Татьяна Алексеевна Мудрая

Драконий ларец

Камин в здании напоминал скорее очаг, чем первобытное кострище: ни обугленных брёвен, над которыми при надобности можно было бы подвесить на вертеле матёрого кабана, ни пламени от края до края. Внутри бронзовой решётки, замкнутой кольцом наподобие короны, хватило места лишь для охапки поленьев, впрочем, довольно солидной. Высокий столб рыжего огня поднимается ныне оттуда к сводам обширной ниши и, прежде чем погрузиться в дымоход, бросает блики на стены, выложенные глазурованным кирпичом. Красота и опасность…

У самого огня сидят двое. В кресле с овальной спинкой, похожей на отогнутый наружу лепесток розы, и гнутыми ножками, привставшими на медные копытца, живописно развалился старик. Он как две капли воды напоминает аллегорическое изображение Зимы, сделанное Боровиковским, то же автопортрет самого художника: кудрявая голова, борода в обильных кольцах, голубоватые, как луна за стрельчатым окном, седины. Одна рука, как и на аллегорическом портрете, протянута к огню, другая обвивает талию нимфы, присевшей на бархатный подлокотник и в свою очередь обвившей морщинистую шею гибкими пальчиками.

На этом штрихе кончается сходство с картиной. На этом создании женского пола прерывается вообще вся цепочка подобий.

Ибо великий галантный век с его изысканностью явно осёкся на самой нимфе, которую весьма трудно именовать так даже в переносном смысле и даже будучи сильно под хмельком.

Это девочка-подросток лет тринадцати, чернявая, длинноносая, вёрткая. Вихры на голове будто обкорнали тупым топором, локти и коленки остры как иглы, формы щуплой фигуры не проявились, кисти рук и ступни ног несоразмерно велики по сравнению с остальным телом. Зато в глазах отражаются попеременно пламя камина и лунный свет.

— Не шмыгай, Алатиэль, — говорит старец. — Мне трудно тебя удерживать.

— У меня нос чистый, дедуля, — свободной рукой девочка вытягивает из грудного кармашка платок размером с поле для крикета и торжествующе потрясает им.

На поле явно состоялось не одно сражение, причём кровавое.

— Я имел в виду… хм… тыловую часть, — отвечает дед в духе этого зрелища.

— Задница тоже не шмыгает, — смеётся внучка. — Она ёрзает, как курица на насесте.

— Приказать, чтобы принесли второе кресло?

— Но ты же не захочешь рассказывать при слугах! Не увёртывайся, дед, сегодня это у тебя не пройдёт. Полнолуние, да ещё накануне Дня Побеждающего Солнца…

— Ну разумеется. Самая лучшая ночь для посвящения в семейные тайны. К сожалению, все они имеют смысл для первенцев мужеского полу, а ты у твоих родителей единственная дочь. Ладно, не думаю, чтобы с того случился большой вред. Слушай.

Мы — род не так чтобы известный, но славный и старинный. И вот с моим, если правильно помню, собственным прапрадедом случилась некая история.

— Прапра — и не больше? Ты в самом деле такой древний, дед?

«В самом деле» степень родства обоих выражалась словом, какое трудно было даже произнести без запинки. А уж помнить тем более.

— Ох, древний. Как и положено основателю родового гнезда. Ну, этот мой предшественник увидел как-то в осеннее ненастье женщину, которая промокла насквозь, так что с концов обеих растрёпанных кос стекали ручьи воды и вились ей вослед, точно живые. Подол платья был забрызган грязью, лицо скрыто за мокрыми прядями, но глаза светились сквозь тёмную пелену, точно юные звёзды. Только вот потягивало от женщины дерниной и болотом.

И говорит ей юнец со всей учтивостью — а был бы постарше, так и глянуть побоялся:

— Куда путь держишь, красавица, в этакую непогоду? Или хозяев рассердила, или родичи прогневались и из дому выгнали? Зашла бы ко мне переждать, пока чуток развидняется.

Ответила ему женщина:

— Не выгнали меня — напротив, удержать хотели. Сама ушла. Знатного я рода, озёрного да речного. Не такого захудалого и беспамятного, как твой собственный. Трёх сыновей родила я супругу — один другого краше, хоть и отмечены были кто алым родимым пятном на щеке, кто сухой рукою, кто яростным нравом. Но не мешало им всё это быть горячо любимыми. Три гранитных замка по слову моему для них всех возросли: крепко стоять им на земле до тех пор, пока не падёт на камень слезинка невинно обиженного младенца или слово ложной клятвы. И ещё положила я на мужа моего дорогого зарок, что не должен он за мной подсматривать, когда я по субботам запираюсь, чтобы в бане вымыться. А он подсмотрел.

_ Что же увидел он в ту субботу злосчастную? — спросил юноша.

— Ниже бёдер у меня делается как бы двойной русалочий хвост, — ответила женщина. — Древнее то проклятие и легло на меня оттого, что захотела я вольно ходить по сухой земле и цветы в венки заплетать, что нашему влажному роду не пристало.

— Диковинно всё это, — сказал парень. — Но слова моего не возьму назад. Живу я один и сам себе хозяин, потому как родители мои померли, а старшие братья нанялись на военную службу.

Привёл он женщину к себе в камору. И пережидала она там дождь, град, снег и слякоть до тех пор, пока не настала ей пора родить четвёртого младенца.

И была то прекрасная черноволосая и зеленоглазая девочка, только самые ступни ног были у неё плоские и покрыты как бы мелкими рыбьими чешуйками.

Тогда сказала женщина:

— Вот уж лето скоро, и настаёт мне время снова ходить по траве и собирать цветы, а тебе — грустить обо мне. Дочь мою тебе оставлю: женись на славной девушке и роди с ней сына — погодка и жениха моей красавице. Будет у них много детей и внуков. Это первая моя плата за твою услугу — не так награда, как обуза. Но есть и второй подарок, тоже с хитростью, как всё у меня. Вот, смотри! В дочери — тело моё, в шкатулке — душа.

— Так они с тем пареньком не слюбились? — спрашивает Алатиэль. — Девочка была от прежнего мужчины?

— Умна ты не по возрасту, внука — вот что я тебе скажу.

— Это ты, дед, здесь внутри стен засиделся, — снова смеётся девочка. — Современности не понимаешь. Так что там идёт вторым номером?

— Предсказание. Когда очередной сын-первенец становится на пороге взрослости, он непременно находит в укромном углу, там, где раньше ничего подобного не замечали, а, может статься, и вовсе не было, старинную краснолаковую шкатулку. Знаешь, похожую на те, которые китайцы покрывают камедью слой за слоем в течение десятков или даже сотен лет, а потом вырезают глубокий рельеф. Глубокий и своим потаённым смыслом, не только объёмом.

— Дед, ты не боишься, что я заскучаю и удеру от твоих дремучих рассуждений?

— А кто напросился на поучение? Терпи. Так вот. Говорят, что и сам ларчик меняется с виду: крышка то квадратная, то шестигранная, то овальная, то круглая, как у дамской пудреницы с пуховкой внутри. Но это одна и та же шкатулка с изображённым на ней рогатым императорским драконом. И внутри неё одна и та же тварь — если отрок вообще осмелится откинуть или отвернуть крышку. Крошечная живая змейка, чёрная как агат и зелёная как трава.

— Ах, я знала, знала!

— Что — знала? — старец глянул на неё исподлобья, притворяясь рассерженным.

— Что произойдёт чудо.

— Слыхала от кого-то из старших? Всего они не ведают, а если и ведают — не говорят. Так вот, во рту у колдовской твари будет крошечная золотая игрушка. И если поспеть её выхватить, пока змейка не скроется….

— То что, дед?

— Сначала они все боялись. Семья прозябала в нужде, несмотря на сугубую знатность рода: клочок земли, пожалованный дальнему предку в качестве пластыря на боевые раны, халупа, нисколько не похожая на горделивый замок из легенд, пара-тройка вассалов, которые выглядели в точности так же, как сюзерен. Потом в одночасье переменилось всё. Юнец исхитрился, цапнул золотую монетку изо рта змеи — а сама она скрылась в каком-то заплесневелом углу. Монетка же выросла и стала множиться сама по себе.

— Неразменный грош?

— Скорее — неразменный флорин или там дублон. К совершеннолетию первенца, то есть к шестнадцати годам, семья ухитрилась скупить все земли в округе. После мятежа, жестоко подавленного королём, они пустовали — отчего же не пожаловать их верному слуге и заодно не пополнить казну, изрядно опустошённую войной. Тогда и воздвигся, будто сам по себе, замок Шастель-нуар, сложенный из местного камня, чёрного с синей искрой, и возвышавшийся на холме, опоясанном рекой. Шли слухи об уцелевших тамплиерах, катарах, ордене Христа… пустое, как все подобные сказки.

— И замок стоит пустой. Стены обрушены, тайные ходы и подземелья замурованы…

— Не жалуйся. Тебе что — игрушек твоих не хватает?

— Становится маловато, и правда.

— Ничем не могу помочь. Но вот послушай: потомок этого сына и сам первый сын увидел, что змейка уносит во рту крошечное золотое яблочко на черенке. Яблочко в форме сердца — сладкий Адамов грех. И тоже попользовался.

— Кажется, даже проглотил с перепугу. Потому что рептилия в единый миг раздулась до невероятных размеров и обратилась сущим страшилищем с янтарными глазами, угольно-чёрными лапами и хвостом, в чешуях из чистого изумруда и малахита.

— Это кто из них тебе поведал в таких возвышенных выражениях? Мать или кормилица?

— Стах Завитушка, мы с ним вместе глыбу ворочали…играли, в общем, в рыцари-разбойники.

— А-а. Его прабабушка ведь тоже из тех самых, кавалерских… Словом, тот твой предок, выросши, стал волочиться за всеми юбками в замке и его в ту пору вельми обширных окрестностях. А поскольку был красавец, задира и клинок его в ножнах не залёживался, выскакивал по первому призыву, то дикой поросли повырастало на всех его путях без счёта.

— Сташек симпатичный и умница. Папа говорит — с большой охотой в своё дело возьмёт и до того оплатит все университеты.

— Первому верю, второму — не очень. Твой почтенный родитель из хитрецов, чтобы не сказать — первейший на свете проныра. Видишь ли, у третьей по счёту змейки, приобретшей известность… Собственно, я ведь говорил, что это по существу одна и та же, или нет? Вроде да. Так вот у неё вмиг отросли ножки, как у ящерицы. Ровно двенадцать пар.

— О-о, как много. И она удрала от мальчика невредимой?

— Как же. Не для того их обоих на свет родили. Парень ухватил зверюшку поперёк животика — она и отбросила ноги вместе со всей оболочкой.

— Говорят, надел на себя. Как ухитрился-то?

— Твоему отцу палец в рот не клади: поместит на одном из своих счетов под большие проценты. Такой финансист — отпусти Господи наши прегрешения. Хотя не одну свою пользу блюдёт, но и прочие, если этак краешком прицепятся. Только из одного достояния предков, вот этого замка, никакой пользы не извлёк.

— А ты бы разве хотел?

— Скучно сидеть век в одних и тех же стенах, внука. Будто прикованным в своему каменному достоянию. Вот если бы они распались…

— Дед, больше так не говори. А как же я?

— Что ты? Как вторглась, так и исторгнешься. Тоже вырастешь, у тебя будут свои страстные порывы. Да, забыл сказать: все желания, кои волшебная змейка выполняет, должны быть сокровенными. Не «что мне хочется», а «чего я страстно хочу на самом деле неведомо от себя». Затаившимися в глубине души и этого, как говорилось в твоей нудной книжице, задавленного в умственном подвале…Как там? «Id», эго, суперэго, оно… Тьфу!

— Я не читала герр Зыкмунта — только тебе для забавы принесла.

— Хороша забавка, однако. Так вот, на этом, собственно, сказка моя кончилась, пошла прямая и неподдельная быль. Господина Афрейда ты от меня забери, принеси лучше в следующий раз фэнтезюшку какую ни на то. Хоть эпопею Джорджа Мартина про тварей, вылупившихся из яиц, хоть «Драконов Перна».

— Думаешь выучиться чему-нибудь путному?

— Посмотрим.

Кресло тяжело кряхтит, когда они оба встают с него и прощаются.

— Не страшно идти назад?

— В жилое крыло? Чепуха, дед. Привидения у тебя добрые, жаль даже, что исчезают при первых лучах рассвета.

Старик подходит к нише рядом с камином и будто растворяется в мерцании лабрадорита, чёрном с синей искрой. Девочка протискивается в наполовину отворенную дверь и дальше по коридору — мимо дубовых стропил и свинцовых пластин, что рухнули с обвалившейся кровли и теперь подпирают дверь главного зала. Отец, к её радости, счёл расчистку развалин делом нерентабельным, а местные жители слишком суеверны. Обо всём этом она рассказала предку — в смысле некому тебя тревожить.

Но ни словечком не обмолвилась о том, что Драконий Ларец снова отыскался.

Да, разумеется, он самый. В самом конце узкого лаза, который они откопали вместе со Стахом и по которому она теперь приходит. Такой плоскенький и вроде как с выдвижной или выкидной крышкой, как у мобильника, — они даже подумали, что мобильник и есть. Только вот цвет — коралловый, сказал приятель. Редкий. Богатый. И, самое главное, — выпуклый рисунок на его фоне. Пыль въелась дракону во все чешуйки, будто зола, и оттого зверь казался наполовину серым, ещё более выпуклым, чем на самом деле, и до ужаса реальным.

Крышка на самом деле не подалась и на ноготь. Ни на миллиметр, одним словом. Но это пока приятель рядом возникал. Чуть попозже…

На этой мысли коридор перетекает в лаз, который способен превратить в лохмотья всё, кроме джинсовых штанов, и без того щедро располосованных поперёк, такой же курточки и тёплой мальчишечьей рубахи. Лаз открывается, как ему и положено, в развалинах, но это маскарадные развалины ландшафтного парка. Оттуда два шага до нарядного особняка, который стоит под боком угрюмой великанской тени. «Ни камушка оттуда не позаимствовал, — говорит себе Аля, имея в виду отца и замок. — Тоже боится, как тупые крестьяне и гастарбайты?»

Крадучись добирается до особняка, перемахивает через подоконник первого этажа и оказывается в своей комнате.

Конечно, в гости к предку она свою новую забаву не взяла. Мигом бы унюхал змеиное золото, он такой. Спрятала в голимом барахле, куда никто из взрослых не заглядывает.

Сейчас достала — и прислушалась. Будто скребёт кто-то изнутри тонким коготком…

— Ну, выходи же, — сказала жарким шёпотом Алька. — Ты хочешь — я не умею…

А руки сами поддевали, поднимали, разворачивали…

Крышечка отъехала, и изнутри, оттуда, где по-хорошему должны были помещаться буквы, цифры и микросхемы, полился зелёный дым, крутясь жгутом и отбрасывая изжелта-рыжие блики на экран или зеркальце — или туда, где эти экран или зеркальце должны были находиться. Какой-то крючок или клюшка-коклюшка…

— Это ты, родоначальница? Фея Мелюзина? — так же тихо спросила девочка. Ей очень хотелось хотя бы дотронуться до той штуковины, ведь и вправду золотая, но она не смела. Благоговение испытываешь, сказал бы Большой Дед.

Туманный жгут тем временем дотянулся до компьютерного стула, заполнил ёмкость. И проявился.

Невероятной красоты женщина в платье старинного фасона, прилегающем к талии и малахитно-бирюзовыми волнами расходящемся у носков туфелек. На бледном лице — глаза цвета изумруда, гладкие чёрные волосы стекают на грудь и спину. Поверх волос плотно прилегающий, прихотливо изогнутый обруч. Верхними зубцами запутавшийся в волосах, словно рожки, нижним вросший в кожу. В горячую лобную кость.

Змеиная Дева. Королева Ужей в царском венце. Сколько у неё ещё имен?

А в руках у женщины палка с хитрым завитком сверху. Не пастушья герлыга с крюком для того, чтобы цеплять овцу за горло, не хитро закрученный сверху епископский посох, не инвалидная клюка. Разве что старинный альпеншток для восхождения на гору? Петля для кисти, нечто вроде изузоренного апельсина в навершье…

— Что же ты не попыталась отобрать у меня своё заветное достояние, Александра? — говорит женщина с иронией. — Мужчины твоего рода были куда как напористы.

— А зачем хватать, если оно и так твоё собственное? Или воровать, если не твоё?

Обе молчат, затем Алька говорит:

— Это магический? Ну, посох.

— Разве ты собираешься стать колдуньей? — задаёт женщина риторический вопрос. — Ведь нет же. Надо признать, у тебя в самом деле задатки: ты угадала не одно моё прозвище — благодаря книге сказок или Готскому Альманаху. Но это, знаешь, дело самое обыкновенное. Теперь перебери в уме всё, чего тебе вообще хотелось по жизни: выучиться математике. Получить герцогскую корону и буланого жеребчика в подарок на день рождения. Стать хорошенькой. Ох, и даже — превратиться в мальчишку.

— Но это… девочке вдруг приходят на ум слова Большого Деда. — Это мне хотелось, но я никогда не хотела такого по-настоящему!

— Сегодня одно, завтра другое, верно? — кивнула женщина, смеясь.

— Верно, — Алька отчего-то успокоилась, будто… будто начался важный разговор, который должен был непременно состояться.

— Так чего ты тогда хочешь?

Девочка медлит. С непонятной для себя робостью протягивает руку…

— Дотронься. Посох тебя не укусит. И не обожжёт.

Нежное тепло проникает в грудь через кончики пальцев, касается сердца, подсказывает слова:

— Свободу от уз. Чтобы все мои близкие люди были счастливы. Чтобы получили каждый самое лучшее — и никто не ушёл обиженным. А мне самой… Мне ничего, кроме себя настоящей.

— Сказано-сделано! — восклицает Змеиная Ведьма и встаёт с места, а золотая трость… Золотой трости уже нет с нею.

И её самой нет тоже. Только струят свой запах маттиолы за окном и змеится поперёк драконьей шкатулки узкая трещина…

Много позже выросшая Александра, известная путешественница-этнолог и законная супруга бывшего Стаха Завитушки, что исправно сопровождает её во всех эскападах, перебирает в памяти давний эпизод — не привиделось ли? Не снились ли ей задушевные ночные беседы с обитателем древних стен, видение мифической прародительницы и расколотый пополам ларчик? Что характер у самой Али, по всеобщему мнению, стал походить на стальную шпагу из тех, что носят в тросточке записные денди старых времён, а осанка такая, будто шкворень проглотила, — так её всегда похоже дразнили. Но ведь и страницы кое-каких томов из фамильной библиотеки оказались чуточку обуглены. Гроза в день совершеннолетия наследницы рода — это уж засвидетельствовано, даже ролик выложен во Всемирную Сеть. Удары молний и трясение земли до конца разрушили старый замок, так что отец, к своему великому удовольствию, расчистил территорию от свинца и камня, а на полученную от продажи прибыль освободил от тины русло реки и засадил замковый холм редкими породами кустов и деревьев.

Но вот что видела лишь она — девочка, которую когда-то называли странным средневековым именем, — и оттого запомнит на всю жизнь: огромного усатого дракона с радужной чешуёй, четырьмя коралловыми рогами и бурей на концах сизых крыльев. Дракона, что вольно и радостно парит над гигантской бесформенной кучей раскалённых пиратских дублонов.

© Copyright Мудрая Татьяна Алексеевна (Chrosvita@yandex.ru), 07/03/2013.

Content

Татьяна Алексеевна Мудрая
Драконий ларец