл изящества? Каштановые локоны, забранные в тончайшую золотую сетку по старинной моде; искрящиеся восторгом и любовью темные глаза; нос с изысканной горбинкой; алые губы, точно припухшие от поцелуев, чуть великоватые для аристократически утонченного лица…

И снова меня осенило, разумеется. Ноэминь! То есть Мариам, конечно. Да по одному дареному голубому жемчугу на шейке можно было догадаться. Любопытно, много ли имел наш Яхья с этого волшебного превращения или его так же обвели вокруг пальца и поддели на крючок, как и меня в некую приснопамятную ночь?

И везде: в улыбках сэра Джейкоба и отца Леонара, в вольных манерах гвардейцев, в разговоре сановников, купцов, горожан всех рангов — царило благодушие и благорастворение воздухов. Сказочная пастораль на лужайке посреди барашков, жующих словесную травку.

Не уверен, были ли они все в восторге от лицезрения молодых супругов, но я… Постоял немного для приличия — и снова удалился. Похоже, это переросло у меня в привычку.»

Отец Леонар. Медитация

«И вражду положу между тобою и между женою, и между семенем твоим и между семенем ее: она будет поражать тебе голову…»

«Во всех смыслах неточно. Не голову — палубу. Ибо на исходе этого гремучего и победного лета наш крылатый змееныш снова прикинулся прогулочной яхтой. Я пошил себе робу и склепал штаны из парусины, крашенной индиго, и на правах старого разбой… духовного отца учу прекрасных дочерей Юмалы карабкаться по вантам. Последние куда более приспособлены для лазанья, чем лэнские горы. Впрочем, и здешние мои ученицы ловки как белки, хоть вниз головой слезут, особенно наша инэни Франциска-Катарина. О ней я в свое время чего-то не додумал.

Все ее девицы, особенно новейшего привоза, одеты настолько прочной и блестящей скорлупой, что ее содержимое нимало не трогает мою плоть и не волнует моей застоялой мужественности. У Франки выучка совершеннее и скорлупа потаеннее — право, я бы поддался соблазну, если бы она не была со мною так открыта и бесхитростна.

Бесхитростна? Как у всех истинных женщин, у нее душа кошки. И это кошачество тоже, как и сама Кати, имеет три уровня. Первый: шаловливость, беспечность, раскованность игры и выпускание коготков. Кати — Дразнящая, как тут называют молодую женщину, испытывающую противоположный пол, так сказать, на прочность. Но при всем этом она светла и чиста, как солнечный луч, что пронизывает алтарный витраж и делает краски яркими и насыщенными.

Второй уровень. Потаенная гордость и безумное самолюбие. Скрытность, в которой ее архитрудно уличить. «Не желаю никому быть в тягость и никому — навязываться с нежностями», — говорит она мне. «И мужу?» — спрашиваю я. «Тем более мужу, падре», — отвечает она почти шутливо.

Герцог Даниэль — самая загадочная фигура среди них всех. Честен не только ради выгоды, но и вопреки ей. Настолько безрассуден в свой порядочности, что «лесные беглецы» не побоялись доверить ему себя. Расчетлив во всем, что касается денег и слов: и то, и другое у него — чистое золото. Причудник, как и мы все — и я, и мальчик, и сама Кати, и ее тезка — но тонкий умница. И родилось же такое явление в нашу сумбурную эпоху! Хотя он видит в ней свой путь, в отличие от душеньки кэпа Френсиса. А тот во всё вмешивается, ничего не прозревая до конца, вечно суется куда не просят и всюду пригождается. Носит в себе нечто: невоплощенную харизму, подавленную жажду творчества? Любовные терзания его — чушь, для фона. Иногда я как бы сквозь туман или мутное стекло провижу его судьбу… Это еще стоит отработать.

Но — погоди. Не суетись мозгами. Ты думаешь о Франке на третьем, самом глубинном уровне ее души. О Франке в обличии кошки — золотой кошки — напарницы золотого солнечного кота. Из коллекции милейшего Даниэля: желтый кот Ра-Озирис, который отрезает голову паскуднику Сету. (На рельефе, окаймляющем подножие статуэтки, змеюка выгибается волной, точно край гофрированного испанского воротника.) Чем-то сходным в Ветхом Завете занимались еврейские героини-победоносицы: Иаиль, Юдифь. В них, на мой взгляд, есть что-то ненатуральное: истинно женский триумф должен быть бескровен, Не протыкать висок, не рубить голову, не крошить на мелкие части, а попирать ногой мировое зло… Как Ева. Новая Ева.

Ладно, хватит с меня. Я приблизился к чему-то настолько тайному, что оно отталкивает меня от себя.»

Рассказ Френсиса

«Конец лета и начало осени были спокойны, мирно спокойны, застойно спокойны, но и прелестны как никогда. Во всей округе яблоневые ветки ломились от плодов, и приходилось подпирать их жердями и рогатинами. Хмельной дух стоял в знойном воздухе. Сытно и гладко катилась гэдойнская жизнь: английские деньги крутились в нашей торговле, барыш делился на их и наш, только наша доля оседала непонятно где. Через земли, лежащие близ Дивэйна, перегоняли к нам табуны полукровок, чуть более короткошеих и приземистых, чем драгоценные эдинские скакуны огнистой и золотисто-гнедой масти, и более разнообразных в окрасе. Вся наша армия и городская охрана всели в седло, да и всюду, даже в самом Эдине, охотно покупали «северянок», что были много дешевле и неприхотливей старых конских пород. Лошадиные торговцы ходили с высоко поднятой головой, а ветеринары пользовались совсем уж неслыханным почетом.

Подернулось сытым жирком всё в Гэдойне, включая нашего сакраментального котяру и бродячих псов, коих в городе всегда было несть числа. Отец Лео на этой почве, а скорее от безделья, завел себе коллекцию не хуже герцогской, только в совершенно ином роде. Он привечал собак, причем самых беспородных приблуд, которые решительно ни на что не годились, кроме как лопать и брехать, и остались не при деле. Носил поверх чуть ли не епископского облачения странный жилет длиною едва ли не до полу, усеянный карманами, и набивал их хлебными корками, мясными обрезками и костями. Псы тянулись за ним целой связкой, куда бы ни шел. Время от времени он оделял их кормом, гладил то одного, то другого по кудлатой башке и приговаривал нечто поощрительное.

Жаль, я не приучен ходить к мессе. Поэтому меня одолевает, как наваждение, некая совершенно бредовая и курьезная картина: наш епископ Селетский вступает в собор, за ним вереницей — его псины, и каждая преклоняет на пороге правую переднюю лапу; а потом все они чинно рассаживаются впереди, между скамьями и алтарем, дабы лучше слышать Слово Божие, произносимое Волчьим (почему не Собачьим?) Пастырем…

С нашим герцогом мы оба сошлись еще основательней, чем когда-либо: отец Лео — на почве суемудрого философствования, я же по причине — чего, как вы думаете? — его архитектурных штудий. То ли он Гэдойн был намерен обстраивать и обустраивать, то ли на досуге создавал воздушные замки и феерические небесные города, но в его кабинете, том, где подвиги Геракла по всем стенам, весь круглый стол был завален чертежами, набросками и рисунками углем, сепией и китайской тушью, весьма диковинными.

Как-то, явившись к неопределенному часу («Я буду обедать дома и весь вечер не двинусь с места. Не хотите ли порыться в чертежах на пару со мной, кэп Роу?») я застал у него ину Франку. В победительной, вальяжной даме с высокой грудью, крутыми бедрами и матовой кожей почти неуловима была прежняя дерзкая юность. Герцогиня сидела в низком кресле без спинки, похожем на фруктовую корзину, раскинув по нему платье из золотисто-бурой эроской парчи, плотной и гибкой, как лайка. Оно обтягивало стан и у выреза, довольно глубокого, было украшено множеством как бы бутонов или розеток из той же ткани, а книзу падало крупными складками. Ожерелье было под стать наряду: тяжелые янтарные бусины цвета темного меда, диковинные по густоте и прозрачности тона.

Господин Даниэль, завидев меня, обернулся к ней, чтобы отослать.

— Сейчас пойдут скучные разговоры скучных пожилых людей, совсем не такие, как мы оба с вами любим, — произнес он тихо, пригнувшись к ее плечу. На фоне солнечного окна я увидел его точеный, изящный профиль, карий глаз, блеснувший лукаво и нежно.

— Ох, я пригрелась в осеннем тепле, будто ящерица на припеке, — ответила Франка, протягивая ему руку для поцелуя. — А коль я сплю, то и собеседовать со мною не придется, даю слово. Просто перевести из одного сна в другой, а потом и в третий.

Вот оно, чего я, простец, не понимал, хотя все уже и обсуждать перестали! Что они без хитростей, без надрывов, без вывертов и копания в душах — просто любят друг друга. И многое у них было: встречи и расставания, и немеркнущая, ребячливая влюбленность, которая заставила его лезть в окно солярия, чтобы шутить с нею на покрывалах, обсыпанных липовым цветом, и обиды, заставлявшие испытать ни с чем не сравнимую сладость примирения… Не было только детей.

И мне стало больно от полноты и хрупкости их земного счастья, от зрелости и непрочности осеннего мира, в котором они пребывали. Мира, нетерпимого и к человеческой радости, и к человеческому благородству.»

Из лесных побасенок Кати

Новелла первая. КАК МЕНЯ ПРОСВАТАЛИ

— Батюшка наш разбогател на торговле с Диким Лесом. Народ там своенравный и не всякого к себе допускает, а вот с ним поладил. Потому как на их лешачихе женат и сам лешак: с гонором. Матушку (а она у себя дома над мужчинами начальствовать приобыкла) с раннего утра как осадит, как глазом своим ведовским зыркнет — она до вечера и ходит смирнехонько. Ночью, понятное дело, снова в волю войдет. Там и шло.

Да и нас, детей, уж как любил, а без оглядки не подступись. В большой строгости держал! Наш старший как-то ехал в возке, торопился: метель раздымалась, ветер низом потянул. А тут лошадь его некстати в сугроб вывернула и сама убежала. Говорил, что учуяла волка. Вначале-то еще можно было ее, пожалуй, догнать и перенять за вожжи, а потом… Домой брат едва приполз, а отец его на порог не пускает: как посмел животную бросить в такую непогоду! Ступай ищи, кричи. И ведь пошел! Спасибо, коняка умна была, не чета ему: сама к дому прибилась. Жив, цел остался, два пальца на ноге только и поморозил — резать пришлось.

Двор наш поставлен и близко к столице, и на отшибе, почти что в лесу. Это, значит, чтобы с городом розно гореть. Да лих его подожжешь! Бревна дубовые, от лесной сырости вечно волглые, замшелые — камень легче загорится.

Приехал к эркскому владыке в его разукрашенный липовый дворец бургомистр Гэдойна, и отец наш среди других эркских старшин туда зачастил. Что ни вечер, то либо совет, либо пирушка. Вот как-то дней через десять такой жизни приходит он к нам с матушкой — а мы вдвоем шерсть чесали — и говорит:

— Ну, Глакия, радуйся! Я нашу Катеринку просватал.

— Вас дома, значит, Екатериной звали?

— Чаще всего. Хотя выбор был богатый. Когда крестили меня — поскребышка, но уже тогда любимицу — отец мне добрую полудюжину имен насочинял, да еще все длиннющие: за свои кровные хотел получить побольше. Сами знаете, за каждую святую попу плати особо… Вот, значит, сказал он такое, а мать с подковыркой в голосе спрашивает:

— И за кого это?

— За гэдойнского градоначальника, он по сю пору холостой гуляет!

Ну, она и взвилась выше облака стоячего. Как же, ее не спросили. Да жениха не показали и втихомолку всё обтяпали. А средняя дочка на выданье и засиделась маленько, хотя девица и с лица красна, и собою видная, не то что Кати.

Тут он как рявкнет!

— Куда ему твоя кума оглобля, на ручках его носить или на плечо сажать? Он мужчина солидный, на возрасте и к тому же сложения самого деликатного!

Беда, думаю. Мало что старик, так еще и карла сущий. Однако поперек отца прямо не станешь, тут хитрость надобна.

— Батюшка, — говорю елейным таким голоском. — Я из твоей воли не выйду, но можно мне хоть одним глазком посмотреть на суженого, чтобы, значит, в первую ночь от его геройского вида с перепугу в обморок не хлопнуться?

Отец наш умеренное похабство любил, ну и меня тоже, ясное дело. Рассмеялся.

— Это ничего, это можно. Только как? Сюда зазвать — не по обычаю, да и весь он в делах. Вот что: через три дня большой прием во дворце, еще и с танцами по новому обыкновению, так я вместо матери тебя возьму стену подпирать!

Для матушки оно было привычно. Зала там чуть поменее риги, народ всё больше купеческий, и стесняться она легко отучилась. А я-то из дому никуда, и платья у меня одни домашние. Матушка ездила, бывало, еще в прабабушкиных по отцу: с жемчугом и янтарем, с ожерельем во все плечи и без перехвата на талии. Я же в такое с головой нырну и не выплыву!

Хорошо, лежал у меня в сундуке отрез шелка, отцом же и даренный: серый с синими выблесками и искрой. «Как у моей дочи глаза», — говаривал батюшка, бывало. Вот все наши швеи, и матушка, и старшие сестры взялись шить…

— Сандрильона навыворот, — фыркнул Леонар.

— Сейчас-то вам смехи! А я — так намучилась, что и свадьба, и все страхи мои из головы вон. Кроим, и сметываем, и меня к платью подгоняем… Отец ворчит: сховрено не на Кати, а на банный угол! У бедер торчит и груди до пупа видать! Они хором: модно таково, «гарда инфанта» называется, «береги инфанту». Чтобы кавалер на твою красу смотрел, а потрогать — ни-ни.

И верно: иду по зале — все расступаются, а я и не люблю, когда в толпе обжимают. Вырез кружевами прикрыт для вящей скромности: пена на волне морской! На шее жемчуга: большая нить голубого, малая нить черного и на ней крестик. Волосы в три косы заплели и закрутили. Хотели набелить и нарумянить — не далась. Зачем, когда своя кровь в лицо бросается так, что через все пудры-помады видать?

Ну, на короля я посмотрела издали, и зачем он мне вообще сдался: сам женатый и сыновей женатых четверо. А вот высокого гостя мне самый интерес поглядеть — судьба моя, что ни говори! Он стоит среди таких же важных, в цветном бархате и золоте, а я на него вроде бы и бровью не повожу, а только всё примечаю. Одет — против иных так себе, но чисто. И ростом вовсе не низок: если бы мне не на каблуках быть, так даже и на полголовы меня выше оказался. Вид скромный: волос черен, гладок и так прилизан, что аж уши слегка торчат. Ни лихих сабельных усов, ни пышной бороды на лице не наблюдается: так, растет что-то вислое и реденькое. Носик, правда, славный, прямой, и рот небольшой и алый, как у девицы. А глаза… Смирные-смирные, постные-постные, тоскливые прямо. Как у школяра, который подложил учителю на сиденье петарду-шутиху и тихонько ждет, когда тот на нее плюхнется, чтобы не прыснуть вперед всех.

Тут он обернулся и мой взгляд поймал, а я — его. Уж без утайки смотрю. И чувствую, что он догадался, что я его с ходу раскусила и знаю, что он это знает… в общем, понятно.

— А петарда как, взорвалась?

— Не без этого. Однако позже, когда нас уже представили друг другу (меня — еще и его величеству: козырять при всех пришлось и ногой лягать тяжеленный подол) и по разным углам развели. В конце празднества поднимается он и держит речь. Благодарен, дескать, за радушный прием и за выгодные торговые соглашения. И настолько ему эркская земля и ее люди полюбились, что породниться с ними желает. Вот сговорил себе дочку мастера Эно, сегодня ее впервые ему показали. А теперь, говорит, спросить ее хочу. Франциска-Екатерина-Розабель, малютка моя! Вот я весь перед тобой. Достанет ли у тебя храбрости взять меня таким, как я есть, и уйти со мною в вольный град Гэдойн, и быть рядом со мною на веки вечные?

Это, значит, через весь зал и очень громко. Все, конечное дело, на меня оборачиваются, а я стою как пень и в горячке думаю: поймал он меня. Ну как тут ему откажешь? Храбрости у меня, положим, достанет на что угодно, даже и на то, чтобы трусихой прослыть. Вот только вдругорядь он ведь не спросит: по всему видать, не из таких.

— Да, — отвечаю. — Согласна. На веки вечные.

И тогда он движется ко мне через толпу, и я к нему. В середке залы берет он меня за руки и целует так крепко и сладко, что оба дышать забыли. Так бы на месте и померли, если бы не расцепили нас.

— Дивные дела. Вот только почему отцу понадобилось вас приневолить?

— Ну, он быстро почуял, что Даниэль — муж на все времена. Ведь потом супруг мой никогда мне ложно не говорил: попрошу ли о чем, бывало, если скажет «сделаю» — сделает, хоть пополам перервись! Страшно даже. Я никогда за себя при нем не боялась, только за него самого. А я сама по молодому своему глупству нипочем бы не выбрала такого, что меня вдвое старше.

— И в самом деле; хоть и клад среди мужей, однако человек пожилой.

— А, да вы его еще не видели. Вот вернусь с вами в Гэдойн… Ему в ту пору тридцати еще не исполнилось, а тридцать лет считается самый возраст для молодого человека перебеситься и войти в родительское дело. Хотя в деле-то он уже лет пять как батюшку своего заменил.

— Хм! А вам тогда было сколько?

— Ох, папа Лео! Вас что, в коллеже делению на два не обучили?

Рассказ Френсиса

«У нас при дворе чрезвычайное событие. Затяжная война шаха Алпамута с гябрами окончилась, наконец, его пленом, казнью и воцарением прежнего владыки, дряхлого и сурового Саира, который явился будто с того света. С уверенностью говорят, что укрывали его у себя не столько сами гябры, сколько стоящие за ними тайные силы, именуемые Братством Зеркала, и вопреки желанию тамошнего кагана. Именно об этом я слышал от отца Лео и Франки, когда нас забросило к гябрам большой волной… Теперь Саир-шах начинает взыскивать долги. А посему у нас снова гостит новый Первый Лорд пуритан и почти неразлучный с ним сэр Джейкоб Стагирит, с недавних пор и наш приятель.

Аргалида-юниор я видел в прошлый его визит очень издали. Вблизи новый англо-грек номер один показался мне скорей привлекательным, чем наоборот: румян, белокур, моложав. Портили его некоторая нездоровая рыхлость, с годами, пожалуй, усилившаяся, и кристально светлые и чистые глаза фанатика. Вот уж в ком местных кровей и впрямь не ощущалось!

Разговаривал с герцогом и герцогиней сэр Джейкоб. Его господин изредка подавал реплики.

— Сэр Стагирит, какой, право, из вас античный мудрец! Можно, я буду звать вас Стагир, для краткости?

Он рассмеялся, показывая зубы, крепкие и чуть желтоватые.

— Тогда уж почему не Олд-Джек, милостивая государыня? Или Олд-Ник? Тоже не очень длинно.

На том шуточки и сравнения с британским боевым стягом и дьяволом отставили в сторону, и сэр Джейкоб изложил суть дела. Разумеется, старый шах, войдя в силу, требует от англичан, которые миновали свой военный зенит, возмещения ущерба, нанесенного ему их войной и поддержкой узурпатора. Что этот ущерб якобы взыскан за него королевским советом, ни с какой стороны его не волновало: право победителя — обобрать побежденного, а чем он это обусловливает — его проблемы. Однако требуемых им средств у пуритан нет.

— То, что мы выплатили вам, герцог, и королю Динана полагающуюся вам дань, — неожиданно вступил сэр Эйт Аргалид голосом таким же хрустально ясным, как его глаза, — ввергло нас в бедность, но это благо, ибо приблизило нас к Царству Божию.

— Рад за вас, — сдержанно кивнул ему господин Даниэль. — Однако мы не заставляли вас пороть горячку и с такой скоростью стремиться на тот свет. Вам была дана рассрочка на десять лет, по нашим собственным счетам — на пятнадцать, и задолженность покрывалась бы процентами с оборота.

От этой грубой экономики сэра Эйта даже перекосило.

— Мой лорд считает, что христианин обязан платить долги, — сокрушенно добавил Стагирит.

«Известная ваша погудка, — подумал я. — Шаху вы тоже, однако, должны, только почему-то упустили из виду, что у него крепкая память и что он сторонник куда более жестких мер, чем наш Даниэль.»

— Быть добродетельным — похвально, — продолжил Стагирит свои слова и мои мысли, — однако шах тоже рассчитывает на свою долю в нашей добродетели, а иначе угрожает применением военной силы. Войдите в наше положение, прошу вас.

— Это я сделаю охотно — но и только. Воевать на вашей стороне против Саир-шаха — увольте! Вы уже пытались втянуть меня в эту авантюру; тогда это касалось банд, как я помню, но против вас теперь почти те же люди, что и раньше.

— Я надеялся, что христиане помогут нам устоять против сынов Магомета.

— Все христиане — братья. Но резать из-за этого муслимов как-то не вполне уместно, согласитесь. Когда покойный лорд англов прислал ко мне вас обоих, чтобы просить о союзе, что я ответил? Что я вассал динанского государя и он вынужден помогать мне, буде я ввяжусь в какую-нибудь вооруженную передрягу. А на законного шаха Лэнского я его напустить не смею.

«Ага, видно, мы с Франкой тогда поймали самый хвостик приятной приватной беседы под музыкальное сопровождение», — подумал я.

— Если вы, сэр Эйтельред, хотите, чтобы я вас защищал, — стало быть, признаете меня своим сюзереном. Да или нет?

Тот замялся.

— Речь пока идет не о политической, а о дипломатической поддержке, — деликатно пояснил сэр Джейкоб.

— Это куда ни шло, и всё же у меня нет права выступать от вашего имени в каких-либо переговорах. Или же — вы имеете в виду возврат вам и изъятие из торгового дела части вашей контрибуции для передачи шаху, что, будьте уверены…

— Нет-нет, — Стагирит помотал головой. — Дело в том, что Саир-шах прислал нам верительную грамоту, где не проставлено имя посланца. — И сэру Джейкобу пришло на ум: не просится ли на пустое место мое имя? — улыбаясь, добавила моя госпожа.

Он воззрился на нее в благоговейном ужасе.

— Саир, действительно, узнал, что его сын воспитывался при гэдойнском герцогском дворе как приемный сын герцогини, — тихо сказал он. — От кого — неясно, мы сами не подозревали.

— Да он это держал в уме с первых дней своего ухода, — со странной, чуть ли не потусторонней интонацией промолвила Франка. — Мастер Леонард искал нас по его наводке, клянусь… Да теперь уж чего там! Я некогда обещала вам содействие, и мы едем.

— Нет уж, поезжайте без Яхьи, — отрезал Даниэль. — Рискуйте одна своей упрямой головой.

— Не надо делать моего сына заложником моей безопасности, — спокойно проговорила она, положив руку на плечо мужу.

Так мы впервые услышали произнесенное полным голосом: мой сын.

Позже я напросился предстать перед ее очами. Она как раз спешно паковала в толстенный дорожный кофр кое-какие свои платья и бумаги и для этого прыгала, сидя на его крышке, а одна из ее дев пыталась соединить половинки замка.

— Ина Франка, я хочу сопровождать вас.

— Что, тезка, снова некий долг не уплачен или голове на плечах тоскливо?

— Нет, но его светлость опять чересчур легко вас отпустил.

— Ну, он просто отпустил однажды, как мусульмане делают, — и делу конец. В общем, один договор меж нами есть, да он не про вашу честь, — срифмовала она, слегка нахмурившись.

— Я принес вам удачу и исполнение желаний.

— В общем, верно, а только лучше бы этим желаниям вовсе не исполняться. «Зеленый огонь» — сущий дар Пандоры, и страх перед ним оказался на руку больше Саиру, который его не применял, чем нам. А чем мы будем платить за желания и что выйдет у нас с шахом — Бог ведает!

— И в конце концов, я по-прежнему капитан «Эгле».

Она долго и с иронией глядела мне в лицо и наконец произнесла:

— Тезка, в Лэн-Дархан ездят посуху!

В Лэне был дым и пепел, и следы войны на дорогах. К моему удивлению, Яхья относился к этому невозмутимо, почти как к задаче, которую ему предстоит решить. Ни он, ни Франка почти не общались со мной: я был ослушник, который ехал хотя и в одном отряде с ними, но своею вольной волей.

Лэн-Дархан стоял в руинах минувшей и нынешней междоусобиц. Где тут мог расположиться Саир-шах — уму непостижимо. Нас поселили на окраине, в нескольких полуподземных каморках, по всей видимости, составлявших одно целое с древней стеной цитадели. Без большой чести, которую нам всё же могли бы оказать как свите посланника, невольным союзникам, друзьям Яхьи, по крайней мере.

— Этажом ниже находятся гораздо более обширные помещения, — рассуждал он вечером, утискиваясь на ночлег рядом со мною. — Но, к счастью для всех нас и в первую очередь для матушки, вход в них засыпан.

Он перенял у Франки и ее сердечность, и тот особый юмор, когда человек трунит над собою и своею смертью и болью, но у него это выходило беззубым. Уж Яхья-то был почетный гость, обретенный наследник! На следующее утро прибыла сановная делегация, разодетая в пух и прах (тончайшее ангорское руно и бренные золото, серебро и самоцветы), чтобы с великими почестями забрать его с собой.

Остальные ждали еще порядочно: взятки давать мы побрезговали, да и госпожа наша, я думаю, не хотела подгонять судьбу. Недели через полторы явились и за нами: Франкой, двумя ее девами, для почета, и мной. Хотя я вроде бы снова навязался.

Тюркские воины и аристократы, все в торжественно-черном (кафтаны), священно-зеленом (чалмы) и почти траурно-белом (шапочки, расшитые переливчатыми узорами) привычно лавировали между глыб и малых булыжников. Мы то и дело спотыкались на высоких каблуках, и платье наше припорашивало пылью. Зато на расчищенной и выглаженной площади нас встретил целый палаточный городок. Посреди темных шкур и выгоревших тряпок горделиво возвышался зеленый шелковый шатер — цель наших странствий.

У самого входа меня было не пожелали впустить, но послышался быстрый шепот: «Брат… Франкис». И под шумок я тоже скользнул за шатровую полу.

Там мне показалось очень прохладно и — будто внутри яблока или в сердцевине весенней рощи: прохладно, тенисто и благоуханно. Множество (как мне почудилось) народа сидело, скрестив ноги, на расцвеченной ворсистыми черно-бело-алыми узорами земле. А с дальнего от нас конца ковра испытующе и с гневом воззрились на женщин и меня орлиные очи громоздкого длиннобородого и величавого старика. Левая рука его (хм, я ведь вроде слыщал, что у муслимов она считается нечистой) сжимала жезл со сверкающими камнями, перевитый серебряной нитью. Правая была отрезана по самый локоть, и именно с этой стороны пребывал, как защита и опора, наш Яхья, разнаряженный, как храмовый идол.

Мы самую малость помешкали, озираясь и прикидывая, что к чему, а потом вослед за нашей Франкой дружно повалились на пятки.

— Могучий Саир-шах, владыка Южного Лэна! Я, Франка Гэдойнская, и мои подруги, и Френсис-Идрис, англичанин, явились с твоей верительной грамотой, чтобы говорить с тобой о судьбах Северного Лэна и его земель.

— Я и так держу эти земли в единственной своей руке, — надменно ответил он. — А тебе, женщина, я не дал бы охранной грамоты, если бы знал, что это ты придешь от имени англов, охотница в чужих землях, любительница расточать чужое добро. Но ты неприкасаема по моему упущению. Я дам тебе и твои спутникам отпускное письмо — уходите невредимыми!

— Шах, о той своей бумаге, что уже дал, — не жалей. Я верну ее обратно, как только ты позволишь мне высказаться и объяснить, с чем я послана.

— Так говори, упрямая Франка.

— Вот я перед тобой — такая, какая я есть, — начала она удивительным, звенящим и чистым голосом, будто не здесь и не с ним, и не она вовсе говорила. — Я ушла тогда из-под твоей руки, шах.

— Когда ни меня, ни моего шахства, ни моей руки уже не было в Лэн-Дархане, — ответил он вполголоса и как-то брюзгливо.

— Я торговала твоими женами.

— И по такой цене, не пойму, — слишком низкой или слишком высокой, — что я так и не сумел выкупить их обратно.

— Свой залог, который оказался для тебя негоден и тебе неугоден, я забрала назад и сделала из него то, чего он достоин.

Он промолчал. Нечто мелькнуло в глазах обоих — тайна или сговор?

— Взяла твоего сына мусульманином, а возвращаю христианином, и еще женатым.

Саир-шах приподнял бровь:

— Знаю. Но ты не поколебала его веры в то, что Мухаммад — да благословит его Аллах и да приветствует! — печать пророков, так что он как был, так и остается в законе, начертанном в Авраамовых свитках, который и есть ислам. А поливание водой — что же, это пригодится ему в тех владениях, которые я ему завоюю.

Яхья шевельнулся, мне кажется, пытаясь возразить или добавить нечто. Однако Франка продолжала:

— Через меня вышло на волю страшное тайное оружие гябров.

— И этим ты помогла моей победе. Меньше крови было пролито ради нее, что всегда благо. Ну, ты назвала все вины, что стоят между мною и тобой? Тогда я добавлю еще кое-что. Ты и твой герцог отняли у англов деньги, которые были моими по праву, и удержали у себя.

— Да, — четко произнесла она. — Чтобы ты не потратил их на войну с Алпамутом, а твой сын вложил их в дело мира. Смотри! Я возвращаю тебе ту грамоту, что меня защищает, вместе с другой, где описано, чего мы хотим для Горной Страны и Лэн-Дархана.

Шах бросил взгляд на листы, которые один из его придворных взял из ее руки и подал ему: один скомкал, другой мельком прочел.

— Значит, теперь, Франка, ты беззащитна и я могу сделать с тобой всё, что хочу?

— Всё, чего ты хочешь, Саир-шах.

— Тогда я жалую тебя своей рабыней… коли уж ты так навязываешься. Впрочем, если ты примешь нашу веру, я вынужден буду сохранить или вернуть тебе свободу, да еще и одарить тебя.

— Ты говоришь недолжное, шах. Вера — это судьба. Небо не меняют на землю и Бога — на мирские блага.

— Что же. Я велю проткнуть тебе ухо в знак вечной подвластности мне и той силе, что за мною стоит.

Подошел человек с шилом и какой-то коробочкой в руке. Проткнул ей мочку (крови я не видел, хотя подобрался почти на один уровень с нею) и тотчас же вдел нечто блестящее, в форме крошечного веера.

— Смотрите все! Вот герцогиня Гэдойнская и жена своего мужа, вся в моей власти. Скажу молчать — молчит, велю заговорить — заговорит. А теперь скажи всем то, что я узнал из письма твоего герцога.

— Мы даем твоему сыну Яхье-Иоанну-Юханне богатство, что поднимет из руин Лэн-Дархан и создаст новый Лэн, город, свободный от податей и открытый для всех: мусульман, христиан, всё равно — католиков или кальвинистов, евреев, гябров — и всех одинаково. Со стенами из лэнского кремня, звонницей из эркской бронзы. Чтобы ставили его северные и южные мастера каменных дел. И пусть обойдут его оба — и епископ, и шейх-уль-ислам, чтобы замкнуть его от злых сил двойным замком, и чтобы стоять ему вечно — городу Яхьи, сына сердца моего!

— Ты складно это придумала, Франка. Усердствуй, и заработаешь вторую серьгу. А сейчас я подумаю, к какой службе тебя приставить. Мой сын привык к тебе и много успел сказать в твою защиту, несмотря на то, что я попервоначалу внимал ему с трудом и негодованием. Ты сломила его гордыню, вложила в его руки силу, в его ум — знание и в его сердце — верную любовь к юной женщине. Ты сделала его заново. Называйся отныне его почетной матерью, чтобы присутствовать вместе с ним на моих советах и следить за исполнением его воли и воли твоего супруга Даниэля.

И добавил совсем просто:

— А еще — спасибо тебе за мальчика.

Потом Саир-шах изъявил желание побеседовать с Франкой-Юмала наедине, и все мы на карачках (чтобы не быть выше их троих) ринулись прочь, что создало некоторую давку на выходе.

Когда я выбрался на чистое пространство и поднялся с четверенек, знакомый мелодичный голос вдруг позвал:

— Франкис-Идрис! Идрис-англ!

Я обернулся. Он шел ко мне с обычной своей потусторонней улыбкой на гладко-смуглом лице, продвигаясь через толпу с уверенностью перелетной птицы, которая нащупывает в воздухе известные ей одной токи. Снежный Барс! Идрис-Из-Тьмы! Годы и войны запечатлелись на нем куда менее, чем на всех нас. Отец Леонар сделался сух и жилист; я раздобрел; господин Даниэль стал уж совсем постным. Даже с милой нашей Франки облетела золотистая пыльца юности. А Идрис, пускай и с нитками седины в кудрях и в отросшей наконец бородке, показался мне ровесником Яхье.

Мы поцеловались, я — довольно-таки сдержанно. Разумеется, я помнил слухи, которые ходили о нем, — что-де он оставил свой чертог в горе и прилепился со своими приверженцами к Однорукому шаху. Сначала я всё ломал голову, что общего у двух таких по-разному сильных характеров? Идрис, пленный разум, заключенный в самом себе, нуждался, казалось бы, в теле, сильном и безмозглом: в толпе послушных слуг. Как он, с его гибкой волей и своеобычным характером, предался человеку не менее яркому по своей глубинной сути? Хотя постепенно я проникался внешне противоречивой логикой их союза. Имеющий царство сошелся с потерявшим его; молодой — со старцем; поэт — с воином; слепой — с имеющим цепкие глаза хищной птицы. Они прекрасно дополняли друг друга в стремлении к цели, имя которой — власть!

— Ты видел? Ты понял? — перебил он мои напыщенные размышления.

— Видел — что? — переспросил я.

— Ее. О, брат, какая женщина! Если ее телесная красота так же распустилась полным цветом, как ее голос… А шах умен!

Я возразил, что нимало не восторгаюсь его умением превращать свободных людей в рабов. Разумеется, мусульманские рабы, случалось, становились богатейшими торговцами или военачальниками, но…

— Значит, не понял, — вздохнул он. — У нас имя — раб, у Аллаха — вали, друг, у англов и франков — вассал.

— Так что же, и она, и господин Даниэль — вассалы шаха?

— Он — зачем? Ему довольно своей силы. А она сегодня вошла в круг. Саир — глава Братства Раковины и ищет верную и властную нить к Юмале, Братству леса. Я говорю это побратиму, одному только побратиму, Идрис!

В самом деле, здешние люди вышколены на славу и отступили от нас шагов на десять, едва мы коснулись тайного. Впрочем, это скорее «тайна Полишинеля», как говорят на родине Лео. И насчет Юмалы я наслышан, и разговоры о том, что Саир-шах и Однорукий Леген отца Леонара — одно и то же лицо, неоднократно касались моего слуха. Поразительно, как много можно извлечь из обиняков!

Вассал… Я долго разжевывал это слово. Здесь, как и во всем Великом Динане, поименоваться так — значило прежде всего призвать на себя защиту старшего, помощь, которую он не имел права не оказать тебе, даже если ты пострадал от плодов своеволия. Ты же обязан был ему повиновением лишь в пределах, которые поставила тебе твоя совесть. А на страже совести стояла твоя церковь — и твое Братство.

Мимо нас проследовала Франка, величаво кивнув. Я даже не сразу ее узнал: длинный темно-синий муаровый халат с оторочкой из золотой парчи и тончайшее белое покрывало на волосах придали ее осанке небывалую царственность. Сквозь складки шелкового батиста поблескивала серьга. Уже дома (где ничего не изменилось, разве что пыль повымели к нашему возвращению) я разглядел серьгу вблизи: золотая раковинка морского гребешка с жемчужиной, вставленной в ее основание.

С того памятного мне дня жизнь в Лэн-Дархане оживилась как по мановению волшебной палочки. Сначала прибыли «пуританские выплаты» из Гэдойна. Судя по разношерстности монеты, господин Даниэль изымал их из дела несколько второпях. Охраняли сундуки шахские воины вперемешку с герцогскими. Потом приехала к мужу Мариам в сопровождении отряда Франкиных юниц последнего набора — и отца Лео. (На кого остался бедняжка герцог, скажите мне!) Наследникова супруга была запакована, так сказать, втройне: волосы, по иудейскому обычаю, — в нечто вроде парика или накладки из белокурых локонов, присыпанных золотой пудрой; лицо и стан, на мусульманский манер, — в покрывало; всё тело, по европейской моде, — в тугой лиф, превращающий даму в подобие опрокинутой рюмки, и дюжину крахмальных нижних юбок, довершавших сходство.

— Вертоград запечатленный, — наедине со мною сплетничал отец Леонар. — И любит мужа. Они всегда друг к другу тянулись, но самолюбие мешало и неизжитая детскость. И ласкова, и послушна. А открыться перед ним не может после… одного происшествия. Чтобы продолжить род. Бедняжка!

Я опять-таки понял больше, чем мне было сказано. Как ни оберегали они трое репутацию маленькой Марии, но я был всё-таки не чужой и знал многое о том, что когда-то связало священника с Ноэминь, Франку с Яхьей, а всех их сделало компанией веселых нищих.

Народ сюда прибывал тоже. Каменотесы из Северного Лэна, мастера сухой кладки, южные искусники, те самые — «из камня делающие кружево». Землекопы и чернорабочие. Просто желающие подхарчиться и одеться: в стране, уставшей от постоянных войн, таких бывает избыток. Пока их определяли на расчистку завалов и рытье траншей для мусора. Лео, я сам, девы Юмалы и кое-кто из ее юношей, да и сама Франка по временам, — переодевались из шелков и сукна в обтерханную кожу, лазили повсюду с риском покалечиться, а то и наткнуться ненароком на скелет, еще обтянутый лоскутами плоти. Разыскивали мы обломки орнаментов, черепки утвари, клочки тканей и пергаментов, чья цветистость еще просвечивала через копоть и пыль, и всё тащили в камору, где уже обосновались художники и архитекторы. Тут я припомнил фантазии Даниэля. Вот к чему он примеривался: к целому новому городу!

Мало-помалу я входил во вкус наших занятий. Художество здешнее было менее телесным, чем в доме Франки, более стройным и гармоничным, чем виденное мною в нижних комнатках герцогской резиденции, и не пугало, не обескураживало, а звучало во мне ясной музыкой. Здесь было гораздо более воплощенной жизни, чем в суховатых, на мой взгляд, исламских абстракциях Испании и Палестины: прелестные переплетения сочных растительных мотивов с идеализированными звериными, немеркнущая чистота и яркость красок, письмена, похожие на узор, и узоры, что казались ключом, шифром, нераспустившимся бутоном грядущего мира Божьего и — Вечного Города, что мы намеревались строить.

Как-то я, отец Лео и несколько девиц, торопливо и кое-как переодевшись и умывшись, ввалились к госпоже Франке (она жила теперь отдельно от нас и в самом прямом смысле более широко) с очередной потрясающей находкой. Франка отзаседала в своем то ли сенате, то ли диване и теперь отдыхала, сидя на ковре, постланном прямо на бугристый пол, наряженная в нечто серебристо-черное с парадными гербами. И Идрис был тут, при ней, тоже черно-серебряный с ног до головы: что-то неторопливо рассказывал ей, устроившись напротив, колено к колену, и общипывая плотную кисть лилового винограда. Когда мы, с топотом и азартно дыша, переступили порог и остановились перед этой живой картиной, моя госпожа подняла взор и произнесла с улыбкой:

— Вот молодцы, что пришли, теперь вас и искать не надобно! Отче Леонар, тезка, нам предлагают путешествие внутрь страны. Отец мой, догадываетесь, куда и зачем?

— Что открыли запечатанный Зал Статуй, я вам же и сказал, милая моя Франка, — раздумчиво сказал он, почесывая лохматую шевелюру. — А вот зачем…

— Мой повелитель Саир-шах считает, что отец епископ недостаточно крепко привенчал Мариам к его сыну. Довенчивать будем!

На следующий день мы и отправились: конечно, Джон-и-Мэри, и Леонар, и Франка, и почему-то Идрис. По слухам, конь, на котором он ехал, был обучен наподобие собаки-поводыря, чтобы суметь заменить глаза своему всаднику.

А уж веселая это была поездка! Длилась она чуть более двух суток, по-моему, лишь из-за того, что мы желали оглядеть все горы и долы. За ночлег платили щедро, в седле распевали песенки всех стран, народов и религий, захлебывались радостью, солнцем и водой из ледяных родников: здесь их было много, почти из-под каждого камня струился ключ. Ветер играл женскими вуалями. Иногда останавливались, Франка подзывала своих молодых, показывала то дерево, то глыбу камня: узнавали, улыбались растроганно.

Наконец, подъехали к провалу в горе.

— Помнишь? — спросила Франка у Мариам.

— Боюсь, — шепотом отозвалась та.

Но люди уже входили, ведя лошадей в поводу. Дальше был просторный грот, переходы и лестница дикого камня. Кладка была добротная и, похоже, недавняя.

Потом нас долго кружили по лабиринту, подозреваю, нарочито долго, чтобы запутать подобных мне чужаков: он показался мне сравнительно простым. Подобие спирали с ответвлениями, занимающей несколько ярусов. По стенам были развешаны масляные светильники, похожие на те, что я видел в Чертоге: с сеткой. Воины шаха, составлявшие наш почетный конвой, были здесь своими, если судить по тем репликам, которыми они перекидывались со здешними обитателями.

Нас разместили в пещерках, вырубленных в теле горы, каждого в отдельной. Подозреваю, что в этом был некий скрытый для меня смысл. Во всяком случае, я видел той ночью удивительные цветные сны, совершенно не поддающиеся пересказу. Всё равно, что пытаться взять в горсть радугу.

Утром меня разбудили, принеся мне завтрак и теплую воду для умывания. Я поел и рискнул выйти осмотреться, резонно рассудив, что хозяева, уж верно, приняли меры, чтобы нам не сгинуть в их владениях.

В самом деле, народу кругом было немало, чудес, по крайней мере, на этом ярусе, — куда меньше. Обстановка напоминала скорее каменоломню, чем русло подземного потока: дело рук людских, а не Божьих. На меня обращали внимание, но слабо. Опять мне показалось раза два, что я слышу слово «брат», и еще — что меня ненавязчиво направляют в некое обиталище, где всем нам надлежало сейчас быть.

В конце концов я оказался перед низкой сводчатой дверью, толкнул ее, вошел внутрь — и обомлел.

Надо мной вздымался необъятных размеров купол, казалось, нерукотворный и всё же украшенный продольными ребрами, мощными выпуклостями. Или мне это показалось в игре света и тени, возникавшей от того, что пламя факелов, воткнутых в кольца на стенах, металось от подземных сквозняков? В гигантской двустворчатой раковине (да-да, миниатюрную половинную копию ее я видел в ухе Франки — знак той «двери», с которой ее соединили обетом), подобно жемчужинам, были заключены две статуи — те самые, о которых я уже успел наслышаться сказок. Въявь они еще более потрясали воображение: дикарские, едва намеченные, только вынутые из материнской мраморной глыбы и уже полные экспрессии. Черный мужчина привстал, готовый сорваться со своего постамента вперед и ввысь, неярко белеющая женская фигура слегка откинулась назад, как бы погружаясь в полусон, раскинув руки и склонив на грудь изящную головку. Две стихии, ярости и покоя, стремятся разорвать, покинуть оболочку, которой их облекло человеческое суеверие, и предстать во всей первозданной своей мощи.

Почти всё наше общество расселось тут, у подножий, по краям площадки, гранитные плиты которой были выровнены и сложены с известной долею тщания. Мерцали камушки на узких диадемах женщин, придерживающих покрывала на волосах, блестела цепь на груди Яхьи, бляхи на широком поясе Идриса. Леонара видно не было.

— Тезка, уйдите, — быстро сказали мне. — Хотите — можете любоваться издали. И молча!

Зазвенела тонкой дрожащей нитью музыка, и из проемов в стенах зала выступили, неторопливо подвигаясь к центру, ожившие золотые статуэтки. Юные танцовщицы в полупрозрачных и отблескивающих, как стрекозиное крыло, широких одеяниях кружились, сплетались попарно и расходились вновь. Медленный, упорный ритм расцветал тихим узором мелодии. Взлетали маленькие ручки — за ними раскрывался сквозной веер платья, трепещущий от дуновений тепла и ударов музыки. Колдовской обряд погружал мозг в сонное оцепенение, в кипение диких мыслей и образов, неподвластное разуму.

Потом девочки разлетелись в стороны, замерли, и в круг вошла новая танцорка, в темном, худая, невесомая и призрачная, как моль. В том же ритме, чуть сонном, чуть завораживающем, она стала раскачиваться, поворачиваясь и поводя плечами, будто и желая, и не желая высвободиться из пелен. Наконец она, похоже, расстегнула застежку или порвала шнурок, ее плащ скользнул к ногам, тотчас был отброшен к краю сцены — и она предстала перед нами нагой.

Это было неописуемо, как мои здешние сны. Белая прямая фигура — веретено, которое наматывает на себя наши низменные страсти. Ото всех нас, изо всех углов и закоулков тянулись к ней нити, скручивались в сеть, в паутину, в кокон. Жаркая тьма гнела нас, вдавливала в землю и камень, пережигала дыхание. Впереди меня произошло некое движение: Мириам ли спрятала лицо в ладони? Идрис ли, нечувствительный к картинам, но тонко ощущающий ритм, флюиды, тяжесть похоти, сплел пальцы на колене?

Танцовщица и сама изнемогала от устремленных к ней токов, двигаясь всё неохотней, обреченно пригибаясь к плитам пола. Но вдруг будто лопнули все скрепы, распались земные узы: она резко и четко выпрямилась, и ее сияющая плоть показалась мне стрелой на небесной тетиве, столбом света, уходящим в купол. Начался новый танец, вольный и в то же время целомудренный, танец освобождения и разрешения от тягот, танец — Франки? Марии? Мой?

Мариам, как завороженная, поднялась со своей скамьи, опершись на руку мужа, и внезапно издала странный полувскрик-полувсхлип. Яхья подхватил ее на руки, шепча на ухо что-то успокоительное и обцеловывая ее голову, плечи и грудь.

Танцорка, прервав свое колдовство и наспех окутавшись своим покрывалом, проскользнула рядом со мной. Я отпрянул — и с размаху влепился прямо в объятия нашего духовника и патриарха.

— Что, отец Леонар, вас тоже, как и меня, устранили от языческого соблазна?

— Сам устранился, — без затей объяснил он. — К чему смущать девочку?

Тут на нас набежала ина Франка, утягивая за руку уклончиво улыбающегося Идриса.

— Давайте-давайте, чада, уже уходим. Как говаривал один мой знакомец, рыжий ловец медведей, в нашем деле первое — уметь вовремя смыться.

…Так наши молодожены завершили свой чуть затянувшийся медовый месяц, и у них начался настоящий медовый год.

Веселая пора тем нисколько не завершилась. Не успели мы возвратиться в Лэн-Дархан, как и сюда явился сэр Джейкоб: видимо, крепко переплелась пряжа наших судеб! Он сопровождал делегацию, которая намеревалась обсудить претензии шаха к англам, записать их, утрясти и припечатать сургучом. А делегация сопровождалась толпою мастеровых людей: кого Первый Лорд-Защитник поставил в счет своих долгов шаху, а кто и сам притащился за длинной деньгой. Этих мгновенно разобрали уже привычные к такому шахские чиновники, выспросили, чего они стоят и что умеют, и положили жалованье в соответствии с этим, нисколько не глядя на то, подневольный перед ними человек или свой собственный.

Госпожу Франку, да и всех ее гэдойнцев, приезжим важным персонам не предъявляли, бродить в поисках сокровищ тоже почему-то перестали допускать. Так что сидели мы — в буквальном и переносном смысле — в тени и слушали, как, звеня, истекают струйки монет из тех сундуков, что мы привезли, и древнего вина из замшелых циклопических амфор, которые выволакивали из подземелий с помощью ворота. Жидкость сия помнила деда и отца нынешнего правителя, пережила не одну осаду. Ибо здешние тюрки еще менее в ладах с вином, чем северо-лэнские англичане, и лишь теперь стали обоюдно приучать друг друга на радостях, что замирились.

А к чему, между прочим, шаху скрытничать? Стагирит ведь должен понимать, кто торил ему дорогу!

Так я думал до тех пор, пока не прибыл один из шахских чиновников низшего ранга и не пригласил меня (почему-то одного) на Праздник Сабель, который оказался как нарочно приурочен к приезду сэра Джейка. Тут уж я забыл и прикидывать, что, почем и почему: о красоте этого народного торжества все мы наслышаны.

И вот я в выходном своем, иначе говоря, — наименее куцем из моих камзолов, цвета корицы с золочеными галунами, присоединился к нарядной кавалькаде всадников на сухоногих и игривых высококровных жеребцах, направляющейся в горы. Среди долгополой халатной публики один сэр Джейкоб был мне пара: тоже в темном и тоже в коротком. Компания составилась чисто мужская, за одним исключением. Почему-то они захватили Франку-кахану (то есть княгиню) в одном из самых нарядных ее облачений, которое, однако, еле угадывалось под совершеннейшим облаком палевой кисеи, укутывавшим ее с головы до самого седла. Обычно ее женское достоинство не блюли так строго — лицо здесь показывают почти всё, кроме лба и подбородка. То ли побаивались нынче мужского сглаза, то ли наша Франка вышла в о-очень важные персоны. Действительно: место воспитательницы шахского наследника — либо стремя в стремя с самим наследником, либо по левую руку Саир-шаха!

Мы поднимались в Высокие Горы пыльной белой дорогой, что вилась между курчавых и жестких кустиков, цепкой травы и цветущих колючек. Путь наш был, к счастью, недолог — наездник я так себе, как я мог убедиться, даже худший, чем Идрис, на сей раз отсутствовавший.

В селении Мгер мы продефилировали через строй неказистых домишек, влипших в скалу, как моллюски, и толпы оживленных, принаряженных и не больно-то почтительных местных жителей. Никто из них не падал ниц и не целовал копыт саиршахова иноходца, и тем не менее явственно ощущалось, что его ждали и ему рады.

Ждали — это безусловно. Неприлично было бы начать церемонию без высоких гостей. Наездники уже обступили дымную и закопченную кузню и от нетерпения гарцевали и прищелкивали подковами. Все они были в грубых кожаных рукавицах и холщовых башлыках с прорезями для глаз, сейчас откинутых назад.

А в кузнице звенел молот, гудели и пыхтели мехи — мастера «доводили» первую саблю и разогревали ее докрасна. Старый и трудный способ закалки: всадник должен взять за рукоять пышущий жаром клинок и проскакать «до вон той горушки и назад», держа его под строго выверенным углом к ветру и не смея согнуть руку в локте. И вот местные юноши стали на скаку выхватывать из рук мастера сабли, брызжущие огненно-алыми искрами, и вереницей уносились вдаль. Феерическое зрелище!

Сэр Джейк вначале только глазел на него, полуоткрыв рот, потом начал ерзать в седле от азарта и под конец решился: отобрал у парня, который только что вернулся, его рукавицы и капюшон, напялил на себя, крепко ухватил свой стальной факел и, гикнув, вломился в строй.

Когда он вернулся, на лице его, одеревеневшем от натуги, явственно читалось торжество.

Один из кузнецов принял саблю, еще раз сунул в горнило и, вынув, погрузил в растопленное сало, которое зашипело и зачадило.

— Хорошо, сэр англ! Это будет настоящий клинок, на славу закаленный и более сильный, чем пороховое оружие, поверь мне. Я дарю его тебе. Хочешь попробовать, на что он способен?

Говоря это, Саир-шах кивнул одному из «огненных» подмастерьев. Тот, недолго пошарив в куче железного лома, назначенного к переплавке, вытянул за ствол искореженную аркебузу, я так полагаю, эпохи первых иноземных десантов; тогда делали такие — толщиной в руку и с дюймовыми стенками, чтобы не разорвало первым же выстрелом. Положил на наковальню.

— Что же ты, посол? Пробуй!

— Больно он легок, твой подарок, — пробурчал Стагирит. — Моя родимая железяка плотней ложится в руку.

Он вытянул из ножен свой палаш, неторопливо нацелился и нанес короткий, как будто небрежный удар. Ствол разломился пополам.

— Да, неплохо.

— А ты так можешь, властитель? Этим ножичком для фруктов?

Саир-шах с мягкой и укоризненной усмешкой повернулся к нему.

— Клинок, что тебе дарят, достоин лучшего прозвища, но должен еще его заработать. Не будь я дряхлый однорукий старик, я бы и в самом деле оказал ему эту честь. Но и моя слабая шуйца может кое-чем тебя удивить, сэр англ.

Шах подозвал Франку.

— Ты, христианка, не постыдишься открыться перед всем моим правоверным народом?

— Что же, я есть то, что я есть, — ответила она звонко. — Я — это мои дела, и если я не стыжусь их, то к чему мне смущаться самой себя?

Она раскутала с себя свою тонкую накидку, раскрутила, высоко поднявши на руке, и выпустила. Кисея начала опускаться, паря, точно белая цапля, но черный клинок Саир-шаха обрушился на нее сверху, настиг в полете и завертел в воздухе. Мне показалось, что сейчас он обмотает ею всю саблю, но наземь упали клочки, похожие на перья.

— Ловко сделано, — сказал Стагирит, нахмурившись, — куда как ловко. Так же, как всё, что вы предприняли по нашему поводу и против нас — вы и люди этой прекрасной госпожи. Но неужели никто из твоих воинов, шах, не повторит с помощью тюркского оружия то, что совершено европейским?

Даже я, с моим поистине мизерным опытом лэнского обхождения, понимал, что в своем кураже и бахвальстве англичанин преступил границы, и хуже того: знает об этом, но не может повернуть вспять от смущения. Он обидел и недооценил подарок, вынудил увечного и пожилого человека мериться с собой, а теперь еще и упорствовал в своей грубости.

— Высокочтимый повелитель открыл мне лицо и развязал голос. Может быть, он дозволит мне и ответить?

Конечно, это была Франка, с ее лучистым, переливчатым голубовато-серебристым взором и лукавой улыбкой на сочных губах. Саир-шах склонил голову, разрешая. Некая искорка перепрыгнула у него из одного зрачка в другой. Э, подумал я, он вроде бы те только не гневается ни на кого из обоих, а рад… Странно!

— Когда спорят двое мужей, женщине всегда охота поставить точку в конце их брани, — сказала она с двусмысленной интонацией. — Только я не хочу испытывать ни дареную саблю, ни ту, что уже вернулась на пояс шаха-отца… Яхья, сынок, я вижу, тебе отдали твою «девственницу» в двойной оболочке?

Он кивнул и снял саблю с пояса. Франка потянула за рукоять. Вышел клинок, серовато-матовый, испещренный тончайшей насечкой: звезды, гирлянды то ли цветов, то ли письмен. Переглянувшись с сыном, она надавила на выступ рукояти. Нарядная шелуха сползла, как старая змеиная кожа, и блеснула нагая, как бы чуть маслянистая, исчерна-синяя сталь.

— Тезка, подвиньте останки к центру чурбана и выровняйте, — шепнула она. И громче:

— Если Аллаху будет угодно решить спор между поклонником пророка Мухаммада и последователем пророка Исы, да вложит он свой замысел в мою руку!

Она приподнялась на носке, будто в танце, рука с клинком легко взмыла выше плеча, как, бывало, в «шахматном» зале, — замерла на миг. И со страшной силой, втягиваясь в безграничную пустоту, пала на самое массивное место железного ствола — там, где начинаются замок и курки.

Удар был столь точен, что аркебуза не шелохнулась. Тогда я дотронулся до нее, и половинки нехотя отделились друг от друга. Срез в этом месте был так гладок, что они слиплись.

— А на клинке — ни царапины. Такова заточка! — сказала Франка.

— Такова рука этой женщины, в которой воля Единого, — сурово промолвил шах. — Не она и не мы — Он ударил. Победы нет ни одному из нас.

Стагирит опустил голову. Потом встряхнул черным волосом и поднял глаза на старца.

— Я хочу отдать тебе свое имя, брат, — произнес он так веско, что все — и в доме, и на улице — обернулись к нему.

И се — в Лэн-Дархане, наконец, всё улеглось. Пуританское золото — в шахские сундуки, земная пыль и прах — на расчищенные улицы и площади, которые подготовили к новому большому строительству, наисладчайшая наша Мария… фу, чуть не сморозил нескромность. Одним словом, когда всё успокоилось и уладилось и даже сэр Джейкоб-Саир оторвал свое сердце от побратима, от хлебосольной и радушной здешней жизни и направил стопы свои на хладный север, уже началась полнейшая осень, с заморозками на звонкой земле, чистым голубым небом и леденящим ветром с гор. Госпожа Франка заработала вторую сережку и отправилась восвояси домой, а с ней отец Лео и я. Как гласит легенда, Прометей носил в знак своей вечной неволи кольцо, выкованное из цепи, с осколком горного камня, а орел, что клевал ему печень, как кое-кто говорит, с тех пор сидел у него на плече. Вместо кольца тут были «раковинки», а орлом… Орлом был Идрис.

Какой бес породил размолвку между ним и его стратенами и, кажется, даже погибшим ныне Эргашем, что он пристал к Саир-шаху и держался его уже после их победы? Какая вечная неуспокоенность гнала его дальше, в вольный город Гэдойн, где он намерен был увидеть, взвесить и оценить, как он признался мне, ту меру справедливости, которая возможна для человека на этом свете? И вот он ехал в сопровождении заботливых дам Юмалы; прекраснейший изо всех земных полубогов, князь тьмы, ходящий во тьме, с чарующим голосом и самыми нежными в мире руками, кумир мусульманок и христианок в равной степени. Идрис-Иблис. Наша Франка приклоняет к нему свое ухо, когда он поет, — поет одной ей, хотя все наши фрейлины, все женщины, кроме нее, держали его в объятиях.

Год назад я видел мою госпожу самой счастливой, теперь — самой красивой из женщин. Отошла терпкая юность, женская зрелость настоялась и загустела, подобно вину из глубоких лэнских подвалов. Быть может, не так атласисто нежна белая кожа, да и седина сквозит в русых волосах, но ярче природные ее краски, прямее и горделивей сидит она в седле, и вдруг посиневшие глаза смотрят с меньшей дерзостью, но с большею отвагой.

И мне страшно снова, однако уже по-иному: обыденный, вполне земной и плотский страх, что она снизойдет… что — уронит себя перед красой дьявола.»

Часть IV

КРЕСТНЫЙ ПУТЬ

Отец Леонар. Медитация

«Царствие Мое не от мира сего…»

«Хм. Хотел бы и я так точно, как Иисус, определить местонахождение моего собственного «царства»: скорее всего, некие приграничные области вблизи неба, но на земле, серединка наполовинку между сермяжной правдой и радужной мыльной фантасмагорией. Это потому, что в юности я слишком долго и упоенно болел Идрисом, его выдумками, его идеями всеобщего братства и поголовной справедливости. Его личностью.

О, Идрис — это загадка для многих. Большинство полагает, будто он ущемлен природой. Неверно! Я не встречал смертного, который был бы одарен ею так богато. Красавец с умом острым и безжалостным, как его клинок. Несравненный певец и музыкант. Источник неиссякаемой плотской радости, одухотворенной чувственности, которая изливается на всех без разбора. Даже наездник: его коней специально обучают повиноваться малейшим оттенкам его интонаций и легчайшему нажатию колен, не бояться криков, грохота и огня и в сражении кусать лошадь противника. Идрис не знает, что такое быть слепым, ослепшим, как иные покалеченные или больные бедняги. Ему универсум дан в иных ощущениях, чем прочим, и он познает мир слухом сверхъестественной чуткости, обонянием хищного зверя, изощренным — чуть ли не на расстоянии — осязанием… Он узнаёт солнце, день, окраску вещей: сам не понимаю как, но это последнее проявляется и в темноте. Я всегда ощущал, что он слеплен из иной глины и обожжен на ином огне, чем все мы. Ты можешь коснуться его рукой, заговорить с ним и получить ответ, понудить его к плотской любви, как иные наши придворные дамы, — но оболочку, в которую он заключен, не прорвешь ничем. Она лишь упруго выгибается, ибо соткана из иного времени… У всех потомков Агари иное время и иная субстанциальная протяженность. Они сами смотрят на свою родословную по-иному, чем мы. Да, я полагаю теперь, хотя, безусловно, это ересь и дерзость, что поклонники Корана не нуждаются в Спасителе, быв полностью искуплены жертвоприношением Авраамовым, и семя первенца очистилось для них. Сами они называют этого первенца Измаилом, но… как бы это сказать… эти два легендарных родоначальника, еврей Исаак и араб Измаил, кажутся мне двойниками. Как пророк Иса и Мессия-Махди, что плечом к плечу сражаются на Страшном Суде против Антихриста Дажжаля. Как два воплощения Христа небесного… Двойственное в одном…

Ну и отъехал же я с сторону от первоначальной темы! Пустые мечтания. Идрис. Думай об Идрисе.

Да, так вот это человеческое создание, не помышляющее о бремени первородного греха, требует от мира, погрязшего в суетности и рабстве, чтобы он был достоин господа и чист от великого развращения: прямо здесь и немедленно. Именно поэтому Идрис пренебрег своим влиянием в Братстве Зеркала, боготворящем его; неуемная жажда создать новую и неоскверненную землю держала его в Лэн-Дархане; а когда он убедился, что леген Саир и не помышляет расстаться со своим шахством, — загнал себя в наш Гэдойн. И теперь уже здесь взыскует того, чего нет на свете.

Френсис, блаженный дурень, боится его прельстительных песен. А я готов биться о заклад на свою будущую кардинальскую скуфейку, что они, эти песни, не о человеческой любви, даже «Зейнеб», и совсем иной, не плотский хмель бродит в их ритме. Особенно в той, сложенной во имя моей Кати-Юмалы, Королевы Ужей:

«Я создан из огня, Адам — из жалкой глины,

И ты велишь мне пред Адамом пасть?

Что ж, сей в огонь листву сухой маслины,

Смиряй листвой его живую страсть.

О, не смиришь! Я только выше вскину

Свой алый стяг. Смотри: уж Твой Адам

Охвачен мной. Я выжгу эту глину,

Я, как гончар, и звук, и цвет ей дам.»

Видел я и кое-что похуже совместного музицирования. Уединившись в одном из малых покоев, они с непроницаемыми масками лиц, полузакрыв глаза, перебирают волосы друг у друга, сплетают и расплетают пальцы, складывая из них знаки некоей азбуки слепоглухонемых, словно им обоим в равной мере отказали все свойства обыкновенных людей.

Быть может, я святая простота, но всё же не страшусь нисколько. Ибо когда их отпускает, они говорят друг другу резкости.

— В этом доме, как и во дворце герцога, слишком много лишнего, — философствует Идрис. — Услады для всех чувств: звуки виол и лютней для слуха, тончайшие благовония для ноздрей; для услады языка — изысканные блюда; шелк, бархат и мягкий лен — нега для кожи. А человеку для жизни нужно лишь рубище — прикрыться от холода, корка хлеба — кинуть ее желудку и безграничный простор мысли.

— Для жизни? — возражает Кати. — Нет, для существования. Я имею в виду первые две вещи. Потому что вначале должна родиться жажда мышления, а уже потом — ощущение, что этот мир мешается, что от него надо освобождаться всё более и более: потом — безразличие, быть может… Но скорее — ощущение истинного мира под тленной оболочкой, которую мы склонны принимать за чистую монету, как бы — да! — «внешние ножны». А вы хотите втащить в рай за уши вечно несытое полуживотное.

— Которое прежде всего необходимо избавить от заботы о куске хлеба. Дайте человеку вдоволь того, что насущно, — и он устремит взор свой к звездам.

— Скорее — к большему куску хлеба в руках соседа.

— Адам по своей природе сходен с Богом.

— Странное рассуждение для мусульманина… Пусть так. Однако все его деяния упираются в невидимый потолок, и сфера его власти замкнута вокруг него. Он еще не сделался творцом на великой земле.

— Потому что над ним тяготеют и въедаются в его родовую память века нищеты. Освободите его, верните бедным то, что накоплено благодаря их усилиям.

— Допустим, я и мой Дэйн так и сделаем. Не будет моего дома и сокровищ, спасенных моим мужем. Не воплотится в явь новый Лэн: не сбросят свои покрывала колоссы в подземном зале. Искусство и культура держатся, грубо говоря, большими деньгами. А ваши любители корок и рогож… ах, это в идеале?… так вот, если им хватит разума не проесть деньги, понастроят себе хижины на месте дворцов. Чистенькие, светлые, просторные — но хижины! И не будет ничего, поднимающего душу ввысь. Так, как вы мечтаете, жили ученики мага Маздака. Такими были первые, самые лучшие из христиан, однако они к тому же видели Новый Иерусалим в небесах. Вы уверены, что ваши равные, равно бедные совершенные люди смогут увидеть там что-либо помимо большой хижины… или пустоты?

Она виртуозно корчит из себя аристократку, моя Катинка, так что моя внутренность не выдерживает и я вмешиваюсь:

— Говорят, что у некоторых народов Вест-Индии не было царей, но были дворцы и храмы, которые возводились во время, свободное от полевых работ.

— Царей не было — так были земные боги. Белые Инки эти. А это, кажется, еще хуже демонов, одухотворенных стихий вселенной, — легко парирует Кати мой неудачный выпад.

— Вот, вы признаете и сами, — Идрис поднимает на нас свои серебристо-серые глаза, полускрытые нежными веками. — Создает на земле грандиозное лишь владетель, царь, тот, кому под силу принуждать и грабить. Отдайте труженикам то, что они заработали, и у вас больше не будет возможности роскошествовать.

— Да зачем им оно всё до капельки, помилуйте, Барс, — Кати машет на него ладошками. — Что это за работник, если подчистую съедает плоды своего труда? А что на излишки всегда находится лишний рот или чужая цепкая горсть — таково земное устроение, увы; ибо миром овладела злая сила хаоса.

— Если таково мироустройство, почему бы не изменить его, чтобы в корне подсечь несправедливость? Вы помогаете нищим, лечите увечных, но это лишь благие порывы, капля в море, от которой его соленость не меняется. Даже здесь, в вольном Гэдойне, много несчастий. А ведь можно творить добро последовательно, целеустремленно — и разумно.

О, он умеет обаять, Идрис! Так он и меня обаял когда-то. Воплощение исконной христианской мечты — это всегда ошеломляет воображение настолько, что уже перестаешь понимать главное: Мир Божий — это не обстоятельства, а сами люди. Его кирпичи не из глины, его блоки не из кремнезема. Они — живые. Пастух Гермы это понимал получше иных прочих. Слава Богу, что из Барсовой риторики повыдохлась былая страсть, и пленяет он теперь голой логикой, которую выдает за истину. Ох! Сколько их, считающих, что истина прежде всего должна быть логичной, добро — рациональным. Но такими — их легко обратить в свои противоположности. Ведь по видимости нет ничего более неразумного, неуместного, шутовского, чем добро, настоящее бескорыстное добро. Ну, а величайший логик — это, как известно, дьявол, и неспроста его так именуют. Вот уж у кого всё взвешено, измерено и разложено по полочкам, в отличие от Бога, того Бога, одно из имен Которого — Истина, Истина ослепительная и провокационная, Истина, взламывающая наше сознание аки тать…

— Подсечь в корне, — задумчиво повторяет меж тем Кати. — Истребить семя зла. До чего легким это кажется! Вместо того, чтобы уничтожать болячки общества по одной, ликвидируем их первопричину… Знаете, какое самое радикальное средство от, простите, вшей? Голову отрубить. Вот именно. Как бы и ваши опыты мироустройства примерно этим прискорбием не кончились: жалко будет это самое устройство.

Ну как, похоже на флирт? Ничуть, говорю я. Только мне и еще кое-что приходит на память.

— Драгоценности, и те носят печать преступления, — говорит Идрис, касаясь ее ожерелья. — Белый жемчуг — слезы, рубин — кровь, алмаз — пот, что выступает от непосильных трудов…

— Пиитические сказки, мэтр. А что плохого вы углядите в сапфире? Или изумруде?

— Ты забываешь, что я не могу глядеть, как вы. Я слеп, Франка-кукен.

— Нет. Если бы я забыла, я сейчас подвела бы тебя к зеркалу и сказала: гляди! Ты кладешь на земную красоту клеймо позора, а сам — живое ее воплощение!

А теперь убеждайте меня, что я не законченный олух еще почище кое-кого из вышеупомянутых…»

Рассказ Френсиса

«Прошлый раз я не описал музыкальную комнату моей госпожи, далеко не такую обширную и высокую, как зал в герцогской башне, но с не менее прекрасной акустикой. Ее поэтому именуют табернакулой, то бишь, дарохранительницей, или, по-простому, табакеркой. Потолок здесь украшен гипсовой лепниной, на стенах, обтянутых бледно-кремовым шелком, висят позолоченные бра, оснащенные витыми ароматическими свечками. Ясным зимним днем солнце проникает внутрь через три узких стрельчатых окна и кладет игривые блики на гнутую резную мебель, обтянутую вишневым бархатом, и на теплую белизну стен и потолка. Королевский клавесин, по-французски рояль, и тот здесь белый с переливом, как внутренность жемчужницы.

И вот именно тут, на одном из деликатно устроенных диванчиков, обычно восседает Идрис с лютней в руках и пощипывает струны, пока одна из фрейлин тренькает на клавесине какую-нибудь мелодию. Рядом с ним или напротив Франка подпевает ему, а на его лице различные мимики сменяют друг друга и скользят, подобно тучам на ветреном небе… Эти двое сами по себе — сущая раковина, замкнувшая створки, и, по-моему, им нет дела до того, что говорят извне.

А я-то знаю об этом побольше.

Гэдойн любил своего бессменного бургомистра и был вежливо безразличен к его жене, вечно где-то странствующей, хотя отблески любви ложились и на нее. Однако постепенно добрые граждане уразумели, что составляют одно целое с Даниэлевым герцогством и вот-вот потеряют свою вольность. И в этом ключе уже по-другому стала восприниматься слава, которую госпожа Франка снискала себе в чужих землях, и победа, что ее усилиями прошелестела мимо, и богатство, что потекло по усам, не попавши в гэдойнские ротики. Единственное, что утешало обывателя, — отсутствие наследника герцогского титула.

Счастье для ее светлости, что она неплодна!

Обо всем этом я размышлял, неторопливо бредя по комнатам и комнаткам дома Франки близ музыкальной табакерки. Скорее всего, дамы и кавалеры пребывали внизу, Идрис вообще там обитал (тюркская привычка: теплее зимой, прохладнее летом); ибо я никого не встретил. И никто, помимо меня, не слышал этого голоса, благодаря мягкой обивке кабинета почти не выходящего за ее пределы, голоса мне совершенно незнакомого и на диво чистого и светлого, как юношеский. Я узнал сто девятый сонет Уилла Шекспира, хотя перевод его на лэнский был, пожалуй, вольным:

Меня неверным другом не зови.

Как мог я изменить иль измениться?

Моя душа, душа моей любви,

В твоей груди, как мой залог, хранится.

Ты — мой приют, дарованный судьбой.

Я уходил и приходил обратно

Таким, как был, и приносил с собой

Живую воду, что смывает пятна.

Пускай грехи мою сжигают кровь,

Но не дошел я до последней грани,

Чтоб из скитаний не вернуться вновь

К тебе, источник всех благодеяний.

Что без тебя просторный этот свет?

В нем только ты. Другого счастья нет.

Я приоткрыл дверь. Комната была пуста, но в алькове, где за тонкой занавесью пряталась мягкая кушетка, явно были люди. Заметив меня, они встали, а мужчина оттянул желтоватый складчатый шелк в сторону.

Это был Даниэль! Я не верил глазам. Отродясь не слышал его не то что поющим и стихоплетствующим — и в прозе его были сплошные цифры и расчеты, перемежающиеся разве только жестким юмором.

Госпожа Франка с высоко поднятой головой, растрепанная и алая, как пион, подошла ко мне, теребя застежку на груди.

— Я же говорила вам когда-то, Френсис: музыку надо слушать, но не подслушивать!

Почему она так смутилась и разгневалась? Отповедь была ли положена господином Даниэлем на мелодию, исповедь — или молитва?

Да, он и впрямь любил ее, почти как Бога, до полнейшей открытости и беззащитности. И оставалось только каким-то уголком души надеяться, что она по-прежнему достойна такой любви.»

Отец Леонар. Медитация

«Царствие мое не от мира сего»…

«Лорд Эйтель Аргалид, ограбленный равно католиками и приверженцами ислама, уязвленный в одинаковой степени тем, что от его владений как-то внезапно отломился Дивэйн, и черной изменой клеврета и родича сэра Джейка, замкнулся в остатке своих земель и решил создать в них воплощение идеала святой бедности и абсолютного равенства. Словом, царствие Христово для — не стада даже, а быдла. Это, пожалуй, похлеще идей моего Барса, которые, в конце концов, так и остаются в его мозгу и, к счастью, ни меня, ни первую даму Юмалы уже не соблазняют: мы это еще в приходском училище проходили. Начинается брезгливым очищением от всего земного, хулой на творение Божие — а кончается разгулом страстей и безобразием.

Самое страшное — не то, что «чистые» — вечный соблазн и укор для власть предержащих и воплощение ереси для попов (то бишь нас), и не то, что мятеж начинают укрощать, а ересь выжигать с такой ретивостью, что нередко посылают на небеса и своих, в надежде: авось Бог сам разберется. В конце концов на таких ревнителей и старателей находится управа в самом сенате и самой курии. Хуже другое. Смирение «чистых» — паче гордости; самоуничижение («я недостоин Господа») оборачивается у них наихудшей из гордынь — перед теми, кто не так беден, и не столь целомудрен, и не так преисполнен Духа Святого (как будто Он перед ними отчитывается, на кого снизойти), и еще менее достоин… «Чистым» постоянно не хватает мудрости и терпения для того, чтобы улучшать бытие людей внутри данного мироустройства, — непременно отгораживайся от грешного и гадкого мира стенками и ломай это «устройство» сначала у себя, а в случае успеха затеи — и снаружи, поголовно уничтожая тех, кто, по твоему мнению, не подходит. Здесь опять же срабатывает их преславная доктрина предопределения: если Бог заранее отметил, кто пойдет в рай и кто в ад, зачем стараться исправлять лживых, распутных и злых, а тем более входить в их положение: выплескивай их всех за борт!

Однако изменить историю они не в состоянии. Добрые вальденсы и чувственные провансальцы порождают катаров с их мрачной философией. Маг Маздак и исмаилиты, поборники равенства по труду и в труде, — асасинов Горного Старца из крепости Алухамут, ужас Азии и Европы. Гуманный Савонарола уничтожает во Флоренции прекраснейшие создания человеческих рук и духа и обучает отроков доносить на своих родителей. Болгарские богумилы…

Откуда они вообще взяли, что Божье Царство надо строить человеческими усилиями? Что дела добра важнее той внутренней перестройки, которой они являются знаком? А когда этим великим чтецам Библии (до одури!) указывают на известнейшие слова Христа, они отрицают — явно или про себя — и самого живого Бога, оставаясь при тощей и неплодной идее.

Клубок уязвленных самолюбий; змеиный котел неудовлетворенных страстей. Алпамут, Аргалид-пер, Аргалид-сон. Идрис?

Боже мой, как мы все фатально не умеем быть самими собой, в самом чистом своем тоне! Как послушно отдаемся на растерзание своим страстям!

О святой Томас Мор, знал ли ты, какого джинна выпускаешь из бутыли своими изысканными утопическими спекуляциями?»

Говорит Франка-Танеис

«Эйтель Аргалид, приехавши из мест не столь отдаленных, испросил секретной аудиенции у герцога, а по причине мимолетного его отсутствия напоролся на меня. Я сижу на возвышении одна, без моих дам и кавалеристов… то есть кавалеров, однако до невероятия величественная, в алом платье и той самой бирюзовой горностайчатой мантии. Для сведения: эти черные хвостики на белом поле действуют на воображение одних европеизированных «англов». Те из них, кому случилось побывать хоть однажды при дворе нашего государя, накрепко запомнили его пелерину из черных соболей и такую же шапку, обложенную кованым золотым кружевом вперемежку с лалами и яхонтами.

Милый молодой человек, потомок иностранной блудницы и заезжего борзописца. По-динански до сих пор говорит, будто у него во рту горячая картофелина; во время своих молитвенных митингов вопиет, как на торжище; но привлекательней всего был тогда, когда я извлекла его из собственной его блевотины. Теперь он нахлебался уже не вина — крови, обжегся о наш огонь, потерял всё и вся — жену, друга, деньги и доверие большинства подданных. Обрел праведность.

Он преклоняет колено перед моим троном и тщится поцеловать мне руку. Я отнимаю ее по мере сил деликатно.

— Не впадайте в идолопоклонство, дорогой лорд, для пуританина это тяжкий грех.

— Вы исполнены Святого духа, — говорит, а сам зырится на мою округлую талию и налитые груди, — и я кланяюсь вашей красоте, подобной красоте Девы.

— «Но я не девушка, и не прекрасна я, и мне не надобно, чтоб руку целовали», — выскакивает из моих уст прежде, чем я успеваю поймать себя на анахронизме. Иоганн-Вольфганг Гете, кого я спародировала, он… гм… жил малость попозже. Юмор до моего поклонничка не дойдет безусловно. — Вообразите, что я — это мой супруг Даниэль.

Он вздыхает.

— Ваше светлейшество! Наша разоренная мирскими властями, но обретшая свет община просит позволения селиться в горах на границе наших земель с шахскими.

— Ну да, где было селение Далия.

— Не совсем: ближе к эдинской границе и дальше от города Дивэйна, который взят шахом под свою руку.

— Дивэйн — свой собственный, а не шахов. Саир в знак своего покровительства может прислать туда своего наместника, если город будет склонен такового принять. Приграничные земли тоже не гэдойнские и не герцогские, и мы там не властны.

— Вы можете говорить со стариком от имени его сына и как… вассал.

— Стагирит — побратим шаха. Этот путь короче.

— Да, но он отказал. Более того, после этого он отъехал от меня.

— Я знаю, и всё же спасибо за честность.

… Это будет ошибкой, ужасающей ошибкой с моей стороны. Но я должна это сделать: дать его начинаниям широкое поле, чтобы он развернулся во всей красе. И взять на себя вину за неминуемые последствия.

— Если шах и наш сын Яхья-Иоанн пожалуют мне — для вас, сэр, — эти земли, согласитесь ли вы признать мусульманина сюзереном? Согласно традиции, общей для всего Великого Динана, он отвечает перед другими властителями за ошибки и проступки вассала, защищает последнего от нападений и нападок — и не смеет отпустить от себя без выкупа или другого свидетельства самостоятельности… вас и вашей праведной общины.

— Это хуже папистского монастыря, но я соглашусь, потому что я стану непосредственно вашим… рыцарем, вассалом, рабом, чем хотите.

Теперь-то уж он дорвался до моей белой ручки и с благоговением касается влажными губами моих шершавых перстов.

И что у меня за характер такой поперечный? Перед антисемитом объявляю себя иудейкой, перед дворянином изображаю мужичку, а при виде сего новоиспеченного поборника эгалите, фратерните и иже с ними — вся моя легендарная голубая кровь взыграла!»

Из лесных побасенок Кати. Новелла вторая

КАК МЕНЯ ЗАМУЖ ВЫДАЛИ

— Так вот, когда мой батюшка обмывал самую лучшую свою торговую сделку, тоже конфуз чуть не вышел. В лесном Эрке не принято молодых на свадьбе вином поить и сытно кормить, чтобы боевого пыла не теряли. А чтобы гостям не мешали разгуляться, их обоих пораньше в опочивальню спроваживают, с заходом солнышка и с первой звездой.

Ну, вытащили меня подружки и мамки из скорлупы. (А платье под венец идти жених подарил, уже и на самом деле модное и дорогое: две юбки крахмальных, две тонких шелковых и одна батистовая со вставкой из плетеного кружева, а поверх всего — фижмы из серебряной парчи, расшитой букетиками фиалок.) Переодели в ночную сорочку, уложили на простынь, свечу толстую зажгли, поклонились — и ходу назад за столы!

Жду лежу, немного погодя является мой суженый. А я — не то что боюсь, нас «этому» старшие в роде с малолетства обучают, но глаза вовсю слипаются. Вроде случается такое от сугубых переживаний. И говорю ему, дура молодая: «Давай поскорее сделаем что положено и хоть выспимся, больно меня укручиванье, и наряжанье, и отпевание это укатало». Даниэль смеется: «Девочка моя, да кто же в свою свадебную ночку спит?» Однако видит — не расшевелить меня ни в какую. «А, — говорит, — и в самом деле, зачем хватать со сковородки, вся жизнь впереди». Лежим без одеяла, под тонкими покрышками, потому что натопили жарко, и даже не милуемся, только живем обоюдным теплом. Поглядываем друг на друга в щелочку между снами, с головой нырнув под светлое покрывало. Он ведь красиво сложен, мой Дэйн, я после него на таких, как вы, Лео, и как Френсис, охламонов и не возгораюсь. Дразнить, грешна, — дразню.

Да, у нас ведь требуется, чтобы любовный поединок шел до первой крови. Так посреди ночи на гостей спьяну, что ли, стих нашел: проверить, хорошо ли жених справляется да честна ли молодая. Ну, ясно. Стучится к нам тетушка: простыню им подавай, иродам! Тут я и в самом деле перепугалась. Меня тут побоятся ославить, все эркени понимают, что я дева честная в мои небольшие лета; но вот Дэйну за всю жизнь насмешек не расхлебать. Здесь — что промедлил, а в Гэдойне, как Дэйн потом признался, его хотя… хм… числили за петушка, который любую курочку потопчет, но невесту ему прочили — чтоб без порока и трещинки!

И слава богу, увидел он, что нам на смену такое же белье положили, с теми же точно прошивками и вензелями… Словом, он один на весь Динан, наверно, был такой, что не новобрачную «проколол», а себя. Шрамчик на запястье до сих пор видать, если хорошо приглядеться… Не делайте круглые глаза, папочка, такую ранку заговорить — плевое дело, мы оба умели и кое-что похлеще.

А наиглавнейшее случилось у нас уже под утро, когда все поразъехались, да так легко и счастливо, что боли я и не заметила.

До его Гэдойна ехали мы по первому снегу: я в возке, он верхом и вокруг его конвойщики верхами. Приданое за мною дали сказочное, я такого от своего родителя и не ожидала: поезд растянулся на добрую милю. Только мы двое о нем не думали, не заботились, а всю дорогу, недели две кряду, миловались и целовались.

Ввел он меня в дом на правах полновластной хозяйки. Слуг немного, раз в десять меньше, чем у батюшки, кормится; однако чисто. Хожу по замку, будто по церкви или кунсткамере, и потрясаюсь. Особенно подействовала на соображение библиотека: в башне по всей круглой стене аж до сводов. У отца, кроме гроссбухов и «Календаря земледельца», отродясь ничего такого в заводе не было. Библия вообще-то имелась. Ценой в молочную корову с теленком и такая здоровущая, что клали ее на подставку двое мужчин, а пергаменты ворочали тростью. Это я ворочала, другие домочадцы и заглянуть боялись, даром что грамоте умели.

Молодожен, не успевши дом обогреть и молодую жену приветить, уехал снова в Эрк и опять с поездом, но много меньше, зато стражи еще больше захватил. А мне без него что делать? Хозяйство само по себе катится. Знай наряжайся и садись к окну, пусть горожане любуются, какая у бургомистра женка баская. Так ведь мне, мастерице и игрунье, оно скучно. И так вышло, что сидела я больше с книгой. Оттуда и проистекло все дальнейшее.

Наконец, возвернулся мой богоданный. Доволен! Я, говорит, на твое приданое себе герцогский титул купил, так что мы оба теперь светлости!

— Зачем? — спрашиваю. Умнее ничего в голову не пришло.

— Как зачем? Договор с твоим отцом и вашими старцами и старицами выполняю. Меха твои, да лен в трубах, да янтарь и иное прочее по всей Лесной Земле собирались, чтобы мне их в золото и серебро превратить и ее, эту землю, купить у короля.

— Так мы что же, крепостные твои получаемся? (Ха! Я себя тогда больше лесовичкой понимала, чем горожанкой и мужниной половиной, да и теперь тако же.)

— Нет, — отвечает. И тут я впервые услышала его любимое присловье, да еще полностью. — Убить человека дороже, чем купить, купить трудней, чем взять по доброму согласию, а держать в рабстве накладнее, чем отдать ему его волю и с ним торговать.

— Мы ведь и были вольные!

— Не вольные, как мой город, а королевские. Так?

— Ну, так.

— А Гэдойн — вольный, потому что силком выкупился у Лорда. Тот ведь не отпустил бы его от себя ни за какие посулы, если бы не обычай всей нашей земли. И стал наш город свой собственный, а эту честь нести непросто: только ты сам за себя в ответе, а больше никто. Поэтому и государь динанский не имел права отпустить лес от себя, как бы ему солоно от вас не приходилось: только отдать в хорошие, верные руки.

— А у тебя руки верные? — спрашиваю я.

— Надеюсь. Потому что придется мне теперь их к тому прилагать, чтобы дом содержать и жену кормить. Я ведь и все свои личные капиталы вложил в общее с Лесом дело, в будущие поставки леса круглого и пиленого, меда, воска и пушнины… Чтобы не хищничали второпях. Вот и будем отныне роскошествовать на мое бургомистерское жалованье, пока деньги обернутся. Я уж и слуг почти всех рассчитал, и драгоценности свои и твои заложил.

— Ладно уж, — смеюсь. — Платье подвенечное оставил хоть?

— Конечно. И то самое, с юбкой коробом, тоже.

Вот так и заделалась я хозяйкой герцогского замка! Полы драить, медяшку начищать, закупать съестное, штопать, чинить, собак кормить. Спасибо, мой умник повариху оставил и прачка была хотя и приходящая, но отличная.

А года через три, когда и деньги пришли, и удача в делах необычайная — нет детей. Я из плодоносного рода, а наши деревенские бабы ребят своих вообще на дюжины считают. Вот муж и надумал нам разойтись, чтобы дурная слава на меня не пала. В Лесу с этим просто: без ребятенка ты хоть и венчана, а не жена, так, полужёнка, к которой ночью в окошко шастают. Ну, а в Гэдойне все считали, что он о своей репутации заботится: выдохся в зрелые лета. Уже позже мусульманский лекарь ужасался: какое там плодоносный род, девочкой узкобедрой как была, так и осталась, натура твоя родов не вынесет. Но вот бабо Мара об ином обмолвилась. То не твоя натура, говорит, а вся живая натура, всё низшее Равновесие препятствует, ибо дитяти твоего устрашилось. Он себя над ним как есть поставит… Непонятно, правда?

Тогда же сразу, как муж меня отпустил и построил мне дом, пошла я к доманам и легену Юмалы и сказала им всем в сердцах: «У меня нет ни отца, ни матери, ни братьев, ни сестер, ни супруга любимого — прежде дела.»

— Да. Вот, значит, с каких пор вы за Смуглянкой числитесь.

— Смуглянкой? Ах, это вы так Золотую Богиню прозвали. Надо же! Нет, к Богине Равновесия не мы приходим: она сама зовет. Ее люди говорят: «Ты нам пригодна» — и всё. Бывает это лет с десяти-двенадцати. Но тогда, после моего крепкого слова, стали меня поневоле учить по-особому, благо я к тому времени многого начиталась, и испытывать на зрелость и стойкость.

Снова Франка-Танеис

«Я катастрофически не умею врать. Но поскольку человеку свойственно воспринимать изо всего, что ему говорят, лишь то, что он сам хочет услышать, — врать за меня будут другие. Себе самим.

Идрису я дам понять, что и мне не слишком нравится то, что у Даниэля вышло с Гэдойном. Горожане отъелись на торговых прибылях, обижены отъятием от них английской контрибуции и разозлены почему-то не на герцога, не на шаха и даже не на меня, а на своих инородцев. (Да, кстати. Деньги необходимы для хорошей жизни. Почему же их подателей обычно так ненавидят? Я имею в виду пуритан и евреев из гетто, которые нарастили свои стены еще на два вершка и из обоих своих углов хмуро взирают друг на друга и на город.) Но вот, скажу я Идрису, посмотри: Эйтель Аргалид, которого потеснили с его владений мусульманские поселенцы и христиане-полукровки, что были некогда изгнаны его отцом, жаждет построить новую жизнь на землях Однорукого Саира, которому ты дышишь в ухо. Эйту нужны чистые земли для чистого народа. Тебе не любопытно, сумеет ли он воплотить в жизнь твое заветное?

Стагирит получит через Идриса мое послание:

«Ваш родственник упрекает вас в том, что вы «передались» другому. Будто вы в его глазах — примерно то же, что шахская дань. Если бы он признавал в вас человека самостоятельного, он бы понял, что при дворе Саира вы можете принести ему куда больше пользы, чем держась за полу английского камзола. Ведь Эйтель подыскивает себе сюзерена.»

К Яхье — а он уже в Дивэйне наместником — я съезжу сама, пока я в силах. И переговорю наедине:

— Вот твоя Мариам имеет во чреве человека от Господа. Ты не огорчишься, если будет двойня?

— Что ты, матушка! Моя радость тоже удвоится.

— Даже если второй из близнецов появится на свет позже? На неделю… на месяц… на два?

Он поймет, конечно. Сплетни об Идрисе дошли и до него.

— Мама, да падут на меня твои грехи, — ответствует на тюркский манер. Этими словами он некогда признался мне в любви.

— Запомни, мой мальчик: дети не грех, а всегда счастье. Когда-то я учила этому твою будущую жену.

Вот так я сыграю. И только отцу Лео, самому любимому из иезуитов, скажу безусловную правду:

— Эта Этель мужского пола неколебимо верит в свою предназначенность. Не повезло в войне — тогда все равно избран Богом, но чтобы воплотить Утопию, построить Город Солнца… что там еще? Флоренцию времен Савонаролы или народно-трудовой Третий Рим? То будет фурункул, который высосет из наших герцогств и каганатов все соки, если не побудить его назреть до срока — и прорваться. Так вот, я беру на себя все убытки и всю грязь. Я — но не мой нерожденный сын.»

Резюме Отца Леонара

«Так уж повелось: говоришь людям одно, надеешься, что они поймут по-другому, а рассчитывать приходится на третье. Все они, конечно, сотворили не то, чего от них ожидала моя Франциска, моя Кати-Юмала. Правда, Стагирит склонил шаха принять нового вассала под свою руку (левую — то бишь несчастливую, по мусульманскому суеверию, но это один я тут знаю и помню) и подарить ему земли неподалеку от Дивэйна и страны Цианор, весьма тучные и изобильные, однако еще более бедные рудами, чем Северный Лэн. Часть ответственности за его поведение ложится на герцогиню, хотя, разумеется, не на герцога. Это сравнительное благо, будем иметь право вмешаться. Хотя вопрос: какими силами? Идрис не только поддержал в ходатайстве сэра Джейка, не только кликнул своих гябров, но и сам поселился в новых владениях Аргалида-юниор.

Яхья так глубоко прочувствовал свою роль в этой истории, что заставил свою Марию притащиться с кузовом в Гэдойн, под крылышко герцога, в которого она была некогда влюблена. Они с Иваном-дурачком подумали, видно, что герцогине вот-вот понадобится ширма для прикрытия родов, а ведь мы с Кати уезжаем в гости к Смуглянке… тьфу, в паломничество к Пресвятой Деве Равновесности, матери скотов и всего тварного мира.

И Френсис тоже уехал: в Дивэйн, прямо в объятия своего кузена Вулфа. Разъездились, понимаешь!»

Рассказ Френсиса

«Мой кузен прочно сел на якорь в своем Дивэйне. Отъел крепенькое брюшко, завел жену и расплодился. Детки, мальчик и две девочки, здорово покосели по сравнению с ним, но прехорошенькие: желтокожие, плосконосые и с глазами-черносливинами. Построился он по гэдойнской моде, за городской стеной, сохранив, однако, и прежнюю «конурку», что помнил я: старомодного кроя, но очень даже сносную.

— На случай штурма сгодится, — пояснил он мне. — А для мира у меня дом на восемь комнат, не считая помещений для прислуги, и кругом розовые кусты, куртины и газоны. Торговля, да и жизнь тут стали вовсе неплохи. Из стороны шаха возвращаются наши каменщики и конские ремонтеры, невест привозят, как и мне еще раньше привезли, крестим их тут — и порядок. Муслимы к нам терпимо относятся, да и немудрено. Знаешь ведь, кто тут шахским наместником?

Я знал: Яхья. Он, конечно, самую малость заважничал и приосанился. В его положении свободно могло выйти так, что он сделался бы белой вороной и для тех, и для этих. Однако же не вышло. Как будто прежняя гэдойнская веротерпимость светлым облаком перенеслась и накрыла собой Дивэйн.

— Христианская община у нас богатая, — продолжал тем временем кузен.

— Христианская? Кальвинистская, что ли?

— Всякая. И мы, и римские католики, и даже не пойму, кто еще — эмигранты понаехали из-за моря, лесные люди подселились на окраине, эдинское арийское землячество — у них Сущий называется… ф-фу… Ехува-Дэви, хотя Сын, как и надобно, Исус-Мессия. Совместные молебствия устраиваем. Забавно бывает полюбоваться, как нашего пастора в алтаре окуривают кадильным дымом или архиепископа обставляют пряными сандаловыми свечечками. Католиков, кстати, у нас немного, поэтому пышность убранства сводится к двум-трем статуям или картинам. Но зато кресты! Посмотри на этот.

Широкое буковое распятие было насквозь проточено кружевом. Христос стоял как бы посреди виноградника, обращаясь сам в лозу, увешанную тяжелыми гроздьями, а у подножия горделивый лев возлежал рядом с круторогим архаром.

— Я себе такое же, только побольше и из мрамора, заказал на фамильную усыпальницу, — продолжил Вулф.

— Уже о смерти думаешь?

— Куда от нее, стервы, денешься! Время такое, зыбкое. То блуд войны, то блуд мысли… А род остается родом, и я хочу быть в этой земле. Я посажу в нее свое родословное древо! Роуверы Дивэйнские. Ничего звучит, а?

Отец Леонар в походной бурой рясе, Кати и бабо Мара в длинных белых рубахах распояской и наплечных склавских ожерельях осторожно спускались вниз по склону. Камешки и щебень то и дело срывались из-под мягких чарков, похожих на толстые носки из выворотной кожи, и слетали вниз, волоча за собой длинные струйки пыли. Там, на склоне холма, был старый цирк, похожий отсюда на позеленевшую, в пятнах окиси, старинную монету. Сквозь выщербленные ступени прорастала жухлая трава, обнажившуюся кое-где почву затягивали жесткие побеги с тускло-желтыми чешуйками листьев. Здесь было совсем тихо, только ветер пел что-то заунывное себе под нос, просачиваясь через обломки скал, и яркая звезда трепетала, чуть звеня, в густо-синем небе.

«И как ребенок после сна,

Горит звезда в огне денницы,

А ветер дует ей в ресницы,

Чтоб не закрыла их она»,

— торжественно продекламировал отец Лео. — Инэни Франциска, откуда этот стих пришел в мою бедную голову? Что здесь вообще находит на человека, скажите на милость: вроде бы и не утро и не вечер, не осень и не весна, не прошлое, не будущее и не настоящее, а некое междувременье и ничья земля. Какое нынче тысячелетье на дворе, не скажете?

— Второе от Рождества Христова, а вот начало, конец или середка — и сама не знаю. Одно точно: весна. Примавэра. Канун великого весеннего празднества в земле Цианор, где неизмерима глубь озерных вод и оранжевым огнем цветут дикие тюльпаны.

— Слушайте, а не стыдно ли католическому епископу подвергаться языческому обряду, этой несусветной чертовне, на которой вы обе настаиваете?

— Уж не стыдней, чем во все лопатки рваться на степное торжество в честь Единой Равновесности. А без первого не будет второго.

— Ну, на второе я иду с целью. Скачки, вольная борьба, охота с беркутом… На таких состязаниях отбираешь себе пополнение, оцениваешь выучку будущих рекрутов и так далее.

— Папочка Лев снова тщится сыграть папу Юлия.

— Ох, не желал бы. Только вон там, у нас под носом, — ленные земли нового шахского вассала. К нему, этому идеалисту в белых одеждах, уже побежал всякий черный сброд. Хорошие-то работники нынче в цене у шаха и в Дивэйне, что им там делать. И побежал в таком количестве, которого и эта жирная земля не прокормит. А окрестные князьки, вместо того, чтобы радоваться избавлению от охвостья, гневаются. Поэтому у Эйти уже и отряды бдительных возникли, стеречь границу.

— Школа Идриса.

— Вы уж простите, Кати, я о нем лучше думал.

— Я тоже лучше думаю. Впрочем, и англы у Аргалида что надо.

— Кузнецы, оружейники, литейщики пушек, объездчики лошадей… Ходко у него дела пошли, у воина Христова. Кто, любопытно, ему металл поставляет и иное прочее?

— Не будем о грустном, папочка. Кажется, это я ваше присловье переняла? Знаем ведь оба, что и гэдойнские старшины, и эдинские советники, и кое-какие владельцы рудников, заводов и мануфактур по всему Динану. А платят им подневольным трудом свободных во Христе людей. Не тех, кто заделался воякой или «бдительным»: их он бережет и кормит на убой. Ладно, мужайтесь — спускаемся!

Они оба начали под руку слезать по ступеням, бабо Мара чуть позади волокла по земле свою объемистую суму.

Дно амфитеатра оказалось на удивление ровным. Древние мастера так подогнали плиту к плите, что до сей поры в зазор нельзя было вставить и кончик ножа. От скамей его отгораживала невысокая балюстрада с четырьмя огромными базальтовыми чашами на столбах, смотрящими на все стороны света.

Стали в центре. Бабо Мара вынула из торбы и разместила на земле четыре же бронзовых сосуда с непонятным узором: стилизованные крылья, колосья злаков, глаза, напоминающие солнце с ресницами-лучами. Плеснула в каждую из баклаги. Высекла огонь: кресало было свое, кремень повсюду валялся под ногами. Над сосудами задрожало горячее марево, сладкий запах дыма окутал, повис над тремя актерами древней мистерии.

— Говори, Кати-Юмала, — приказала бабо. — Ну же!

— О Сияющий Путь, и Звездный Странник, и Дитя, Что-Играет-Во-Всех-Мирах…

Леонар слышал нечто подобное или ему казалось, что слышал.

— Как я кладу свои руки на его голову, так и вы войдите и овладейте его мыслью, — страстным полушепотом продолжала Кати. — Как я беру в свои ладони его ладонь, так и вы коснитесь его души и озарите ее.

Голос ее зазвенел и напрягся.

— Родительница Равновесности, пронижи его светом, как стекло, надень на руку, как перчатку! Вашим тройным именем заклинаю. Безымянным сыном моим от троих заклинаю. Пусть будет мысль его острей меча, и сила его — крепче камня, и душа — светлей звезды утренней. Пусть он стоит у начал и провидит концы; глядит сквозь тьму времен и соединяет ткань пространства. Пусть блюдет порядок среди безумия мира!

Она сложила руки как бы чашей, или раковиной, или цветком: мясистые части ладоней сомкнуты, пальцы раскрыты, как лепестки. Бабо Мара налила в узкую стопку темно-красной жидкости и поставила в сердцевину этого живого цветка так, что пальцы Кати сомкнулись вокруг сосуда.

— Пейте! — потребовала Кати.

Это оказалось вино: горьковатое, тягучее, с сильным запахом меда и смол. Отец Леонар пригнулся, стараясь его не расплескать, и коснулся губами теплых женских пальцев.

Сразу же ему стало жарко и радостно, однако голова распухла и всё кругом: скамьи, ступени, балюстрада и чаши, — начало раскачиваться взад-вперед и по дуге.

— Теперь ложитесь и спите прямо здесь. Может быть, вы увидите что-нибудь во сне, может — не увидите. Вам будет показан путь или он незаметно войдет в вас. Ни о чем этом не говорите, даже намеком и даже мне. Ясно вам?

Он кивнул непослушной своей башкой и улегся у ее ног, сквозь наплывший морок чувствуя, что его накрывают чем-то большим и уютным.

На следующее утро Кати, смеясь, тормошила его:

— Эй, соня! Поднимайтесь, а то придут убиральщики и наряжальщики.

Он выпрямился, таща за собой Франкину синюю меховую накидку и ошалело глядя на нее самое, как на привидение.

— Проспались? А теперь я дарю вам кое-что на память о прошлой ночи. Не бойтесь, не еретическое. Отец Тоша их даже святою водицей побрызгал. Склоните голову, закройте глаза и прижмите уши!

То были четки, по которым все католики читают розарий, но четки не совсем традиционные: бусины из кости были чуть сплюснуты, как речной моллюск, и иссечены полукружьями, образок Девы имел на обороте зеркальце, а лицо Распятого на кресте, завершающем цепочку, было обозначено тремя черточками: брови-нос-рот.

Праздник! Первейший для Влажной Степи и Южных Гор праздник в году! По всем трибунам и ступеням расселся народ: приехали и пришли сюда с подушками и корзинами, детьми и собаками и, конечно, с лошадьми, которых, стреножив, пустили за пределы арены пастись или, наоборот, нацепили на морды торбу с овсом, чтобы эту зелень не шибко травили. Жидкий огонь, налитый в огромные чаши, клубился феерическим косматым дымом.

Отец Леонар неожиданно для себя обнаружил, что сидит на одном из самых почетных мест балюстрады, да еще в окружении знакомых лиц. Некий средних лет чиновник «шаха гор и горных недр», что посетил однажды их сиротский приют. Старец, «правая рука и левый глаз» Идриса, еще до времен Эргашевых. Соучастники кое-каких его разбойничьих эскапад — доманы Озерных Братьев, или цианов.

А внизу пока толстомясые гиганты боролись по типу «кто кого подавит» — сидели, раскачиваясь, и внезапно бросались друг другу в смертельные объятия. Не очень-то увлекательное зрелище, если не знать, что главное для них — улучить момент резкого нагнетания силы «в самый низ» и в этом обогнать соперника. Затем вышли эдинские «подножечники» и эркские «стенка-на-стеночники», прибывшие в качестве гостей. Прошли в церемониальном марше, как гладиаторы, мастера клинка из Южного Эдина, стройные, как их шпаги, и в длинных, яркого цвета мантиях. Жестом матадоров перекинули их через низкую в этом месте перегородку — на сохранение дамам сердца. Это было уже серьезным делом: состязались на острых клинках до первой крупной царапины, соединяясь в новые и новые пары, пока из победителей не останется один, самый ловкий и стойкий.

Кати, которая восседала рядом с отцом Лео, что-то помечала стилом, острой палочкой, на восковой таблице: это зрелище, как и «гладиаторы» живо напомнило ему античность, но не очень вязалось с раздольной и пестрой стихией народного торжества. Вокруг Леонара все писали, показывали друг другу, черкали и вежливо переругивались тихими голосами. Этот подспудный торг был настолько азартен, что временами заставлял позабыть о происходящем на арене.

Поле сражений очистилось, и по нему прошли метельщики.

— Скачки, — ответила Кати на немой вопрос Лео. — Самое главное.

Сзади и по бокам их нетерпеливо задвигались. Внизу, горделиво развернув плечи, шествовал светловолосый, с прямым разрезом серых глаз, Джабир, победитель всех фехтовальщиков, одевшись алым плащом и положив левую руку на эфес своей «несравненной и великолепной». В правой руке его блестело нечто округлое, огнисто-рыжеватое.

Проходя мимо трибун, он оглядывал собрание: юных и зрелых дам, сильных мужей, пышнобородых старцев, — ища кого-то или что-то. Его провожали облегченными и в то же время разочарованными взглядами. Остановился под центральным балконом и поднял голову, улыбаясь. Подкинул в руке «ту штуку» — чорон, эдинский кубок в форме бутона лилии или тюльпана, с позолотой и яркой эмалью — и вдруг ловко метнул его в колени Кати.

Цирк зашумел.

— Придется сходить, — тихонько сказала она на ухо Леонару. — Поритуалить.

Она плавно тронулась к лестнице, очень прямая и статная в своих широких светлых одеждах, неся кубок в обеих руках, протянутых перед собою.

И снова фиал наполнился, но уже не вином, а кумысом, для чего и был предназначен. Кати опустила в жидкость кончики пальцев, кропя площадь крест-накрест и приговаривая:

— Северному ветру — чтоб пыль не вздымал! Западному ветру — чтоб в седле держал! Ветру с востока — чтоб сбруя не рвалась; южному ветру — чтоб жар унимал.

Отпила глоток и уже после этого вылила остаток наземь, говоря:

— А это Матери Земле, чтоб носила нас, и кормила нас, и убаюкала.

— Начинайте! — скомандовал властный голос, едва Кати покинула поле и поднялась на свое место той же горделивой и бережной поступью. Взвыли долгие прямые трубы, и изо всех проходов выехали нарядные наездники на рыжих, гнедых и караковых жеребцах — эти масти считали самыми выносливыми — подтягиваясь к той части цирка, где было отмечено пикой с синим флажком начало заезда, и сбиваясь здесь в разгоряченную толпу, всю нацеленную в одну точку. Резкий свист оборвал невидную для глаз струну, которая удерживала всех их на месте, и они рассыпались, как пестрые бусины, катясь вперед и по вытянутой дуге. Здесь, «на круге», они проходили разное расстояние, но, как и во всех исконно эдинских игрищах, побеждал не столько опередивший, сколько самый ловкий. Разрешалось и «придержать» скачущую лошадь, и перепрыгнуть через передних — только чтобы плетью не бить. Часть пути перекрывали барьеры: кто хотел выказать особую сноровку, пускал коня на них, и таких оказалось немало. Кое-кто, невзирая на обскакавших его соперников, бросал наземь платок и, повернув коня, подхватывал его с земли, подбрасывал кверху и ловил кинжал или топорик, умудрялся скакать, повиснув под брюхом своего скакуна или балансируя на седле в полный рост. Леонар дивился, как можно хоть что-то разобрать и хоть кого-то оценить по достоинству в этой круговерти, однако восторженные вопли на всех скамьях амфитеатра, черканье стилетов о дощечки и торг вокруг него показывали, что основной народ легко схватил суть дела.

С обратной стороны того места, где начались скачки, всю ширину беговой дорожки перекрывала цепь арок, поставленных на некотором расстоянии друг от друга и обмотанных тряпками. Около каждой стало с разных ее концов двое: один с бадьей, другой — с горящим факелом.

Когда наездники, вдоволь покуролесив и показавши себя, подошли к этому месту, служители одновременно подожгли всю галерею. Огонь был несилен, но для коней то всё равно был великий страх. Они захрапели и попятились. Лишь один верховой, почти не осаживая свою лошадь, набросил ей на голову свой войлочный кобеняк, до того, как и у прочих, свернутый и перекинутый поперек седла, и понесся сквозь горящие дуги. На выходе его окатили изо всех ведер, хотя пламя за него почти не зацепилось.

— Эввива! — крикнула ему Кати. — Вот лихой молодец. Как твое имя?

— Силбистр, — ответил он, отряхиваясь, точно утка, и сверкая зубами в улыбке, совершенно ослепительной на исчерна-смуглом лице. — Я друг и брат Джабира и знаю тебя, Катарина Юмалы.

— Пойдете ко мне доманами сотен, побратимы? — звонко спросила она.

— Я-то пойду, а Джабир еще погодит минуток пять, уж он у нас такой от природы — задумчивый!

— По какому праву Юмала выбирает раньше других ветвей Братства? — спросил тот же голос, который начинал состязание верховых.

— По праву, которое дает мне сын, пока я ношу его в себе, — ответила она просто. — Мне понадобятся лучшие птенцы из тех, что встают на крыло в этом году, чтобы отстоять вольные города и Лес.

— У вас есть предводители охот, старые матроны и такие Матери, как ты, но где вы найдете полководца для избранного войска? — снова раздался резковатый баритон.

— Так вот же он! Леонар — Сильный Лев, которого приняли все ветви и все земли, Лео, покажитесь!

Тем временем темноволосый Силбистр сошел с седла и поднялся к ним, перекинув через руку белый платочек, как это делают из уважения к сановной женщине. Кати положила на него ладонь и опять сошла вниз, где Джабир удерживал в поводу коней — своего и приятелева.

Под протяжный голос медных труб, победные клики и рокот сабельных и шпажных рукоятей о наручные щитки — выражение восторга и почитания — Кати вела обеих лошадей под уздцы вдоль всего круга.

— Вот и родила бы здесь, где ее дитя уже заранее так любят, — подумал Леонар, возвышаясь всем своим могутным телом над доманами, легенами, красотками и стариками. — Ну на кой этой полоумной возвращаться в Гэдойн, Господи мой милостивый, ну на кой?»

Франка-Танеис

Беззаконное сновидение

«Я стою у подножия выпуклого холма и смотрю, как умирает мой сын. Смертью мятежного раба и льва, которого крестьяне изловили на своих полях и теперь изгаляются. Чугунная гнусность обыкновенного плотского умирания… Странней всего, что я не плачу, только наливается болью старый, заплывший рубец над левым соском. Шрамы останутся у вас только внутри, сулил доктор Линни. Ну конечно…

Мириам кладет руку мне на плечо. Вот у кого слезы вовсю капают из широко отверстых глаз! Славная она девочка, в прошлом немного шлюшка, немного воровка, но всё это теперь как огнем выжгло.

Ты напрягаешься на веревках, которыми привязан, и что-то хрипловато бормочешь. Да, это указание на твой любимый мессианский псалом, который ты не в силах прочесть сейчас сам. «Сумна моя душа аж до смерти», — так, по словам твоих друзей, сказал ты вчера перед тем, как им тебя взять. «Мама, у меня дождик на душе, погляди на меня, сделай мне солнышко», — говорил ты в детстве, уперев мне в колени кучерявую головенку. И это, и прочие твои речения, такие простонародные по языку и незатейливые внешне, потом разукрасят стилевыми завитушками, вычеканят в словесной бронзе — но высокий и парадоксальный смысл будет пробиваться сквозь все наслоения и все переводы.

Бога казнят за богохульство. Свободного — за то, что посмел проповедать свободу в мире, где сверху донизу одни рабы. Льва — за то, что царствовал.

Ну вот, теперь тебя еще и добьют. Ты повисаешь на крестовине и из последних сил шепчешь нечто. Хмурый плащ окутывает небо, набегают волчьи тучи, поднимается хлесткий низовой ветер с пылью. Всё. Конец.

Сейчас нам уже наверняка позволят тебя снять. Я в последний раз коснусь твоих темно-русых кудрей, что слиплись от смертного пота и дождевых капель. А потом они заторопятся хоронить тебя — в пещере, похожей на ту, в которой я тебя родила, или на другую, с низким сводом и без выхода, где спит мой муж с серебристыми глазами, мой Волк… Впрочем, я путаюсь.

Уйдут все. Даже Мариам. Даже Яхья-Юханна: он так тебя любил, что немалая толика этого обожания перепала и мне.

Я останусь одна в доме. Запрусь и буду думать под шум обвального ливня, который хлещет по земле тугими бичами. Гроза обрушилась на мир, в котором уже нет никого, потому что нет тебя. Сейчас я не верю ни во что, даже в то, что ты воскреснешь. Быть может, и лучше тебе уйти, как уходим все мы — без возврата. Твоя церковь будет подавлена в самом начале, робка и медлительна в восхождении, печальна и смиренна. Она проникнется другими верованиями и мало-помалу проникнет в них. Не искушаясь ни земной властью, ни стремлением навязать свои духовные прозрения другим, она, вопреки всему, будет привлекать к себе лучшие умы и сердца именно этим. Кто-то будет чтить тебя как великого лекаря, которому подвластны все природные силы, или учителя нравственности, иные — как наиболее сильного и трагичного из пророков, иные — как самого человечного и совершеннейшего изо всех земных людей… Мы будем упрямо верить, что ты — это Ты и есть, и мечтать о том, чтобы в Тебе снова соединились все люди и все миры, как тогда ночью, когда ты сделал себя всем человечеством.

Каплют мгновения, текут часы, сливаясь в дни… На третий вдруг является ко мне Мариам, запыхавшаяся и чем-то по-доброму испуганная.

— Мама, мы с Марфой, и Иоанной, и Саломе пошли туда, а его нет. Украли, наверное. Или…

— Погоди. Одежда… ну, покров этот — он остался?

— Да, кажется. Тряпки какие-то. Нам было не до того.

— Тогда пойди скажи мужчинам. Это именно то, о чем ты побоялась намекнуть мне. Мужчины не поверят, но всё-таки скажи.

— А ты, мама, ты — веришь?

— Я знаю.

И впервые за эти дни я улыбаюсь.

Теперь всё пойдет как должно. Упоение нищетой и гонениями, потом силой. Жестокость и раскаяние в ней. Чистота и мудрость, накапливаемые с веками. А я — мне недолго остается жить здесь после тебя, и это хорошо. Только не сидится мне в царстве лучезарного Света и сияющих Истин. Я снова и снова прихожу на землю и зачинаю, и лежу в муках, чтобы родить тебя в мир и отдать миру — со смутной надеждой…

Может быть, в следующий раз они тебя не убьют, сынок?»

Отец Леонар. Медитация

«Сколько раз хотел Я собрать чад твоих, как птица птенцов своих под крылья, и вы не захотели!»

«Соберешь этаких…

Нарыв созрел много раньше плода в лоне. Наш Эйтель быстро смекнул, что заделавшись вассалом шаха, получает некие права на былые свои земли, отторгнутые у него де-факто, а не де-юре, и на отколовшийся Дивэйн, куда Саир послал своего Яхью, хотя документально и не объявленного пока наследником (и потому даже, что не объявленного: иначе то было бы покушением на независимость города).

Шахский подданный требует от шаха, помимо жалованных земель, еще и исконные, отчужденные от него вопреки обычаю. Учтиво требует — пока всё чин чином. Однако эта история обретает дополнительный оттенок: государь Эрка и Эдина, чьи нерадивые слуги толпами бегут к Аргалиду, стеснен в проявлениях своего недовольства, ибо не хочет ссориться с шахом из-за пустяка. Его герцоги и графы пытаются обойтись своими скромными силами, ни в коем случае не преступая границ. Имею в виду — как моральных, так и географических…

Безнаказанность рождает веру в успех. Уверенность в собственной правоте — повышенную обидчивость. Малое недовольство — соблазн раздуть его внутри себя в большое.

И когда Дивэйн начал, по примеру короля, словесно воспрещать своим гражданам уходить к Аргалиду и торговать с ним оружием и металлами — Аргалид двинулся и осадил город.

Он всё знал и рассчитал. Как машина. Машина?

Я как-то сказал в споре с Френсисом:

— Мир — мозаика, в которой часть камней потерялась. Человек может с ним справиться, ибо он умеет мыслить с пропуском логических звеньев: мысль его крылата. Но иногда и он скатывается до уровня мыслящей машины, когда злоупотребляет рассудком, логикой и точными смыслами.

Он воззрился на меня, недоумевая:

— Машины не умеют думать.

— Ну… то была безумная машина.

Разумная машина. Безумная машина. Логика как разновидность безумия… Какая странная мысль для католического теолога!

Дивэйн, по сути, беззащитен перед Аргалидом. Стены его прочны, но люди за ними нынче мирные, долго не продержатся. Призвать герцога Гэдойнского — нужно время, пока он испросит у шаха позволения вмешаться в его внутренние дела. Скорее уж самого Саира позвать, только не успеет и он. Аргалид, уж конечно, узнал, что «зеленого огня» нет нынче во всем Великом Динане.

А если Яхья сдаст город его владельцу, это будет бесповоротно».

Рассказ Френсиса

«Кузен Вулф поутру всполошил всех домочадцев.

— Наш душка Эйтель побесился и прет на Дивэйн церемониальным маршем, как свинья на полное корыто, — сообщил он, влезая в гремящий доспех. — Я пойду в ополчении, попытаемся его придержать, хотя на многое рассчитывать не приходится. Так что, братец Фрэнк, храни мое семейство на правах старшего!

Город выпустил войско, впустил беженцев и запер ворота.

Наше войско смели, как горстку пыли. Аргалид разорил пригороды, обступил город, и его кулеврины били по улицам и домам крепости навесным огнем. Снаряды у него были какие-то необычные: строение не разваливалось, а обрушивалось внутрь, в подвал, раздавливая и сжигая тех, кто в нем укрылся. Так, в первые же дни, погибла семья Вулфа. Некого мне стало хранить и оберегать… Не будет над могилой Вулфа узорного креста. И рода его в этой земле не будет.

Мельком я видел Яхью, в кольчуге, но без шлема. Лицо осунулось и как бы сгорело изнутри. Он подозвал меня:

— Хорошо, что Мариам в Гэдойне. Сунуться туда Эйт не посмеет, — сказал он вместо приветствия.

— А сам Гэдойн не придет на помощь?

— Не затевать же ему войну, по сути дела, с шахом, кэп Френсис! Здесь я, и это мое дело: улаживать отношения с отцовым вассалом. Если бы нам продержаться сколько-нисколько, пока отец или кто бы то ни было… Но ведь Аргалиду и не нужно штурмовать нас или брать измором. Достаточно немного пострелять! И еще. Умелые головорезы вашего названного брата легко перебираются ночью через стены и режут людей как баранов. Часовые боятся заступать на пост. Обыватели близки к бунту. И многие опять вспоминают, что этот, снаружи, — законный их владелец. А я не могу дольше губить людей во имя принципа, как может он. Поэтому он в выигрыше.

Я ответил:

— Всю жизнь мне было мало проку от моего мистического побратимства, наместник.

Ибо я прекрасно знал, куда он клонит.

Нас, жителей, выгоняли разгребать завалы и вытаскивать изувеченные, обгорелые тела взрослых и трупики детей. Чинить пробитые ядрами городские стены и подгонять друг к другу камни, чтобы они плотнее ложились в брешь. Так я вновь взял в руки тесло — и весь гнев, и скорбь, и ужас вкладывал в работу. Идрис — дьявол во плоти. Идрис — совратитель ины Франки. Идрис — Иблис. Идрис — Ирбис, хищный зверь. Но всё было обречено, всё напрасно, и моя злоба на него — тоже.

Днями я работал, ночью, кое-как проглотив сухой кусок, валился на матрас в подвальной каморе, единственном, что уцелело от дома моего брата Вулфа. Железная кованая дверь надежно закладывалась изнутри щеколдой: помимо гябров и под их прикрытием действовали свои, дивэйнские грабители.

В ту последнюю ночь люди Идриса тоже посетили город.

… Я проснулся оттого, что мне охватили ладонью рот и с силой встряхнули за плечи. Около моего ложа стояло двое: некто с головой, обмотанной черным шарфом по самые глаза, и с фонарем в руке, и… он, тот, кто приходит по ночам, как вор!

— Успокойся, побратим. Я не хочу тебе дурного, но мне надо сказать тебе несколько слов. Возьми свой нож назад, если тебе угодно.

Я сел, выпроставшись из чужих объятий. Третий человек отошел от матраса, бросив мне на одеяло кинжал, вынутый ранее из-под моего изголовья. Теперь я мог разглядеть и его: прядь, выбившаяся из-под обвязки на лоб, была светлой.

— Слушай, брат. Меня не устраивала ваша гэдойнская кормушка для богатых и тупой рай для бедняков. То, что было вначале у Эйтеля, нравилось мне куда больше — чистая жизнь в труде и молитве, как завещали нам праведные халифы. Но здесь, под стенами, куда я пришел по доброй воле и повинуясь разуму… Я не хочу того, к чему понуждают меня и моих стратенов, и кое-кто из них не хочет тоже. Мы знаем, как убрать отсюда Эйтеля. Если ты проводишь меня к наместнику…

Я перебил его. Яхья никогда ко мне особо не благоволил (почему — понятно: из-за госпожи). А теперь, когда я отказал ему в чем-то для меня не вполне ясном, — тем более. Заявись я ночью к нему с этакой черномордой свитой — повяжут без дальних размышлений. И разве я сам могу доверять ему, Идрису?

Изложил я это, понятно, чуть деликатней. Он печально улыбнулся в ответ.

— Я это заслужил. Вот что: скажи ему, пусть он не торопится выбрасывать белый флаг, а подождет хотя бы дня три.

Я саркастически заметил, что уж этой ночью мы вряд ли вывесим простынку — в темноте ее некому увидеть. А за утро не поручусь.

— Тогда придется делать сейчас. А ты, брат, пойдешь с нами, чтобы говорить тайные слова: мы больше не хотим рисковать. Так надо, и не заставляй меня грозить тебе силой!

Откуда-то он знал, что мне ведом пароль этой ночи: я должен был выйти с похоронной командой часа через два, в самую глухую пору, чтобы не увеличивать боязнь мирного населения… Мною овладела непонятная апатия. Ничего почти не соображая, я поднялся, поправил одежду (я так и спал в ней) и вышел за ними через дверь со сквозной дырой в косяке и аккуратно распиленной щеколдой.

Как удалось Идрису — не знаю, но на улицах нас не задержал никто. И прекрасно: я боялся, что не сумею ответить «друг» на вопрос «Кто идет?».

У стены один из них чуть слышно засвистел, и оттуда выкинули узловатый канат.

— Ступай вперед, брат. Ты моряк и сумеешь.

— Зачем я тебе? Отпусти!

— Тогда ты никогда не узнаешь, что мы задумали для спасения твоего города, потому что без тебя оно не состоится.

Он, как всегда, умел искушать! И вот мы перелезли через стену (я удивился ловкости Идриса и тому, что наш помощник остался невидимым, но как-то тупо), переправились через высохший еще до осады ров и вступили в пригороды, что за последнее время возникли на месте бедняцких кварталов. Здесь уже не было людей Яхьи — на заставы ему не хватало сил, — но и разъезды Аргалида попадались нечасто. Мои спутники спешно переодевали меня, смешивая свою тюркского образца одежду с моей. Краем уха я уловил их негромкую беседу.

— …не страшней, чем пузыри жечь на болоте.

— Пузыри — тоже жутко, когда вокруг огоньки пляшут, духи потоплых мертвяков. А ты чего, поджигал? — спрашивал варанг.

— Приходилось. В храмах есть такие скважины — по десятку лет, а то и по сотне. И прочищать было нужно — забивает песком: и новые сверлить.

— И здесь веками будет? Нет, ты спятил!

— Здесь, по слову хозяина, дня на три, от силы четыре. Я ж говорю — пузырь.

Странно — дома стояли во тьме по внешности невредимые. Видимо, ни недолета снарядов, ни мародерства и поджогов в своей вотчине их вождь не допускал. Лагерь его расположился в одной из рощ и выхлестывал на ее опушки. Мы обошли его с краю, мельком оглядывая чадящие костры, палатки и крытые фуры. Похоже, крыше над головой Эйтельред доверял менее, чем лесным чащобам. Вокруг огней сбивался военный народ. Кажется, я и самого Первого Лорда видел тогда, в золоченой кирасе и шлеме с поднятой стрелкой, но не знаю точно — и уже не узнаю никогда.

На нас никто не обращал особого внимания — видимо, Идрис и его подчиненные нередко путешествовали по ночам в Дивэйн и обратно. Так мы дошли до наружной линии часовых и переступили границу с мирной землей.

— Это здесь, — вдруг промолвил Идрис, указывая на обширную яму. — Не понимаю, отчего они стали рыть дальний подкоп — ведь вы ничего не могли бы поделать и с ближним. Может статься, хотели найти сеть подземелий древнего города, был, по слухам, здесь такой еще до англов: но вместо него наткнулись на мертвый воздух. Двое умерли, и подкоп был заброшен. Место тоже, ибо нагоняет на всех робость. Они не ощущают запаха, но я, единственный из людей, его чую. Это то самое, что выходит из глубин поверх земляного масла, побратим! И надо торопиться, пока оно не улетучилось.

Он и его люди вроде бы заспорили о чем-то, но наш предводитель повысил голос.

— Я сделаю сам и один, воины. Отойдите. А ты, Идрис, останься, но спрячься за дерево или большой камень. Если у меня удастся, попытаешься меня спасти.

Мы отошли от провала в земле футов на двадцать. Стратены подали ему лук с длинной стрелой, нацелили и подожгли паклю ее оперения, а сами канули в ночь.

Стрела пронзила воздух и впилась в самое устье. Тотчас же Идрис бросился ко мне, на мое дыхание; сбил с ног, и мы покатились под уклон, слыша спиной гигантский хлопок огня, грохот разверзшейся земли и совершенно жуткий вой. Кое-как мы поднялись на ноги, отвернув лица от света и жара, и побежали. Идриса, по всей видимости, успело ударить камнем либо воздухом — двигался он без прежней уверенности.

Спутников его мы больше не встречали. Может быть, они сгинули в толпе, которая ринулась на нас, увлекая с собой и беззвучно вопя. Потому что в мире не было звуков, кроме утробного рева, и темноты, помимо изжелта-белого клубящегося сияния, что начиналось на высоте человеческого роста, кружило в себе камни и древесные стволы и источало нестерпимый зной, от которого всё вокруг загоралось. «Палящий ветер — их доля из чаши», — повторял я внутри себя псалом, с трудом выбираясь из стада с Идрисом в объятиях. Здесь, чуть поодаль от сумятицы, уже можно было определить, целы ли мы оба.

— Я победил, брат! — услышал я (или прочел по его губам). — Я прогнал их. Этот летучий газ — он у нас смирный, мы умеем беречься. Поэтому его мощи устрашились не одни англы и их наемники, но и мои гябры. А теперь веди меня куда знаешь. Я уже исчерпал себя и более не вижу.

Тогда я счел, что он оговорился. Но он, общаясь со зрячими, отчасти перенял их способ выражать мысли. Видел он и в самом деле: хотя иначе, но не хуже их всех. Только вот теперь его чувства были низведены до уровня, присущего всем смертным…

В ту пору, однако, никто этого не подозревал.

До стен Дивэйна мы добрели без приключений. Мне пришлось объясняться с часовыми чуть ли не на пальцах — я оглох, а они были перепуганы. Впрочем, почти всё население столпилось на гребне стены, разбуженное ночным ужасом, и лишних слов не потребовалось. К наместнику нас проводили безропотно: здесь разговор был тоже сумбурным, но хотя бы по существу дела.

Чудовищный факел возносился к небу около недели. Пламя, дымное и смрадное, пока было чему гореть, вскоре очистилось и заострилось кверху. Мало-помалу оно начало опадать и, наконец, умолкло. Только тогда мы смогли подступиться к месту, где был вражеский стан. Войска уже в ту первую ночь покинули его, и можно было не убеждать их, что изошедший из глубей огонь — дело рук человеческих. Они твердо знали, что здесь нечто большее.

Неужели именно это предопределил господь рабу своему Эйтелю: на своем примере показать безысходность своего пути и навеки примирить всех чужестранцев с динанской землей?

Всё, что попало в круг бедствия, почернело и пахло жирным и едким. Люди, кони и оружие едва угадывались в головнях и бесформенных сгустках металла. Мы и не пытались захоронить их как подобает: что могли, сгребли в жерло, иное засыпали землей, и трое пасторов прочли молитву над свежим курганом.

— Деревьев жалко, здесь же корабельная роща стояла, — вздохнул кто-то вместо напутствия.

Идрис все эти дни был не в себе: нездоровье его усугубилось. Одно время он не слышал вообще ничего и лежал пластом. За ним ходили, как за младенцем, и кормили жидким отваром, потому что обычная человеческая еда в нем не удерживалась. Позже он стал понемногу оправляться, но близость смерти отпечаталась на нем неизгладимо. Внешне он мало изменился, только волосы на голове и бороде поседели гуще и лицо осунулось, но нечто разладилось в тончайших связях его души с миром.

— Я не могу больше быть доманом Зеркала, побратим, — сказал он как-то. — Меня не станут бояться.

Насчет последнего — не знаю. Бояться и его, и меня стали куда больше: даже Яхья. Наконец, Идрис почувствовал себя в силах ехать верхом, и мы смогли покинуть Дивэйн — сушей и на смирных конях: морской качки он бы не вынес.

Только во время долгого пути в Гэдойн выветрился у нас из ноздрей запах горелой плоти и перестал во сне уносить в безмерные дали гул гремучего воздуха, сжигающего все дотла. А вокруг сияло иное пламя, бесконечное и животворное: была в разгаре осень. И снова сентябрь был богат теплом, и янтарным солнцем, и багрянцем плодов и ягод.

Я вступил в Гэдойн, точно в знакомую с детства реку, забыв о том, что и в обычную воду нельзя войти дважды. То был уже иной город, не тот, в которой я мечтал остаться «надолго, навсегда». Наслышавшись сплетен о дивэйнском светопреставлении, гэдойнцы ожесточились и потеряли остатки былого благодушия. «Мало того, что нас ограбили и едва не сожгли на пару с Дивэйном, — говорили вслух и шушукались по закоулкам, — так еще, как и Дивэйн, под гябрского ублюдка норовят захомутать». Моя прежняя хозяйка с трудом и лишь по старой памяти согласилась принять меня к себе на квартиры: боюсь, ей мерещились рожки на моей тени или крылья летучей мыши за спиной.

Впрочем, я и не докучал ей своим обществом. Как и раньше, я ходил промеж двух государей (третий, отец Леонар, разъезжал по своим епархиям и усиленно вербовал новую паству). Дело это было для меня чреватое: в городе было неспокойно. Днем расхаживали по улицам некие молодчики в темном грубошерстном сукне и с топориками, подвешенными к поясу на петле — это вошло в моду после победы при Авларе, добытой стараниями «лесовиков». Были они явно, впрочем, не лесного корня, а из горожан и какого-то непонятного вероисповедания. Ночью католики учтиво резали пуритан, вымещая на них свой испуг перед покойным Эйтом, пуритане же оголтело защищались от католиков, их жен и малых детей.

Мирились все только затем, чтобы громить евреев. Почему иудейские юноши лишь защищали своих соплеменников, а не шли на христиан походом — не знаю. Кое-кого из них я мог оценить по достоинству во время прошлой кампании, позже герцог Даниэль охотно пополнял ими свою гвардию.

Самого герцога я заставал редко. Он был весь в хлопотах, и отнюдь не торговых: с небольшой охраной разъезжал повсюду, беседовал со своими сторонниками, умиротворял противников. Но то, что он тушил в одном месте, вспыхивало в другом, то, что он выпалывал — прорастало. Как известно, чиненое легко рвется, хотя зачастую не там, где поставлена заплата.

А в доме ины Франки, вокруг которого стояла двойная цепь ее охранников, было тихо, как на дне озера. В мыслях моих навечно запечатлелась картина: две женщины в широких светлых платьях сидят у распахнутого окна «музыкальной табакерки» и шьют, а палая листва влетает внутрь и, чуть покачиваясь, устилает вощеный паркет.

Удержать на цепи известного рода толки было невозможно, тем более когда Идрис поселился в своих старых комнатах рядом с «шахматным» залом. Зачем Франка ему позволила, будто нарочно искушая судьбу? Однако мне, когда я попробовал было вмешаться, сказали:

— Значит, тезка, вы тоже думаете, как все?

Я не посмел ответить.

— Ну, а тогда пусть я десять раз поклянусь, что мое дитя от Даниэля, а Идрис десять раз отречется от него — всё это будет напрасным колебанием воздуха!

Первой разрешилась от бремени Мариам. Ее Яхья, однако, не приехал поглядеть на первенца самолично. Умирал Саир-шах, и заботы государственного мужа вынудили его пренебречь тем, что он счастливый отец. Были присланы подарки: широкая колыбель из душистого можжевелового дерева, обложенная серебром, пуховые одеяльца, батистовые простынки, рубашечки и чепчики, игрушки из затвердевшего сока гевеи… Хватило бы на двойню.

Франке ее сын, появившийся месяцем позже, дался много труднее. Всё же она была старше, и силы ее во многом ушли на молчаливую борьбу с городом. Врач, который принимал роды обеих, говорил позже, что она, как ни странно, «переходила»: ребенок, только что появившись на свет, мог сразу же держать головку, поросшую темным пухом. Зато сама родильница долго еще не могла приподняться с подушек, и по-настоящему кормила обоих мальчиков Мариам, которая до того жаловалась втихомолку, что ее прямо-таки распирает от молока.

Герцог все те двое суток провел в здешней библиотеке, не показываясь никому из домочадцев на глаза, и сразу же объявил крепенького темнокожего младенца своим сыном. Это, разумеется, не поколебало общественного мнения: все знали, как он любил детей и как хотел иметь своего.

Идрис тоже имел дерзость прийти к ее ложу. Наклонился над запеленатым свертком, что лежал рядом с ней, провел рукой по крошечному личику и вывел с присущей ему четкостью мысли и с новым, застывшим выражением лица:

— Красивый мальчик. Хорошо, что ты не согласилась иметь его от меня. Я бы такого тебе не сделал.

Неужели он не кривил душой?

Теперь господин Даниэль навещал жену много чаще, хотя, по наружному впечатлению, не ради нее самой, а ради обоих детей, что теперь лежали рядышком в той самой дареной колыбели. Возился с ними, тряс погремушкой, и лицо его делалось грустным и нежным. Сын Франки был заметно крепче и живее своего «соколыбельника» и поэтому выглядел даже старше. Спал он сладко, плакал редко и по делу, а переливчатые, совсем материнские глаза смотрели на мир с улыбкой, удивительной для такого маленького человека. Впрочем, сын Мариам тоже был славный малыш, и незримый шахский венец ничуть его не тяготил.

Странное дело, но прошел уже месяц, и месяц тревожный, а матери и не задумывались о том, чтобы крестить младенцев. Отец Леонар по-прежнему пропадал где-то, а герцогу было недосуг вникать в эти вопросы. Может быть, на женщинах сказывалось влияние Идриса? Однажды я, к моему изумлению, был свидетелем их с Даниэлем разговора. Голоса были почти беззвучны, но можно было догадаться, что герцог в чем-то убеждает гябра, а тот резко, с видимой неприязнью, обороняется, Что было предметом их спора? Позже я думал о том непрестанно.

В тот злосчастный день, когда всё это случилось, горожане, видимо, сговорились и с полудня запрудили улицы и сады, прилежащие к особняку, а потом пошли сжимать кольцо, оттесняя охрану внутрь. Нашим гвардейцам дан был приказ никого не трогать, и верно: это бы распалило сброд еще пуще. (Кое-кто из наших спрашивал, где господин Дэйн. Но ведь «эти» пришли именно потому, что накануне он выехал встречать войска — по слухам, отряд эдинских драгун, конных пехотинцев. Пехотинцев «эти» не желали.)

И вот когда мирным жителям, наконец, обрыдло стоять, и орать, время от времени разбивая одно-два стеклышка в свинцовых переплетах бельэтажа, и мочиться в цветники, они начали требовать, чтобы бургомистерша вышла на балкон — был такой прямо над входом, едва в ширину ступни — и показала им того, кто, выросши, будет всем заправлять.

Всё это я пришел сказать обеим женщинам… и Идрису.

— Ладно, тезка. Пусть подождут. Я переоденусь, выну из бюро одну свою бумагу и выйду.

Воротилась она как-то очень быстро, будто готовилась к такому повороту событий заранее: в старом своем алом платье и синей мантии, уже потертой изнутри. Подошла к колыбели, где спали мальчики.

— Мариам, подай мне моего сына.

— Лучше возьми моего малыша Яхью, мама. Я верю, что с ним ничего плохого не случится, когда он с тобой.

— Если веришь — значит, и для моего нет опасности.

Франка нагнулась, легко подняла сына на плечо и пошла через все комнаты — не на антресоли, открывающиеся на балкон, как того с нее требовали, а на лестницу, которая вела вниз, в холл, мимо цветов и статуй, и — прямо на крыльцо. Идрис нашел мою руку и повел следом. Я понял, что это значит. Драться он мог и наугад, и голыми руками: впрочем, это я был в тот час без оружия, а он всегда прятал под кафтаном два тонких прямых кинжала.

Когда наша госпожа толкнула дверь свободной рукой, чернь инстинктивно отхлынула с крыльца: уважение к матери въелось в их плоть и кровь. Мы вышли сразу же после нее, остановившись по обе стороны арочного дверного проема.

Происходило нечто выше сознания этих людей; они это поняли и примолкли. И слова нашей Франциски пали в замершую толпу:

— Граждане гэдойнские! Посмотрите на меня. У меня две сути, и обе они истинны и не лукавы: я воин — и знаю, как легко можно отнять жизнь; я женщина и на себе испытала, как трудно получить ее от Бога и какое это непостижимое чудо. Вот он, мой сын. Герцог признал его, вы слышали об этом. Но от кого он, от мужа или от гябра — я вам не открою. Все дети в равной степени нуждаются в защите, все достойны любви и все — благодеяние Божие. И еще потому я держу это в тайне, что мой сын не будет здесь править. Вы устрашились того, что наш вольный город станет частью крепостной Лесной Земли? А вам не приходило на ум, что, напротив, всё герцогство, по завещанию моего супруга, будет вольной страной, не Даниэлевой и не королевской, а своей собственной? И тот, кто поселится на его земле и проживет год и один день, не будет уже ничьим рабом вовеки!

Стало совсем тихо. Я чувствовал, что мой ум мутится. Перед глазами плыли розовые пятна лиц, пестрые — одежды… Всю жизнь я провел рядом с ней, видел, как она, и Даниэль, и Лео, и… Идрис клали камень за камнем в фундамент грандиозного плана — и ничего не понимал!

— Смотрите все. Он, мой сын, еще не посвящен ни в одну веру. Он соединяет в себе все времена. И он — залог истинного времени и вашей свободы!

Мальчик, который до того спокойно глядел на заходящее солнце, видимо, устал и отвернул головку, приклонив ее на плечо матери. Она, легко вздохнув, заслонила ее рукой, будто от шума, или яркого света, или небесного ветра…

И кто-то, видимо, припомнив, как в былые времена присягали на верность, положил к ее ногам свой меч.

Набежали стражники, слуги, нянюшки, Мариам, ребенка бережно приняли из ее рук и унесли. Толпа стала понемногу таять. Наконец, на крыльце остались мы трое.

— Вот и всё. Ты победила, — сказал Идрис.

Она толкнула меч носком узкого башмака.

— Хорошая шпага. Что же хозяин ее не подобрал, постыдился? Тезка, возьмите пока себе, а то нынче безоружный что голый.

Я поднял меч и заткнул за кушак.

— Победила? — продолжала она. — Отец Леонар как-то сказал присловье. Дьявола надо убить трижды: в отце, сыне и мелкой поросли. Ты верно сосчитал наши победы, Барс?

Теперь мы почему-то вышли за ограду и неторопливо шествовали по пустынной улице: Франка в центре, мы — по краям, поддерживая ее. После родов, лежания в постели и сумятицы сегодняшнего дня она как-то сразу сникла.

— Напрасно мы вышли сюда, в парке за домом было бы уютнее, — помнится, начал я фразу.

И тут над нашими головами жестко просвистела стрела, положив нас наземь. Это было четверо молодчиков из тех, что расхаживали по городу с топорами, но сейчас секиры были у них на нарукавных значках, бело-красных, а в руках они держали взведенные арбалеты. Должно быть, прятали их в кустах, дожидаясь, пока люди разойдутся.

Всё бесполезно, всё прахом… Как никогда остро я чувствовал, что мы трое — одно: Франка — тезка — побратим. Меч у меня за поясом, ножи за пазухой Идриса — только уже не поспеем вытащить.

— Вот они, те двое жидов, что палили христиан у Авлара и в Дивэйне, а нынче всем нам приспособили своего сынка-жиденка, — заговорил один голосом ожившей пивной банки, подумал я чужую мысль. — И с ними еще третий, предатель своей нации, никудышный британец и слюнтяй. Сейчас мы вас будем убивать. Хотя ты, гнида белобрысая, — ты можешь протянуть еще часок. Поди сюда, будешь заложницей на время, пока мы не уберемся из города. Авось и нам, и тебе подфартит: чего доброго, даже отпустим на радостях!

Я увидел, что пальцы Франки и Идриса сплелись в мимолетных иероглифах. Прощанье? Она поднялась и пошла туда, склонив голову и чуть покачивая бедрами, как танцовщица. Я еще удивлялся, как неожиданно легка и безмятежна ее поступь, невзирая ни на что, как она дошла до арбалетчиков и слегка приподнялась на носках, будто начиная пируэт…

Сломанная спица. Мгновенно пережатая шейная артерия. Удар сабли, что раздвоил железный брус, — вспыхнуло в моем мозгу. Она раскрутила себя на одной точке, как волчок, и ударила одного из парней обоими кулачками в переносицу, а другого — ребром башмака в висок. Оба упали в корчах. Тогда она крикнула, резко, почти визгливо, и Идрис, почти еще лежа, метнул ножи с обеих рук. Двое других стрелков нажали на спусковые крючки — но тотчас же один покатился со сталью в горле. Его сотоварищ вскинул свое оружие, первая пара тоже кое-как поднялись против меня — но я уже был рядом, чтобы колоть и рубить.

Я гнал их, ошалевших от свинячьего ужаса, по переулкам, и тройная сила и ярость жила во мне, и кровь их пала на мою душу, но это было всё равно.

Потом я воротился. Идрис был давно мертв, и прежняя летучая улыбка застыла на его губах. Ина Франка была еще жива. Она стояла на коленях, как тогда у корабельной мачты, и кровь заливала ей подбородок и грудь. «Попадаешь, куда хочешь, быстрее, чем тебе хочется», — по-дурацки вертелось в моей голове, когда я пытался удержать ее огрузшее тело и скользил вместе с ним по мостовой.

— Френсис-Идрис, тезка, прощай пока и не тушуйся, — пробормотала она, придя в сознание на долю мига.

И добавила совсем уж непонятно:

— Вот и славно, что на сердце шрама не будет.

Когда явились люди, я лежал ничком перед моими мертвыми и кричал им что-то несвязное.

На следующее утро герцог Даниэль въехал в свой город бок о бок с епископом-кардиналом эркским, оба в панцирях и шлемах. Войско их вливалось в пригороды по всем улицам и в крепость — через все ворота. Стратены держались в седле с отточенной грацией, лица их были непроницаемо жестоки. Все они всё знали. Говорили, что отлов «топорников» начался еще на подступах к Гэдойну, но в нем самом они не тронули ни одного простого обывателя.

Мою госпожу и моего брата отчитали, отпели и похоронили в склепе со всеми возможными церемониями всех религий. Прощание заняло двое суток, шествие растянулось на полгорода. Я в них не участвовал, боясь, что меня одолеет не столько скорбь, сколько ненатуральное спокойствие обоих наших вождей. И всё же постепенно я опять потянулся к ним за беседой и утешением.

Господин Даниэль через неделю после похорон наткнулся на меня в окрестностях своей кунсткамеры и зазвал внутрь.

— Ну вот, — сказал он, вежливо глядя как-то и не мне в глаза, а в Божий свет. — Дела устроил, бумаги подписал. Имущество — меньшая часть мальчику, большая — духовной власти: церкви в лице нашего отца Леонара. Светская власть в городе — переизбранному совету купеческих старшин, в Лесу — старцам и старицам Юмалы. А сам в монахи постригусь либо в бродяги подамся. У нас, католиков, оба эти ремесла, к счастью, совместимы.

Я спросил, на кого он намерен оставить сына… госпожи Франки.

— Уж лучше опекуна и воспитателя, чем наш сановный иезуит, для детишек не придумаешь, — чуть улыбнулся он. — Так что впредь задавайте вопросы лично ему.

Что я и сделал, разумеется.

Отец Лео принимал меня в приснопамятном богатырском кабинете, который — хотя бы по наружному впечатлению — гораздо более подходил ему, чем прежнему владельцу. Мы много беседовали, вроде ни о чем, но всё же клубки противоречий как бы сами собой распутывались, болезненные складки на душе распрямлялись, и прежнее здравомыслие понемногу возвращалось ко мне.

Однажды, расхрабрившись, я спросил у него:

— Не пойму, как у ины Франки достало силы вырвать из груди стрелу. И зачем? Только ускорила свою кончину.

— Не стрелу, мастер Френсис, а метательный кинжал. И не достало бы духу, вы правы, если бы то не был один из Идрисовых. Она не могла позволить, чтобы он догадался, что убил ее, если паче чаяния сам останется жив.

— Идрис, оглохнув, мог бросить свое оружие только на громкий голос, и голос тот был ее, — вспомнил я.

Ну конечно, я ведь видел, как они договаривались. Ручная азбука слепых, последняя его выдумка.

— Конечно, они готовились, ибо угадывали оба, что могло на них обрушиться, — произнес мой собеседник. — И намекали мне об этом.

— Оба, — повторил я и по аналогии с ранее не высказанной мыслью спросил:

— Скажите, отец, а от кого всё-таки ее сын, от Идриса или от Даниэля?

— Хм. Что называется, вопросец в лоб, — он растерянно улыбнулся. — Любому, кроме вас, я бы отказался отвечать или попросту соврал, взял бы грех на душу. И не то чтобы я связан тайной чужого покаяния, на исповеди этот вопрос вообще не возникал. Госпожа наша не считала это — что бы это ни было — пятном на своей совести.

Однако оба они с герцогом не хотели ясности. Чтобы ее сын не числился ни наследником герцога, ни преемником Идриса. Теперь уже никто не оспорит завещания Даниэля, а то почитание, которое оказывали Идрису его огнепоклонники, естественно обратится на Яхью, сына властительной каханы из их народа. Вот и не будем вносить ее, эту ясность: пускай остается как есть.

— Да-да, я припоминаю одну оживленную беседу. Даниэль ссорился с гябром, точнее — гябр с Даниэлем. Из-за фальши своего положения, — пробормотал я. — И слова Идриса, что то не его дитя… Но ведь все знали, что герцог неспособен стать отцом.

— Экий вы навязчивый, сударь. Придется вам и последнее выдать. Уходя в монастырь, наш скромник сдал мне по списку десятка два своих добрачных бастардов, о которых они с женой пеклись до самого конца. В супружестве ничего на стороне уже не возникало, хотя виноватым он себя, я думаю, чувствовал.

— Да-да. Песня на слова Шекспира… Вот оно что. Но тогда почему его законный сын появился так поздно?

— Сам не знаю, что было на уме у Господа Бога, мой милый. Может быть, он заботился о том, чтобы проект Даниэля воплотился без сучка и задоринки. Или вот еще что. Я слыхал одну молитву, которую тогда не понял напрочь. Кати не хотела, боялась иметь сына по плоти: нечто удивительное, непостижимое должно было быть в нем. А когда он уже играл у нее внутри, она именовала его «мой сын от троих». От Даниэля, Идриса и меня, что ли, от троих ее паладинов? Или от Триединого Бога, Которого в Лесу чтят в виде двух рук, что держат дитя? Хотя он пока обыкновенный малыш, только очень крепенький и красивый, как сам Даниэль в юности. Странно: в нем и впрямь угадывается нечто от Идриса, а может, и от вас… Ладно, все это чепухня и досужие домыслы. Главная моя головная боль — что делать с верховной властью, что так вдруг и со всех сторон на меня свалилась.

Я не вполне его понял, однако выразил уверенность, что и с этим он совладает так же успешно, как и со всем в своей жизни.

— Да я и не пытался ни с чем совладать! — воскликнул он. — Напротив, жил во все тяжкие. Почти не думал о своем священстве, а если и приходило оно в голову, то в самые неподходящие и курьезные моменты. Изображал благородного разбойника. Побывал в няньках и свахах. Шаманил помаленьку. Носил доспех, и рубился, и лежал рядом с красавицей на белых простынях и в белых снегах. Куролесил, одним словом. И вот надо же — каждое мое деяние обрело смысл и каждая скрепленная мною клятва — завершение.

Он уже подзабыл о моем присутствии и вещал в пространство:

— Этот благословенный архипелаг, подчиняясь Святому Престолу духовно, светски будет от него независим. Мы задорого купили у Папы Римского соизволение сделать из Великого Динана — и Леса, и Гор, и Степи и даже Сухой Земли — ссылочное место для патеров, не поладивших с курией. Вот, к примеру, мой старший собрат по коллежу, преподобный Тейар Дешарден. Его намереваются упечь к сунам. Зачем? Он по наклонности рудознатец, ему самая отрада в лэнское недро погрузиться. Глядишь, выкопает новый минерал или новую теорию. Выпишу непременно!

Помолчал и продолжил, видимо, почувствовав, что я, как прежде, сижу и внимаю:

— Хотел бы я знать, понравится ли им то, что я буду здесь делать. Земная жизнь постоянно увечит прекраснейшие наши замыслы, и моя Кати, а особенно мой Барс вечно бились лбом об это несоответствие земной мечты ее воплощению. Быть может, поэтому их совместное пребывание в Гэдойне, а и еще раньше — в Лэн-Дархане и стало поединком двух воль, скорее — своеволий? При всей тяге друг к другу, которую они маскировали умными разговорами… Так и я — всю жизнь тянулся к нему, и спорил, и восставал, но любил, как никогда не любят женщину. Да ведь и вы тоже, Френсис?

Я не ответил. Как сейчас помню: мы с Леонаром восседали друг против друга в широкообхватных креслах, прислуга впервые растопила камин не бутафорскими дровами, а углем, и алые огоньки порхали между черных глыбок. А у меня волосы на загорбке поднялись дыбом от внутренней дрожи: как въявь, показалось передо мною молодое, изменчивое и пленительное лицо моего брата, моего «второго я», и иглой пронзила мое сердце невозможная и уже невоплотимая любовь».

Письмо Франки

«Ваше просвещенное преосвященство! Папа-Лёвушка!

Я напишу это послание, залью сургучом и пришлепну всеми имеющимися в моем герцогском распоряжении печатями. Если вам придется его читать, значит, меня уже не на этом свете и это моя последняя исповедь. Каюсь, я нарочно пренебрегала ею последние месяцы. Понятное дело, вы не растреплете моих секретов, только вам до поры времени и самому знать их не стоило. Чего уж там, смерть — дело житейское: в конце концов вы как раз ее — судьбу мою — и видели там, в древнем цирке, когда напились колдовского напитка и уснули близ моих ножек.

Моя беда в том, что на меня обрушились все мои лжи во спасение, все житейские ухищрения и политические уловки — и сразу. Мой уговор с мужем играть в нелюбовь, щадя то ли мою материнскую, то ли его отцовскую репутацию. Моя шальная влюбленность в Идриса. Пока это длилось, я не раз припоминала ваши слова о том, что истинная любовь не должна стремиться овладеть своим предметом. Но у женщины, в отличие от вашего пола, это отдача, расточительство, самозабвение дара — и поэтому куда больший соблазн: пусть даже он остается в мыслях, как у меня.

Что еще вменю себе в вину? То, что я когда-то всклепала на себя происхождение из «Народа Книги». И то, что я выменяла у гябров их секретное оружие на чужое побратимство и чужую душу — добро бы свою. Но хуже всего была игра против Аргалида на стороне Аргалида.

Если человек повинен впустить в мир зло, он должен быть готов и к тому, что оно обернется против него — и тогда ему придется бросить всё, что он имеет, — и любовь, и жизнь, и то, что дороже жизни, — дабы закрыть брешь. Это мне и предстоит.

А всё-таки я довольна тем, что сделала в здешнем непутевом мире, и более всего — своим тройным уловом. Вы с Яхьей разделите, наконец, светскую и духовную власть, которые не вполне по установлению держал в Горах Однорукий Саир. Вы притянете к себе Юмалу и цианов, он — гябров: и так будут соединены обе створки Раковины. И не будет у вас в будущем ни диктатора Эйтельреда Аргала, потомка проклятого рода, ни женщины, которая хотела творить добро, но всё совершаемое ею низвергалось в бездонную пропасть Хаоса…

Ох, простите, я подобралась к самому главному, к тому, о чем вы догадывались и во что никак не могли поверить; и, похоже, снова пытаюсь увильнуть от прямого объяснения. Вы ведь обращали внимание на эпитеты, которыми в Лесу, да и вообще в Динане, награждают Иисуса? Звездный Странник. Лунный Пастух. Небесный Бродяга. Он идет от одного мира к другому и во всех воплощается, соединяя их в Себе. А друзья Его, веселые нищие и отважные святые, получают свободу передвигаться в разных временах и протяженностях, которые для обычного человека намертво отгорожены друг от друга. Или он так думает, что отгорожены. Ну так вот, я тоже этот самый… Странник. Только не пугайтесь, папочка. В сущности, каждый из нас немножечко лошадь… тьфу, Бродяга и тэ дэ. И вы тоже. И Даниэль. И в потенции — наш Френсис-Идрис.

Штука в том, что жизнь человека — аккорд, в котором он, в силу своего несовершенства, слышит одну ноту. Мы живем во многих мирах, «верхних», «нижних» и просто земных. Может быть, это и есть чистилище — лестница Иакова и вдобавок Дантовы семь кругов ада, и семь небес — миров Аллаха. В смысле того, что так это отражается в грубом — и не очень грубом — человеческом восприятии. Так вот, Франка одновременно чувствует по крайней мере две ноты и два мира. Или, скорее всего, деревенская девочка там, под надвратной башней Лэн-Дархана, погибла, и от светлой нити, которой была ее жизнь, в ткани бытия осталась прореха, выдернутая, как в мережке, строчка, куда продели жизнь воительницы, оборвавшуюся от сабельного удара в сердце…. Но вот та воительница была из будущего, и притом — не вашего здешнего, иначе бы ничто не удалось. Франка-Танеис. Я это поняла, когда увидела Статуи. Только во времена Танеиды Эле, Кардинены, они были открыты. Поистине, сюжетец для шевалье Сирано, если не для сэра Джонатана Свифта: пришелица надевает на себя чужой облик и всё-таки чувствует, что он ее собственный аж до последней родинки!

Ф-фу. Ерунда, правильно? Это надо чувствовать в себе, а не рассказывать. В общем, считайте, я объяснила, как могла, а до непонятого сами авось дойдете.

Теперь о вещах приятных и успокоительных.

Я думаю, мы с Марией-Ноэминь верно сделали, что не окрестили своих сынишек почем попадя, а решили дождаться лично вас. Я лично, по своей религиозной неискушенности, вечно изумлялась, что попы, в равной степени католические и протестантские, крестят не столько во спасение и искупление грехов, сколько «в церковь», и хочу, чтобы в таком случае это была ваша личная, так сказать, церковь. Добрая и «всехняя», как мы говорили в детстве.

А теперь прощайте. Любите моего сына! Берегите побратимов: тезку — от беспутной чувствительности, Идриса, если приведется, — от слома его судьбы! Молитесь за моего любимого!

При сем остаюсь навеки ваша -

Франциска-Екатерина-Танеис-Розабельмунда Гэдойне.»

Эпилог

Рассказ Френсиса

«Той порой уже приблизилась самая неподдельная осень: бесцветная, холодная и промозглая. Конец ноября. Гэдойн, укрощенный Франкой, взнузданный и оседланный Леонаром, оцепенел, не видя перед собою пути и ошеломленно пытаясь осмыслить происшедшее. Хотя корень вражды был подрублен, погромы и грабежи тихой сапой продолжались. В них принимало участие отребье обеих христианских вер. «Братья» патрулировали улицы, но спасало это не всегда.

В это время я приобрел обыкновение вечерами прохаживаться под мелким дождем, обрядившись вместо траура в свой старый, английского еще шитья черный костюм без отделки, что придавал мне вид заправского ханжи. Те, с красно-белыми нашивками, легко бы могли принять меня за своего единомышленника, думал я с горькой иронией.

Сеялась мерзкая морось, хлюпала под башмаками тощая грязь, и в душе моей стоял всесветный плач. Не о Франке: она исполнила свое предназначение и ушла во славе. Об Идрисе.

Как он был всегда открыт и доверчив со мною! С какой радостью объяснил бы мне любые свои тайны, если бы я захотел прислушаться к нему! А я молчал и замыкался. Даже и не подумал о нем ни разу как о брате, даже и Френсисом-то назвал только однажды, когда мы оба приносили клятву.

Невосполнимо. Нельзя обернуть вспять. Никогда больше не почувствую я себя единым целым с ними обоими, потому что оборвал нить. Тезка — Френсис — побратим. Не войду уже в эту реку, чтобы омыть стопы и утолить жажду…

— Господин, помогите моему отцу! Он умирает.

Из темноты выступила фигурка, то ли девичья, то ли детская. Я вгляделся: из тех самых, за которыми идет сугубая охота.

— Что там у тебя, женщина? — спросил я.

Ну конечно. Отец вышел «за стены» — не гетто, так своего квартала: взыскать долги, не иначе. Когда уже возвращались, у него внезапно схватило сердце. Девочка оставила его в одном из закрытых двориков и бросилась искать помощи.

— Веди. Это близко? Ты хоть помнишь, где?

Да. И как на грех, ни одного патруля в виду! К счастью, хотя бы врач жил неподалеку, один из тех, что натурализовались в Гэдойне еще со времен «зеленого огня». Я объяснил девице, что сначала мы забежим к нему и захватим с собой.

Легко сказать «забежим»! Стоило ей сделать несколько шагов, как стало ясно, что она охромела: еще раньше второпях подвернула ногу, да так, что теперь, после пробежки, и ступить на нее не могла. Тогда я подхватил ее на руки и пошел быстрым шагом, всё время ощущая на своем плече ее рожицу, мокрую от дождя и слез, и чувствуя, как щекочут мою шею тугие кудряшки.

Врач от моего стука в окно мигом проснулся, еще быстрее собрался (сумку с лекарствами и инструментом он держал в изголовье постели) и побежал следом за нами. Старик, как обнаружилось, лежал на приступочке под навесом и даже почти не промок от непогоды. Его не только никто не тронул (он вообще никого не видел), но, вопреки ожиданиям, и от сердца у него отлегло. Встать и идти он, конечно, не мог. Врач дал ему выпить настойки валерианового корня и пояснил:

— У него разрыв сердца, совсем небольшой. Я схожу за людьми и носилками.

Конечно же, старика перенесли ко мне: у врача ютилось добрых полдюжины бесприютных пациентов, может быть, той же нации, что мои гости, а может, и другой.

— Он сейчас вне опасности, однако рядом с ним надо быть неотлучно, — заявил врач. — Если станет хуже, один из вас спешит ко мне, а другой…

Тут он соизволил заметить, что я так и таскаюсь с девицей в объятиях, извлек ее оттуда и наложил на больное место тугую повязку. Надавав напоследок уйму предостережений и советов, касающихся сердечных дел, он удалился.

Так протекла наша первая совместная ночь.

— Что же ты, голубушка, вслед за отцом увязалась в такое разбойное время? — спросил я.

— Ой, я побоялась отпустить его одного. Вы же видели, он давно прихварывает, и вообще вдвоем не так страшно. Я ведь жуткая трусиха, господин!

Я посмотрел ей в глаза. Выражение их было робким, веки припухли и покраснели, да и вся она оказалась не слишком хороша собой: носик тяжеловат, губы крупноваты, подбородок мал, а слезы отнюдь не красят женщину, что там ни говори. Как и Ноэминь-Мариам, она ждала своего часа, чтобы расцвести от первого касания радости.

— Ну что ты, — возразил я. — Ты очень краси… храбрая. Как тебя звать-то?

— Руфь. Рута по-здешнему.

— Моё любимое имя. И как раз подходит к случаю, верно?

А в сердце моем слагался новый гимн:

«Слава и хвала безоглядной отваге еврейских девушек!

И той, что в лихой час попросила помощи у первого встречного;

И той, что из любви к свекрови пошла за нею в чужую землю,

И легла у ног незнакомца, и сделалась прародительницей дома Давидова;

И той, что пришла к царю, супругу своему,

в неурочное время молить за свой народ;

И самой юной и прекрасной изо всех, что не побоялась понести во чреве внебрачного ребенка по слову Божию — с той самоотдачей и восторгом, на который способны лишь сущие дети — и Сын Ее сделался Светом Миру и Солью Земли.

Отвага их направлена к миру и не нуждается в мече, потому Юдифь — сказка, но всё же достойное ей воплощение.

Слава и хвала всем юным девушкам на земле! Ибо только они настолько смелы в своей первой любви, что идут против людского закона во имя высшей человечности — без надежды на награду, воздаяние и даже спасение души, точно бросаясь в темную пропасть, — и однако неким сверхъестественным образом понимая, что поворачивают мир ко благу.»

Через две недели, когда Рута уже могла, опершись на меня, передвигаться если не грациозно, то, по крайней мере, устойчиво, мы покрестились и обвенчались. Ее отец, почтенный господин Эзра, нам не препятствовал. За время своего лежания пластом он доподлинно узнал, что я владелец трех больших кораблей и двенадцати малых, энного количества товаров на дивэйнских портовых складах и в цитадели, загородного дома (немного прикопченного и пограбленного), а также недостроенного фамильного склепа — а поэтому не очень плохая партия для единственной дочери бедного еврея. Что же до ее крещения…

— Так это ведь падре Леоне, — сказал он.

Сам наш наиглавнейший поп вынес такое резюме:

— Это вам воздаяние за всё доброе, что вы сделали в земной жизни, и возмещение утраченного.

Чуть помялся и добавил:

— Если вы пожелаете окрестить своего сына Идрисом, то бишь по-христиански Енохом или Андреасом, или хотя бы дать ему это имя вторым — я вам сие обеспечу. Руку уже набил.

Как и прежде, мы обретались в Гэдойне, попервоначалу у моей домовладелицы, позже — в нижних этажах здешнего «Пале-Кардиналя». Однако дела здесь пошли не больно-то веселые. Отец Лео, спустясь как-то со своего верха, выразился так:

— У меня хватает военной силы, чтобы поддерживать порядок, но никакой пастырской не достанет, чтобы внушить прежнее благодушие. Всё процвело и миновало, как наша юность, милый мой!

Я вспомнил одну из его воскресных притч. В монастырях искусные садовники научились выгонять тюльпаны и нарциссы посреди зимы. Нагревали луковицы чуть не в кипятке, поздним вечером и ранним утром жгли рядом с проклюнувшимися ростками масляные лампы и добивались желаемого, обманывая природу: но потом луковица гибла.

Цветок, распустившийся до времени… Чудо пришло с Даниэлем и ушло с ним. Началась обыкновенная жизнь.

Мой оборотистый тесть от радости, что выдал дочку замуж, в мгновение ока управился со введением меня в наследство Вулфа. Оказалось, что более близкой родни там и вправду нет — после таких ожесточенных войн и смут это было не очень удивительно. Куда более чудесным показалось ему, что мародерство и осада совершенно не подорвали моего новообретенного благосостояния, хотя ему требовался теперь умелый управитель. Им он себя и назначил. Полюбовно договорился с Яхьей во время его краткого визита в Дивэйн, где сидел теперь его собственный наместник, что-то продал, что-то аннулировал или, напротив, выгодно вложил, набрал на некоторые суда новую команду, отреставрировал дом и закончил усыпальницу… Я удовлетворился вполне приличной рентой, которую он нам выплачивал с регулярностью часового механизма, и в его дела не мешался.

Рут, Рута — зеленый веночек невесте на свадьбу, пели нам рослые и белокурые варангские девы, что вместе с другими гостями наехали в город из леса праздновать первую годовщину «воли» и пировали прямо под открытым небом. И наша крошечная дочка, Роса-Катарина, вся в кружевах, бантиках и поверх этого — в мехах, гукала и гулила им в ответ, возлежа на руках моей милой.

На следующий день я сказал жене:

— Здесь мне тоскливо. В Дивэйне, сама понимаешь, мы будем не дома, а в гостях у досточтимого Эзры; да и огонь в ночи будет то и дело мерещиться. Не съездить ли нам в город Лэн и не осмотреться ли там?

— Может быть, стоит подождать, пока наша малышка не окрепнет, — рассудительно ответила она.

Бог дал мне такую же славную и послушную супругу, как и старине Воозу. Дочка наша сделалась способной к длительным переездам именно в ту пору, когда первый раз шевельнулся под материнской грудью ее брат. И мы решили, что медлить дальше не будем.

Случилось так, что в Горную Страну мы въехали в самый разгар весны и все верхами: Рут на чалом иноходце, я на пегой степняшке-полукровке, а Кэт — на передней луке кормилицына седла. Нянька у нас была из здешних мусульман и прислана в свое время Марией. Лошади ходко бежали по новой, плотно убитой дороге, накинутой, как аркан, на зеленые склоны: щебетала, вертясь направо-налево, моя дочка, прикрученная к нянькину стану широким поясом, заливались в вышине птицы, а небесный простор недавно выстирали и густо подсинили… Горянки выносили к обочине широкогорлые кринки с плотной простоквашей, что плюхается тебе в миску цельной глыбкой, клали тонкие лепешки хлеба и толстые — горько-соленого и пахучего сыра, груды зелени и плошки с первой земляникой. Рядом стояло нечто вроде жестяной копилки: чтобы хозяйке не сторожить покупателя, желающего расплатиться.

Мои лэнские знакомые, с которыми я списался, доложили мне, что новый стольный град почти достроен и очень красив. Но когда мы спустились с перевала в низину, нам показалось поначалу, что перед нами лишь дерзкий набросок, макет из необожженной белой глины, еще хранящий тепло ладоней и властную требовательность пальцев своего мастера… Лэн-Дархан привольно раскинулся вокруг Кремника, окутанный розоватым маревом и пронизанный солнцем. Из-за стен небольших домиков, что выбежали навстречу путникам, наплывали арочные мосты и виадуки, стройные башни и резные стены дворцов — и всё это зыблилось, и мерцало, и поминутно меняло форму, как кучевые облака под ветром, как Чертог… как лицо моего брата Идриса.

— По-твоему, мы захотим здесь остаться надолго? — спросила Рут.

— Не знаю. Слишком уж эта сказка прекрасна, чтобы сделаться настоящей плотью и кровью, — ответил я.

Мы сняли половину одного из новых домов; года через два, когда семейство наше приумножилось, пришлось купить небольшой особняк на окраине, весь оплетенный дикими розами и виноградом, как замок Спящей Красавицы. Денег хватило бы и на то, чтобы расположиться у самого Кремника с его удивительной красоты звонами, но здесь было куда живописней.

Наезжал мой тесть — повидаться с дочерью и полюбоваться на своих внучат, будущих расточителей достояния: у нас было уже две девочки и двое мальчишек. Рут расцвела и сказочно похорошела (фунтов на двадцать, если быть точным). Я среди всех них чувствовал себя одним из библейских патриархов. И всё же…

Не уходила и не затягивалась жиром та игла в мозгу, та заноза в сердце!

И вот в эту пору явился к нам с официальным визитом каган Стагир, советник государя с левой стороны. (Укоротить его мужественность здешние правоверные и не пытались, зато имя обрезали-таки порядочно.) Как выяснилось, меня ждут во дворце шаха-повелителя — и немедленно.

Ну, я припарадился, как мог, и явился. Наш христианнейший каган каганов, шахиншах Гор и держатель Сухой Степи обзавелся роскошным троном из ископаемой кости зверя, называемого тут «земляная мышь». У ног его, зашторенная в семижды семь тончайших покрывал, восседала его христианнейшая первая катун. Первая — потому что после рождения первенца нашу Машу снова заколодило, а передохнув, она сделалась «матерью дочерей». Вот советники и порешили, что каган каганов (и тэ пэ) должен взять, по здешнему обычаю, еще трех женщин, дабы обеспечить резерв наследников мужского пола. По-моему, это честнее, чем манера европейских владетелей окружать себя фаворитками и их бастардами, которые заведомо никогда не будут иметь права на корону.

Мы обменялись церемонными приветствиями — я, почти старик в неяркого цвета камзоле и с клочьями седины в голове, и тюркский князь в расцвете красоты и силы, оправленной в серебро, самоцветы и мамонтовую кость.

Потом как-то неожиданно в разговор вступила Мариам.

— Господин Френсис-Идрис, мы позвали вас, чтобы преподнести вам некий подарок. Теперь самое время.

И своими нежными ручками, крашенными хной, подала мне его.

То была тонкой работы шкатулочка. Дома я открыл ее. Странно! Какие-то полуистлевшие лоскуты, побуревшие и ссохшиеся тряпки. А в них — резец для работы по грубому камню, инструмент каменотеса, но не скульптора. Любопытно, хорошо ли он отточен, подумал я, и зачем он один. Должен быть набор — молотки, тесла, резцы для филигранной работы… Их немало завезли сюда в свое время, и стоят они теперь не так дорого, я сам знаю, где можно купить прямо-таки отменный инструмент, — нанизывал я в уме бусинки малых словес, чувствуя одновременно бездумную, звенящую и всё расширяющуюся пустоту внутри своей души, как бы приуготовление к тому, чтобы вместить в себя весь универсум. Так бывало со мной в давней юности, когда сладкий голос влек меня за дальнее море, и на клетках мраморного пола в доме моей госпожи. И теперь, как и тогда, лишь невесомая пленка отделяла меня от того, что являлось моей сутью.

Тут меня втряхнуло в обычное бытие, но я уже знал, что именно сделаю.

— Мне надо отлучиться по важному делу, — сказал я жене.

Она кротко глянула на меня.

— Надолго?

— Да не очень, наверное. Только ты напиши отцу или поезжай к нему сама с детьми — Дивэйн кстати посмотришь.

Уезжал я из столицы гор налегке, однако на всякий случай бросил в сундучок с инструментом маленькое, надбитое с одного краю зеркальце, подаренное мне — ясно, кем — в честь отъезда из Гэдойна. Взял себе и проводника из местных.

Путь наш пролегал заросшими горными тропами, теми, пожалуй, которыми шли через Лэн Франка со своими детьми. В знакомом месте проводник оставил меня одного и, благословив, двинулся в обратный путь.

У неприметного на первый взгляд отверстия в земле я выложил на землю зеркальце и стал ждать. Вроде бы кругом не было ни единой души, но ко мне почти тотчас же подошел человек в зеленовато-буром, похожий на лесного стрелка, и спросил:

— Что вам требуется от нас?

— Видеть магистра.

— Если он отбыл?

— Буду ждать прибытия. У меня нет иных дел.

Он ушел ненадолго, унеся с собою зеркало, потом воротился.

— Вы можете пройти. Там дальше лестница и факелы, вы не заблудитесь. Пропуск ваш я возвращаю.

Вот так просто!

Магистр, конечно же, никуда не делся, а пребывал в затворе. Персоны такого высокого ранга путешествуют крайне редко и не для собственного удовольствия. Скажем, ради далеко идущей политики или чтобы наставить своего преемника в духовных вопросах.

По сравнению с былыми денечками он посолиднел, жесты и позы обрели величие и некую закругленность, а голос рокотал, как прибой в южных морях. Парадное одеяние его, им же новоизобретенное: алая шелковая рубаха до пят, поверх нее — белая ряса из тончайшей замши и пурпурная мантия, капюшон которой был с глазницами, как у монахов-доминиканцев, — вызывало у меня какие-то не те ассоциации. Впрочем, зловещий клобук был сразу же отброшен на спину, так что его буйная, уже здорово с сединой, копна волос рассыпалась по плечам. Он был донельзя благолепен и великолепен, наш горный, лесной и пустынный владыка и архипастырь. И нахальный щен, жуткая помесь кенара и левретки, что с удобством устроился у него на коленях и время от времени по-свойски теребил зубками его нос или (верх собачьей наглости!) ухо, портил вид ну совсем ненамного.

— Вот, новую породу выводим, — произнес он вместо приветствия. — Каков цвет, а? Лимонно-палевый с прозеленью. А скорость! Знаете ли, господин Френсис-Идрис, на полном скаку даже зайца догоняет.

— Вот как. А что делает заяц?

Он задумался, чеша в потылице, и серьезно проговорил:

— Наверное, останавливается, оборачивается, глядит в глаза — а потом долго и громко смеется.

Посмеялись и мы — ото всей души.

— А с какой стати, собственно, мы на его счет прохаживаемся? — внезапно прервал он. — Есть разные псы. Собаки-сторожа, собаки-пастухи, собаки-охотники. Собаки-друзья. Но самые лучшие из них — вот такие. Которых любят невзирая на достоинства и недостоинства, просто потому, что они есть на свете… А катись-ка ты на место! Косточка где? Ищи косточку!

Последнее явно адресовалось не мне.

Потом мы помолчали, глядя на леврета, который «в яростном веселье» трепал свой коврик. Тут я, наконец, изложил свою идею.

— Ну что же, — пробасил он. — В Братстве сейчас смешались все конфессии, и никто не будет возражать, если со статуй Тергов снимут вуали. Только вы сумеете? Мастерство здесь нужно немалое.

— Сумею. Из любви к Идрису и Франке. Вообще во имя любви. Той Любви, которая позволяет человеку выпрямиться…

Мы некоторое время глядели друг на друга, не решаясь продолжить разговор и зная, что сделать это придется.

Затем я всё же осмелился.

— Из-за того давнего случая, о котором судачили втихомолку… Когда моего брата увезли его гябры, а позже и она исчезла из того самого склепа, только синий плащ остался… Словом, многие считают, что она вознеслась на небо, что она жива во плоти и прочее в этом духе. Вы ведь слышали такое?

Он печально и тонко усмехнулся.

— Протестанты весьма падки на чудеса, и им не приходит в голову, что нет в этом отношении большего скептика, чем добропорядочный католический поп.

— Так вы еще священник?

— А как же, сынок мой. От тиары освободиться — иное дело, нельзя допускать совмещения двух трудоемких должностей: но ни от одного обета меня никто еще не разрешал и разрешить не сможет. На редкость удобно: среди обитателей Дома почти треть католики. Нежелательно, чтобы здешние секреты уходили на сторону. Наш брат священник, конечно, хранит тайну исповеди, пока он в здравом уме и твердой памяти, но ведь и дьявол силен!

Меня малость покоробило от его речей; но то был всё-таки наш прежний папа-Лёвушка, скопище всевозможных добродетелей, недотепа, иронист и умница, и я с легкостью простил его как христианин христианина.

— Но что же тогда сталось с нашей герцогиней? — переспросил я.

— А вам не приходило в голову, что Идрисовы поклонники считали ее его подругой? И вполне могли украсть, чтобы похоронить их вместе по своему обряду. Так что теперь они оба либо обратились в пепел, либо лежат в какой-нибудь глубокой замурованной нише, а рядом текут подземные потоки.

Я ответил, что не верю его объяснению: удобное и логичное редко бывает истинным. Сам же он мне и проповедовал.

— Не верите — ваше дело. Что попишешь, деточка, все мы немножко лошади, каждый из нас по-своему лошадь. И вы. И я тоже. Во всяком случае, разрешение и отпущение… тьфу, впущение — я вам подпишу. И ордер на постой: тут есть весьма приличные кельи с чистым воздухом, сам сиживал и друзьям рекомендую. Да, а как супруга ваша, как детишки? Озаботиться о них, я думаю, потребно: вы же здесь увязнете, как пень в болоте, мой милый. Вот, дожил до вершины всех возможных карьер, а только и делаю, что, как прежде, с младенцами вожусь…

И я начал работать. Мои руки не забыли ни юношеской науки, ни зрелых трудов, и Святой Дух, Золотое Дитя с девичьим узкоглазым лицом, снизошел на меня. Маленькая богиня-смуглянка танцевала предо мною в теплых руках Бога, правой и левой, что ближе к сердцу… Инструмент со звоном вгрызался в плоть камня, крошка осыпалась вниз, шелестя. Мне казалось, что я высвобождаю не только то, что заключено в камне, но и себя самого — из тенет времени, из покровов мироздания. Исполняю и воплощаю. Всё чаще я и ел, и ночевал прямо здесь, забывая обо всем, кроме моего занятия, не видя людей, что появлялись рядом со мной. И вот в один из вечеров я закончил обе статуи почти набело: оставалось отполировать, убрать подмости — и удивиться, что я это сделал. Но сегодня у меня даже на удивление не хватало сил.

Я заснул — и опять увидел сон на границе вымысла и яви.

Должно быть, мраморная крошка забилась мне за ворот, но в моем сне то были хвойные иголки и кусочки коры. Утренний лес толпился вокруг меня, лежащего навзничь, — свежий, знобко-прохладный и до того чистый, что даже грязь и вода в лужах казались вымытыми до блеска. Совсем рядом я услышал голоса.

— Поскольку это растение именуется простонародьем «калачики», им безусловно полагается питаться, ибо само хлебное имя указывает на таковое его предназначение, — рассуждал некто с комически-занудной интонацией.

— Чушь. Сходство чисто акцидентальное, но никак не субстанциальное. Ты бы, твоя светлость, лучше заячьей капустки сжевал или кислицы — вон цветочки беленькие и листики-тройняшки. Еще щавель пророс, жаль — конский, — возражал ему прозрачный девичий голосок. — А то существовали бы мы с тобою на подножном корму, как царь На-вухо-горло-нос, прости, Навуходоносор.

— Франка! Даниэль! — крикнул я, приподымаясь. — Вы что, оба умерли?

Они обернулись ко мне и рассмеялись, играя бликами… нет, обликами своих воплощений. Собственно, Франка почти сразу сделалась собою же семнадцатилетней, только золотистые волосы были ярче и вились. Даниэль же будто крутил сам себя в калейдоскопе. Одно время у него сделались седые волосы и медово-карие глаза, что потом выцвели и обрели чуть заметную раскосость, кудри же стали пегими и вроде живыми, как трава, которую колышут в ручье прозрачные струйки. Наконец, он махнул на себя рукой и остался каким был.

— А каким он был? — допытывалась позже Кэт. — На что они оба были похожи? Одежда на них была надета?

Я не знал, что ответить, потому что они походили на всё и вся — и в то же время я безошибочно их отличал и от леса, и друг от друга. Белые, как туман, и переливались, мерцали струйным блеском, как жемчуг. Это мерцание было покровом, но шло изнутри. И еще мне казалось, что они одеты лесом и — одевают, обволакивают собой лес, который превращается в тонкие колонны с капителями, в какой-то удивительный храм, оставаясь пронзительно-весенней рощей с цветущими зелеными полянами… Нет слов в человечьем языке.

— Мы не умерли, конечно, — ответил мне Даниэль. — Просто мы оба живые. И ты станешь живым, когда доведешь до конца то, к чему предназначен.

— Это вы о статуях?

Они снова рассмеялись, но беззвучно — вернее, смех этот дрожал в моей душе.

— Или об Идрисе? Он тоже среди вас или…

— Нет, Идрис в тебе. Ты же носишь и его имя, верно? Брат-близнец. Одна жизнь, одна судьба, одна тайна…

И они стали затихать, удаляться, меркнуть. Меня сорвало вниз, в пустой и гулкий мрак — и так стремительно, что ни крик мой, ни сердце не поспевали вослед. Я вздрогнул — и проснулся.

Спиной я ощутил нечто мягкое. Как прежде, в отдалении светил факел, но он показался мне ярче, чем был. А около меня сидел мальчуган лет десяти, от силы двенадцати. Смуглый, черноволосый и голый по пояс. Глаза смышленые, но цветом какие-то непонятные: то ли светлые, то ли темные или вообще переливчатые, как море или драгоценный камень.

— Я тебе свою рубаху подложил под лопатки, чтобы не было жестко. Ты ведь потому ворочался или кричал? А то, может быть, сон видел плохой или страшный?

— Плохой? Нет. Страшный? Не знаю. Хороший сон, — ответил я, почему-то ощущая некую заданность, предопределенность и риторичность его вопроса и своего ответа. — А ты кто будешь?

— Так. Воспитанник.

Я вспомнил слова отца Лео о младенцах, с которыми он возится.

— Постой, а тебя не хватятся?

— Да нет, все тут привыкли, что я заблужаюсь… заблуживаюсь… Пропадаю, одним словом. — Он улыбнулся как-то очень по-доброму. — Только я никогда не теряюсь иначе, как понарошку: потому что знаю все галереи, и переходы, и гроты с их садами, водопадами и озерами. Я ведь тут у отца.

— Какого? Отца Леонара?

Он чуть недоуменно вскинул на меня свои опаловые глаза, потом кивнул.

— Его тоже. Кардинал-магистр ведь мой опекун.

И добавил:

— Они вышли у тебя красивые и какие надо: только непохожи на маму и Идриса.

Теперь я понял наконец, кто передо мною. Сын Франки! И ведь он ухватил самую суть. Именно их двоих я хотел отобразить в виде святых, но они не дались. Быть может, во время работы я видел слишком многих: Яхью и Мариам на помосте, Даниэля с глазами, полными отблесков «зеленого пламени», и Стагира, как он произнес: «Я хочу отдать тебе свое имя», и мою жену, что чутко спит, поставив ногу на край колыбели. Все они были тут вместе.

— Да, ты сказал верно, — ответил я ему. — Здесь все мужчины и женщины на земле.

Тут я сообразил, что так и не узнал в свое время, как его звать.

— Тебя в честь кого окрестили?

— Опекун назвал Сали, Сальватор. Вообще-то у меня и другие имена есть… Так ты окончил то, что хотел сделать?

— Не вполне. Лоск бы навести, мусор убрать от цоколей…

— Отыскать потайной противовес Саира Однорукого и сделать в куполе световую линзу, — хозяйски продолжил мальчик. — Возвести колоннаду и сложить Лестницу Магистров. Но с этим справятся и подмастерья. А ты мастер. Я прав?

— Да, ты прав. Я мастер.

— Тогда пойдем.

Его нежная детская рука легла поверх моей мозолистой и исцарапанной лапищи, и мы пошли… туда, куда вел меня он».

© Copyright: Тациана Мудрая, 1994

Content

Тациана Мудрая
Паладины госпожи Франки

Пролог

Часть I ИСХОД

Часть II ПАЛОМНИЧЕСТВА

Рассказ Френсиса

Отец Леонар. Медитация

Рассказ Френсиса

Отец Леонар. Медитация

Рассказ Френсиса

Рассказ Френсиса

Рассказ Френсиса

Отец Леонар. Медитация

Рассказ Френсиса

Интермедия ИСТОРИЯ ТРЕХ ЗАБЛУДИВШИХСЯ ЛЮБОВЕЙ

История первая МАРТ

История вторая АПРЕЛЬ

История третья МАЙ (Рассказ Френсиса)

Часть III ХАДЖЖ

Отец Леонар. Медитация

Рассказ Френсиса

Рассказ Френсиса

Отец Леонар. Медитация

Рассказ Френсиса

Из лесных побасенок Кати Новелла первая. КАК МЕНЯ ПРОСВАТАЛИ

Рассказ Френсиса

Часть IV КРЕСТНЫЙ ПУТЬ

Отец Леонар. Медитация

Рассказ Френсиса

Отец Леонар. Медитация

Говорит Франка-Танеис

Из лесных побасенок Кати. Новелла вторая КАК МЕНЯ ЗАМУЖ ВЫДАЛИ

Снова Франка-Танеис

Резюме Отца Леонара

Рассказ Френсиса

Франка-Танеис Беззаконное сновидение

Отец Леонар. Медитация

Рассказ Френсиса

Письмо Франки

Эпилог

Рассказ Френсиса