Тациана Мудрая

Карнавальная месса

Пролог. Дети Марии

В доме Отца Моего обителей много.

Евангелие от Иоанна, 14, 2

Было три народа на земле: Бет, Лет и Хирья-Хай. Народ Бет жил в изобильных горах, чьи синие ели достигали неба и цепляли собой облака, среди веселых бурных реки кристальных озер, в лесах, полных ягод, цветов и птичьих песен. В год великой засухи от скудости трав ослабли его степные соседи; народ же Бет, напротив, усилился, и тесно стало его сердцу в горной броне.

Тогда люди Бет решили спуститься с вершин долу, чтобы покорить все живое своему мечу. Они гнали перед собой дикие степные роды, как стадо баранов, избивая противящихся ему и не щадя тех, кто униженно молил о пощаде. Но дети, и красивые женщины, и мудрые старики, и мастера, и горделивые храбрецы оставались в живых, пусть и в неволе. Всех их пока еще кормили горы — завоеватели везли с собой жареное зерно и муку, сухие ягоды и вяленое мясо, катышки коровьего молока и бурдюки сброженного кобыльего. Да и кони шли с ними, под седлом или в поводу: источник теплой крови и хмельного кумыса, сытного мяса и шкур с густым пахучим мехом. Неприхотливые лошадки не пренебрегали самым скудным кормом, негодным даже для овец, и умели добыть его даже из-под корки льда и мерзлого снега.

Войско и народ все дальше отходили от своей колыбели, все больше отрывались от истока и все глубже внедрялись в степь, нагую, безводную и полумертвую. Резали скот — и так и сяк ему пропадать — выкапывали съедобные корни, собирали поутру росу с остывших камней и кормились от одного котла и победители, и побежденные.

Но все больше и больше людей втягивали в свое непонятное уже для них самих движение люди Бет и все более по привычке отягощали себя добычей, драгоценной для сытых и никчемной для стоящих на пороге голода и жажды. За тугой сверток редкостного шелка, шкатулку с золотыми монетами или пригоршню блескучих камешков можно было купить целое стадо, но жизнь стоила дороже. И все тяжелей делался путь, и все больше мертвецов лежало по его закраинам вместе с брошенной цветной рухлядью.

Одним утром все люди остановились, сбились в круг и обратили свои лица к небу, стоя в самой сердцевине погибельной земли. Их шаманы зажгли костры, такие высокие, что чадный серый дым коптил синеву, — и стали изо всех сил бить в бубны, вознося их как можно выше. Потом они запели песнь богам, каких кто знал, моля их смилостивиться, и не стало в этом песнопении рабов и свободных, пленных и захватчиков, сильных и слабых, наменьших и набольших — так переплавила их судьба в своем огне и жару.

Видимо, боги людей Бет, в равной степени жестокие и милосердные, как и они сами, были с ними все это время. И вот на безжалостно сверкающее небо накатились валы туч, и полил дождь. Длился он семь дней и семь ночей, и иссохшие жилы рек набухли водой, а земля отяжелела от влаги. А когда снова появилось солнце, уже не гневное, а ласковое и робкое, как женщина под облачным покрывалом, — травы пошли в рост с небывалой скоростью, и существа всевозможной формы и цвета, прыгая, бегая, летая и ползая, показались из песчаных нор и укрывищ, редких зарослей и пологих холмов и наполнили собой пустынную землю.

— Вот, Синее Небо даровало нам благоволение свое и указало место для вечного пребывания! — сказали шаманы.

— Кок-Тенгри желает, чтобы мы подкрепились от щедрот его и шли дальше по пути, что он указал нам ранее! — возразил главный вождь — каган.

И они двинулись дальше — те, кто понял себя как людей Пути. Ибо так бывало всегда: для воина родина — его седло и судьба — вечное кочевье. Однако вначале каганы оставили покоренном народу своих наместников с указом править справедливо, не отличая уже людей Бет от иных прочих, потому что всех их объединили страдание и мольба. Рассказывают также, что на пепелище самого большого костра выросло дерево тута, как знак места средоточия: ягоды его были вначале белы, затем алы, под конец иссиня-черны и так, зрея, сочетали в себе все цвета неба.

Шли и шли по степям и пустыням прежние и новые люди Бет, пока их конные разъезды не наткнулись на цепь застав, стороживших обильно заселенную страну. Народ ее ранее тоже кочевал: ведь все сыны Адама были когда-то странниками и путешественниками на просторной земле. Он был силен — его нельзя было покорить; горд — нельзя было согнуть; богат плодами своей земли и красотою детей своих — и за честь сочли пришельцы торговать с ним, брататься и заключать с ним брачные союзы в ознаменование мира.

Впрочем, мир был не так уж прочен. Роднились, и водили вместе караваны и суда, и чарками обменивались на пиру, но оставались беспокойными соседями, никогда до конца не понимавшими один другого. «Люди Ила», «Народ Палой Листвы», — так обыкновенно называли кочевники оседлых, что пали на свою землю, как волглый лист после бури, покрыли ее плодоносным слоем, точно после разлива великой реки, уходили вглубь нее, умирая, и давали семя, которое пускало в нее прочные корни. А вольный народ Бет вечно ходил по ковыльным своим, полынным степям, колючим пустыням, раздольным холмам; ходил со своими стадами и колесными домами из прутьев и войлока, и движение его по кругу подобно было змее, что кусает свой хвост, но не может уничтожить сама себя. Та же, но все-таки более густая или редкая вырастала трава на покинутых народом Бет местах, и те же струились потоки в землях, куда они откочевывали, но берега казались круче или, напротив, более пологи, чем в прошлом году. Ничего нового не было для них под солнцем, однако сам мир и само солнце казались зыбки и туманны, словно свое собственное отражение в озере, покрытом мелкой рябью.

Все ближе становились языки, одежды и обычаи двух народов — так всегда бывает, когда меняются женщинами. Нередко случалось, что Люди Листвы втягивали народ Бет в свои распри — какому из людских князей каким клочком земли владеть. Были такие каганы Бет, что отдали своих дочерей в оба враждующих дома (быть может, в тайной надежде примирить их) и потом не знали, какому родичу справедливее оказать поддержку. Такие, случались, гибли понапрасну от руки одного оседлого зятя, защищая другого, и победитель увозил тело, взлелеявши меж двух иноходцев, чтобы иметь возможность сказать супруге: «Смотри! Хоть я убил твоего отца, да в грудь, не в спину!»

Именно каганы, а не князья, богатели более всех в чужих усобицах, ибо не имели своих: земля их была широка, и путей хватало всем родам. Между собой люди Бет тоже ладили. Скот друг у друга угоняли, это верно, и девушек на выданье увозили из их кибиток, строго следя, чтобы кого напрасно не зашибить, а если и зашибут — так это ж не война, а молодечество! Ну, заплатишь виру родне или младенца отдашь из своего рода в другой, чтобы не иссякала тамошняя поросль. Война случается не из-за одной головы, скотской или человеческой — из-за серебра-золота, земли, или города, или иного какого крепкого владения, а степняк чем владеет и чем гордится? Песней, да ветром, да пылью дорог, да красотой женской быстролетной, да синим небом без конца и без края. Либо уходит это, либо пребывает, а нельзя поделить. Только что перед этим золото да жирные земли, хоть и идут они прямо в руки того, кто особо не добивается! Есть они — хорошо, нет — еще лучше: сон крепче и кочевье радостнее.

Но вот, наконец, Народу Ила надоели его своенравные родичи, и племена его объединились, решив, наконец, что не будут пока спорить и кликать Степь отомстить за свои обиды; и наполнили сердце свое богатствами людей Бет, в душе своей восклицая: «Кто на их привозную мягкую и шитую рухлядь льстился и кто с ними ради нее торговал, как не мы? Так все их богатство у нас же и своровано!»

Известны им были годичные круги, к которым были поневоле привязаны их давние родичи и названые враги, и истребляли князья род за родом, кочевье за кочевьем, пока все племена Бет не собрались против них тоже и не стали не широкой равнине, в излучине двух рек, золотой и голубой, — лицом к лицу. Один и тот же суховей вздымал два стяга: красная, с солнечным ликом хоругвь Народа Листвы тяжело покачивалась на древке, и реял, змеясь и сплетая свои девять хвостов, лазурный бунчук войска Степи с белым соколом посредине.

Была сила Бет нынче не столь велика, а их противники научились — и от них же — хорошо сражаться, и злость их была страшна, как у всех, кто неведомо для себя как решился на нечто.

— Вот они, эти князья, блестят своей броней впереди войска, а броню эту харалужную, заморскую мы им продали. Этот женат на моей невестке, тот — на сестре твоей матери, за сына вон того я сговорил свою племянницу, а на дочери набольшего из них, редкостной красавице, сам наш каган каганов женил своего младшего, и тот принял ее веру, — переговаривались военачальники.

— О чем это вы? — оборвал их старший каган.

— Мы говорим, что родичи поднялись на родичей и брат пошел на брата, и одинаковая кровь падет на землю, за кем бы ни осталась победа. Хочешь — только повели! — любой из нас выедет из рядов и крикнет им в лицо то, что мы называли тихо, — имена их жен и наших дочерей, их мужей и сынов наших, — чтобы разъярить и пристыдить их?

— Нет, — покачал головой старик. — Сейчас они нарочно о том забыли, и не ляжет на них грех, если они нас всех убьют — а случится это, я вижу, неминуемо. А только напомни мы им — это встанет не только между ними и их Светлым Богом, но и между нами и Кок-Тенгри, как беззаконие и неправедность.

И когда он промолвил такое — сокол с голубого струящегося знамени сорвался в небо, а само знамя обратилось в туман или облако и ниспало на войско и всех людей Бет, окутав их и сделав невидимыми для противника. Однако и они сами ничего не видели — только зарницы от крыльев сокола, время от времени освещавшие туман.

— Кок-Тенгри берет нас под свою руку, — говорили люди со страхом, благоговением и надеждой.

Долго ли так продолжалось — они не запомнили: будто бы само время стало, и не было кругом ничего, кроме зарниц, тумана и ветра. Наконец, ветер утих, облако рассеялось — и народ увидал себя посреди обширной луговины, поросшей яркими травами, как в разгар короткой степной весны. Воздух пахнул водой, кругом копошилась мелкая живность, вдали ходили стада онагров и косуль, а замыкали этот мир горы, и были они мощнее старых крепостных валов.

— Хей! — крикнул старый каган. — Вот Синее Небо дает нам землю для заповедной охоты!

Что было с племенами Народа Палой Листвы? Мы не знаем. Только для них было даром и благом удержаться на своей земле, уцепиться за нее всеми корнями, мертвыми и живыми, — должно быть, так и стало. Скучно рассказывать о тех, кто не умеет слушать поутру голос ковыля, по весне — звон бегучей воды. Узнай лучше об их дальней северной родне, называющей себя Лет, о людях светловолосых и стойких. Этот народ был мирным и сражался только с лесом: люди валили его деревья, корчевали пни, выжигали поросль — и выдерживали его напор, сколь хватало сил. Лес был изобилен, не то что степь; и сочился молоком и медом, соком ягод и древесной смолой. Был насквозь пронизан жизнью, как его почва грибницей, трепетал множеством мелких жизней — птицы порхали в нем по ветвям, белки прыгали с вершины на вершину, барсуки и лисы закапывались под его корни. Проламывался через саженной вышины ягодник медведь или его матка — они были почти что родня народу Лет, то же лоси и детные лосихи с густым, лакомым молоком в вымени: их можно было и убить, но только в крайней нужде и то прося прощения. Бобры, что селились у ручьев, строили дома и плотины, — они и совсем были свои, деревенские.

Все-таки лес беднел. Но если в степи легко можно было уйти с тощей земли на многоплодную, то лесным жителям мешал их тяжелый быт, их обустроенность — свой дом, свой клочок расчищенной земли, немудрящий скарб, какой-никакой, а все же часть тебя. Так и сидели, доколе почва на засеках не бессилела, а зверь не переставал показываться охотнику. И голод стучался в двери и слюдяные оконца.

Что делать — уходить и снова выжигать лес, снова губить своего кормильца? Раз за разом они решались на это все с большим трудом.

И вот однажды они рискнули отказаться…

Ранним летом, когда только еще появлялись первые грибы и ягоды, трава наливалась соком, а тощие и бойкие звери, перезимовав под снегом вместе с травой или пробродив зиму в кустарнике, чуть нагуливали жирок, — леты уходили по еле заметным тропам. Строили шалаши, заимки и похожие на гнезда дома на ветвях. Легка стала их поступь по земле, и на ветви они взлетали, подобно соболю или кунице. Земля, которую они оберегали своим бродяжничеством, была к ним щедра и ласкова. Не трогали их сытые лесные волки, не кусали змеи в мрачных лесных распадках и не наводила лихорадку ледяная вода из подземных ключей. Путь их вел все вперед и вперед, и все чаще зима заставала их совсем в иных местах, может быть, в чужой, такой же брошенной соплеменниками деревне. Только теперь не было чужих деревень и чужих домов, и стало обычаем, уходя, оставлять хозяйство для пришлеца и гостя — того, кто придет следом.

Когда первые из них дошли до моря, оно тоже было чужое, чуждое — и, однако, открытое всем. Оно шумело и ударяло в берег, а вокруг него было иное море, почти неподвижное, из белого песка с узором волн — дюны. И почти такое же коварное: зыбучие пески могли затянуть в себя неотвратимее, чем вода или моховые болота, которые народ Лет знал слишком хорошо.

Оба моря были полны опасностей — и богатств. Дети, играя, первые нашли в песке удивительные камни: непрозрачно-желтые или истемна золотые и лучистые, в грубой, как земля, корке или обкатанные морской водой. От обыкновенного камня они отличались те, что плавились и горели в огне, но благодаря своей тленности казались еще прекрасней. Рыба в соленой воде была крупнее, неповоротливей и сочнее той, что ловили они в лесных речушках. Женщины плели на нее сети, мужчины строили лодки, чтобы плавать за ней, и умели справляться с волной не хуже, чем с буйным речным течением.

Так прожили они полуоседло не один век, борясь с морем, то побеждая, то терпя поражение (гибли рыбаки, тонули дети), — когда именно с моря нашла на них пущая беда.

То были черные рыцари на черных лодках невиданной величины: страшный белый крест, похожий на паука с обрубленными лапами, был намалеван на доспехах и вышит на парусах, и резной человеческий лик с огромными глазами — наверное, чтобы корабль зорче видел морскую дорогу, — украшал нос флагмана. Чужие пленники со странным, почти янтарным цветом кожи и волос, и легконогие нездешние кони, и всякие сказочной красоты вещи, награбленные неведомо в каких краях, наполняли бездонную утробу их трюмов. И вот они ринулись, и захватили, и пожгли дотла прибрежные поселения; однако зайти в лес и оторваться от своих лодок боялись. А прибрежные жители только по видимости были робки: оправившись от первого удара, они сумели, заглубившись в лес, подманить рыцарей к себе то ли мехами, то ли сказочкой о блеске золотых чешуек в речном песке, кое-кого утопить в болотах и зыбучих песках, кой-кого одурманить тем зельем, которым смазывались их стрелы на пушного зверя, и к тому же пожечь пару-тройку больших лодок, на которых почти не осталось стражи. Воины леты были неважные, да в гневе упрямы, как бес, и неотступны. И вот, наконец, они отрезали всех рыцарей от их кораблей и обложили, как волки стадо, но опасались пока подойти вплотную — грозна, как и прежде, была сила их врагов, и кони их были так же свирепы, как хозяева. А случилось это на границе двух царств — дюны и леса.

Тогда рыцари, сбившись сами в комок, вытолкнули из своих рядов вовне чужеземных пленников, низкорослых, желтокожих и темноволосых; женщин с детьми на руках, мужчин, кривобоких и сутулых от сидения на веслах, скореженных непомерной работой стариков. Уже не на людей походили они, а на загнанных и отчаявшихся зверей, и пахло от них зверем и болезнью.

Увидя их, леты заколебались. Никак нельзя было достать рыцарей мечом или стрелой, минуя живое заграждение.

— Мы им же сделаем лучше, если убьем: они и так уже не живут, а мучаются, — стали говорить некоторые. — Да что говорить, сами хозяева их прикончат, едва поймут, что не удается их уловка.

— Нет закона убивать безвинных! — сказала в ответ старшая из Матерей. На ней была такая же куртка из бычьей кожи и на долгих седых волосах — такой же шлем, как у всех, и копье в руке; ибо жены летов воевали рядом со своими мужчинами. — Это стыд куда больший, чем пощадить врага и отпустить виноватого.

— Рыцари, уходя, ударят нам в спину, — сказал один из Отцов.

— Мертвые стыда не примут. Или ты боишься умереть?

— Больше того я боюсь, что они пойдут убивать и разорять других, и многие обольются из-за нашей доброты слезами и кровью.

— Тогда убей ты первый. Сначала свою душу, потом чужого ребенка, потом рыцаря, Этого ты хочешь?

Все войско летов прислушивалось к их спору. И всё чаще люди повторяли:

— Убить душу, дитя и только потом — панцирника. Нет, лучше самим погибнуть, а что до тех, кто не здесь — на то высшая воля. Разомкнем кольцо — и будь что будет!

Так бы они, верно, и сделали. Потому что вдруг из леса показался огромный змей, зелено-черный и с золотым венцом на голове. Глаза его мерцали, как вечерние лампады, и были окаймлены ресницами, а ход легок, силен и быстр, будто полет стрелы в сорок человеческих ростов. Перед его грудью песок тихо расступался, а за хвостом тянулась борозда, такая глубокая, что со дна ее были видны звезды небесные.

— Вот наш божественный прародитель шлет нам путь, по которому можно идти без стыда! — сказали Матери и первыми спустились в борозду.

Рыцари смотрели на них будто зачарованные, а леты почему-то были без страха, может быть, потому что издревле служили благой Змее в своих домах. Увидя, как они шагают вниз по сыпучему склону, пленники, решась, тоже попрыгали вниз — и священная дорога вместе с ее людьми исчезла навсегда из глаз тех, кто остался на этой земле.

Впрочем, и ступившие на нее первое время видели немногое. Идя за Змеем, они видели сверху небо очень яркого цвета, то зеленоватого, то сине-алого, и звезды на нем были много крупнее обыкновенного. Потом оно потемнело, омрачилось, и люди с некоторым замешательством увидели над собою как бы живот гигантской рыбины.

— Мы на дне моря, — говорили они.

Что то было за дальнее море, если их собственное лежало рядом с местом последнего сражения? Что они ели на протяжении всего пути? Чем дышали? Об этом молчит легенда.

Спустя некоторое время толща вод посветлела, затем Змей вышел на поверхность и поплыл, рассекая волну, а люди спешили за ним, держась за его шкуру и неся детей высоко перед собой на руках. Потом он вывел всех на мелкую воду и исчез.

Яркое солнце и теплый ветер сушили одежду и слезы людей народа Лет. А вокруг белел тонкий волнистый песок бледно-бирюзовых дюн и высились древние сосновые рощи с калеными звонкими стволами: ветер играл в них, как на гуслях.

— Прекрасней этой страны нет. Вот она — земля нашей души! — сказали Отцы летов. — Здесь мы останемся навсегда.

Теперь настал черед говорить о кочевых людях племени Хирья-Хай. Давным-давно, уже никто не помнит когда, на отчую их землю вторгся неприятель, такой могущественный, что самые храбрые из мужей вынуждены были отступить перед ним, и не стало у них более места для того, чтобы вкопать сваи дома и шест для привязи скота. Так вышли хирья на все дороги мира. Мужчины хранили себя для защиты племени, и не было у них иной заботы и иного ремесла, кроме воинского: ковать железо и владеть им, укрощать диких жеребцов и объезжать укрощенных, учить собаку охранять и медведя — оберегать. Желание украсить меч или кинжал сделало из них прекрасных ювелиров, привычка ладить со своими младшими — братьев всему живому на земле. А женщины их, держательницы семейного огня и устроительницы родовой судьбы, пели и плясали, гадали по руке, по донцу чаши и по бараньей лопатке, разводили на кофейной гуще и чаровали глазами и голосом — и как никто знали людей, ибо через многие людские толпы прогнала их темная звезда. Оттого не родилось на широкой земле никого свободнее, красивей и добрее хирья!

Их обзывали ворами и еретиками, пытали, рубили им руки и клеймили тело железом, потому что на душу их нельзя было наложить рабского клейма и не было их уму запрета для любой мысли, а сердцу — для любви и животворного смеха надо всей лживостью мира. Не было у них иного бога и иного служения, кроме Пути, по которому они шли под дождем и снегом, ветром и солнцем, проклятиями и поношением, не спрашивая, куда он приведет.

Так гнали их по свету до самых крайних каменных столбов, которыми кончается земля живущих — Симплегадами звал их в старину один народ и Вратами Мелькарта — другой. Между скалами, что отвесно обрывались в соленую воду, клокотала вода во время прилива, а дальше расстилался бескрайний океан.

Когда уже не стало места для всех хирья и народ столпился на вершинах столбов (вот как мало их стало теперь), седой жрец-вайда, борода которого ниспадала на грудь серебряным руном, достал из ковровой своей сумы круглое бронзовое зеркало. Древней работы было оно: сначала дано было это искусство хирья, от хирья научились ей суны, а спустя еще столетия — весь мир. Два рогатых змея-дракона держали сияющий диск, на его обороте изображена была юная Мать Всего Живого с ореолом из звезд над головой, солнцем в косе и полумесяцем над ногами. Старинное хитроумие состояло в том, что если осветить зеркало спереди неким особенным образом, изображение на нем вставало между светом и бронзой, как живое.

Старик обмахнул зеркало пуком ароматной травы, зажег тонкую коричневую свечу со сладким запахом и прикрепил ее так, чтобы низкое вечернее солнце, падающее на ту сторону моря, вместе с нею отразилось в диске. И так сказал:

— Пресветлое Солнце-Кгаморо! Вот, изгнали твоих детей отовсюду и запретили им все пути земные. Просим тебя, дай им свой путь, верный путь, как всегда давало!

Солнце зажгло свечу, ударило ее лучом в середину зеркала, и в это самое мгновение широкая, золотая с алым полоса легла на волны, Конец ее стлался хирья под ноги, как ковер. Свеча догорела и погасла, но в ответ солнцу засветилось изображение на зеркале и поднялось из него.

И все хирья, как были — с конями в поводу или впряженными в повозки, крытые холстом; верхом в седле или в колыбели из платка, натуго примотанного к материнской груди; цепляясь за юбку матери или опираясь на посох, — все сошли со скал на золотую царскую дорогу и пошли по воде, аки по суху.

Рассказывают доподлинно, что на этом пути никто из них не испытывал голода или жажды, не снашивалась их одежда и не стаптывалась их обувь. «Значит, этот путь и взаправду наш, если оберегает нас, пока мы на нем», — думали все. Толща воды была подернута маслянистым шелковым блеском, и волны перекатывались под ним, как мышцы огромного, доброго зверя. Временами на горизонте появлялся парус или целая флотилия; однако хирья оставались невидимы для мореходов.

Многоцветные дива морские открывались им в глубине, когда ясный день просвечивал ее насквозь: среди ветвистых коралловых садов расцветали полупрозрачные хризантемы, рыбки шныряли между них, как ожившие пестрые листья, дельфины перекидывались в лапту морским ежом, то и дело вылетая с ним на поверхность; стороной неслась меч-рыба, пропарывая морскую ткань зубчатым носом, и поспешала за ней рыба-игла, штопая океан двойным стебельчатым швом — чтобы красивее было. Русалка, завесивши лицо зелеными волосами, доила морскую корову, а рядом осьминог то собирался в щепоть и несся в воде, нанизав себя на ее же струю, то извивался всеми своими восемью руками, в каждой из который был кусок коралла иного цвета: видно, хотел понравиться русалке.

Однажды хирья заметили темное пятнышко на самой дороге, которое все росло и, наконец, оборотилось молоденькой беременной девушкой нездешнего вида, которая шла по дороге в ту же сторону, что и они.

— Кто ты и как твое имя? — спрашивали у нее, но она, казалось, не понимала и только улыбалась послушно: улыбка на розовых губах была такая же светлая, как ее кожа и волосы.

— Верно, понесла от парня, и отец-мать запретили появляться в дому, — сразу решили молодухи. — Видали мы такое не раз.

— А если без дома и двора, так, выходит, нам родня, — весело прибавили сами юноши.

— Что же, судя по всему, она тоже часть нашего пути, — сказал таборный, самый старый и властный изо всех стариков. — Пускай лезет в повозку и едет со всеми женщинами.

А через недолгое время увидели они под собою остров, круглый как блюдо. Горы лежали поперек него драгоценным поясом; на запад от них простиралась сухая степь, на востоке еле виднелся густой лес, а прямо у ног и копыт лежала веселая зеленая земля, и была она обряжена в цветы, кудрявилась рощами и перелесками, смеялась глазами синих и голубых озер.

— Эта земля — для наших странствий, — сказали они и спустились на нее.

В первую же ночь настало время светлой девушки, и родила она женщинам хирья на руки крепкого, звонкоголосого мальчишку, на удивление всем черноволосого и зубастого. Была во всем этом и еще одна странность: мать его, казалось, имела в себе его близнеца и не собиралась выпускать его на свет следом за братом.

Когда рожденному мальчику исполнился месяц — а рос он с быстротой поистине чудесной — со стороны сухой степи вышли дикие воины и окружили табор, размахивая саблями и потрясая дротиками над своей головой. Предводитель их был рыжебород, а свирепые глаза его были почти того же цвета, что и седые волосы под расшитой круглой шапочкой.

Все хирья, кто успел, вскочили в седло, их женщины спрятались в повозках, и вряд ли хоть один из них думал в то время, что зеленая страна ниспослана им Богом.

И тогда чужая девушка со своим ребенком на руках выступила вперед, и люди хирья впервые услышали ее голос, низкий и чистый.

— Вот, смотри! — сказала она предводителю, протягивая ему на седло своего мальчика. — Одних дочерей родили тебе твои жены, я же дарю сына, И выкупа за молоко, которым вскормила, я от тебя не потребую — бери его во имя Синего Неба и Бога Единого!

Ее первенец тем временем успел плотно усесться на седло впереди вождя и, смеясь, ухватил того за бороду, а другую ручонку протянул к его сабле, рукоять которой попеременно мерцала искрами смарагдов и лалов.

— Какой смелый! — улыбнулся предводитель. — Настоящий батур и к тому же красив, как полная луна. Эй, я беру его, женщина, а за твое молоко дарю твоему племени вечный мир. Не воевать же, в самом деле, мне с родичами?

Всадники повернули коней и ускакали. Больше их никто из хирья не видел и не слышал о них.

Спустя некое время чужачка снова слегла в родовых муках. Уже то, что второе ее дитя медлило появиться на свет, вызывало женские пересуды, да и родилось оно в пору между ночью и днем, когда смешиваются времена и не знаешь, доброе ли, злое явится на землю. А к тому же был второй сын весь в рыже-бурой шерсти с ног до головы и сразу же начал прытко ползать, опираясь на колени и ладошки, будто звереныш. Все это вызвало такой суеверный ужас у всех, что если бы не услуга, которую пришелица оказала раньше племени, ее с приплодом сразу бы прогнали, и хорошо если не камнями… Но таборный воспротивился этому и сказал:

— Уже сказано было, что женщина эта — часть нашей судьбы и нашего пути. Она останется. Дитя же пусть пребывает с собаками, на которых оно так похоже, и с лошадьми, что не впряжены и не подседланы, чтобы его судьба решилась помимо нас.

Говорят, что никто не мешал чужачке кормить свое отродье, а уходя, она привязывала его к спине одной из собак, что шли за табором. Собаки — лучшие няньки, чем о них думают: не раз люди замечали, как то одна, то другая поспешают в голову каравана, держа отвязавшегося младенца зубами за опояску. Скоро люди стали замечать, что и сами собаки, и лошади, которых они стерегли и выпасали в ночном вместо людей, глядят бойко и весело, как никогда прежде, и нагуляли тело.

Раз как-то ближе к вечеру сошли с гор и окружили табор волки — такие огромные и страшные, каких не видали и самые старые старцы. Были они почти белые, с черной полосой по хребту и ростом с доброго телка; вожак их был крупнее всех и без единого темного волоса, зубы его сверкали как лед, а в зеленых глазах стоял рдяный огонь.

Лошади сбились в круг — жеребята внутри, копыта жеребцов и кобыл наружу; собаки вздыбили холки и прилегли к земле для прыжка, скаля зубы. Люди похватали кто что успел: палки, оглобли, утварь поувесистей. Все были в великом страхе: одни волки застыли невозмутимо, будто знали про людей больше, чем сами люди.

И тут неведомый звереныш выбежал прямо под волчьи морды и, привстав на задних ногах, что-то то ли тявкнул, то ли пискнул. Поросшая волосом мордаха была дружелюбна, а в голосе не слышалось ни злобы, ни страха, ни дурного бахвальства. Будто на игру напрашивался или своих признал, вспоминали потом.

Старый волк, приблизившись, наклонился и облизал малыша с ног до головы, а потом отступил, пятясь задом. То же по очереди сделал каждый из стаи. Это походило на ритуал, церемонный, величественный и самую малость комический — только вот хирья было не до смеха. После того волки ушли к дальнему лесу и скрылись на самой его опушке.

Все бы стало хорошо для чужой девушки с тех пор, если бы она не вознамерилась родить в третий раз — уже когда кочевье шло на границе леса и степи. Был разгар лета, и на ее беду началась гроза, охватившая всю равнину с одного конца до другого. Сизое небо раскалывалось от молний, похожих на мощное дерево, обратившееся вверх корнями, на огненных змеев сунского дела, на текучую реку белого пламени. Гром делал всех глухими и повергал ниц. Во время одной из коротких передышек старшие мужчины приступили к таборному и вынудили его поклясться, что уж теперь-то он выгонит девку с ее последним ублюдком, каким бы он ни был, — иначе смерть и им обоим, и ему…

Так вот; в то самое время, как он клялся, родилась девочка, светлая, как утро, со стройными и соразмерными членами, белым лицом и сияющими глазами. Как только она издала первый звук, гром прекратился, молнии убрались в тучи, тучи растаяли, и с умытой синевы ясного неба в мир спустилась великая тишина.

— Пусть будет имя ей Хрейя-Серена, Радость-и-Покой! — воскликнули женщины, что обступили ложе родильницы.

Сокрушился таборный, и пожалел о своей клятве, и стал думать в сердце своем, как бы эту клятву обойти.

— Не думай и не печалься, да будет благословение на тебе и твоем народе! — сказала чужачка, поднимаясь и беря его за руку. Стан ее, наконец, был строен, как в девичестве. — Мне и так нужно было уходить: ведь третье дитя мое — для Леса. А не поклявшись, ты бы нипочем не отпустил бы нас обеих, признайся?

Смирился таборный и склонил белую голову перед женщиной, и все хирья смотрели, как она легкой поступью уходит от них, неся свое дитя на плече.

Оставшись одни, стали старшие крепко думать: в чем смысл того дара, что был предназначен для них? (А что это именно дар, дошло, наконец, и до самых упрямых голов.) Решили они тайно подсмотреть за собачьим перевертышем.

И вот в самое глухое ночное время, когда тьма уже готова перейти в утро, но медлит и робеет перед рассветом, в такое же почти время, когда родился второй сын девы, поднялся он из круга собак, что грели его своим телом, обтряхнулся и стал человеком, чудесным мальчиком, смуглым, стройным и темнокудрым, как все хирья, только глаза его в темноте сияли, будто огромные светляки. Тонкими пальцами он расчесывал свалявшуюся собачью шерсть, и она тоже начинала слегка светиться. Он подходил к лошадям, сосал кобылье молоко и заплетал гривы жеребцов в косицы, и целовал их всех в ноздри. И распутал путы на их ногах, вскочил на самого сильного и яростного коня и поскакал; остальные за ним, сперва только лошади, затем и псы припустили следом. В звоне копыт, в шелесте грив чудилась старикам какая-то нездешняя музыка, диковинный лад и ритм, а животные шли кругом, точно в хороводе, и от них исходил как бы лунный, но более теплый и ласковый свет. Поняли старшие, что так повторяется каждую ночь и что именно потому их младший народ так щедро одарен животной жизнью.

И заплакал тогда таборный слезами счастья, и воскликнул, смеясь сквозь слезы:

— Это будет первейший среди хирья конокрад, клянусь Пресветлым Солнцем!

Книга Джошуа Вар-Равван

Я сплю, а сердце мое бодрствует.

Песнь Песней

Любопытно мне, зачем я все это сочиняю? Все закреплено и отточено в изустном предании, куда более торжественном, чем могу придумать я сам. Все пришло к своему архиблистательному завершению, и никому, строго говоря, не интересно, как скромненько и неслышно это начиналось. Вдобавок истинное знание об этом уже никогда и никуда не уйдет, как и любое другое, а сочинения о нем и, опять-таки, о любом другом актуальны лишь как произведения беллетристики и прочих изящных искусств. Мастер же художественной прозы из меня никакой. Так что следует? Тщеславие и еще раз тщеславие, как говаривал, бывало, мой братишка, и больше нету ничего. Или нет, не так. Вся соль в том, что мне надо как-то привычно, на прежний свой лад, завершить себя, прежде чем подняться на новую ступень (а конца им не предвидится, этим ступенькам, хотя номинальное и вербальное выражение там, говорят, отсутствуют напрочь). Но какой смысл рефлектировать, то бишь пускать одну мысль по следу другой, чтобы изловить, если мой путь горит во мне, он звучит во мне, как невидимая тугая струна, и бесконечно близок к завершению, увенчанию, коронованию и так без конца… veni amata ubi coronabitur, как распевал наш коллежский латинист…

Итак, мы начинаем!

…Детство мое было овеяно преданиями.

Первая сказочка, ставшая былью, касается современной мне жизни как таковой.

Незадолго до моего рождения многочисленные населенные пункты поимели тенденцию сливаться в одно, как капли на ветровом стекле. Они и с виду были как капли, прозрачные и с легкой искрой, или как стеклянные горы (с одной такой дурак стащил свою принцессу), только стекло было поляризованное, пропускающее ультрафиолет и не особо впускающее посторонние взгляды… И естественно, что эти горы мало-помалу оборотились горными хребтами, а хребты заполонили всю страну от края и до края. Логичный, по-моему, процесс: почему не включить в скопище островков уюта и культуры и не запустить под крышу сначала улицы (чтобы с удобствами ходить в гости), далее парки (ретирадствовать), потом дороги местного назначения (кататься из того места, где хорошо, в то место, где нас нет, а значит, хорошо в квадрате), потом — скоростные магистрали…

Стоп-стоп. Это как раз и сорвалось. Крыша местами поехала. Или съехала. От тяжести, наверное. Остановились на уровне мегаполиса, или сокращенно мегаполя, местечка вместимостью миллионов этак на пять, на шесть, а то и на восемь, с ровным, постоянно теплым и свежим климатом, приятным во всех отношениях.

Вне крыши остались, как сказано чуть выше, автомагистрали. Также монастыри и желтые дома. Вторые — потому что их традиционно размещали в пустыне (смотри также однокоренное пустынь), а крыть пустыню почем зря технологически невозможно и вообще нерентабельно. А в желтые дома и подавно ни один здравомыслящий гражданин не полезет, хоть с техникой подмышкой, хоть без. Наша самокатная полиция, «Бдительные», и то чаще всего доезжала до ограды, сбрасывала живой, неживой или еле живой груз и поскорее разворачивалась на сто восемьдесят, не дожидаясь, пока разберут и рассортируют. Что там делали чокнутые за своей дикорастущей колючкой в семь рядов — никого далее не интересовало. Чокались потихоньку еще больше, наверное. Ну, а первые… Монастыри с монахами… Относительно их все разноречивые слухи сходились в одном: что существовать без эр кондишн, без крыши над головой и без Инфосети могут только те, кто два сапога пара «желтеньким».

Сказочка номер два как раз об этой Сети. Что она такое? Ну, сначала это было связано с компьютерами. После того как всю аналоговую, цифровую, вычислительную, банковскую, военную, разговорную, питательную и развлекательную технику удалось оснастить модемами, соединить телефонными и иными проводами и создать Единую Паутину Данных (простите, если наврал в терминологии, дело такое, давнее), настала эра управления всем этим с помощью голоса, потом эра передачи энергии жестким направленным лучом, и это, взятое вместе, упразднило вводы, заводы и выводы, провода, крысы и клавиатуры (что, скажете, снова наврал? Ну, я ж извинился). А заодно и связную литературную речь. Еще десяток лет спустя миниатюризация индивидуальных машинок достигла таких технических высот, что они стали, по одной версии, практически невидимы, по другой — и в самом деле воспарили в поднебесное пространство: то самое, у врат Царства. Поскольку все тогда не просто заигрались в виртуальную реальность, электронную и теологическую, но заигрались до одури, разобраться в сути дела никто не умел или не хотел. Скучно казалось. Так что Сеть висела надо всеми нами, уловляла в свои невидимые ячеи все наши явные и тайные, шкурные, подспудные и бесстыдные желания, а после как-то там на них реагировала. (Тут мне подсказывают, что помимо Сети, я говорил еще и о Паутине; не помню, может быть, она вообще из иной компьютерной реальности. Наша сердечная любовь живых наглядных картинок не плодила, однако свет, отопление, секс, простые одежки, еда, вода и канализация для жителей мегаполисов проблем не составляли и были еле заметны на фоне общего процветания.)

Сеть глобально влияла только на мир обыкновенных обывателей: монастыри с их натуральным, кондовым хозяйством не включались в игру из принципа, а сумасшедшеньких и включать никто не пробовал, но по слухам, они от того не сдыхали и даже более. Ну, на то они и аутсайдеры, чтобы выживать.

Да, поговаривали еще, что побочным следствием Сети было то, что наш мир свернулся, замкнулся в себе, как и следует по общей теории относительности Эйнштейна, и Высокие Горы стали недоступны. Но поскольку не находилось ни одного, кто с ними хотя бы рядом постоял, разговор этот был несерьезный. Вот на морском побережье горы были — это да. Не очень, правда, высокие.

А третья мифическая повесть касается моей собственной наполовину сказочной персоны.

Я плод законного брака между каскадером и зооботаником. Мамочка пленяла нашу изнеженную публику головоломными и зубодробительными трюками на редких в нашем мире чистокровных арабских англичанах. (Экзотические номера: казацкая джигитовка, охота ковбоя на бычка с одним только арканом в мускулистой руке, среднеазиатский кок-пар, западноевропейский стипль-чез в сугубо сольном исполнении и прочее.) С моим будущим, так сказать, папочкой она познакомилась именно на этой почве. Он, правда, больше был по всякой мелочи — кошечки там, собачки. Но ему необходима была монета для неких темных биоэкспериментов, и ради этого он согласился вожжаться с женщинами и лошадьми. А желтяка у мамочки было навалом. Но вот зачем ей понадобилось покупать на свои кровные (костные, мышечные и черепно-мозговые) денежки поношенного педика голубых кровей — уму непостижимо. Свою отчетливую голубую ориентацию он проявлял двояко: на дух не терпел противоположного пола и по внутреннему складу натуры было голубем. В нашей квартирке элементарная пластиковая мухобойка числилась по разряду смертельного оружия. Была ли удовлетворена воинственная дева, наблюдая, как ее семейное пристанище неуклонно обрастает полированными и инкрустированными бидермайерами, китайским зеленым, японским синим, саксонским алым и белым фарфором, резаным хрусталем дягилевских мануфактур, японскими объемными картинами из шелковой глади, лабрадорскими коврами толщиной в мужскую ладонь, поставленную ребром… говорите, опять вру? Со мной бывает.

— Это сейчас почти ни во что не ставится, малыш, — говаривал папочка. — Обходится в сущие пустяки. Еда дороже, А уж медицинские препараты и тонкие химические технологии для моих опытов…

Ладно, это все было терпимо, да вот моей будущей маменьке почему-то приспичило размножиться: для-ради то ли моды, то ли респектабельности. А поскольку папенька наотрез и категорически отказался принять участие в эскападе, связанной с моим зачатием, заявив, что пускай-де другие из его рода-племени усердствуют на чуждом для него поприще, а он подписал платонический брачный договор и обязан его соблюдать, — постольку я возник в некоей пробирке (автор пожелал остаться неизвестным) и чуть позже был водворен на свое законное место хирургическим путем. Впрочем, далее все происходило рутинным и старозаветным путем, и роды происходили без малейшей изюминки — даже не в воду.

Как ни странно, и детство у меня было вполне заурядное: я имею в виду — такое, как в старых книжках про маленьких леди и маленьких джентльменов, юного лорда Фаунтлероя и Ути, сына Белой Тучки. Лет до пяти я рос и развивался в домашних условиях. Благодаря стараниям папаши в нашей пятикомнатной халупе поддерживался кружевной уют и вопиющая медицинская стерильность. Сам он был тоже чистюля жуткий: псарней и виварием от него, положим, временами наносило, однако ненавязчиво и на очень короткое время — пока до ванной не добежит. Зато мать вечно сопровождал крепкий аромат конского и ее собственного пота, кожи, дыма, морковки, яблок, дегтя и скипидара. После своих тренировок она врывалась в дом под старомодный малиновый звон шпор и звяканье трензелей, кожаный скрип тяжелой сбруи и небрежный контральтовый напев «Мимолетного вальса». Ее голос наполнял квартиру, как море — раковину: трепетали стеклянные бомбошки на люстре, позвякивали фарфоровые статуэтки на серванте, гулко отзывалась им антикварная бронза на каминной полке. Вихрь от ее сквозного движения проходил, шевеля парчовые занавеси окон и дверных проемов, вздымая оборки на мебельных чехлах, которые вышивал болгарским крестом сам папочка. Он собственнолично выплывал ей навстречу в фартучке брюссельского кружева, волоча за собою шлейф изысканнейших кухонных запахов.

— Душа моя Мирьям, — произносил он, — сегодня на ужин отварной рис с кэрри и цыпленок а-ля Тибет: соя с косточками из побегов молодого бамбука.

— Ладно, давай сюда свою буддийскую имитацию. Детеныш хотя бы сносно кормлен?

Кстати, я в обиде не оставался сроду — мел все подчистую, едва успевая спрашивать, что почем и откуда. Любимым же блюдом матери было все равно что из кастрюльки, сидя на диване с музыкальным микро-Пентиумом в одном ухе; соус был книжно-журнальный. Делать менее двух дел зараз она попросту не умела: нянчила меня и то за компанию с каким-нибудь шорным или скорняжным ремеслом. Устроившись на ее обтянутых ковбойским рядном коленях, я наблюдал, как она ковыряет шилом ремень, плетет из тонких ремешков недоуздок или чистит поясную пряжку пастой. Время от времени на нее «находило»: она хватала меня на руки и поднимала к потолку, кружась и напевая. Руки у нее были крепкие, шероховатые и не больно-то ласковые, но в них чувствовалась редкая надежность. Как помню, в них я ни разу не запищал.

Ну вот, хотя оба моих родителя были чудики каждый на свой манер, в одной странности они сходились: любили притаскивать домой и читать мне на сон грядущий всякие стихи, сказки и фантазки. Законом это прямо не воспрещалось, но было официально объявлено признаком дурного тона. Компьютерные игрушки были куда изящнее этих топорных бумажных изделий, только вот я почему-то…

Ладно. Такая идиллия тянулась, как я сказал, лет пять, от силы шесть; пока, наконец, матери не надоело спотыкаться о мебельные углы, крушить марочный фарфор и пробираться через хрустальные заросли с риском обломить веточку. А, может статься, ей так же наскучил суррогат семейной жизни, как ее зрителям вольтижировка. Словом, она исчезла без особых слез и воздыханий, а папаша, как и все папаши во всем мире, сплавил меня в колледж-интернат.

Было мне там неплохо, во всяком случае, попросторнее, чем дома, но как-то пусто и безразлично. В памяти остались светлые стены с широкими окнами, высоченные потолки, серо-буро-малиновая масса моих сверстников, алчущих знания как единственного развлечения в жизни, и тихие голоса микродинамиков, выдающих это знание без перерыва на еду, сон и пребывание в ватерклозете. Набили они меня этой информацией за двенадцать лет так, что впору было лопнуть, и мозги мои от этого малость приувяли. Только в них и зацепилось, что давние мамины потешки.

Единственной отдушиной во всем этом были папашины воскресные обеды для сослуживцев, на которых кормили вкусно и много, а говорили — не так уже, зато о всяких животных экспериментах. Слава Богу, их объекты не попадали нам на стол ни в тушеном, ни в жареном виде, но на всякий случай я произвел себя в сугубые вегетарианцы. Это далось мне непросто — аппетит у меня в мальчишках был здоровый.

Иногда после обеда Дэнов кагал выводил меня на прогулку в зимний сад, который цвел и прозябал в той же извечной стеклянной оранжерее. Только это дело скоро накрылось. Благодаря неясной игре случая я как две капли воды походил на папашу всем, кроме лысины, и сходство это экстраполировалось в необозримое будущее. Так что мужние жены и все прочие мегаполисменки постоянно приставали к отцу, желая получить хорошенького ребеночка живцом, что в тот великосветский сезон считалось особым сексуальным шиком.

В конце концов папаша занял круговую оборону и окопал себя траншеями. Попросил, чтобы я звал его не «папа», а «Дэн» (его полное имя было Даниил) и прекратил меня экспонировать и афишировать. Так что каждый из нас гулял сам по себе. Тем не менее пронырливые однокашники уже вовсю называли меня «Джош-Сын-Своего-Отца», а в армии, куда меня забрили прямо с порога интерната, это прозвище прилипло ко мне намертво. Иначе как папенькиным сынком меня никто не звал и не пытался, даже офицеры, не говоря о штатских: к тому времени смысл был уже несколько деформирован. К слову, служил я не хуже иных прочих, а войска были не какие-нибудь, а десантные, элита, и вульгарного пушечного мяса не производили. Только вот всех граждан, которые платили налог на армию, раздражало, что широкомасштабной практике наши умения не подвергались: так, оцепишь район и ждешь, пока Бдительные сделают там черную работу. Вот и отводили душу за счет нашего брата.

Вернулся я через три года уже не один, а в паре с Дюрандалью (сокращенно — Дюранда или Дюрра). Лапочка моя была армейской амфибией экспериментального образца и потому походила не на защитного цвета утюг или армейский говнодав без шнуровки, с задранным кверху носком, а на каплю серебристой росы. Лакомый кусочек и досталась мне по большому и хорошему знакомству. Списали ее, так и не допустив в серию, всего-навсего из-за чрезмерной самостоятельности бортового компьютера, который ни в какую не желал синхронизироваться с Сетью, особенно что касается боевых команд. Но мне на это было начхать; я пользовался им вместо автопилота и чтобы жарить яичницу. В остальном моя любимая была супер-супер: крутобокая красотка с низким прозрачным куполом крыши, который по совместительству служил солярной батареей, но мог и убираться назад, на толстенных двухкамерных колесах, которые сами уходили ей в брюхо при скоростной езде или когда я загонял ее в воду. Были при ней и мощные аккумуляторы, в которые батарея нагоняла свет ясного дня, и аптечка запчастей: ее я за все время даже не тронул, механизм был по сути безотказный.

Что до имени, которое заменило серийный номер — его Дюранда получила в честь Роландова меча и одного кораблика из «Тружеников Моря» (был такой тип Гюго; если бы вас в детстве воспитывали, как меня моя мамочка, и в вас бы это въелось).

Изнутри я похозяйничал по-своему: вытряхнул казарменный уют и вместо жестких сидений поставил полумягкие диваны. Передний — узкий, шириной в мужскую… уж не ладонь, разумеется, а в то, что на нее опирается. Каков парафраз, а? Задний — полутораспальный, с коробом внутри, где помещался базовый холодильник, складной минидуш, министиральная машинка и плита (жрали они энергию из батарей так, что хоть не пользуйся), складной столик со стульями, небьющаяся и жаростойкая посуда, тент и по временам видеоплеер — это чтобы ему меня не вводить в соблазн. Зато вот термосы, пищевой и питьевой, располагались у переднего седалища, чтобы всегда быть под рукой.

Словом, когда на одной из самодвижущихся городских дорог у Дюрры почему-то сдулось колесо и мне пришлось срочно доставать на обочине запаску, бывшую у меня в самом низу, около нас набралось человек двадцать доброжелателей, и никто не верил, что все это имущество родом из машинного животика.

— У этого парня в багажнике искривление пространства, — позубоскалил кто-то больно умный.

На самом деле я просто вынул ту стенку за спинкой заднего сиденья, что отделяет грузовой отсек от пассажирского и салон от товарного загона.

Профессию после армии я себе выбрал из длинного списка синекур: бездельника и искателя приключений на свою шею и чужие деньги. Официально это именовалось коммивояжер, а по существу мое занятие было энтомологическим: ловля бабочек с вытекающими отсюда последствиями. Экземпляры мне попадались разнообразного вида и окраски, но отборные: темные, рыжевато-золотистые, серебряно-пепельные и все как одна с длинными ножками, круглыми грудками и такой же округлой тыловой частью. Тут главное — смотреть, чтобы оно было натуральное, без накладок и жидких полимеров. Прикинешь поначалу на глазок и спрашиваешь: «Девушка, не хотите ли скатать за пределы здешней стекляшки?» Делать им обыкновенно нечего, рожица у меня от природы благолепная, а соблазн куда как велик. В любом полисе разрешено не более тридцати миль на среднюю единицу времени, да и то часто не сам едешь, а дорога тащит. А на магистрали я выжимаю двести-триста, они у меня ажно верещат от сладкого ужаса. Еще по воде скользом проедешь: озерца на нашу долю остались, хотя и горько-соленые, не приведи Бог искупаться. Войдешь одетый — выйдешь освежеванный. Ну, дальше понятно что. У меня с девушками — тоже понятно. Сам удивляюсь, почему безотказно действует: давайте закусим, выпьем, у меня это вам не макдональдсы там какие-то, видак покрутим, диски там, — через бортовой плеер прямой армейской связи. Ах, сколько у вас комфорта, умиляется насекомое. И тут практически незаметно для него вытягивается из колоды главный козырь и появляется на свет самая что ни на есть липучая баболовка: посмотрите, что у нас на заднем сиденье, под туго заправленным аскетическим пледом. Отдергиваешь — а там от белейшего и чистейшего постельного белья несет лавандой, розой, миндальным молочком и черт знает чем еще (сам стираю с Дэновыми специями). Так и тянет в себя, так и затягивает. А кто, скажите, на простыни во всем верхнем ложится? И в одиночестве?

Так-то вот. Учитесь, покуда я живой!

В этой заранее прогнозируемой ситуации во всем блеске проявляются мои деловые качества: я дарю своим подружкам белье, косметику и парфюмерию, что в моем родимом полисе уже не продаются, а в здешнем самое то. А на каждой вещице ярлычок, а на ярлычке — наводка на место, где… гм… среди посетителей такие же обходительные мужчины, как я, а наряды и мазилки бесплатные. Кстати, по моим пятам следуют уже совсем крутые мужички, которые транспортируют галантерею тоннами и девиц — контейнерами. Остается надеяться, что такие встречные перевозки никому не наносят ущерба, и каждый получает если не то, что ему нужно, то, по крайней мере, пристойный суррогат своих вожделений. Мы вообще цивилизация суррогатов, куда ни кинь, только над этим никто, кроме меня, вроде бы и не задумывался…

Вообще-то, я на любую работешку был тогда согласен, лишь бы вволю раскатывать по бескрайней и жаркой земле с ее чахлыми кустиками, солончаками и стеклянно поблескивающими лужицами, что когда-то были водоемом. Прямая дорога звенит под колесами, как гитара, и тянутся, скрещиваются на ней темные на сером полосы, то утолщаясь, то утончаясь, а воздух засвистывает в торчком поставленный ветровик и напирает на парус переднего стекла. И все тогда мне без разницы: дела, девушки (с которыми я, по зрелом размышлении, вожусь только из протеста против Дэновой голубизны), деньги, банкноты, полисы, мегаполисы… Жизнь отдай за дорогу, полет и пение шального ветра!

И вот однажды в самое лютое пекло качусь я по бетону из пункта А (мегаполис 16Х ФТЛ, в просторечии Футляр) в пункт Б (хрен его знает, какой нумерации и поименования, еще не решил пока). В таких нерегламентированных поездках, куда меня специально не посылают, а я сам организуюсь, бывает некоторый риск: если моя верная Дюрандаль непочинимо сломается, ждать помощи придется по меньшей мере сутки, а то и неделю. Связи с Сетью практически нет, ни хозяева, ни автотехники про меня не знают. Другие колесные бродяги не так чтобы совсем редки, но, как правило, солидарности в нашем брате ни на грош, а боязнь влипнуть куда не надо велика. Ну, а полис от полиса отстоит так, что пешеходу лучше не рисковать. Поэтому я помимо холодильника с его целевыми деликатесами и увесистыми консервными банками имел контрольный пакет высококалорийных продуктов: несладкий черный шоколад, прессованный инжир, курагу и финики, сублимированное мясо, «вечный» хлеб в пленочной упаковке и кислое молоко в шариках, которые утоляли жажду в отсутствие воды, если их сосать.

Вода — это была проблема. Дюранда приспособилась охлаждаться за счет той же солнечной энергии, которая ее разогревала, я возил огромный бак в багажнике, но из окружающей среды нельзя было выжать ни капли. А ведь приходилось иногда и постирушку в дороге устраивать, и супчик варить, и размачивать мясные и хлебные сухарики… Как тут еще собаки не передохли?

Вопрос был не очень риторический. Вот еще аттракцион местной фауны: дикие пустынные собаки. Их предки, по слухам, жили в полисах еще до их укрупнения, но не вписались в изменившуюся обстановку, при хозяевах осталась только декоративная мелкота. За счет чего они выжили в изгнании, существовали и даже множились — не знал никто: разве что питались кузнечиками и диким медом, слизывая росу с камней и листьев. Стаи псов возлежали у обочин, но чаще — в некотором отдалении от нее, на фоне корявого серо-зеленого кустарника, и наблюдали за транспортом, который мчался по дороге с ненормальной скоростью. Иногда какой-нибудь из них приподымался, подходил к самой магистрали и бросался через нее с отвагой самоубийцы: эти твари прекрасно понимали, что колесные жуки приближаются куда скорее, чем кажется, а тормознуть в случае чего даже не попытаются.

И вот когда я увидел на проезжей части рыжий комок, я так и подумал, что ее сбило машиной, но почему-то остановился. Тут псина чуть шевельнулась.

— Эй, ты чего разлеглась?

Она подняла голову с лап и вильнула хвостом.

— Вставай, катись отсюда. Трудиться объезжать тебя, что ли?

Собака приподнялась на передних лапах, подволокла к ним задние, кое-как утвердилась и, сильно хромая, двинулась навстречу нам с Дюррой. Эге-ге! У нее что-то было сломано в коробке передач, так что исправно действовала только передняя тяга. Колесом ударило или змея укусила? Змеи тут вроде есть тоже.

Как вышло — не знаю, но я приоткрыл переднюю дверцу и рефлекторно свистнул — так делают, когда хотят, чтобы девушка обернулась. Собака чуть прибавила ходу и вдруг нырнула прямо на переднее сиденье.

Ясное дело, то была дамочка… простите, сука. Дэн учил меня, что навешивать на собачью особь человеческий ярлык — оскорбление для всего их рода (ах, девочки-мальчики, моя доченька повязана с таким породистым производителем… ля-ля-ля и сю-сю-сю). Удивительно красивая, огненно-рыжая шерсть с легкой волной, хвост зыблется, как страусовое перо, горделивый постав небольшой головы, длинные уши ниспадают, как локоны кавалеров принца Руперта, а с печальной морды смотрят необычайные для собаки ярко-голубые глаза, нежные и умные. Либо чистый ирландский сеттер, как на картинке в старом зоологическом атласе, либо кто-то с материнской стороны, быв на сносях, на такую картинку загляделся. Всем бы хороша собачка, да вот…

— Ты, псина, как насчет полопать?

Не дожидаясь ее знака, я отогнал Дюрру к полосе отчуждения, взломал банку тушенки с самоподогревом и разделил пополам. Тушенка была отвратная, говоря по правде, но зато время позднеобеденное. Когда она облизала свою миску и съела хлеб, которым была вытерта моя, я захлопнул дверь, вырулил назад на свой путь, и мы покатили дальше. С девушкой нам привычней и безусловно веселей, коли понимаете.

— Как бы мне тебя обозвать, хромуля? Не годится все «псина» да «псина». Лавальер? Избито. Волос у тебя долгий, цвет пламенный. Давай ты будешь Агнесса или Агния — в честь той святой, которую сначала раздели, а потом она обросла кудрями до пят. Кстати, и бога огня у индусов или скандинавов зовут Агни. Идет, что ли?

Она потупилась, что я принял за знак согласия, затем вздохнула и улеглась поудобнее, вытянув передние конечности в сторону руля, Стоило бы сразу и бескомпромиссно загнать ее под ноги, но у меня и на сиденье был не такой уж чистый коврик: если брать человеческую пассажирку, все равно надо менять. Блохи у псины есть, конечно, как это можно без блох, но они на людей при наличии собаки не покушаются.

Так мы ехали часа два. Отпуская реплики в одностороннем порядке, пока мне не начало казаться, что Агния не только все слышит, но и отвечает на свой собачий лад. А стоило мне превысить ее понимание, как она чуть наклоняла изящную головку и приоткрывала шелковистое ухо.

По истечении времени мне приспичило сбегать в рощицу. Тополя были тощие, их жидкая тень не доходила до земли и рассеивалась метрах в двух от нее, зато кустики рядом — довольно сносные. Конечно, это чушь, но мне комфортнее так, чем отливать вбок между распахнутых с одной стороны дверец.

— Кавалеры направо, дамы налево, — скомандовал я полушутя.

Как я и думал, Агния поостереглась ползти через шоссе, потащилась за мной, и пока я орошал хилое деревце, скромненько присела на известном от меня расстоянии. Потом принюхалась, завертела влажным пятачком и шмыгнула в сторону. Учуяла вкусненькое, что ли? Но буквально через две секунды она заскользила назад, озираясь, поскуливая и явно желая, чтобы я пошел за нею.

— Ну давай посмотрим, что ли.

В том месте кустарника, где тень была чуть посерьезнее, валялось нечто похожее на тугой узел выцветшего тряпья, а сверху — длинные черные волосы… Н-да, трупак у дороги — штука такая же обычная, но куда более конфузная, чем калечная собака на проезжей части. Лучше не связываться и не замечать.

Однако этот тип оказался жив, только уж очень сладко, по-ребячьи, спал. Когда Агния начала тянуть его зубами за рукав, он не спеша развернулся ко мне и приподнял голову. Что меня оглоушило с первого раза и навсегда — это его безмятежность. Будто он был у себя дома, а я ходил у него в няньках.

— Привет! Ты что здесь делаешь? — сказал я. Вопрос неоригинальный — сам собой напрашивался.

— Сплю. Ночью, по прохладе, идти куда легче. Разве вы не знаете?

— Я не хожу, у меня колеса.

— Разве? Что-то не заметно.

Он перевернулся на спину и сел, обхватив руками коленки. Агния на радостях юлой вертелась вокруг, тычась носом в его пальцы. Лет ему было, по первому впечатлению, одиннадцать-двенадцать: смугленький, брюнетистый, с задорным тупым носиком и пухлыми губами. Обряжен он был в блекло-голубую рубашку, манжеты которой застегивались чуть пониже локтя, и фасонистые брючата из той же парусины, почти белые, разлохмаченные по краю и имеющие на каждой штанине минимум по три дырки. (Самая классная обнаружилась немного позднее, аккурат под левой ягодицей.) Подпоясано все сооружение было веревкой. Снизу были тряпочные тапки со шнурками, еще крепкими, а под боком, пестротканый вещевой мешок со впалыми дерюжными боками.

Я присел рядом, воззрившись на него и его писаную торбу сразу.

— А откуда ты такой взялся? Посреди ничьей земли?

— Земля ничьей не бывает: всегда чья-то либо своя собственная. Я тоже свой собственный.

— Идешь куда-то?

— Из одного монастыря в другой. А вы?

— Из одного мегаполиса в другой.

Агния лизнула его в щеку и заинтересованно обнюхала поклажу.

— Нет там для тебя ничего, Вы же, собаки эдакие, корешков не жуете, — он ласково отпихнул ее морду.

— Ты и сам голодный?

— Не очень. То, что монахи дали, еще не совсем кончилось, и немного сам накопал. Это не проблема, Знаете, сколько в земле и над землей растет вкусного!

Я в душе засомневался.

— А вода у тебя имеется?

— Вам много надо? Сейчас-то нисколько нет, но я мигом найду, если постараться. Только сладкую почти всегда копать долго, а под камнями она невкусная. Стирать вот ею хорошо: щелочная.

— Затейлив ты, братец. Из камня воду добываешь.

— Так вам для чего? Пить, стирать или только поинтересоваться? А то я бы поспал часа два-три. Ночью снова идти.

— Ни для чего, просто я… обеспокоился, что ли. Вот что: я тебя разбудил, я тебя и накормлю. Идет?

— Почему же нет!

Чиниться было, видимо, не в его обычае.

Я и сам проголодался — в дороге и от скуки это часто происходит. Вытащил плиту, не электрическую, а другую, на сухом спирту, чтобы не сажать аккумуляторы без необходимости. Солнца-то для подзарядки, было навалом, но я поскряжничал. Также и холодильник снова не стал потрошить: не та публика. Вывалил в котелок очередной консерв — бобы со свининой в застывшем жиру — и залил водой. Нарубил хлеба, постелил салфетку на переднее сиденье и расставил миски.

Немного погодя Агния заинтересованно потянула носом, а мальчик с разочарованием сморщил свой:

— Это все, что вы имеете сказать?

Он пошарил в развязанном мешке, извлек оттуда горстку сушеных листьев, скукоженный клубень и два растопыренных корешка, что смахивали на мандрагору. Понюхал — и бросил в закипающее варево. Я ужаснулся в душе, но запах, который сразу же повалил оттуда, был так бесспорно и потрясающе съедобен, что все мои сомнения тотчас померли не родившись.

— А ты и в самом деле умеешь кухарить, — заметил я чуть погодя.

— Монахи выучили. Уж у них это дело поставлено.

— Хм, — рот у меня был набит, и потому в голове тоже не возникало ничего членораздельного. — А еще чему ты у них научился?

— Всякому, хотя ничему — до конца. Учиться у них можно сколько хочешь, а вот вычерпать знание — никак, — он помешал в миске ложкой, чтобы варево остыло, и аккуратно отхлебнул с острого конца. Манеры у него были не по положению деликатные. — Монахи ведь культивируют то, чем не придет в голову заняться ни одному нормальному горожанину: учат на память древние легенды, переписывают книги от руки, рисуют миниатюры, выводят каллиграфические надписи, вышивают золотом по бархату и серебром по шелку, растят в грунте овощи, ягодные кусты и целые деревья — гидропоника у них не в почете, — обихаживают бездомных собак и кошек, а то и более редкие породы животных. Есть у них и такие монастыри и аббатства, где сохраняют древние способы рукопашного боя и жесткого сосредоточения мысли. Но главное в их занятиях — не останавливаться в пути и не застывать в совершенстве.

Он явно говорил об этом слишком много, если считать меня первым встречным. Хотя братия, наведываясь в города, не скрывала от нас почти ничего, мы сами себя уверили, что мы во всем превзошли старичье. Папаша Дэн вон тоже водится со зверьем и изящными рукоделиями, подумал я мимоходом.

Нет, в самом деле, какая-то невсамделишная ситуация: восседаем на дне бесконечного полумертвого моря и треплемся за жизнь… С подспудным ощущением этого я подцепил на кончик ножа шматок мяса поаппетитней и плюхнул его на кусок хлеба вместо тарелки. Мальчик сделал то же самое, но куда сноровистей.

— А тебе от свиньи нельзя, — повернулся он к Агнии, — плохое мясо, свинья своих ест. Да ты не горюй, возьми вон хрящик, это ничего. И почему это люди обращаются с собой хуже, чем со скотиной?

Агнесса тем временем с изяществом грызла хрящик, зажав его правой передней лапой.

— У вас хорошая собака, — мальчик погладил ее по ушам.

— Она не моя, а своя собственная. Бродяга, как и ты, — ответил я. — Удел мой сегодня такой — возиться с вашим братом.

— Но вы ей уже придумали имя. Кстати, об именах: мы никак друг другу не представимся. Вас как зовут?

— Джошуа. Джош.

— Хорошее имя Джошуа, не так часто можно встретить у вас, городских. А я Сали.

— Салли? Это же бабская кличка!

— Не Салли, Джошуа; Сали с одним Л. А что? Нормальное имя, по-моему. У немцев в старину был такой писатель Келлер, а у него повесть «Сали и Френхен», про двух влюбленных.

— Я вспомнил другую историйку — про Маркиза и Салли. Салли был ковбойский повар, а Маркизом прозвали одного ковбоя, который оказался переодетой девицей. Если ты не Салли с двумя Л, то, наверное, маркиз?

— Не-а, — он как раз дожевывал последний кусок и поторопился его проглотить, чтобы ответить. — Я король.

Еще сдвинутого с роликов мне здесь не хватало! Тут я вспомнил еще одну литературную ситуацию, про принца и нищего, и мне стало почти тошно.

Мальчик улыбнулся, показав белые блестящие зубки.

— Да вы не пугайтесь, это история давняя и, в общем, куда прозаичнее, чем все думают. Когда взяли штурмом последний вольный город, так называемый «Королевский Град», хотели заставить короля отречься. А отец… король ответил диктатору, что его помазали на царство и эту печать уже не смыть. Судьба такая. Короли уже давно к этому времени не правили, в обычном понимании, только олицетворяли. Я родился от морганатического брака и в том же самом обычном понимании никаких прав не имел бы, но…

Пока он говорил, я припоминал историю, путаясь в книжных датах. Штурм Кёнигсгарда, почти архаика. Это было…

Мальчик перебил мои размышления:

— Отца расстреляли ночью — нет, не при свете автомобильных фар, как они любили, а почему-то заставив держать фонарь в руке, на уровне груди. Говорили, фонарь совсем не дрожал.

Опять исторический повтор: Наполеон и герцог Энги… Тьфу, и это выветрилось. Не исключено, что мальчишка путает книги и жизнь. Так-то лицо у него правдивое и умное, симпатичное личико, только вот юмор с него нынче схлынул.

— С тобой, пожалуй, поверишь в птицу Рух, семь спящих отроков в пещере и в Иисуса Христа, — ляпнул я поговорку, что была в ходу у военных курсантов.

Сали чуть поморщился:

— Я говорю правду, хоть сам ее помнить вроде не должен. Мне рассказывали, но дело не только в этом.

— Ладно, не беда, Ну, поели, помыли посуду (по справедливости, это сделал он, как-то ненароком, во время моего раскидывания мозгами). А теперь не хочешь ли проехаться?

— Ногами, в общем-то интересней, — сказал он раздумчиво. — И лишних трудностей создавать кое-кому не хочется.

Вот его скептическая оценка реальности и убедила меня по-настоящему. Конечно, как бы там ни обстояло дело с фактами, но по большому счету он не врал: слова и мнения бывают еще убийственнее дел. И монастыри поэтому боялись его держать у себя слишком долго, хотя кому там интересно лезть к ним вовнутрь. И он сам, может быть, время от времени с полным знанием дела путал следы, когда власти начинали прислушиваться к его фантазиям. И учен он был не по возрасту, и то и дело сбивался на взрослые интонации тоже поэтому. Все учили его и делились, кто чем может, руки его были на всех и руки всех были на нем, вспомнил я, похоже, что неточно и, думаю, не к месту. Я, безусловно, рискую тоже, потому он со мной и откровенничал.

— А, трудности побоку, — решительно ответил я. — Не бросать же тебя, раз так получилось. Видно, мы трое были связаны в предыдущих рождениях. Понял?

— Угу. Отчего ж не понять, ведь один из моих учителей был индуист. Вы и вправду хотите, чтобы я был с вами?

— И я, и Агнешка.

— Тогда я тоже скажу, что не прочь сменить средство передвижения на более комфортное. Будем считать, что пеший ход мне наскучил, — он уселся впереди с собакой в обнимку, бросил свой мешок под ноги и захлопнул дверцу. — Поехали!

— Куда?

— Все равно. Куда глаза глядят и колеса катятся.

Вот так по какой-то необъяснимой, подсознательной прихоти я поддался чудному стечению обстоятельств, вдел свою выю в ярмо, от которого постыдно было уже избавиться. Ну, Агнию я узаконю и подлечу, это нехлопотно с таким Дэном, как мой. А вот Сали! Даже если он не будет распускать свой язычок при других (не будет, это точно), если утаит от властей свою трансцендентную, иррациональную благородную кровь — санг руаяль — Сан-Грааль — эк куда меня занесло по аналогии, в историю Хлодвига! — одно появление рядом со мной чужого ребенка…

И ведь я и по правде его хочу. Не как девчонку, на которых он похож как две капли всем, вплоть до имени и долгого волоса. (От сквозняка его кудряшки рассыпались по лопаткам и были совсем немного короче моей гривы, которую я отпустил в подражание Самсону и Авессалому. Оба, как я помнил, были потаскуны, бабники и возмутители спокойствия, и такой имидж в то время мне льстил.) Хочу, потому что мне надо, чтобы этот чудак просто был рядом и сопел по-детски коротким и плоским своим носишкой, принюхиваясь к пыльному и сиротскому запаху салонной обивки. От него самого ничем ни дурным, ни сиротским не пахло — только дымком, сухими зельями и здоровым детским потом.

— Мылся-стирался-то ты как? — поинтересовался я между прочим.

— Известное дело как, — ответил он. — Горькой водой, когда находил побольше. Вместо мыла глина, а то еще золы нажжешь — она все пятна отъедает.

— То-то у тебя такие штанцы ажурные, — поехидничал я.

— Говорили мне, что самая мода в молодежных кругах, — сразу откликнулся он.

Ближе к вечеру ребром стал вопрос о ночлеге. До мотеля было миль пятьдесят, невеликое расстояние, только на нашу развеселую и разношерстную команду бы там наозирались. Пока мы ехали, мальчик сообразил Агнессе ошейник, и даже с именем, нацарапанным на бляхе. Я подарил ему огрызок поясного ремня, который без дела валялся у меня в шоферском бардачке — после того, как я порезал его на прокладки для сальников, он ни на что больше не годился. Стало быть, у собаки паспорт имелся. Но не мог же я нацепить ошейник на самого Сали! «Сали, раб Джошуа». «Салливан, раб Джоша». Тьфу!

— Вот что. Давай сегодня заночуем прямо в поле, а завтра будем смотреть. Авось на свежую голову что-нибудь придумается.

Прежде чем класть моих спутников на чистое, я решил устроить помывку, Агнию мы протерли водой со спиртом и хорошенько расчесали гребнем с ватой в зубьях. На этом сломила голову одна из моих коллекционных бутылочек: крупной фасовки я не держал, потому что тяга к алкоголю меня никогда не донимала, скорее наоборот. Ради же Сали я установил душевую кабинку, нагрел сколько-то воды и собственноручно его намылил и отдраил губкой. Грязен он был умеренно. И весь был гладенький, теплый, будто голыш на речном берегу, а кожа — без единого прыщика или пятна. Потом я запустил их на полуторное ложе (Агния сразу улеглась в ногах) и хотел было сам плюхнуться рядом. Но мимо меня проплыла бестелесная Дэнова тень и погрозила пальчиком.

— Хорошо, старик, не буду сползать на твои тривиальности, — уверил я его мысленно. — Спи, королек.

И улегся на переднее сиденье, не удосужившись даже утопить рулевую колонку — так я устал.

Тогда мне приснился первый сон в ряду тех, что я навсегда запомнил. Он был как бы даже не моим, не я выступал его главным героем, от меня вообще остались одни глаза без тела — чтобы смотреть со стороны…

…Долго тянулась война с городом. Снаряды ложились ковром, руша стены, убивая людей и деревья, превращая дома в каменное и стеклянное крошево, в остовы, которые глодал огонь, — но город еще жил и издавал звуки. Тогда победители со всех сторон вошли в него на своих броневых механизмах — странно допотопных, какие-то угловатые звероящеры цвета хаки, — и втоптали в прах людей, живых и мертвых, своих и чужих, книги и живописные полотна, цветники, фонтаны и бассейны, ажурные мосты и ограды, горделивые дворцы и памятники тем, кто умер раньше последнего дня.

Старик епископ видел, как убивали последних защитников царственного города и ровняли его с землей, как, припозднившись и израсходовав свет в своих передвижных светильниках и батареях, уже в темноте расстреливали его короля. Самого епископа чуть было не прикончили в самом начале дня, но приняли за тихого сумасшедшего. Да он и впрямь был безумен: слишком многими ужасами наполнились его глаза и сердце за время осады и последнего штурма. Он брел, наклоняясь над мертвыми, безразлично, защитниками или нападавшими, и крестя всех подряд. Никому, кроме него, не было дела до трупов. Впрочем, и его самого, пожалуй, более трогали те, кто мог еще остаться на этом свете. Он искал жизнь. Его глаза почти равнодушно скользнули по телам паренька в пятнистой униформе, длиннобородого человека с сумкой от противогаза, откуда выволоклись грязные бинты, чужого солдата с обожженным лицом. Почти так же, мельком, он рассмотрел женщину, которая ничком легла на свой «Стингер», но над другими, невооруженными, особенно теми, кто погиб рядом со своими грудными детьми, стоял долго. Детей было немного: что могло остаться от них при прямом попадании, под обломками и гусеницами?

Город населяли мертвые: даже завоеватели, не выдержав своей работы, отошли к окраинам.

— Они в бункере, Конечно же, их не пустили из бункера наружу, — наконец произнес епископ. Ворона, которую не пугали нечеловеческие шумы организованного убийства, при звуках тихого стариковского голоса резко махнула крыльями и взлетела повыше.

Епископ прошел дальше. Город, некогда вздымавшийся уступами к небу, стал таким плоским и маленьким, что его можно было охватить из края в край одним взглядом.

— Горе тебе, Вавилон, город древний, — усмехаясь в бороду, пропел епископ.

Он увидел кусок черного мрамора, который торчал стоймя, как надгробие.

— Там была биржа, а люк был рядом с ее лестницей, если его не засыпало. Запасной люк.

Удивительное дело, но его не только не накрыло обломками — крышка, которую подпирал изнутри мощный рычаг, была приподнята. Дальше начинался отвесный колодец со ступенями, наподобие канализационного, но это нимало не смутило незаконного посетителя. Колодец открывался в камеру со свинцовыми дверьми, на которых были как бы рулевые колеса.

Старик покрутил один запор, другой — не поддавались.

— Мне нужен центральный коридор, — сказал он кому-то во весь голос, — конечно!

Для третьего запора оказалось довольно одного легкого поворота. Фонарик он до сих пор экономил, но тут уже пришлось его включить. Узкий желтый луч выхватывал из темноты куски вздыбленной и взорванной реальности, свидетельства поспешного бегства одних, разгула и самоубийственного отчаяния других — и не хотел этому верить. Здесь оказался целый лабиринт переборок, отсеков и ниш, но старик двигался ровно, почти не глядя по сторонам, как по невидимому компасу, пока не прошел до конца весь широченный коридор и не оказался перед последней — и незапертой — дверью.

Удивительное дело, но здесь был островок почти нетронутого уюта и порядка, Старик чувствовал под ногами толстую циновку; на стены прямо поверх дикого камня были набиты полки, уставленные книгами, посудой, нарядными коробками, пониже стопками лежало белье. Посреди циновки стояла кроватка с заплетенными стенками, похожая на глубокую корзину. В ней спало дитя.

Открыв глаза и увидав незнакомое лицо, мальчик не заплакал, чего так боялся старик, а улыбнулся почти осмысленно. Он был совсем маленький, в таком возрасте глаза еще только учатся видеть перевернутый мир так, как положено. Тем более пленяло его бесстрашие.

Конечно же, он был мокрый и голодный. Старик засуетился, отыскивая сухие пеленки и подгузники в стопках и коробках — перепеленал; молоко в подогревателе было теплым и свежим — покормил. Все выходило будто само собой, точно он провел свою жизнь служителем детского приюта.

— Вот я тебя нашел — а что мне делать дальше? — спросил старик, баюкая ребенка. Мальчик повертел было головенкой, отыскивая у него грудь, но от сытости и уюта закрыл глаза. — Оставаться здесь нельзя, даже если бы горел свет и не ожидалось бы гостей — да, а ведь были гости, пожалуй, только тебя не заметили, что скажешь? Нет, все равно нельзя, я чувствую. Где твоя мать — я искал и не нашел. Ушла или убита? Не столь важно: моего дела это не меняет.

Решив нечто, священник поднялся. Взял десяток пачек сухой смеси, пару бутылочек с сосками, завернул все это в детские тряпки и сунул в пустую наволочку, к которой приделал лямки из занавесочного шнура, завязав узлом горловину и нижние углы. Кто учил его делать вещевые мешки, сам бы он не сказал, как и о том, кто сотворил из него няньку для младенца. Вздел мешок на плечо, закутал ребенка в шерстяное покрывало, снятое со стены, и поплелся назад.

— Я совсем не умею обращаться с детьми. Крестить их — да, это я делал часто, когда еще был простым патером в приходе. И конфирмовать… И возлагать руки… Тебя ведь еще не крестили, кому было о том думать, кроме разве твоей матери. К тому же тебе нет и недели, а ее нет вообще. Только не верю я, что ее убили, она не из таких, твоя красивая мама, вот ее я не крестил, хоть и венчал…

Так бормоча, он пробирался по коридору с живой находкой в одной руке и фонарем в другой, а полутьма все больше запутывала его внутри себя. Судя по тому, что ужасавших его зрелищ не было, он пошел в какую-то иную сторону, однако здесь казалось тише и теплее. Тут он, наконец, уперся в лестницу, точную копию той, по которой спустился сюда. Однако подняться по ее толстым прутьям казалось невозможным. Тогда он бросил фонарь, вытащил ребенка из пледа и примотал им же к своей груди на манер цыганок. С огромной натугой преодолевая ступень за ступенью — к тому же мешок бил его по спине — старик то и дело задевал за них своим свертком, однако ребенок был терпелив.

И снова старик брел по незнакомым развалинам, что курились дымом. Бог, который жалеет младенцев и тихо помешанных, не оставлял их и тут — не дал подорваться на мине, хотя их было вдосталь на окраине города, или угодить под обвал стены, что держалась на одном дыхании. И снова священник упорно отыскивал нечто глазами, то и дело спотыкаясь от небрежения и усталости.

— Здесь, в Старом Замке, был кафедральный собор, — подумал он вслух.

— Быть-то он был, святый отче, да сплыл. Все здесь только было, а не наличествует, — раздался буквально над его ухом дребезжащий тенорок. — Порушили уважаемые завоеватели.

Голос исходил из уст некоего вполне штатского субъекта в клетчатом пиджачке цвета детской непосредственности и таких же брюках в тончайшую полоску — самый новейший стиль. Субъект был сгорбленный, невзрачного роста, седоватый волос на голове и в вырезе пиджачка вился крутым штопором, крупный нос вырастал из мясистой складки посередине лба, кожа была цвета кофе мокко, а глаза под широкими черными бровями — почти так же черны и язвительно молоды.

— Орган самый большой в стране исковеркали вместе со стенами, музеи всех искусств и консерваторию разбомбили — полбеды. Музицировать еще долго будет некому, молиться истине, добру и красоте в одном лице — тоже. А вот веселые дома зачем погромили? Победителю они необходимы позарез. Чем перед ними бедные девки провинились? И банки с шуршиками и звонкой монетой со всего света. И казино «Тибет», и ночной клуб Анонимных Алкоголиков, и товарная биржа… А жилплощади-то сколько погубили, жилплощади как общей, так и полезной! Мебели, красивых шмоток от Диора, Зайцева, Комуто Хирабато и прочих кутюрье!

— Не тараторь, — остановил его епископ с каким-то новым бесстрашием и властностью. — Почему ты уверен, что собор здесь, если, как ты говоришь, его исковеркали?

— Так захаживал, папочка, захаживал, и даже не изредка. А, вы, никак, полагаете, будто наш брат подобные заведения за версту обходит? Что вы. Есть и среди нас меломаны и ценители ораторского искусства, особенно когда внутри эти… паникадила, статуи, крашенные маслом по прессованной мраморной крошке, а то и доски с лицами, бантики-скатерочки, сусальное золото и ладанным парфюмом надушено. Я лично больше проповеди предпочитал на моральную тему — как небесную добродетель низвести на грешную землю и какая проекция от нее останется. Ваши, например. И что в этом такого? Господин Иегошуа с матушкой тоже ведь разок к нам заглянули, не побрезговали.

Выбалтывая все это однообразной скороговоркой, субъект ужом скользил посреди камней, наваленных в некоем перевернутом порядке, пока не утвердился на небольшом клочке мозаичного пола.

— Валяйте сюда, отче епископе, или как вас там.

— Я Сильвестр. А твое имя?

— Хм. Ну ладно, откровенность за откровенность. Можете называть меня Старина Ник, или еще Господин Нигель, но это имена родовые, так сказать. А вот индивидуальное, скажем, так: Френзель. Собственно, мне без разницы, как кличут, я-то всегда отзовусь. Но желательно позвучнее.

Зашли они, по всей видимости, через левый неф. В стороне виднелась почти неповрежденная широкая мраморная рама с крестом — все знали, что под нею, в основании церковной стены, — прах знаменитого философа, который прибыл из-за моря, дабы упокоиться в родной земле. Справа, чуть в отдалении, виднелся полуобрушенный алтарный свод. Люстра из семи концентрических колец висела в нем, цепляясь едва ли не за воздух, а поодаль стояла большая статуя Богоматери.

— Ишь! Уцелела, значит, и ничего-то ей не делается, — пробурчал господин Френзель с некоторым даже удовлетворением. — Что значит настоящая старинная работа!

— Я пришел сюда крестить мальчика, а нигде в городе нет чистой воды. Одна кровь, и гарь, и пепел, — говорил епископ, отвернувшись. Они точно не слышали один другого.

— Меня вечно потешало, что она без бамбино, зато прячет в подоле кучу взрослых младенцев. Ну, не в подоле — в мантии, велика разница!

— И есть ему надо, а я одну сухую смесь мог взять. Он же совсем маленький, родился в самый канун генерального штурма. Отец его, помню, радовался как победе…

Божья матерь взирала на них со своего постамента с полуулыбкой на синеглазом и серьезном крестьянском лице. Белокурые косы были осыпаны пеплом, сильные белые руки слегка приподымали голубой плащ — таким бывает весеннее небо в разрыве кучевых облаков, — а из-под него чуть испуганно выглядывал коренастый средневековый народец: мужчины в мешковатых кафтанах, женщины в крылатых белых чепцах, совсем уж крошечные ребятишки… В том, как они взирали на окрестное запустение, чувствовалась парадоксальная уверенность в себе, почти необъяснимая бодрость духа (мы еще и не такое переживали и перемалывали!) и даже некий стоический юмор. Сама келейность, закрытость, слаженность этой группы воплощала в себе единство времени и места.

— Сердце мира. Cor mundi. - хрипло сказал священник. — Пульсирующая вселенная любви. Она сжалась вокруг Великой Матери и ждет часа, чтобы распространить себя во всю Вселенную.

— Это ж надо какие слова! — восхитился его сотоварищ. — Ручаюсь, в проповедях для мирян вы ничего такого полуеретического себе не позволяли.

— Но нет, но все же — где мне взять воду?

В самом деле, от трубы водопровода ничего не осталось, а в дождевых лужах, откуда цедили воду робкие остатки местного населения, плавали темные, жирные пленки. Нужно было стать на пределе отчаяния, чтобы воспользоваться этими источниками ядовитой влаги.

— Чем голову себе ломать, вы лучше в имплювий загляните, авось дождик и туда наплювал. Вы ведь храм строили наподобие то ли мечети, то ли синагоги — с миквой посереди молельных мест. Ее завалило, разумеется: но экая важность! Вам же ничего не стоит изобразить из себя пророка Моисея в пустыне.

Священник подозрительно покосился на него. Однако груда обломков под бывшим отверстием бывшего купола сочилась водой, и стоило им переместить пару-тройку небольших камней, как забил крошечный родник. Должно быть, от частых сотрясений почвы произошла подвижка земных слоев.

— Не сомневайтесь, вода чистая, — заверил старика господин Френзель. — Хоть и снизу, да не от меня.

Священник подставил ладонь под струйку.

— Чистая и сладкая, — вздохнул он успокоенно.

Снял самодельный рюкзак, наполнил водой объемистую пластиковую бутыль, которую услужливо протянул ему Френзель, затем положил тому на руки младенца жестом, напрочь отметающим всякие возражения.

— Неси за мной. Ему нужны крестные отец и мать. Матерью я выбрал Ее, — он показал на Мадонну. — А отцом — тебя.

— Вы что, падре, в самом деле трехнулись? Я же, в некотором роде, сам не крещен. У меня от святой воды вообще изжога случается, — воспротивился господин в желтом. — Остаточная радиация, озон, ионы серебра, знаете ли, то, се…

— Да замолчи, наконец! Положи ребенка в ноги Матери, сложи руки на груди и наклони голову, — прервал его священник с редкой властностью к глазах и голосе. — Сегодня с самого утра я делаю только то, что мне велят, и, право, теперь мне недосуг с тобою спорить.

Он набрал воды в черепок какой-то священной утвари, предварительно ополоснув его.

— Странное дело, — бормотал он во время этой процедуры. — Я забыл именно то, что незабываемо в принципе: ритуал, словесные формулы, движения рук и тела. А ведь какой приверженец догмы был. Да, Господи, поистине я оказался дурным пресвитером: дух сводил к букве, наряду, параду, напыщенной декламации, — а теперь нет во мне ничего лишнего, будто огонь этих дней и ночей выжег мне все внутри и там остался. Вот пусть он и подсказывает мне, коль скоро вошел в меня!

И после паузы:

— Согласен ли ты, падшее и грешное создание Божье, вверить себя матери церкви, предстательствующей за тебя в лице Приснодевы?

— Ну… пожалуй… Да, согласен.

Лицо непонятного субъекта на глазах серьезнело, и слезала с него шутовская оболочка.

— Отрекаешься ли от диавола, проклинаешь ли аггелов его и дела его?

— Как-как, вы сказали? Э, где наша не пропадала! Отрекаюсь. Ради такой красоты, как Она, и от себя самого отречешься, пожалуй.

— Какое имя примешь?

— Самуэль я называюсь, отец, только вы никому, ладно? Измените на голосе хоть буковку, у нас в оборотной, аггельской стороне так принято, сами знаете…

— Тогда крещу тебя, Самаэль, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь!

Пока его новокрещен стоял, слегка ошалелый от такого поворота событий и с мокрыми волосами, епископ повернулся, ища глазами дароносицу, что располагалась ранее в алтаре этого придела. Декоративная церковка с колоннадой обрушилась, но бронзовая дверца только чуть покосилась и вышла из пазов. Сдернув ее с замка, епископ обнаружил невредимые святые дары и широкогорлый флакон с душистой мазью. Причастился сам и причастил Самаэля.

— Вот, а теперь возьми мальчика от Ее ног и открой ему головку… Итак, крещу тебя, Иешуа Сальваторе, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Ты окрещен в тот день, когда погиб твой царский город, но, может быть, тебе самому суждено стать им, стать новым и истинным Городом. Твой отец погиб, но не отрекся от своей судьбы — стать жертвой за народ свой. И она переходит к тебе вместе с незримой короной. Потому я возливаю воду и наношу королевское миро на чело твое — большим пальцем он нарисовал крест на влажном лобике ребенка, — и да придет и найдет тебя царство твое, когда ты достигнешь возраста.

— Ну, падре, вы снова даете! — восхитился Самаэль, укутывая разбушевавшегося дитятю, который, почуяв некую свободу от пеленок, вовсю гулил и пытался уцепиться пальчиками за его классически греческий нос. — Мало того, что все смешали в одну кучу, так ведь вы вместо обычного миропомазания его на царство благословили. Что же это будет, а?

— Что Богу угодно, — утомленно вздохнул епископ. — То, что произошло ныне, выпило меня до капли.

— Скажите, а правда, что крестные отец и мать уже в каком-то роде супруги, почему и запрещено куму и куме венчаться?

— И это я забыл. Существовало какое-то не христианское, крестьянское поверье, но, наверное, так и есть. Странно! Сам не понимаю, что я сделал сегодня. Теперь я даже и не духовное лицо, а просто человек, и еще это дитя, во имя которого я отдал всего себя… Прощай покуда, хозяин здешних мест. Пути наши отныне расходятся. Тебе вон туда, а нам в другую сторону.

— Куда это вас понесло, спрашивается?

— К братьям францисканцам. Тут неподалеку от города было их подворье, если не разорили. А разорили — пойдем по дороге…

Богоматерь, возвышаясь над окаянным миром, смотрела на обоих взглядом, полным нежной иронии.

Как раз на этом я проснулся. Было раннее, чистое, робкое еще утро. Пустыню за ночь выхолодило, белые звездочки дрожали и звенели в небесной шири, как сосульки, а луна смахивала на сквозной ломтик сыру. Из этих эпитетов и метафор следовало заключить, что я промерз и очень хочу питаться.

— Сали, ты спишь?

— Ага, — на спинкой моего ложа поднялись сразу две головы, ребячья и собачья. — И как раз сейчас мне привиделось, будто какой-то наглый тип утащил у меня самое сладкое предутреннее сновидение.

— Ох, прости. Ты сам не знаешь, насколько прав. А вообще-то я тебя не зря поднял. Истинный автомобилист всегда поднимается рано, чтобы по прохладце ехать. Да, тебе холодно не было?

— Ни капелюшечки. Агнесса как печка греет.

— И знаешь, что я ночью надумал? Мы поедем к морю. Хоть и соленая вода, зато много. Люди тоже разные; забавно бывает потереться среди и понаблюдать.

— Вот здорово! Я море люблю, хоть ни разу не видел.

Мы наспех поели втроем из одной кастрюльки (Агния, как восточная женщина, последней), завели мотор и дунули на север со скоростью, раза в полтора превышающей разумную.

К приморскому отдыху рано или поздно прибегали все, кто желал удовлетворить вечную тягу человека к сюрреалистическому существованию. Монастыри и аббатства, желтые дома и тюрьмы — туда уходили навечно: считалось, что после них индивидуум становился непригоден к нормальному стадному существованию. Короткие периоды жизни в полисе воспринимались и самим выходцем, и его соседями по крыше в виде тонких прослоек между кельей и камерой или каморкой и кельей. Однако те, кем овладевала лишь мимолетная и ни к чему не обязывающая тяга к смене декораций, кто хотел протанцевать танец диких на могиле цивилизации, но чуток попозже вытащить ее из гроба и напялить на себя; те, кто исподтишка и украдкой казал Горе и Сети перст в кулаке и дулю в кармане, а потом, облегчившись душой на природе, возвращался в их уютное лоно, — те снаряжали колымагу и выезжали в ней на уик-энд, в отпуск или круиз и даже на подольше и подальше. Правительство разражалось указами о регламентации рабочего времени, однако всерьез их никто не принимал — поскольку реальная исполнительная власть, «Бдительные» этим делам не препятствовала и не ущемляла особо, считая безобидным, в общем-то выпуском пара.

Родственные души начали поодиночке обнаруживаться миль за двести от побережья. Они, как правило, стремились не кучковаться и выдавали себя лишь косвенно: аккуратно зашпиленным верхним багажником или распертым нижним — для страховки ручка запора была подвязана к заднему бамперу лохматой веревочкой, — пестрыми ситцевыми занавесочками в салоне, а то и наваленной на подоконнике заднего вида кучей игрушек, дрянной косметики или купленной у аборигенов недозрелой арбузной ягоды.

Дороги тут были не так ухожены, петляли и завихрялись языками — берег было самую малую толику горист. Растительность вокруг была почти такая же скудная и неухоженная, как и везде «вне стекла», но чувствовалось, что ее омывают человеческие биотоки. Кусты вымахали в рост нормального садового дерева, но на них вместо яблочек произрастало нижнее белье, сброшенное нетерпеливым семейством ради того, чтобы ополоснуться в мутноватой и горько-соленой придорожной лужице. Хотя и купальники тоже попадались. А время от времени мы наслаждались, лицезрея, как вышеназванное семейство, сплошь исцарапанное, но почему-то во всем полуголом, обирает самый всамделишний ежевичник, сладострастно шипя от боли. Верный конь неподалеку дремал, нахлобучив на себя крышу и напитываясь умеренно жарким солнышком. Иногда он прижимался совсем близко к обочине — сбоку притулились стульчики, пенистый матрас и скатерка, а на самом видном месте лежбища вывешен не то патент на торговлю, не то командировочное удостоверение — знак того, что хозяину нечего скрывать и уж подавно нечего страшиться.

Наш путь вился меж холмов, которые становились все круче. Где-то на западе простирались совсем уж лысые пески, а на востоке — древние Высокие, или Змеевы, Горы, те самые, в которых, как говорят, нету прохода. Но здесь пока были сочные краски и богатство растительности: листва делалась все зеленее, небо — синее и глубже, а горизонт как будто спускался ниже уровня земли.

И тут Сали восторженно пискнул и запрыгал на сиденье. До него только сейчас дошло, что это синее и есть море, такое спокойное, что его не отличишь от безоблачного неба.

…А море по мере нашего приближения раз от разу, с каждым новым витком становилось ярче и отчетливей, будто повертывали ручку фокусировки: и покой его куда-то делся, вот на нем и буруны появились, зеленовато-белые и игривые, как котята. Оно волновалось, и досюда доставало его шумное дыхание.

— Постоим — посмотрим? — предложил я.

— Ага, мне надо еще привыкнуть, что оно такое большое.

Мы выгрузились на твердую почву, Агния на руках у мальчика, и тоже задышали. Ветер лихо насвистывал вокруг нас, узловатые корни цепляли за ноги, какие-то узорные лиственные растения с душноватым ароматом росли вокруг целыми шапками, клумбами, газонами…

— Амброзия, — сказал Сали. — Это амброзия.

— Догадываюсь. Когда у ней пора цветения, добрую половину здешних поселенцев постигают сенная лихорадка и жуткие сопли.

— Они не знают, что такое настоящий мир, у них от всего аллергия и ко всему идиосинкразия.

— Кто тебя научил таким премудрым словесам, попы?

— В монастырях не одни попы, как вы говорите. Не одни посвященные в сан, я имею в виду. Знаете, наверное, что в старину аббатом назывался любой, кто владел землями аббатства? Как аббат Скаррон. И что монах значит «живущий один», такой, кто ценен сам по себе, а не в массе, поэтому ему и общежитие таких, как он, не мешало оставаться монахом. Как преподобному Франсуа с его Телемским аббатством.

Вместо ответа я обнял его за худенькие плечи и сказал:

— Знаешь, давай будем оба заодно и на ты, ведь ты меня стократ ученее.

И с этим покатили дальше.

Пляжный дикарь, жаждущий купанья во что бы то ни стало, подобен клопу по степени своей проникновенности: лезет в каждую щель. Мы успели по пути оценить несколько его тайных форпостов. Два десятка тентов и палаток посреди площадки, где земля перемолота в пыль ногами и шинами; вокруг кустики, которые ветер оснастил разноцветной лохматурой и откуда тянет специфическим духом аммиачных солей и алкогольной отрыжки. Это нам не подходило явно, хотя Бдительные, должно быть, обходили этот рай далеко по окружности.

Еще дальше семью семеро смелых оккупировало небольшой местный аэродром: стойбище вытянулось по дальнему краю летного поля, которое почти сразу обрывалось в морскую глубь. Дул славный бриз, время от времени превращавшийся в грохочущий ураган, когда очередной лайнер почти на бреющем полете шел над головами, держа курс не море. Старожилы заверили нас, что в текущем году еще не было случая, чтобы какая-нибудь «из этих сигарок» не набрала нужной высоты. Года три назад, правда, одна махина кувыркнулась-таки в соленую водицу, увлекая за собой с десяток автомобилей и палаток, но всех их уже давно изрезали на металлолом и похоронили под статуями, туями и кипарисами ближайшего кладбища. Теперь пляж хороший, чистый, только спускаться надо, как, впрочем, и раньше, в обход. Кроме того, ночью аэропланы не летают и можно без проблем выспаться, а в порту метрах в двухстах отсюда имеются на диво чистенькие удобства, газетно-жвачный киоск и крошечный супермаркет.

— Нас цивилизация не колышет, — с важностью ответил я.

Переночевали мы здесь и в самом деле неплохо, но что до остального аттракциона — спасибо: я за семью в ответе, как-никак.

Берега в здешних местах были уже почти дикими — и исключительной красоты. Полоска пляжа шириной в ладонь, но песок чистейший, а в воде мелкие разноцветные камушки: обломки мрамора и обсидиана, половинки розовых двустворчатых моллюсков размером в ноготь, изредка — яркие или бледные халцедоны. Если повернуться к морю спиной, ваш взгляд с одной стороны упирался в обрыв, наискось пересеченный мощными выпуклыми жилами кварца, с другой — в кручу, поросшую низким, но пышным лесом. На привалах мой мальчик бегал по мелководью, вздымая за собой тучи радужных брызг, и собирал себе всякую ракушечную мелочевку на бусы, а псина, что разлеглась рядом на Дюрандином коврике, сочувственно потявкивала. В глубокую воду мы Сали одного не пускали, хотя плавал он как рыба, я имел случай в том убедиться. Что до меня, то я в основном кухарил и портняжил — подгонял свои одежки на него со сноровкой, надеюсь, куда большей, чем Майлс Гендон.

Чтобы соорудить ему достойный его величества наряд, пришлось порядочно-таки повозиться, Сперва я выстирал его в порошке и вывесил на солнышко — засиял он не хуже, чем от глины и пемзы. Ну конечно, я имею в виду Салину хипповую джинсу, а вы что себе представили? Заплату не задницу я, конечное дело, присобачил первым делом, еще до того, как позаботился добыть трусы и майки любимых им насыщенных тонов, чтобы было чему просвечивать сквозь оставшиеся дырки. Далее, Сали категорически отверг все мои мало-мальски приличные брюки и рубашки (о детском спецмагазине я ему даже заикнуться не осмелился) и снизошел только до пятнистого десантного (хэ-бэ и бэ-у) комбинезона, в котором смахивал на лягушку или тритончика и таковым образом полностью сливался с природой. Правда, штаны он урезал до бриджей (подшивал я) и стянул на талии белым шелковым шарфом коммивояжерского происхождения, куртку оснастил глазастыми пуговицами, почерпнутыми из того же источника, а поверх маек на его распахнутой груди постоянно болтались то фантастического изящества бусы (сверлил дыры в костях, сердоликах и жемчужницах опять же я), то «куриный бог» на бечевке или белемнит на латунной цепи — а иногда и всё зараз. В качестве заключительного штриха он достал из своего мешка и вдел в ухо серьгу наподобие тех, что носят армейцы элитных подразделений, но не простую, как у меня, необстрелянного, а с переливчатым камушком: то зеленым, то красным, в зависимости от настроения.

Мы продвигались дальше и дальше, отыскивая пологое место, чтобы подогнать Дюрру поближе к воде, и в конце концов решились облюбовать запретную зону.

Здесь никого не было — опасались полиции, и напрасно, поскольку ее стационарные локаторы реагируют только на большие скопления. Кроме того, я давно уже понял, что чем ты нахальнее, тем тебе безопасней. По дну ущелья бежала река; горло его перехватывал железнодорожный мост — его ржавые стальные фермы покоились на замшелых каменных опорах. В стороне от моста ивы и длиннобудылый орешник переплелись и образовали своды большой пещеры, где по дну беззаконно журчал ручей, текущий не в реку, а сам по себе, и пахло сырой прохладой, такой приятной в разгар дневного пекла.

Мы загнали Дюранду на поляну перед гротом.

— Итак, внутри машины будет спальня, в большой пещере гостиная и столовая, в малой — кухня и яма для органических отходов, — решил я вслух и скомандовал:

— Разгружайся!

И, конечно, едва мы натянули тент, откинули переднюю спинку, чтобы вышло совсем уж широкое стационарное лежбище — продольное, а не поперечное, — вытащили утварь и мебель и соорудили из круглых камней загородку для открытого огня, а из квадратных в сечении железок — треногу для котелка, едва только чиркнули зажигалкой над сухими сучьями, уложенными в походный костерок, как на дым и запах очага явились коллеги. Пока первый экипаж со скрежетом гальки и урчанием мотора спускался на поляну, с автострады свернула еще одна машина поменьше (они ездят связками, хотя с некоторым временно-пространственным интервалом для маскировки), а под вечер, когда они вполне обустроились и заключили с нами устный пакт о сотрудничестве (взрослые) и ненападении (дети), явились и третьи.

Они прибыли на роллере без коляски: сзади муж, спереди жена, а посередине — их четырехлетнее чадо. Последнее, не успев толком приземлиться, полезло Дюранде под живот: ух ты какая масина классная, она иномалка или алмейской сбойки? А клылья у нее есть или только подклылки? Дюрра только подхихикивала от удовольствия или щекотки, а супруги натягивали палатку и надували матрасы. Всё их имущество было приторочено к заднему багажнику, и иной крышей они не обладали. Кроме разве защитных шлемов, которые во время рейса делали их похожими на семейство Сеньора Помидора.

Этой ночью Сали отметился в первый разок. Молодая чета с дитем зашнуровалась в своей палатке: к ночи тут становилось прохладно, да и комар уж начал роиться. Как потом запротоколировали, посреди ночи жена вскочила на своем ложе с легким визгом: ей на лицо прыгнуло нечто холодное и мокрое. Муж начал ее общупывать. В нынешнем довольно-таки тревожном контексте холодное и мокрое спросонья оборотилось ядовитой змеей, грузная фигура на четвереньках — медведем или орангутангом. Женщина зашлась в визге, юный автоинспектор — в реве. Мужчина догадался засветить фонариком прямо ей в лицо, но не учел, что и все здешнее население отродясь было пуганое и жило в постоянном ожидании то бандитов, то полиции, то путейской охраны. Все мы похватали туристские топорики, саперные лопатки, паспорта и водительские удостоверения (на случай, если будут брать заложников) и окружили место происшествия.

Но нас опередил Сали. Не долго думая, он согнулся в талии, поднырнул под зашнуровку и спустя чуть времени появился уже в полный рост, с довольненьким ребенком в одной руке и чем-то трепыхающимся на ладони другой.

— Лягушонок, — пояснил он. — Еще маленький и жуть какой симпатичный. Наверное, он уже тогда перепугался, когда его засунули в мыльницу с дырками, а уж потом, когда он еле выбрался, а на него пошли с топорами охотиться…

О том, как перепугались мы и как были сконфужены, речь молчит.

После ночного происшествия авторитет нашего экипажа возрос. Второпоселенцы безропотно толклись на периферии и хотя не удержались, прорубили-таки боковое оконце в нашу туалетную комнату, — пользовались там отдельной от нас ямой. Дети — их собиралось штук пять-шесть, в зависимости от того, кто приехал и кто уехал — роились вокруг моего Сали и заглядывали ему в рот. Он умел обнаружить вокруг неимоверное количество жизни. Всякие инфузории и водоросли, рачки, жуки и гусеницы, ягоды съедобные и красящие ткань рубашонок и лиц в самые неожиданные оттенки — всё это извлекалось из традиционных мест обитания, пробовалось на вкус, цвет и запах. Женщины поначалу заглядывались на меня, но потом сменили ориентацию. Как-никак, у всех были мужья и товарищи, которых необходимо было ублажать, а кухарки и прачки они были в подавляющем большинстве никакие. Сали же выкапывал им магические корни, что делали жесткую воду мягкой и безвкусную пищу — пряной. Как-то между делом он договорился с местным населением (рыбак рыбака видит издалека), чтобы оно воровски и крадучись привозило нам салаку, скумбрию и барабульку, а наши так же воровски, прямо с лодок, ее покупали и жарили в собственном жирном соку. Я этого не делал: мне по самые ноздри хватало запаха, которым провонял не только лагерь, но и самая любимая моя тефлоновая сковородка. Это Сали ее одолжил одной из мамаш, не спросив, для чего.

Агния была всеми ласкаема, от этого чуть раздалась в талии и стала двигаться бодрее, но идею целебных морских ванн отвергла категорически. Дюранда служила исследовательскому инстинкту малышни под водительством Автоинспектора. Я один изо всех ничего не делал и только блаженствовал среди одноклеточной жизни, возни и чепухи, которые так и кипели вокруг. Море в эти дни было как стеклянное, мы с Агнессой валялись вповалку на плоских камушках и бездумно поджаривались, подставляя солнцу по очереди то хилые ягодицы, то блестящие носы.

— Жаль, что она почти что без задних ног, — вздыхал я.

— Может быть, тебе стоит попробовать, — отвечал Сали.

— Попробовать что? — вопрошал я.

— Вылечить ее. Ведь стоит тебе захотеть…

Да уж, чудиком он был точно, хотя и на редкость милым. Наши беседы частенько звучали дико для непривычного уха. Так, о детях он говорил:

— Они менее безнадежны, чем взрослые. Хотя в любом взрослом тоже сидит ребенок, который умеет говорить со всею земной тварью; его держат взаперти, медленно убивают и убить не могут, и именно такими детьми спасется мир. У детей вообще есть нечто от всех царств: от камня — упорство и постоянство мысли и цели, внутренняя самодостаточность, своего рода неподвижность…

— То-то они, я смотрю, так и носятся будто угорелые, — с ехидцей вставлял я.

— От растений — милая безмятежность, тихая и постоянная жизнь, способность беспрерывно расти и изменяться…

— Из одной одежки в другую переходят, как эвкалипты или змееныши, только клочья подбирай. Знаем и это…

— От животных — преданность другу, ощущение теплоты братства с малым братом.

— Мы, значит, родня всему зверью. Очень приятно, — я чесал Агнешку за ухом. — А я в своем неразумии полагал, что мы цари природы — с нашими-то речью и умом.

— Которыми вы никогда не пользуетесь так, как надо. Строите головоломку из понятий, сеть из логических категорий — и силитесь запихнуть туда вселенную. Уподобляете ее худшей части себя вместо того, чтобы самим стать лучшей ее долей.

Откуда у него, певца детскости, появились такие странные и явно недетские понятия? От странствий, подумалось мне, от странничества…

— Ну, опять твои вечные шарады. Давай-ка бросим это занятие и сварганим что-нибудь пожрать, у тебя это куда как здорово получается!

Да уж. У него все выходило здорово, как будто все живое и неживое его слушалось. И еда была вкусна, и белье чисто, и комары почти не язвили, огонь исправно и бездымно грел, а вода одной каплей утоляла жажду. Свободного времени было навалом, и Сали увлекся еще и косметикой. Покачивая ногами в лакированном загаре, он красил ногти хной и перед зеркальцем заднего вида, снятым с Дюрры, подводил басмой брови, веки и ресницы.

— Ты часом не гей? — спросил я как-то, не вытерпев. — Девушки у тебя были?

Он только усмехнулся:

— Не было. «Всё это сохранил я от юности моей». А что крашусь, так это для пользы, Басма укрепляет зрение и защищает от солнца, хна полезна для волос и ногтей. Хочешь сам попробовать?

— Спасибо. У меня и так кудри по колено, хоть стригись.

— Ой, не надо стричься! Мы тебя в косы будем убирать, — Сали втянул голову в плечи, ибо я на этих словах развернулся, чтобы влепить ему подзатыльника… — как древнего монгола или индейского воина, — поспешно добавил он и с облегчением заболтал сандалетками.

Вот таков было он весь: шуточки, зубоскальство и мудрость не по годам. И надо всем: его болтовней, моим дольче фарниенте, муравьиным копошением остальных — витал сладковатый дух тревоги.

Я не говорил, что экспрессы мешали нам редко — раз, от силы раза два в день дрожь сотрясала шпалы, пробкой, выстреленной из бутылки, несся сдавленный бешеной скоростью воздух, и из тоннеля с одной стороны моста на долю секунды показывалось удлиненное серо-стальное рыло, чтобы стихийным бедствием просвистеть по рельсам. В остальное время между быков любила играть наша ребятня. Валуны на подступах к воде огромные и осклизлые, но дно песчаное, река чиста и неглубока — в отлив самое большее по грудку — а в пазухи между булыжниками, спаянными цементом, прилив заносит мелкие раковины, пеструю гальку, блестки слюды, иногда кусок округло обточенного стекла или живую рыбку. Как-то один из мальков сунул пятерню в такое углубление, и в этот самый момент что-то случилось со старым мостом: камни слегка подвинулись, и кисть ему зажало. Зажало не так уж и плотно, однако будто в наручник. Глядишь, и выпростался бы понемногу, да уже шел прилив. Сначала-то он еще мог стоять, молчком да тишком, потом лег на воду — тогда уж он заорал, а его приятели испугались и дернули за папами-мамами. Скоро у мостовой опоры сгрудился весь лагерь.

Мы попусту теряли время… Пока пытались вытащить и его, и руку, вода поднималась. И когда поняли, что резать придется все равно, с риском, что он умрет с одной боли и перепугу, не стало уже и этой надежды. Его отец, который поддерживал его на плаву, сам стал захлебываться.

И тут, совсем запыхавшись, примчался Сали. Одному Богу известно, где его носило, когда он был нужен больше всех. И даже не поглядел на мальчонку, а сразу вцепился мне в плечо крашенными хной коготками:

— Джошуа, проси скорее, чтобы пошел тяжелый поезд! Проси!

Я хотел сказать, что до вечернего экспресса еще добрый час и что наше время и есть только до него, потому что от него только хуже сделается…если мы вообще его дождемся. Вибрация поездов год от года только вбивает мост в речное дно и уплотняет опоры. Но у него было такое отчаянное выражение лица — ну, будто он сам попал в капкан, приковался к тупому, неподвижному и пленному зверю.

— Ну хорошо, пусть он пойдет, говорю я. Я прошу. Я хочу этого, слышишь?

Бывало у вас ощущение, что фразу, произнесенную надлежащим образом, как бы подхватывает нечто сверху и приподнимает… Не то: будто слово смыкает две полусферы… нет. Просто в этот миг я сам стал своим желанием. Мы ощутили знакомое содрогание рельсов, потом лязг — вдали, в теле горы, на выходе, рядом, над самыми нашими головами — тяжкий полет серебряной пули, свертывающей время-пространство в кокон. Возмутились воды, расступилась на миг земля. И я увидел, что мальчишка выхватил наружу сжатый кулак, повис на отцовой шее, и они поплыли к берегу.

— Военный, литерный прошел, — сказали мне в спину. — Из тех, ради кого и пути охраняют. Он тяжелей грузовика раза в два, потому что броня. Смотрите, а щель-то совсем закрылась.

В самом деле, сквозь чистый слой поднявшейся воды видно было, что камни соединились намертво.

— Вот так штука, — оторопело протянул отец, пока мать, сладко рыдая, теребила свое дитятко на предмет повреждений. — Теперь и не узнать, зачем ты туда своей лапой полез.

— Почему не узнать? Смотрите!

Мальчуган разомкнул судорожно согнутые пальцы, и на ладошке оказалась тусклая монета, от патины ставшая пухлой, как пряник: лицо в венке, лицо в ореоле…

— Я бы и выпустил, да уже не мог, так стиснуло, — прошептал он в свое оправдание.

— На аверсе кесарь, на реверсе — Бог, — снова провещали с умным видом за моей спиной. — Ловок ты, голубчик, талисманами богатеть.

Этим наше пребывание здесь и закончилось. То ли запаниковали мамаши, то ли прошел слух о том, что неподалеку видели Бдительных на скоростных моторах, готовых к немедленной облаве, — но мы спешно дернули отсюда, соблюдая интервал в милю, уже опробованный на практике как не вызывающий подозрений. О месте договорились заранее и потом накапливались там по мере прибывания.

На сей раз мои попутчики порекомендовали соединиться в одной реликтовой (судя по табличкам) сосновой роще, в которую забивало гвозди не одно поколение диких. Они сгребали хвою под свои матрасы, обматывали исторические стволы бельевой веревкой, жгли костры и кормились от щедрот местного рынка. Рыночек защищал патентом и свою территорию, и примыкающее к ней поселение неандертальцев, тем спасая всех от полиции и куда менее активных «зеленых» экологов.

Здесь было славно. Моточадо без штанишек сидело в толстой серой пыли и осыпало себя ею с ног до головы: теперь ясно было видно, что это будущий мужчина. Остальные дети рыскали, глазея на здешний зоосад. Благонравные собаки прохаживались между палаток и лотков, случалось, даже спали рядом со свежим шматом мяса или яичницей на сковородке. Они были ученые и давно поняли, что за покражу здесь легко получить не только в морду, но и по ребрам, да пребольно. С утра, вместе с открытием торга, начиналось кудахтанье, мычанье и блеянье живого товара, но все покрывал трубный рев ишаков. Считалось, что этих аристократов местной фауны лет до двух с половиной нельзя ни вьючить, ни подседлывать, а то хребет им сломаешь. Вот и ошивались рядом с деловыми сородичами отпетые тунеядцы.

Водились тут и хищники. Огромный петух весьма устрашающего вида однажды вспорхнул на плиту рядом с кастрюлей и под стенания голодного семейства неторопливо закусил гречневой кашею с мясом. А еще как-то раз молодожены, которые приехали в тупоносом микроавтомобиле, проснулись в нем среди ночи от того, что началось землетрясение. Пол ходил ходуном, рессоры скрипели, плохо закрепленные стекла звякали, ужас повсеместно царил в округе — а потом оказалось, что виной всему было ведерко с очистками, до которого жаждал ныне дорыться здоровенный боров.

Надо всей панорамой висел в воздухе незримый плакат: «Грязь убивает бактерию». Ну, единственный, кто этим огорчался, — мой Сали. Бактерии ведь тоже жить хочется!

Блаженство на грани риска и обнаружения длилось и подогревалось необыкновенными приключениями совсем иного рода. Однажды к нам прибилась любопытная компания. Некий дядя, который двадцать пять лет назад проездом получил от местного роддома младенчика, в память этого тайно закопал под одной из рыночных шелковиц бочонок юного домашнего вина — и вот рука Господня! Никто его не приголубил за все эти годы! Вино и не подумало ни скиснуть, ни прогоркнуть, ни выпасть в осадок! По сему поводу старый хозяин закатил пир, на котором все мы, страннички, включая Агнию, блаженно напились. Хотя нет: Сали вызвался быть виночерпием, а такое дело требует ясной головы и трезвых рук. Мозги и у нас были как алмаз, а вот конечности отяжелели и вросли в землю. Весь мир вокруг показался нам исполненным стройной гармонии, подобно церковному хоралу: заходящее солнце, переливчато-алое, глубокое небо с редкими звездами, каждая величиной с белую тутовую ягоду, темные холмы, светлые дома и уныло-торжественные кипарисы вдоль улиц. Вино все не иссякало в наших посудинах, я даже подумывал, не плеснуть ли его Дюранде за капот, но побоялся короткого замыкания.

И все были чудо как красивы: заросший волосом хозяин в пляжных шортах, его сын и именинник в плавках, ковбойке и роскошных усиках, их верная жена и мать, что из соображений скромности напялила поверх бикини нижнюю сорочку с кружевами, такую же пышную и розовую, как и она сама, юнцы и девицы, отцы семейств и их дряхлые предки, пустившиеся в свою последнюю авантюру…

Старик хозяин и меня подбил на авантюру — уехать вместе с ними и еще с кое-какими избранными семействами, чтобы сгруппироваться в почти что официальном месте. Его стражи кормились за счет взяток, которые они иррегулярно получали с новоприбывших. Поэтому здесь наличествовала культура: нужное место, такое пахучее, что после него добрых полчаса приходилось выветриваться под сквозным зюйд-вестом, и лесенка к реке, довольно глубокой, смирной и плавнотекущей. Жидкость в ней была вполне пригодна к употреблению вовнутрь, хотя скорее в качестве еды, чем питья. Смирение же не далее как этой весной обернулось кое-чем противоположным. Таяние ледника в верховьях нагнало в реку лишнюю воду; она вспучилась и понесла с такой силой и прытью, что взломала бетонный парапет и потопила парочку юных полицейскаутов, имевших здесь тренировочный лагерь. Под его вывеской мы, по слухам, и существовали так безбедно — пока наверху не спохватятся. Поставленные же торчмя плиты парапета здешний народ использовал для сушки белья и прочих сходных надобностей.

Пока мы сидели у реки, начался август, обрушились дожди, которые шли три дня и три ночи без передыху. Река поднялась до верхней ступени лесенки, и движение ее потяжелело. Мы втроем закрылись в Дюранде, снова распластав сиденье во всю ширь. Питались мы красной рыбой и печеньем из моего особого запаса и точили бесконечные лясы, время от времени отвинчивая окошко вниз, чтобы выплеснуть некое ведерко, или приоткрывая дверцу для Агнии, которой стало совсем невтерпеж. Дождик исправно смывал все следы, как в хорошем детективе.

Наконец, погода утихомирилась, хотя тучи еще гуляли вовсю. Мы выбрались наружу и вдоль по высокому берегу направились к большой воде. Здесь было людно, как на главном проспекте мегаполиса; толпы не просыхающих и отупевших от долгого осадного сидения дикарей слонялись взад-вперед. Внезапно Сали поднял голову, а собака прижалась к нашим ногам: снизу от реки доносился гвалт. Я вгляделся. По воде, отчаянно хлопая крыльями, плыла дикая утка — она, похоже, не могла или боялась взлететь — а близ воды по песку гикая и бросаясь в нее голышами, от чего птицу то и дело окатывало фонтаном, неслось развеселое стадо полуодетых мужиков и баб.

Сали сдвинул бровки, лицо его помрачнело. У меня самого в нутре заныло — так остро почувствовал я, как ему невмоготу, вот-вот сорвется. Хоть бы отвлечь его на что-то другое, разрядить гнев, который назрел у него в душе… Пусть случится событие, что отпугнет ораву от ее добычи, взмолился я про себя кому-то незнакомому. Сделай!

— Эй, гляньте-ка на море, — громко сказал рядом с нами пожилой человек местного вида. — Смотри, что делается, — смерчи идут.

Из дальней брюхоногой тучи выступили и погрузились в соленую воду три черных отростка, еще один был подобран под ее живот.

— Воду сосут, гады, — старик сплюнул. — Теперь если пойдут в верховье — здеся почище весеннего все затопит. А то и прям на наши головы опорожнится.

Народец примолк и отрезвел. Кряква под сурдинку дошлепала до моря и куда-то канула, должно быть, в свое гнездо под береговым срезом.

Сразу после того все стали спешно расходиться по экипажам; кое-кто уже застучал кольями от палаток и рамами раскладушек, а то и дал команду от винта. Я это дело ох как понимал: речка протекала под дну большого оврага, и если пойдет поток, на склоны так просто не выбросишься, силы обычного мотора не хватит. И вообще сообразить не успеешь.

— Наделал ты дел, — укоризненно сказал я мальчику.

— Почему я? Мне показалось, что это ты, Джош. Как и тогда, под мостом. Ты ведь сильный.

— Не мели глупостей. Это ж никакой человеческой силы не хватит, чтобы развалить мост или притянуть стихийное бедствие.

К концу дня смерчики вроде бы подвинулись ближе, Мы трое слонялись по берегу и глазели на них. За нашей спиной шли судорожные и уже тотальные приготовления к отъезду: стягивались тросом багажники, разгонялись моторы, Большинство к этому времени удрало, включая наших приятелей по несчастью.

— Их сейчас Бдительные повяжут одних за другими, как курей, — вслух подумал я. — Глаз у них наметанный на человеческий переполох.

— Пограбят, набьют физиономию, наложат штраф — и выпустят до следующего сезона, чтобы шерстка отросла, — рассудил Сали. — Беда невелика. Или ты имеешь в виду, что нам троим так легко не отделаться?

— Дюрандаль — плавучий транспорт, в отличие от их техники. Только это я и имею, — ответил я. — Давай-ка рискнем переночевать, авось там, в горах, до утра ничего не произойдет. А утречком тронемся позади их всех.

— Как знаешь, — пожал он плечами.

Я упаковался, поднял сиденья и вдобавок отодвинул переднее от руля как мог дальше, впритирку к заднему. Сали и Агнешке так стало тесновато, хуже, чем в нашу первую ночь; зазора, чтобы свесить ноги и нащупать внизу мягкое собачье пузо, я им почти не оставил. Зато баранка не путалась у меня в головах, хотя я ее не только не загнал в колонку, но и не закрепил. Рычаги тоже удобно ложились в руку — прямо как ствол любимого автомата. В случае появления большой и быстрой воды я мог рвануть с места в течение ока. Про то, что здесь, по моей прикидке, каждый второй неурочный разлив сопровождается селем, я не обмолвился ни одной живой душе.

Есть не хотелось, раскочегаривать плиту — тем более.

— Ложитесь и постарайтесь выспаться, — скомандовал я, — Последняя ночь, куда ни поверни.

Две головы, черная и ушастая рыжая, согласно кивнули мне в ответ, совсем как тогда.

И снова ко мне пришел чужой сон…

Я выхожу из колонн дворца, который нависает скалой, схватывает меня сзади теплой темнотой материнского лона, темнотой, которая только что была моей тихо лепечущей жизнью, моим смутным прошлым. Какое это прошлое — нельзя вспоминать, мне довольно того, что оно есть. И я есть, и ручей, который, ширясь, вытекает из колонн и тут же впадает в пологую мраморную ложбину, которую сам и выточил в ступенях. Его русло ведет меня обсаженной кипарисами лестницей на самый берег моря. Там бухта, куда я выношу свое естество, свою суть, запечатленную в комке моей плоти. Здесь на высоких вершинах горят, как праздник, цветные, радужные, переливчатые шары, их сияние пронизало море до самого дна и бросает на него блики. Я медленно захожу в воду, она теплая, как моя кожа, соленая, как моя кровь, и будто никакая; ни прохлады от нее, ни жара, только шелковистая скользкость, которая обволакивает меня в моем движении, останавливает, растворяет в себе, делает меня самою собой. От меня отделяются воспоминания — как кожа, мясо от костей, они уходят и, уходя, вспыхивают с последней силой. Отец в вороненых, рыцарски блестящих доспехах, младшие сестры и братья — букет парчи и кружев, улыбок и ярких лент, мать — густая шелковая синева простертых до полу одеяний и черный бархат голоса. Не бойся отдать мне то, что ты считаешь собой, оно вернется к тебе обогащенным… не бойся… Я — это ты, ты — это…

— Я. Погоди, кто я? Я Джош!

Тут я испугался — и проснулся.

Наутро море стало неподвижно, пляж и бивак — пустынны. Ветер сделал полуоборот, и теперь с моря дул упорный встречный ветер, захолаживая воду; небо и вода стали ясными, неподвижными и четкими, как на слайде, и смерчи убрались.

— Нажрались досыта, — заметил я.

Сали не ответил. Он стоял спиной к морю. Темные пряди трепал норд-ост, они струились в воздухе и падали на лицо, ежесекундно его меняя, но общее выражение оставалось грустным.

— Лето кончилось, — ответил он наконец. — Кончается.

— Ладно, не последнее же. И кончаться оно еще будет долго: осень на юге тоже теплая, даже чересчур. Давай умоемся, позавтракаем и двинем куда глаза глядят.

— А твои глаза глядят на дом, верно?

— Как у каждого, — почему-то рассердился я. — Уж пора бы и о нем подумать.

Дом. Разве он там, где стекло, где я родился, где Дэн живет сейчас без меня? Мне пришло в голову, что нас с Дюрандалью, двух бродяжек, всегда соединяло более нежное и интимное чувство, а теперь я допустил в этот круг еще двоих и теперь мы все трое одно.

Однако это было так… несуразно, что ли. Почему выскочило это кургузое числительное имя? Почему не четверо, это у тебя, что ли колеса, вертелся во мне совершенно дурацкий вопрос. Ну, я плюс Дюрра как единая мобильная единица — один, Агния — два, Сали — три. Как троим соединиться, мы же такие разные. Мир обессмысливался на глазах, вращался, брызгал осколками, точно кафешантанный стеклянный мячик, звенел пустотой. Я мотнул челкой.

— Я тебе по-прежнему нужен? — донесся до меня почему-то далекий голос Сали.

— Ну… Конечно. Не бросать же то, что так славно началось.

— Тогда поедем, куда ты знаешь. Ты прав, мы все равно уже начали, а кто начинает, тот обречен выиграть.

После этой глубокомысленной фразки мы почти не разговаривали, разве что по пустякам: ложку там подай, поправь на мне воротник куртки. И прочее в том же духе. Агния не глазела в окно, ловя носом свежий воздух, а подремывала на заднем сиденье, а мы с Сали стройно и в лад покачивались не переднем. Да уж, лопнула пружинка, и завод кончился, истекли разъезды и караваны, погони и облавы…

Заставы — они остались. Таможни у каждого мегаполиса, как врата в соседнее государство, и такая же точно у моего родимого. Как я забыл! Обыкновенно через них проезжаешь безо всякого, лихо козырнув техпаспортом: сидит тут обычно самый безвредный экземпляр Бдительного, — а тут я без оснований на то притормозил.

Он так и воззрился на Сали, пока я предъявлял ему документы.

— Мальчишка в паспорт не вписан. У него что, уже отдельное удостоверение личности?

— Зачем оно мне, если моя личность сама себя удостоверяет? — ответил он.

— Вон собака — с нее и правда чего взять: уши, ноги, хвост — и все. Ошейник при ней. Уж ее-то хозяин едва приедет — поторопится вписать как иждивенца, а то отнимут без разговоров. Постой-погоди, так ты из тех, кто под самим собой хочешь ходить?

Сали кивнул. Его правда-матка с чего-то очень пришлась мне не по душе.

— Не под Сетью, не под властью. Такие у нас либо беспризорники, либо вовсе желтенькие. Дай-ка посмотреть на себя поближе, ну?

Из машины мы не выходили, достаточно было развернуться и дать деру. Этот бы за нами не погнался, не его епархия, а и погнался бы — не догнал. Дорожная инспекция — другое дело, и каково сладко было б нам скитаться под ее прицелом — не берусь судить.

Словом, я безнадежно устал и сидел как чугунный, пока Сали вместе со своей котомкой выбирался из машины и шел к будке стража, чуть вразвалочку, небрежно переступая своими чуть косолапыми сандальками.

— Мне нельзя причинить вред, — сказал он на прощание почти беззвучно, — они знают. Отошлют в одно из моих знакомых убежищ. Только не вяжись с ними попусту.

— Эй, дай-ка мне адрес распределителя, — произнес я залихватски, чтобы хоть как-то себя оправдать в своих глазах. — Глядишь, я усыновлю мальчишку, он мне по нраву пришелся.

— Зет-три, самоназвание — Липовая Аллея, — расхохотался тот, к кому относилось Салино «вы» — этот Бдитель сидел внутри, и как-то так, что совсем слился со стеной наподобие плесени. — Он как раз родом оттуда, если нам не изменяет фоторобот. Ты как, паря, запомнишь или тебе записочку написать?

Я запомнил. Еще бы! То был вовсе не распределитель малолетних. То был окончательный и бесповоротный сумасшедший дом.

«Не уступи я, отняли бы собаку, в конечном счете, на это был сделан намек, понятный и дураку, — ораторствовал я про себя, въезжая под главную арку, поднимаясь по пандусу и медленно выворачивая на одну из подвижных лент. — Бродяжить летом куда легче, чем зимой, когда днем жара чуть меньше, а ночью иней на почве. Хочешь не хочешь, а пришлось бы с нею осесть и легализовать по всем правилам, а диких собак в мегаполисе не жалуют, только за взятку и запишут, если запишут вообще. Не то объявят рассадником заразы, усыпят или пристрелят. Мальчику и впрямь бояться нечего, если не будет петушиться и болтать лишнее… ну, он-то ох как горазд это делать, да ведь маленький еще, не обратят внимания… и вообще над чокнутым можно и опеку потом взять, навещать, скажем, раз в неделю, как уж там разрешат…» Мысли были тягучие и вялые, как переваренные макароны, и оставляли во рту подлый привкус. Расстарался один такой махать кулаками после драки!

Агния тоже поникла ушами и хвостом — не воинственный страусовый плюмаж, а унылая штатская метелка.

— Эх, старуха, надо было нам сорвать банк и улепетывать, хотя, с другой стороны, — на кой нам такая головная боль!

Так говоря, дополз я до двери нашего подкорпуса и оставил в роскошных пластиковых джунглях, что обрамляли его фасад. (Натуральные растения у нас чувствуют себя не вполне на месте, вот если помните, что я говорил вам о зимнем саде — так он не подделка, просто крайне зимний, очень маленький и весьма дорогой.) Поднять машину по системе пологих скатов было раз плюнуть, только кололо меня желание от чего-то там такого подстраховаться. С другой стороны входа стоял большой прицеп от трейлера, а я с двух часов пополудни сего дня стал пуганой вороной.

А поскольку и оставлять в машине последнее, что у меня оставалось от красного летечка, и нарушать его видом здешнее благочиние — было в равной степени безрассудно, я нашарил под сиденьем большую сумку из непрозрачного пищевого винила и запихнул ее туда с головой, оставив вверху небольшой продух. Псина была привычна ко всяким превратностям судьбы и даже ни разу не вякнула, пока я тащил ее по коридору и поднимал в лифте.

Дэн был дома и упаковывал посуду. Хрустальных безделушек, антикварных занавесей и большей части мебели уже и след простыл. Вот дела — пользуясь моим отсутствием, он решил напрочь завязать с деторождением и сексом и пошел в монастырь!

— Начальство в последнее время стало косо поглядывать и перекрывать кислород, а лучшие мои коллеги давно туда эмигрировали. Ну, и внутреннее расположение души, — пояснил он чуток напыщенно, заворачивая тонкие чашки в туалетную бумагу и перекладывая в кофре ватой. — Вовремя приехал, я тут записку думал тебе сочинить, а теперь обойдешься. Если захочешь есть — грей себе и животному то, что найдешь в холодильнике, а то я занят. Видел, наверное, какой транспорт под меня одного прислали?

Деловито сгреб филейную салфетку, что оставил по недосмотру.

— Женщинам пойдет. Сервизы — тоже им, смотри сундука не опрокинь. Кофейный, два чайных и два столовых. Своего гончарного производства у нас нет, а посуда ж таки бьется.

— Ты что, и кровать забираешь?

У меня в комнате стояла низкая многоспальная штуковина в стиле а-ля-мадам-Дюбарри, на которой, по сплетням, отрубили голову последней французской королеве. Хороша была штучка: на восьми лапках, будто паук, с бронзовыми нашлепками в виде звериных морд и бортиком вдоль всех четырех сторон пурпурного кардинальского матраса. Я ее слегка презирал и спал рядом на диванчике, но, с другой стороны, привык почитать семейной реликвией.

— Уже забрал. Для нашего молодняка сгодится. Ты думаешь, это просто нынче — выехать за рубеж? Сколько документов оформлять, сколько инстанций пройти, сколько разрешений на вывоз антиквариата подписать! В одном повезло — что я сам в здешний городской интерьер не вписываюсь.

— А я на кого останусь?

— Ну, ты и так здесь бываешь проездом. Как-нибудь обойдешься без кулинарных изысков и архитектурных излишеств.

Между тем Агния, выпроставшись из сумки, подтащилась к нему едва не на животе и вдумчиво обнюхивала его штанину, пытаясь определить, собака он или все-таки кот.

— Славная у тебя воспитанница. Такие чистые кельты сейчас у любителей на вес золота. Что это с тобой, собаченция, — осложнение после чумы, да? Знаешь, Джо, одолжи ее нам ненадолго, подлечим, а заедешь проведать — вернем, не сомневайся. Как насчет этого?

Я хотел было отрезать, что никак, а про себя добавить, что не хватало мне еще и этого предательства. Но Дэн никогда зря не говорил: специалисты вокруг него группировались экстра-класса. И я испугался, что если я захочу Агнию для себя, как сами знаете кого… то предам ее еще хуже.

— Забирай. Вдвоем с Дюррой перебьемся. Стой, а адрес?

— По приезде успеется. Конспирация — прежде всего! Ты как, до низу меня проводишь?

Он отчалил — негромко и неторжественно, потому что двигатель вскоре подкатившего трейлерного тягача работал на малых оборотах, а чмокаться взасос и рыдать полным голосом было у меня не в обычае. И вот я остался перед лицом полупустого холодильника на кухне, в которой от истребления уцелели только два табурета, стол и электроплита с программным управлением. По комнатам были раскиданы кое-какие стулья, ломберные и журнальные столики, диванчики и козетки нерационального кроя, стоял огромный компьютерно-развлекательный центр с приложением всего, что светит, звучит, играет и дергается, в шкафу уцелели те одежки, которые были бесспорно моими. (Хотя Дэн был ниже меня ростом, я одалживал у него кое-какие щегольские наряды, и он старался не занашивать их зря.) В сущности, все мое я всегда носил с собой и все прочее было легко восполнимо, кроме Дома; а его я давно начал терять по зернышку и по капельке.

— Скукота! Книжку бы какую почитать или сон увидеть, — вслух подумал я.

От зрелищ по ящику я, и правда, отвык за время натуральной жизни. Можно еще было развлечься домеблировкой — деньги у меня водились, и я был на все сто уверен, что Дэн и свои личные с нашего общего счета не снял. Деньги для отшельника — прах, в отличие от материальных объектов. Можно было и закатить грандиозную гулянку с девочками и приятелями — это сырье мигом оказывалось под рукой в нужные момент и запах денег чуяло за версту. Только все мои хотелки кончились, все винтики повылетали, и единственно о чем я мечтал — упереться носом в стенку и выреветься всласть.

Так и стал я жить-поживать в полном одиночестве.

Впрочем, я опять вру. Какое одиночество, если я загнал Дюрандальку в свою комнату вместо того смертного одра в духе рококо? Благо двери кругом были широчайшие и своды тоже. Накрыл ее тентом, перетащил в соседнюю с ней каморку стол и стул из тех, что избежали Дэнова погрома, и огляделся. Эта последняя комната было когда-то моей детской. Окна ее выходили не во внутренний лабиринт, а прямо в натуральный пустынный пейзаж, и всю первую половину дня здесь жило солнце. Пришлось повесить жалюзи. Не пойму отчего, но я всегда любил ее, даже когда переселился в бывшую парадную спальню, — несмотря на чрезмерную, почти стерильную чистоту. Дэн захламлял ее раритетами чуть поменее прочих, и оттого она теперь не казалась такой уж разоренной. Теперь я еще достал из нутра Дюранды и развесил по гвоздикам, что остались от моих картинок и стрелялок, всякое непроданное барахло: шарфы с кистями, блузочки на пластиковых плечиках, крошечные сумки на длинном ремешке, кальяны, цепочки, шляпы в виде цветочной корзины, — и детская совсем повеселела.

Потом я решительными шагами отправился на кухню, достал желатин и яичный порошок быстрого приготовления, кое-какие приправы и соорудил себе фирменный пудинг — это, к сведению, тот же омлет, но поставленный торчком. Смолол и сварил кофе покрепче, чтобы уравновесить коньяк двадцатипятилетней выдержки. Я выбрал этот напиток изо всех сокровищ нашего домашнего бара (к счастью, для монахов неприемлемых) из-за его датировки: вину моей радости было столько же лет, сколько и вину тризны. Накрыл стол и стал сам себя потчевать.

Ну, я съел пудинг, выдул кофе, хватил между делом два фужера коньяку — и почувствовал, что стол поставлен неровно. Нет, все лето мучаться, вкапывать мебель в почву, мерять ее уровнем и отвесом, мечтая о гладких полах городской цивилизации — и вдруг такое свинство! С горя я налил себе третью купель. Она поправила дело, но когда я блаженно пил ноздрями запах, что источало дно четвертой, произошло нечто — ну, может быть, навеянное коньяком и грустью, но скорее всего нет.

Свет уплотнился, сделался ярко-белым и потек сквозь жалюзи сплошной струей, не дающей тени. Если не считать тенями цветные пятна и блики на стенах, порожденные моим — и снова: явно не одним моим! — искусством. Эти блики были живыми и складывались в иные, чем я задумал, фигуры, как иногда бывает между сном и явью, когда солнце будит тебя, открывая веки, и рвет прежний морок на лоскуты, но не может еще совсем порвать.

Зеленоватый, как морская волна, тюрбан… тяжелые золотые серьги канделябрами… вересковая трубка, в которой вместо табаку был насыпан какой-то восточный аромат… прямой самурайский меч с длинной двуручной рукоятью и цубой, на которой изображены дерево и дракон… Эти детали я видел совершенно отчетливо, остальное же распылялось, плавилось в невыносимой яркости, от которой стало трудно дышать, и оставляло в яви только черты и фрагменты, не соединяемые умом ни в какую связность. В то же время некая донжуанская отвага плеснула во мне крылами и заставила дерзко выпрямиться навстречу потусторонним гостям.

— Вот он сидит и заливает горло и горе спиртным. Дозрел до ручки, — хорошо поставленным баритоном сказал невидимый владелец японской сабли.

— Пожалеем его, что ли, такого молодого и такого несчастного, — отозвались крошечные меховые башмачки на каблуке, с верхом, отделанным золотой тесьмой по выворотной коже. Как объясняли мне в детстве, именно такие, а вовсе не хрустальные туфельки носила Золушка. Вечно какая-нибудь этимологическая заумь лезет в башку, когда не надо!

— Нет уж, судить так судить, — вернул меня к действительности тюрбан. Модуляции его драматического тенора были, на мой вкус, резковаты, но никакого восточного колорита в них я не ощутил. — И мы в любой ипостаси должны быть вестниками суда, и состояние духа у этого субъекта права самое что ни на есть равновесное… то бишь уравновешенное. Тоску вместе с яичницей проглотил, сердечное угрызение коньяком залил, а покаянные слезы еще ясного взора не затуманили.

— Погодите, — вмешались серьги, раскачиваясь и дробя свет на искры. — По нашим правилам нужно, чтобы подсудимый сформулировал пункты обвинения сам и отнюдь не под воздействием вина и наркотиков. Может быть, подождем, пока коньяк и кофе взаимно уничтожатся?

— Боюсь, вы сами тогда взаимно уничтожитесь, господа призраки, — рассмеялся я, с прямой спиной и бестрепетным взором покачиваясь на стуле. — Так что валяйте говорите, что у вас там ко мне имеется, пока я не отрезвел и тем самым не расстроил ваши ряды.

— Расстроить в смысле рассеять вы можете, а вот расстроить — куда уж вам, нас же больше, чем три, — пробурчал некто почти невидимый, как чернила конспиратора. — Это вас одного трое…

— Бросьте свои загадки, господин Вселенская Язва; не ко времени. Будь по-вашему, Джошуа, — вересковая трубка пустила мне в нос струйку своего ладана и деликатно закашлялась. — Во-первых, имеется мальчик. Если он был вам так нужен, куда эта нужда делась в критический миг?

— В песочек ушла. Через пятки, — хихикнули башмачки.

— Ну, это вы зря, почтенная мадам, — запротестовал я. — По-человечески и сделать ничего было нельзя. Велика выгода превратиться в пару или тройку загнанных зайцев! Собака опять же на моей шее и совести.

— Знаем-знаем, — хором отмахнулись они от меня. — Во-вторых, мы еще и о самой этой рыжей Агнии скажем. Ты хотел обоих сохранить для себя — почему же так легко отдал? Хотел привезти к себе домой — ну и где теперь твой дом?

— Теряет лишь тот, кто боится, а кто бесстрашен — находит, — продекламировал обладатель клинка.

— Вы все такие умные, какими могут быть только внутренние голоса. Хотел бы я знать, что бы вы сами сделали на моем месте, — отпарировал я.

— Мы бы на твоем месте просто не оказались, — башмачки переступили с места на место и выбили испанскую чечетку.

— Кто это «мы», кстати?

— Мы — те, кто приходит днем, в полном его сиянии. Нас три, и семь, и девять, и двенадцать, но тогда эта дюжина пульсирует, и ее трудно сосчитать, — мягко и задумчиво произнес некто за моей спиной. Я мигом обернулся, но успел схватить глазами только серебряную цепь на чем-то широком и черном, вроде мантии или, может быть, сутаны, — и образ растворился.

— Что ж вы не показываетесь, любящие свет?

— Мы показались, только ты не можешь увидеть. Глаза у тебя для того неподходящие. Ладно, вернемся к нашим баранам. Оправдываться будешь или уже кончил?

— Я и не начинал, с вашего соизволения, — произнес я с досадой. — Мне показалось, что тут перечисляют голые пункты обвинения. Ну, если бы я не отпустил от себя мальчика, Бдительные забрали бы и его, и Агнию. Отдал ее Дэну, только чтобы подлечить. Это вообще проявление заботы. А Сали мне сам сказал, что с ним не случится ничего особо скверного. Вы думаете, он не знал всего? Так всего никто не знает. Теперь я хоть могу попробовать его вытащить, не конфликтуя с законом. Если, конечно, и дальше не рыпаться и потихоньку прощупать связи. Я точно сказал, что хочу усыновить…

На этой фразе мне почему-то лень стало цедить из себя тягомотину.

— А в конце концов, — оборвал я сам себя, — разве я не прав, что всегда и во всем сообразуюсь с обстоятельствами?

— Ну вот вы и проговорились, да еще как скоро, — с некоторым сокрушением сказали из-за моей изнанки. — Верно ведь, что каждый сам себе обвинитель и судья. Вы, стало быть, сообразовались с обстоятельствами. Хорошо, так кто же из нас, братья и сестры, хочет выразиться о нем официально?

— Позвольте мне, — трубка пыхнула и закачалась в воздухе, будто ее вынули изо рта и попытались ею жестикулировать.

— Итак, вы, господин Джошуа, на допросе добровольно признались, что в своих поступках руководствуетесь не своими заветными желаниями и даже не абсолютным нравственным законом, но таким пустяком, как чисто внешние по отношению к вам обстоятельства. Собственно, грех это обыкновенный и даже вполне простительный, только вы сами человек необычный, и это все меняет.

— А что с ним такое, звездочет? — по тону я догадался, что владелица серег относится ко мне чуть лучше других и желает, чтобы мне побольше объяснили.

— Да сновидец он, как все не единожды рожденные. Умеет из одной реальности создать другую, но пока спонтанно и стихийно. И должных выводов из этого не делает, — неохотно, как азбуку, растолковал ей Сплошной Невидимка.

— Тогда я предлагаю решение. Пусть ему продолжают сниться всякие чудеса в решете, всевозможные чужие ему и чуждые сны, разрезные картинки и головоломки. Наяву же с ним постоянно будут случаться вещи, из ряда вон выходящие. И так да продлится до тех пор, пока он не будет окончательно сбит с толку и выбит из седла и не научится от всего этого сообразовываться с самим собой, каков он есть, а не с… о-обстоятельствами, — последнее слово Сандрильона произнесла врастяжку и с шикарным прононсом.

— Идет! Утверждаем приговор. Подсудимый, вы его поняли?

— Ни в зуб. Да, а что, если вы, достопочтенный чалмоносец, и все-все прочие мне уже снитесь?

Они рассмеялись незло, но для меня обидно.

— Жизнь — это сон, сказал Кальдерон. Жизнь — это сон вдребезги пьяного Бога, подхватил Гейне. Мы, Странники, знаем, что мы живы, и понимаем, в каком смысле мы живы, какое нам дело до мнения прочих! А вот вы и этот ваш якобы сон, и все прочие — о, и предыдущие! — не забудете и не проигнорируете, как бы ни старались. Да, не пытайтесь закрыться здесь и убедить себя, что ничего с вами не было хуже небольшого бодуна. Еще пуще доймем, сами о том можете догадаться. А теперь прощайте!

— Постойте, — спохватился кто-то из мужчин. — А копию приговора мы ему оставим, сестры и братцы?

— Это зачем еще?

— Ну, хотя бы для того, чтобы подопытный… тьфу, последственный имел что предъявить самому себе. А то еще оргвыводы не те сделает: пуще винцом накушается или колоться, не приведи Бог, начнет… Хорошо, я же не требую формы, которой у нас нет, подписывайся еще на ней в затылок друг другу. Но хоть какое свидетельство!

— Свидетельство он получит, — фыркнула басом еще одна мадемуазель, судя по голосу, лет шестидесяти с лихом. — Записка — вот она!

Одновременно с этой фразой, вроде бы из Теккерея, над моим ухом нечто звонко щелкнуло в тоне ре-диез, лопнула туго натянутая струна, и на столик, меж грязным судком и рюмкой, шлепнулся тугой бумажный футлярчик пневмопочты.

— До скорого свидания, сынок своего папаши, и приятных вам сновидений, как и равно приятной яви! Только не поминайте нас всуе!

Свет тотчас утих. Густую, как концентрированные сливки, атмосферу колыхнул свежий ветер из открытой им же фрамуги. Жалюзи встрепенулись и отбили по стеклу лихую кастаньетную дробь. Хмель мигом вылетел у меня из головы; я сгреб в сторону посуду и в один миг надорвал упаковку. Снаружи был нарядный фантик с махорками, точно на китайской хлопушке, а внутри — неровно оторванная страничка зеленоватого цвета. В старину такую бумагу формовали из камыша или осоки, я сам видел в музее. На самом верху кто-то вывел с самыми изящными росчерками и завитушками:

ДНЕВНИКЪ. ДНѣВНИКЪ

ДНЕВНИК ЛОРИЕНА МАДАГАСКАРСКОГО.

Ну, это еще пустяки. Дальше… Нет, какая дальше была несусветная чушь — о том судите сами!

«Муська сегодня отъела уголок у пачки печенья, с упаковкой вместе. Дурища, одно слово: в вазе, тут же на полке, этого добра навалом, россыпью, тяни сколько душе угодно — никто и не хватится. А теперь пришлось распечатывать и лично уничтожать улики. Порченое печенье я съел, бумагу сжег в плите. Хотел потом словить Муську и оттягать ее за хвост (он у нее длинный, голый и явно преизбыточествует), однако пожалел: мамаша все-таки, в подполе у нее гнездо, а там семеро розовеньких молочных деток копошится. Из-за них Муська на днях сама являлась ко мне бить челом на Ужастика: он-де проник в погреб попить сливок из не его крынки и кстати попытался ее деток загипнотизировать. Ужастик, будучи спрошен, от всего отрекся: сливки и так вот-вот бы скисли, а вот мяса ему и на дух не надобно. Какой из него каннибал, что вы, ему бы творожку с медом или там сметанки… А на каковой объект он глядел так упорно — так это на Детишкин любимый бежевый шарф. Паскуда Муська его, по своему обыкновению, слямзила, чтобы утеплить младенчиков, и кто-то из них уже дыру в нем прогрыз. Ну что с ними со всеми поделаешь? Пошел к Детишке с докладом, а она только смеется: я, говорит, и без тебя догадалась, что шарфик пошел в дело. Не беда, до осени свяжу себе другой, сразу же, как пальтишко тебе докончу!

А пальто мне обещано с капюшоном, пояском и ясными пуговицами, жуть какое теплое и симпатичное, а то я здесь с непривычки мерзну. Я, собственно, не местный уроженец, а иммигрант. Дальние родственнички сманили: у нас, говорят, как в тропиках, — виноград, элеутерококк, левзея, фейхоа, лианы всякие и вечно зеленая растительность. Идолища! Так то же кедры и пихты, хвойные и игольчатые, чтоб им всем провалиться! На это вечной зелени снег зимой лежит сугробом, как на мавзолее, чуть заденешь — ухает на тебя, выбирайся потом как умеешь. Бр-р! Этим же макакам хоть бы хны: сядут под водопад умыться, так вся прическа и борода в сосульках. В нем же и еду полощут, ровно еноты, — как только кишки не смерзнутся. Рожают прямо в снегу, а потомство до чего бойкое — сразу же на мамкину шею садится или отцову облепляет. Через неделю, глядишь, малышня гримасы корчит, а через месяц — и словесно дразнится. Меня прозвали Толстым Лори, хотя я природный и потомственный Лори Тонкий. Это за то, что я ем, будто бы, в четыре руки. Пульхерию за некие особенности ее телосложения величают Пухлерией, и «р» еще ой какое звонкое! Эту хоть за дело: мышей не ловит, только играет — страх нагонять на них ей и то лениво. Кушает сладко, спит крепко, а главная работа — сидеть рядом с Детишкой и мурчать для уюта. Еще ее гребнем чешут два раза на дню, для красоты и чтобы потом пух прясть… Так-то бы и я мог.

Зато у меня лично работы завались. День и ночь скачи, убирай и протирай, и еще останется. Макаки эти больше по части готовки, а посуду если и моют, то кое-как, Вальке эту честь предоставляют, а он и рад стараться. Дров натаскают, так кора по всему полу валяется. Воду возили — Валькину упряжь порвали, скачет уж не козлом, а прямым козерогом. Чинить же снова мне, известно. Так бы и извелся на работе до потери пульса, если бы Детишка мне не помогала. Я только и выбираюсь в лес погулять, что с ней и тем Валькой.

Валька — о, это фигура, государи мои! Полное его название — Вальтер фон Мюлленхоф, благородных германо-арийских кровей. В роду у него вплоть до дцатого колена одни громкие имена: Ульрих фон Ратенау, Пани Юля из Цеханува, Соловей-Воробушка Тверской, а наипаче всего — неустрашимый и неподкупный Тайникедон Форте. Все талантливые ученики, храбрые солдаты, верные стражи, красавцы, спортсмены, отличники! Один он такой олух, что и не глядя распознаешь аристократа. Абсолютный чемпион по скоростному бегу к миске со жратвой, неустанный ходок по беспородным… гм… сукам, но при всем том чертовски обаятелен, право! Этим и берет. Что касаемо работы, то где сядешь, там и слезешь: только и годится чашки-плошки обихаживать языком. Зато это он делает с непоказным усердием: когда посуда кончается, лижет стул, на который ее ставили, потом стенку, к которой его прислоняли, потом пол, на котором стул стоял и где остались невидимые для смертного глаза капли и крошки… Однако и будучи увлечен, бдительности своей не теряет и как только к нему с подветренной стороны приблизишь утиральное полотно, мигом дает стрекача. Но уж тут мы всем скопом наваливаемся на него, начищаем морду, чешем бородку и за ушами, накручиваем хвоста и чмокаем в носик, холодный и мокрый, как большая лягуха. А после этого с торжеством волочем Детишке на посмотрение. Перед нею он благоговеет и трепещет и безропотно дает себя взнуздать и обротать.

Да что уж говорить! Все мы испытываем к ней таковые чувства. Хотя она маленькая и слабая, но это настоящий Старший, какого здесь лет сто, а то и всю тысячу не видели!»

Прочитав этот документ и вспомнив, как один литературный тип перед тем, как окончательно спятить, получил письмо от своей комнатной болонки, я понял, что теперь мне прямая дорога в сумасшедший дом, и предпочтительно тот, куда, по моему расчету, упекли Сали. Дозрел, как мне сказали, до ручки. И идиома-то какая идиотская, скажите!

Сказано-сделано. Упаковал Дюранду обратно (цветные тряпочки с каким-то нехорошим чувством оставил висеть как были), сдул пыль с выездного удостоверения, виза на котором была еще далеко не просрочена, и отчалил.

На пороге мегаполя кинул на него прощальный взор. И даже, верите, красиво показалось: главная башня — как хрустальная бутыль, хитроумный мастер из щепочек и гальки сложил дома, из лоскутков нарезал листвы и цветов и расположил все на донышке как затейливый, совершенно невсамделишный артефакт. Или как орхидею: вытащишь из плотно закупоренной прозрачной упаковки на свежий кислород — сразу гнить начнет.

И снова открылась для меня дорога. Направление я знал не из карт, потому что подобная информация на них не имеет шанса отразиться, и от своих бывалых собратьев. Ну и сам кое на что натыкаешься, а потом сопоставляешь.

Отдыхать и ночевать я загонял Дюранду на площадку перед мотелем. Там оба спали и питались — кто гамбургским счетом, кто пресветлым солнышком. И все-таки в моих блужданиях мне не верилось, что здесь, в долине Генном, на раскаленной сковородке пространства, могут быть произнесены такие звуки — «Липовая Аллея», не говоря уж о соответствии их реальному предмету. Тем не менее, недели через полторы я аккуратно вышел на щит с этим самым прохладным словосочетанием. Буковки поменьше уточняли: «До поворота четыре мили». Широколистое деревце проросло рядом со щитом и облокотилось на него угловатой веткой.

Итак, четыре мили по прямой, десять по кривой и ухабистой — и моя подруга уперлась носом в высоченный кустарник, посаженный и подстриженный так густо и плотно, что проникнуть через него ни телесно, ни духовно не было никакой возможности. Впрочем, от утрамбованной площадки, на которой мы находились, куда-то вдоль и вдаль вела пешеходная тропа. Я принял ее за приглашение и, как выяснилось, напрасно. Едва я запер машину и направил свои стопы… То есть не успел я их никуда направить, потому что сбоку появились два ражих молодца с автоматами Калашника, в узкоплечих майках, шортиках и тюбетеях. То, что выпирало из принадлежностей скудного туалета, было донельзя загорелым и мускулистым.

— Гость пожаловал, — произнес один качок вместо приветствия. — Опять, что ли, задвинутый?

— Да нет, без эскорта он и красотку свою запечатал основательно. Нормальный чудик бы сходу усек, что тут некому ее укатить, разве что сама посвоевольничает.

— Никуда она сама по себе не уедет, на тормозах и на ровном месте. Это ж механизм, — ответил я на всякий случай как мог рассудительней.

— Электронные мозги у нее есть? — поинтересовался второй.

— Так себе. Нестандарт.

— Вот видите? Не стоит ничего утверждать категорически. Там, где нет Сети, с любыми мозгами происходит что угодно, тем более нестандартными. Сами изумляемся.

Эта словесная разминка не особо подняла мое настроение, но на всякий случай я представился.

— И ради чего вы проделали такой дальний конец, мастер Джошуа?

— Об этом я поговорю с главным врачом.

— Ой-ой, сразу с главным. А кого-нибудь понесолиднее вам не лучше будет? Он у нас персона шибко грата. Вот я, например, староста латинской группы и номиналист, а он реалист и естественник. Вы кто по призванию, физик или лирик? — вмешался первый.

— Я приоткрыл рот, но чтобы они не догадались, что это от удивления, задал встречный вопрос:

— Оружие у вас настоящее?

— Сталь стволов натуральная, дуб на прикладах — тоже, а что до прочего — сугубая служебная тайна, — ответил он солидно. — Не такие мы дураки, чтобы одиночного штафирку встречать кинжальным огнем или подвергать ковровому бомбометанию.

Разговаривая похожим манером, мы трое дошли до ворот — очень маленьких и крашенных неяркой охрой. Слегка озадачивало, что подход к ним был устроен загогулинами, в виде минилабиринта, как во всамделишных каменных крепостях. Чтобы со всех сторон поворочать посетителя, прежде чем его оценить? В двух шагах от этой ловушки был обрыв свежей колеи — значит, некие посетители легально ездят сюда по литерной трассе, не так, как я грешный.

Мы вошли, отпихнув одну из воротных створок, объединенных цепью, и оказались в парке. Изобильная растительность накатывала на нас вал за валом, роняла листья, семена и сухие цветочные лепестки. Один малый куст сеял наземь лакированные красные плодики — он был увешан ими, как скоморох бубенцами. Дальше рвались к небу деревья с пегими стволами, их лапчатые, как гусь, нежно-зеленые листы звенели в воздухе. Алая листва парила в выси, а над нею, едва укрывая собрата от солнца, чистым голосом пели иссиня-серебряные монеты. «Карликовая китайка. Платан. Медный бук. Эвкалипт», — говорили полузнакомые слова мои конвоиры. Да уж, вода тут явно была не в редкость.

За все этой флорой строения почти совсем исчезли. Я разглядел их, когда мы оказались в двух шагах: низкие и длинные, как бараки, окрашенные той же бурой охрой, что и ворота. Крытые переходы соединяли их в головоломку подстать входной. Окна были прорублены венецианские, все в веселеньких занавесочках и тюле, плоские крыши обнесены невысокой кирпичной решеткой. Над одной из загородок под азартный писк взлетал сине-белый мяч овальной формы, с другой свесились одежды. Крошечный ярко-красный лифчик сорвался с зубцов и повис на пустом флагштоке. Я потянул в ту сторону.

— Не надо, — деликатно поправил меня латинист. — Там у нас девицы. Командный пункт — третий направо.

Здесь рядом с пышно простеганной дверью из натурального кожимита была приклепана латунная доска с надписью — то ли

ДУРАКТОРАТ,

то ли

ДУРЕКТОРАТ.

По правде говоря, я подумал, что мне померещилось, солнышко в головку ударило, знаете. Или глазная ошибка получилась от скорости прочтения. Когда я потянул ручку на себя, передо мной простерся пустынный, обширный и какой-то абсолютный коридор: философ сказал бы — выражающий абсолютную идею коридорности. Комнат по сторонам не было, особой мебели — тоже: хлипкие бамбуковые ширмочки, обтянутые крашеным холстом, пуфы и подушки на тряпочных половиках и плетеных рогожах. Стены и потолок в массе выглядели так, будто о них протирали швабру, до того служившую рабочим инструментом авангардному художнику. Те места, где из хаоса вылуплялся кусочек какой ни на то гармонии, намек на некий предварительный умысел, окаймлялись с четырех сторон тончайшей работы филенками. Иногда через всеобщую чушь пробивались островки организованной образности, однако по своему содержанию это было еще того похлеще. Из сердца в самом центре панно вырастали ветви, на них появлялись коралловые цветы, а ближе к окраинам уже созревали плоды самого диковинного вида. Земной и лунный глобусы плясали в струе фонтана, как шарики для пинг-понга, или висли в виде помпонов на младенческих пинетках. Шеренга добродушных белых тигров и снежных барсов увозила на себе в дальнюю даль стаю обезьян, вытянувшихся столбиком и с лапами, молитвенно скрещенными на груди.

— Выпускники старались, — объяснили мне гиды. — Только как ни крась эту самую бывшую казарму, то и дело портяночный дух проступает. Перевоспитаем, ничего.

— Вот как? — рассеянно ответил я. В эту самую минуту я понял, что выпуклый золоченый фриз посреди стены, который отделял картины от панелей, составлен из книжных корешков, и всамделишных. Здесь явно в ходу были раритеты, и какие! Я и фамилий таких не слышал: Кант, Конт, Шопенгауэр, Нитцке, Паскаль, Масловичи, Боргес… — Так у вас и распределение есть? И куда?

— Кое-кого в монастыри, кластеры, аббатства, но большинство… — Реалист поперхнулся, но номиналист уже поместил меня перед еще одной дверью, в дальнем торце абсолютного коридора, перед буквами в аршин величиной и толщиной:

СЕКРЕДАКЦИЯ,

и не тратя лишних слов стал объяснять, что сюда ходят со своими секретами и проблемами, чтобы их адекватно сформулировать, иначе — разобраться в себе до последней косточки; вроде исповедальни, знаете (я не знал). Тут и обитает наш заглавный врач и аналитик. Так что мы вас оставляем, рады были услужить и те де, а дальше сами выкарабкивайтесь, как умеете.

За дверью открылась нормальная бюрократическая обстановка: глобальный письменный стол на двух тумбах, с ящиками и дверцами, крытый бильярдным сукном, кресло-вертячка, другое, более удобное седалище, напротив через угол, — для посетителя, парочка стульев помельче калибром. Протяжного психоделического диванчика не было, что я заметил с облегчением. Не было и секретарши с компьютером, но отсутствие их не бросалось в глаза, потому что место обоих на приставном низком столике занимал вальяжный котяра в черном фраке с белейшим пластроном и в белых же перчатках, вида сколь умного, столь и сексапильного.

Мы обменялись скупыми приветствиями с хозяином положения. Был он едва ли не моложе меня с виду, но слегка сед, полностроен и никак не менее представителен, чем его животное. Сразу же он принял кота в свои объятия, вытер столик носовым платком и выставил на него содержимое бара вместе с двумя хрустальным стаканами. Бар он, оказывается, прятал в тумбе.

— Вот, прошу, минеральная вода из своего источника, а это газированный клубничный сок, нектар из айвы, розовый грейпфрут. Сами изготовляем из натурального сырья. Вина, простите, не держим и никому не советуем. Так вы…

— Джошуа Раббани.

— А я Хорт, к вашим услугам. Кстати, по профилю я нейрохирург, а не психотерапевт, напрасно вы так озираетесь. Тем более вы, Джошуа, сюда не на постоянное жительство?

— Разумеется. Я ищу человека. Мальчика-подростка, его должны были доставить сюда полмесяца назад.

— В это время к нам прибыло много новых. Как его имя, точный возраст? Внешность? Характерные черты какие-нибудь?

Я покачал головой:

— Сали, фамилии не назвал, лет двенадцати или тринадцати, смуглый такой и волосы черные, длинные, локонами. В одном ухе сережку любил носить, вообще обвешивался цацками при каждом удобном случае, как рождественское дерево. Вот и все. Вы извините, он мало говорил о себе.

Хорт понимающе кивнул:

— Они всегда так. Считают, что ярлыки, которые мы на них вешаем, не имеют значения. На себя самих — тоже. Меня и то по имени никто не назовет, все больше Старший, Главный. Сали, говорите… Не припомню среди них такого. Может быть, имя сменил, это им проще пареных перчаток… тьфу, заговорился совсем. Нет, знаете, если бы не предубеждение вашего брата нормальных против таких умиротворяющих и уравновешивающих заведений, как наше, я бы посоветовал вам пожить здесь, войти в контакт, порасспрашивать. Дети не так и скрытны, особенно если видят чистые намерения.

Кот прервал это излияние, тронув лапой его щеку и звонко мяукнув.

— Хотя постойте. Самая глазастая серьга была у Сальваторе, это уже позже начали у него обезьянничать кто как горазд: у кого печатка в ухе, кто в носу или пупе носит пирсинг с синей мухой — а кто напялит колечко на левый палец правой ноги и с того шляется круглый год босым босиком, как заправский буддийский монах. Да, разумеется, это Сальваторе: он один имя не любил менять, говорит, имя то же, что судьба. Вот сокращал — это правда. И вернули его из бегов как раз тогда. Но он наш старожил.

— Так он здесь?

— Позвольте, я объясню. Это многозначительная история, с этим Сальватором, — врач опрокинул в себя полный стакан чего-то особо загустевшего. — Фу, как помолодел и нарастил фигуру, так вечно калорий не хватает… Да, так лет то ли двенадцать, то ли тринадцать назад — точную дату можно поглядеть в документах — к нам явился слегка продвинутый в уме старикан в длинной одежде и с грудным ребенком за спиной. По его словам, он самолично крестил младенца этим его именем и еще одним, заглавным. Сали, кстати, совсем другое имя, вот я и не врубился. Ну, у нас тут к детям привычны, поэтому и няньку, и даже человеческую кормилицу нашли без проблем. Старик прожил с нами около года и благополучно умер от старости, так и не приходя в полное осознание. До самого конца все расписывал поражение и гибель города, откуда они вышли — но помилуйте, ведь войн не было лет пятьдесят, а точнее пятьдесят один год тому назад…

Он чуток сфальшивил, у меня такой музыкальный слух, что я и нарочитость некую уловил: так скрытно передают самую важную информацию. Значит, и правда они все на Кёнигсгарде умишком зациклились. И что за дело такое? Что в пансионе, что в армии этих событий касались разве что мимолетом, а тут так раз за разом и всплывает на поверхность…

— И еще старик утверждал, что был епископом Аламанского диоцеза, вместе с нашим Сали окрестил и дьявола — не самого главного, нет, но благородных черных кровей — и уповает на то, что Господь простит их обоих ради участия в том самом младенце.

— Он еще рассказывал, что Сальватор — миропомазанный король, — со внезапным вдохновением перебил я.

Хирург воззрился на меня, как иеромонашек на НЛО.

— Откуда вы взяли? Слава Богу, мальчик был вполне в себе и не заносился, не бредил всякими высокопарными идеями. Я тогда служил ординатором, экзамен на звание выдержал позже, когда многое изменилось: новое руководство, иной состав пациентов…

Хитрюга явно почувствовал себя уверенней в набитой колее.

— Знаете ведь три источника и три составных части желтого контингента? Неполноценные от рождения и в связи с обстоятельствами здешней жизни, порождающей неврозы, психозы, колхозы и прочие депрессивные мании. Психически больные преступники, вменяемость которых устанавливает вовсе не суд присяжных, а тройка. Люди в целом обычные, но в принципе и принципиально неконтактные с Сетью. Представьте себе, что эти отклонения от нормального состояния передаются по наследству и воплощаются в детях, и вы поймете весь размах и всю значимость нашей деятельности.

Я не перебивал его. Уже давно я понял, что мальчика у него нет.

— Мы меняем и утверждаем их ментальность, и для этого нам был нужен естественный катализатор. Вот что — нет, кого! — мы, по счастью, нашли в Ие… вашем Сали. О, он уходил от нас неоднократно. Пяти лет — учиться у миноритов-спиритуалов, друзей его епископа. Они погребли его приемного отца и с той поры состояли с ним и с нами в большой дружбе. Восьми — к телемитам: эти, в отличие от малых братцев, интеллектуалы завзятые. Возвращался сюда на каникулы, на побывку, как он сам говорил. И — верите ли? В эти месяцы вокруг него все и вся менялось. Излечивались самые безнадежные и злые безумцы — вы знаете, оказывается, безумие есть поражение доброты. Не настолько излечивались, чтобы стать полноправными гражданами мегаполисов, это для них закрыто навсегда. Но их брали монахи, и большая дорога, и степь — они были своими везде, где есть протяженность. Часть оставалась у нас как наши служители. Но Сали, о! Мир вокруг него как бы скручивается в спираль, становится живым парадоксом… Я не слишком надоел?

— Нет-нет, что вы, — возразил я с учтивейшей безмятежностью, — я слушаю внимательно. Вот только вы всё никак не проговоритесь, куда ваша контора его подевала.

— А я провожу пси-зондирование, — облегченно расхохотался он, — чтобы выяснить, что можно вам выдать, что нет. Репутация неблагонадежных у нас стойкая, так что изредка нас пробуют на вкус, цвет и запах. Но это распознаваемо и победимо; тем более что при соблюдении сугубо внешней лояльности нам вполне позволяют дышать и свободомыслить. Вы точно не сыщик, а и будь им, поживиться вам тут нечем, кроме общеизвестного. Ну вот, когда Бдительные прочувствовали, что Сальваторе у нас по существу свой человек, они вытребовали его назад. Бредня о его королевском происхождении, может быть, и миф, это как кому угодно понимать; но ведь взрывчатка самая неподдельная. Пригрозили нам… Неважно чем: их обычной чепухой. Мы бы его подземкой отправили… это тоже неважно — и чихать на осложнения. Он сам решил уехать, а когда он решает — всё, никто не стой поперек дороги. В этом смысле он истинный король, что правда, то правда. Так вот, он предупредил нас, что вы придете по его следу, и описал вас куда подробней и точнее, чем вы его. Конечно, я боялся подвоха, но и поручение его было не из опасных. Он просил передать, чтобы вы его не искали, он сам вас позовет. Что его свобода ничем не связана и что именно это он пытался вам втолковать при прощании. Я передаю практически дословно. И — он оставил свою серьгу в подтверждение слов.

Хорт запустил руку в другую тумбовую опору и вынул коробочку. Да, та самая работа и тот переливчатый камень, это вряд ли сумеют подделать.

— Почем мне знать, что вы это не отняли силой? — по возможности спокойно спросил я. — И что вы говорите правду?

— Вот почему я и хотел, чтобы вы сами ощутили здешнюю атмосферу, — он слегка потемнел лицом. — Тут и захочешь — не соврешь, хотя схитрить возможно. Всё-то вы торопитесь, Иегошуа. Нетерпение сердца — знаете?

— Он сложил кота с плеча, тот растопорщился в воздухе, как тугая латексная игрушка, прыгнул, изогнувшись, из рук в кресло и нахалом посмотрел мне в лицо.

— Что вам остается, как не поверить нам?

— И что мне в вас и что вам с меня, как говорится. Куда его повезли?

— Думаете, они передо мной отчитываются?

— Ну, какой дорогой.

— Липовой аллеей. Что удивились? В самом деле есть такая, кроме как ею отсюда не выедешь, хотя въехать только иначе и можно. Пообедать останетесь? Ах, нет, разумеется. Проводить вас? Николаус, мяукни мне Атту, пожалуйста.

Кот скользнул за дверь; через минуту раздалось торопливое пощелкивание юных каблучков, и к нам зашла девушка лет шестнадцати, круглощекая и плотненькая, как медвежонок. Кажется, зря я отказался от трапезы: нектары были у него отменные, несмотря на несъедобную к ним приправу.

— Девочка, покажи этому водителю липовую аллею, хорошо?

— Он что, тоже чудик? — халат на ней выдавал бы профессиональную медсестру, но, к несчастью, был ярко-сиреневым в муаровых разводах.

— Нет, пока нормальный, Атта моя, до уныния нормальный.

Итак, я вдел в дырку на правом ухе серьгу, — всё, что мне тут досталось в удел, — и погрузился в машину. Атта залезла ко мне на узкое сиденье — показывать дорогу. Мы не торопясь двинули в объезд живой изгороди. Теперь я видел на траве легкие примятости от шин, только едва заметные — такой был плотный газон.

Потом я узрел искомое. Аллея размыкала кустарник в стороне, прямо противоположной воротам, и уходила в белый свет как в копеечку. Тут наши с ней пути смыкались.

— Вот, глядите, тут вы вполне въедете на главную дорогу через просвет в деревьях, только потом они пойдут гуще. Вы по ней не гоните, хорошо?

Она была права: мало того, что липы теснились, как в лесу, само полотно здешнего автобана предназначалось не иначе как для благородных кавалеров верхом на кровных скакунах и не менее благородных дам в портшезах. Ничто более широкое, чем два кринолина, на нем бы не разминулось.

— Что же вы дорогу за столько лет не расширили?

— Вы дорогу видите, а мы — деревья, — недовольно объяснила она. — Липовый цвет, и мед, и красота необыкновенная, да и живые они.

Жизнь и красота — вещи отличные, но только идиот, причем патентованный, мог упустить из виду расписание встречных перевозок: в пятницу, скажем, сюда, в субботу отсюда. Оставалось надеяться, что встречный мне транспорт изначально прет по целине или летает по воздуху. Ни отстойников, ни прогалов между стволами метрового обхвата видно не было. Просить у Атты дальнейших инструкций было мне неловко, поэтому я ее выпустил, захлопнул за ней дверцу Дюрры и рванул рычаг на себя. Моя деточка сразу пошла на третьей скорости, бешено гудя в клаксон. Деревья знай только мелькали по сторонам, сливаясь в единую зеленую декорацию. Вдруг она взорвалась пышным кремовым цветом и дурманящим медвяным запахом. Невидимое облако теснило нас со всех сторон, я хватал воздух открытым ртом, мотор зачастил с перебоями. Я ударил по тормозам — никакого проку. Дюрра тоже надышалась и своевольничала, вроде бы даже прибавила скорости… Электронные мозги здесь тоже свихиваются, говорил парень… Темные стволы все сдвигались, тяжелые низкие ветви царапали кожу. Почти захлебываясь, я в последний миг рванул на себя тормоз — и тут только до меня дошло, что мы оба движемся не по своей воле. Но — поздно. Чувство было такое, будто меня всосало в гигантский пылесос и завертело. Теряя сознание, я почему-то почувствовал себя голым, ни металла, ни одежды — только серьга жутко оттягивала мочку и хотела оторваться в центростремительном полете в здешний Мальстрем. А потом темная вода расступилась и сомкнулась над моей головой.

Книга леса

Бог сотворил человека животным, получившим представление стать Богом.

Св. Василий Великий

Мы с Дюрандой, как ни в чем не бывали, стоим на берегу лесного озера. Посреди ряски, которая его затянула, — прорыв в виде окна, он уже затягивается. Берега, все в папоротнике и моховых подушках, носят следы нашего вторжения, и довольно вещественный: колею мы пропахали — хоть дубы шеренгой сажай. Я сидел сух и невредим, одежки были при мне. Дюрра с трудом отфыркивалась и дышала как паровоз, но ни на боках, ни на стекле «солярия» не было ни единой царапины. Я специально вылез и ощупал ее со всех сторон.

— И где это мы? — спросил я задумчиво. — На том свете, что ли? Если мы и тонули, старуха, то как-то уж очень быстро высохли.

Она не ответила.

Затем я обозрел декорации. Взглянул окрест меня — и душа моя страданием уязвлена стала: какая древняя мощь зазря пропадает! Сплошные корявые стволы, будто и не в тесноте росли, чешуи как на древнем ящере, а вверху сплошной шатер из игольчатых веток. То ли кедры, то ли пихты, если не считать размеров и того, что я не особо силен в ботанике. И их было не просто много — больше, чем мне было впору выдержать; они казались бесчисленными детьми одного прародителя, такова была их чистота и стать. Сквозь толстенное покрывало хвои еле пробивалась тонкая паутинчатая травка, но ближе к озерцу природа брала реванш, и под небесным продухом всякого салата было по колено: среди хвощей и дягиля желтели купальницы, наивно голубела россыпь незабудок, низкорослые розовато-сиреневые фиалки перемешались с ландышевой белизной и пурпурными брызгами лесной фиалки. Я начал соображать, что меня из пущей осени каким-то образом втряхнуло если не в весну, то в самое начало лета.

Среди автоволков, на байкерских посиделках за банкой пива и кружкой коньяку, бытовали россказни о каких-то лесных оазисах в пустыне и лесных дикарях, что бывали куда опаснее приморских. И в армии кое-кто хвалился, как их ликвидировал: халупы у них из щепок и корья, ей-Богу, — смеялся он, — горят как порох.

— Сходить в разведку, что ли, — сказал я Дюрре. Она промолчала.

Я достал топорик в чехле — единственное мое оружие, если не считать десантного ножа на длинной рукояти с пружиной внутри. Ножик был без рогов и кровостока, поэтому у Бдителей сходил за инструмент. Топорик я положил в глубокий внутренний карман моей косухи, нож подвесил за цепочку к подмышке правого рукава: стоит чуть тряхнуть рукой, нажать на кнопку, когда рукоять уже в твоих пальцах, — и можешь идти против всего света. Или сделать путевую отметину на стволе.

Я запер машину: она была еще теплой. Будем надеяться, оклемается от пережитого. А распечатать ее и увести — такого ловкача еще отыскать надобно.

На тропу я набрел быстро. Тонкая как нитка, она была подернута куцей зеленью, перерезана корневищами, однако чуть подальше расширилась и стала глаже. Ее обступали обширные цветущие земляничники, кое-где розовели неспелые ягоды. Я машинально сорвал одну такую — сладка необыкновенно. Лес тем временем на глазах редел, светлел, вместо елок появились лиственницы с березами. Вверху уютно щебетали птахи, белка шмыгнула с одной ветки на другую и побежала впереди меня.

— Вот выйду на ту дальнюю полянку с шиповником, глядишь, и первые грибы начнутся, — сказал я вслух.

Поляна оказалась ровной, как столешница, и трава на ней стояла не такая, как в самом лесу: изумрудная в голубизну, плотная и пружинящая, как в Гайд-парке — вот только где наши косилки? И, разумеется, о грибах я напророчил. Были грибы, даже выше моего роста: домики, что раздвинули над собой почву, как молодой подберезовик, розовато-коричневые или буро-золотистые, с крышами из дранки — и без окон. Зеленый свет и солнечные зайцы играли на стенах, и оттого они не казались слепыми. Изгородей при них не водилось, людей и подавно. Не удивлюсь — как бы они там, за дверью, освещались? После этой дурной подумки я беззвучно прыгнул из кустов прямо на ближнее крыльцо — теперь вжаться в косяк — толкнуть (она не поддалась, повертел ручку — черт! Дверка же в стену вдвигается, и защелки нет никакой) — проникнуть.

Тут я понял.

Светились сами стены, весь узор прожилок выступал на них, будто они были из драгоценного камня — нефрита или пейзажного кварца. В меня как-то само собой вошло, что так оно и есть: это мореная лиственница, вечное дерево, которое не гниет ни в какой воде. В моих лесах она была бы светлее и мягче, но в этом изменила свою природу настолько, что ее впору резать микротомом — так тверда — и заменять слюду: так она тонка и проницаема для света.

Прихожая в этой хижинке раскинулась от стены до стены, в нее выходили двери большей половины, и было в ней чистенько и обжито. Половик из камыша наискосок по полу из деревянных плах, латунный рукомойник с носом-дудочкой, на цепи, и под ним нечто вроде широкой вазы из того же металла, с ножкой, уходящей в гладкие доски. Крюки для платья и полотенец, сделанные из причудливых сучков, деревянные ведра из дощечек, похожие на бочонок, в которых солят капусту. Буковая лохань для стирки, корзины для белья и овощей с крышками и без, плетенные из берестяных лент. Все это наполовину тонет в странном желтовато- зеленом мерцании, более холодном по тону, чем снаружи. Будто я снова попал на дно того озерца.

— Мятная избушка, — сказал я громко, чтобы разбудить тех сказочных человечков, что спят в дальней комнатке. Но никто не поднялся из кроватки и не вышел навстречу нежданному гостю.

Да, вот еще из-за чего я подумал о малышах — перильца по всем стенам, как в балетном классе, и такие низкие, что мне было бы неловко делать ласточку. Я прошелся по комнатам. Перво-наперво открыл кухню, повинуясь не чему иному, как внутреннему тяготению: большая плита под жестяным колпаком, низенький разделочный столик, почти такой же для еды, в окружении табуреток.

На первом столе стояла миска и были разложены устрашающего вида тесаки, на втором — солонка и хлебница с сухариками. Буфет открывал взору нарядные блюда и чашки, выставленные напоказ, как в зажиточном крестьянском доме. Благородное дерево теплых тонов, расписная майолика, оранжевая с синим, вязаные хваталочки, держалочки и сморкалочки. Мойка была вырезана из цельного апофиллита — так в просторечии называют мягкий мыльный камень.

Вот чудеса! Вещи словно говорили со мной, как немые: жестами и улыбкой. Они были из любимой сказки, и мои опасения схлынули, будто в счастливом сне. Я по-хозяйски открыл буфет и обнаружил выше его смотровых оконец деревянные ложки, костяные ножи, вилки и уполовник, а ниже — банки с крупами, вполне съедобными на вид, и корзину с какими-то сушеными кореньями. Пахли они благонадежно: то ли гвоздикой, то ли тмином и чуток землей.

Потом я повернулся к маленькому и непроницаемому для глаз шкапу — и верите ли? Тут было самое ценное: туески с вареньями и медом, пачки сдобных галет, выглядящие современно и актуально, хотя и без рекламных добавок рядом с картинкой, сушеные груши и сливы в плетеных из прутьев коробках, очень крупные. Я рассудил, что уж это, во всяком случае, не отрава.

— С голоду, первое дело, тут не пропадешь, друзья гномики, — сказал я своим набитым ртом в закрытую дверцу. Это я до того изнахалился, что уцепил пятерней парочку сухофруктов и сунул в себя: мягкость, сочность и аромат были выше похвал.

Далее я вторгся, по-видимому, в гостевую, или «чистую» комнату. Широкий зев камина из дикого камня, с чеканной решеткой грубовато-уютного стиля, упругий и скользкий бархатистый пол, нисколько не дощатый, и на нем всякие-разные подушки: из лоскутов, «нитяного меха», вывязанные крючком, ковровые. Часов с кукушкой не было. Вместо них над каминной доской висела странная штуковина из дубовых шестерен, серпов и рычагов, которые ритмично вращались и покачивались. Время было разъято и вывернуто наизнанку, чтобы показать кому-то (если не мне) его эфемерное естество. Немного раньше некто сердитый проделал то же с моим пространством…

Тут я малость сам себя подверг обдумыванию — с чего это я такой умненький-разумненький? Неужели пропащая мамуля успела вложить в мою младенческую голову так много?

С этим я тронулся дальше. Две спальни — одна по виду жилая, другая не очень. Ложе в обеих выделено другим уровнем высоты — на ладонь выше пола — и вместо подушки еще одна ступенька. Зато одеяла-покрывала роскошные: верхнее — атласное, нижнее — валяное из такой мягкой и легкой шерсти, что и простынки не нужны. В жилой спальне стояли громоздкие лари, один с носильными вещами. Я отворил крышку, обнаружил поверх всего какой-то сарафанчик с оборками и тут же прихлопнул, застеснявшись Деликатность у меня врожденная, тоже от мамочки. На постель было брошено вязаное рукоделье, не снятое со спиц: кукольных размеров пальтецо, бежевое с черной отделкой.

Что здесь отсутствовало начисто — книги (такое дело было для меня привычнее присутствия), безделушки и шкуры. Последние два пункта почему-то ассоциировались у меня с дикарским и вообще патриархальным образом жизни и мигом разрушили сложившийся стереотип.

— Вот бы еще Дюранду сюда перегнать для полного счастья, — снова сказал я во весь голос. — Интересно, а воду здесь где берут?

С тем я здесь и обосновался, с завидной безмятежностью приняв этот мирок так же, как он меня принимал. Родник обнаружился в лесу, недалеко, и к нему вела дорожка из тесаных известняковых плиток. На день хватало четырех ведер и двух ходок. Посудины из деревянной клепки были тяжеленные; правда, к ним прилагались повозка со странной упряжью, то ли на осла, то ли на телка, — но на меня эти ремешки, во всяком случае, впору не пришлись.

Укромный приют в виде уютного шалашика на одно очко я тоже обнаружил с ходу. Облегчение для моей совести: не нужно при великой и неотложной нужде рыскать по живописным кустам. Дюрандальку я навещал каждый день по нескольку раз, пополняя кстати свой запас городских продуктов, но ничего более сделать для не мог. Впрочем, вид у нее был хотя и грустный, но вовсе не испуганный.

Еще я освоил пустеющую спальню, робко, но с удовлетворительными для меня результатами кухарил, гулял по деревеньке. Удивительное дело — она пустовала, но была обустроена. За всеми дверьми, во всех шкафах и рундуках одно и то же: уют, запас самой необходимой провизии, отсутствие пыли (так был чист лесной воздух) и стойкое ощущение тихого гостеприимства, скрытой и лукавой жизни, которую я не разогнал, однако заставил затаиться. Все это возбуждало во мне уже не страх, а сыщицкий азарт, который обращался, однако, не столько на господ домовых, сколько на их вещи. Я не знал, чем тут моют посуду и стирают белье, но поиски мыла, стирального порошка, щелока или хотя бы шершавых камней зашли в тупик. Ночами было совершенно нечего делать (фонарик я экономил), но ни свечей, ни лампы я не отыскал. В лесу, куда я в поисках сухих веток для топлива отваживался углубляться все дальше и дальше, естественны источником освещения были грибы и гнилушки, но меня почему-то не тянуло тащить их под свою кровлю. Так что ночью я дремал с ножом в изголовье и топориком в ногах, а днем вел сумеречный образ жизни, пока не совершил открытие в буквальном смысле этого слова. Отворил как-то вечером дверь, и в сени влетел огромный светляк неизвестного науке вида, имеющий сантиметров десять в поперечнике. Материальной его основой было насекомое, похожее на двукрылую стрекозу, ручное — оно сразу же село ко мне на плечо — и дающее ласковый зеленоватый свет, почти неотличимый от здешнего дневного, процеженного сквозь листву. Кстати, через недельку такого житья глаза мои отдохнули и стали зорче — ночью я иглу мог отыскать на улице, а днем глядел с поляны прямо на солнце, почти не моргая. Мой новый приятель уже меня не покидал: рано утром улетал попить своего нектара и обновить потускневшее свечение, но ближе к вечеру исправно дожидался у порога, когда я его впущу.

Как и подобает холостяку, грязной посудой я нагружал здешнюю могучую мойку и мыл сразу большими партиями, экономя воду и свои усилия. Губку для сих целей я таки отыскал: сдирала грязь, жир и копоть, будто их и не было.

И вот однажды глухой ночью эта посуда грохнула, да так сильно, что я пробудился, пробудившись — забоялся, а забоявшись, босиком попер на кухню, чтобы бояться перестать.

Так горел свет, но не мой: они жгли тоненькую щепку, зажатую в горизонтальные щипцы на подставке. В ее колеблющемся свете я увидел гладкошерстое маленькое чудище, изжелта-бурое и крайне длиннохвостое; огромные, на пол-лица, глаза его были на переносице разделены белой полоской и отблескивали ярым фосфором.

— Ой! — сказал я.

Чудище неторопливо выбралось из мойки на табурет, зажав в тонких пальчиках правой руки чистую салатницу. Левой ногой, такой же длиннопалой, оно сжимало тряпку.

— Извините великодушно, что пробудил вас, но поверьте, никакого терпения не стало! Посуду толком не моете, полов не метете и вообще без хозяйского глаза… А уж что вы не ужин сегодня ели — совершеннейшая мерзость!

— Вашу же печеную репу со шкварками из моих личных запасов.

— Горелую, вонючую брюкву в позавчерашнем жиру, что, осмелюсь доложить, пагубно сказывается на любом здоровье. Не умеете — не беритесь, нечего переводить продукты, — ворчливо заметил он и поскакал по полу до шкафа, диковинно пружиня ножками, согнутыми коленкой назад.

— Простите, а ты кто такой будешь? — пробормотал я чуток бессвязно, вспомнив, что я еще трушу.

— Домоправитель здешний, — он смущенно прикрыл веками свои жуткие бездонные гляделки и сразу стал похож на плюшевую игрушку. — Ночной призрак, а если по-научному, то лемуры мы будем, Лориен из семейства Лори, биологический вид «Лори тонкий».

— Ба! — восхитился я, — Так это ваш дневник мне подбросили по пневмопочте?

— Этого не знаю, однако заглавная страница моих записей и в самом деле исчезла. Не печальтесь — я ее легко восстановил. Всего лишь проба пера… Я был в уверенности, что кто-то, не буду говорить кто использовал его для неких интимных надобностей… впрочем, это не предмет для обсуждений, — ответил он велеречиво и с достоинством. — Однако же какое отношение имеет мой скромный труд к вашему пришествию сюда?

— Примерно такое же, как бузина на моем приусадебном участке к городскому брату моего папочки, — ответил я слегка бессвязно. — Я сам не понимаю, как его занесло ко мне, а меня — сюда. Но ваш манускрипт могу вернуть даже не совсем помятым, если нашарю в автомобиле.

— Автомобиле? А, понимаю. Это верховое животное, которое испортило берег привратного (я услышал — превратного) водоема.

— Извини, мы не нарочно — нас попросту насильно втянуло, а потом насильно вытолкнуло на сушу. И оно не животное, а механизм… в общем, не более живое, чем посудина у тебя в руках.

— Что же, такая форма медленной жизни тоже приемлема.

Он отворил дверцу свободной ножкой и поставил посуду вглубь шкафа — не совсем по тематике, к варенью.

— Так куда вы держали путь?

— Трудно объяснить: его тут нет, похоже, ни этого пути, ни того человека, за кем я отправился.

— Человека?

— Ну да, такого, как я, но помоложе.

— А, Старшего. Старшие ушли, а другие из их числа придут через год, а то и позже. Они ходят от селения к селению, чтобы земля от них не уставала.

— Наверное, мой Старший — другой, он землю собой не тяготит. В общем, я почему-то сбился с дороги и оказался посреди озера, в воде.

— У Старших бывают такие пути, — произнес он напыщенно, — в которых они не дают нам отчета. Когда Старший говорит, ты его слушаешь, зовет — ты находишь, но неизвестно как. А прямое наше дело — блюсти дом и очаг.

— Ваше? А вы сами кто?

— Младшие.

— Животные?

— Ну конечно. Все мы животные, потому что живем: земля, камни, деревья, крылатые светильники, вон как ваш, над головой. Зачем спрашиваете о пустяках?

Я понял. Животным он называл просто все живое, живущее. Но Дюранда…

— Хорошо, отставим. Похоже, мой Старший меня не звал или я не так расслышал, вот я и потерялся. Не прогоните?

— Как можно! Принимать гостей — тоже наша здешняя работа. Простите, а как ваше самоназвание?

— Джошуа, можно Джо или Джош. Ты — Лориен, а об остальных я, кажется, тоже догадался. Муська — мышь?

— Крыса. Черная в легкую пежину. Мыши поменьше будут и посмирней.

— Идем дальше по аналогии. Ужастик — уж. Змея.

— Конечно.

— Пульхерия?

— Кошка. Такая пуховая и нос кнопкой.

— Макаки и есть макаки.

— Именно, — кивнул он, — что с них взять! Снежные. Народ хотя и простого ума, но закаленный и трудолюбивый. Каждый в четыре руки вкалывает, простите за вульгаризм. Иначе с такими экземплярами, как Муська и Вальтер, долго не протянешь.

— Да, я помню, вы жаловались. Вальтер кто — собака?

— Ну, в общем да. Увидите.

— Слушай, друг, а почему вы все попрятались?

— Детишка велела, чтобы вас не смущать. Вы днем явились, когда мы ходим по лесу, и заняли наше помещение.

— Ох, извини, как нехорошо вышло-то. Дома ведь все одинаковые, а я…

Лориен замахал лапками.

— Что вы. Это нам честь и радость — вы не знаток наших обычаев, значит, вдвойне гость. Вот мы и решили устроить себе приключение. В деревьях сейчас тепло и ласково. Муська с Ужастиком остались — ведь вы их и не видите, малы они больно.

— Тогда… тогда скажи всем, что я прошу их вернуться.

— Великолепно! Я ужа пошлю, он прыткий, — Лориен повернулся на полу, как волчок, и заскакал к выходу. У порога обернулся:

— Утром встаньте пораньше, будем делать большую уборку.

Как ни удивительно, однако я заснул, и прекрепко. Время от времени я все же выныривал из этого состояния и слышал, как Лориен деликатно шебаршится в соседних комнатах, сокрушенно бормоча себе под нос. Он был из ночных жителей, это и позже сказывалось на его поведении.

На восходе солнца меня разбудили свежие кухонные ароматы. Лори, похоже, не ложился совсем, но был бодр и энергичен. Мы вдвоем позавтракали, помыли и расставили по местам посуду, протерли гладкие полы влажной шваброй и воском, а ковры — жесткой щеткой. Перебрали сундуки. Мне он выделил один полупустой, предварительно уплотнив его содержимым все прочие. Остальные твари не спешили выйти из подполья, только Муська и вернувшийся Ужастик время от времени беззвучно шмыгали под ноги, наводя на меня оторопь.

Между делом навозили воды. Я, кстати, спросил об упряжи.

— Валькина; только его поди еще в него засупонь, — проворчал лемурик.

Потом он соорудил обед, поставил горшки в утепленный ящик (это его я вначале принял за переносную колыбель), и мы уселись ждать.

К середине дня, наконец, началось. Сперва из лесу торжественно выступила пышная кошка, голубовато-серая, как песец, и очень независимого вида: некоторая кукольность и курносость физиономии этому не мешали. Затем закачались ветки, повеяло легким ветерком — поверху скакало обезьянье племя, мохнатое и сероватое. У самого порога, где восседали мы с Лори, оно попрыгало на землю и расселось рядком на корточках.

— Незнакомый Старший, Пульхерия, — сказал один с прононсом и чуть картавя. — Добрый?

— Мняу, — неопределенно подтвердила киса, принюхиваясь к моим ботинкам. Я ощутил легкое покалывание в мозгах: похоже, меня зондировали и передавали дальше по линии. — Мурр.

Она потерлась о мои брюки ушами и удалилась внутрь помещения, не пожелав пойти на ручки. Обезьяны остались — полного вотума доверия я не получил.

Сразу же после этого на тропе замельтешило нечто желто-черное. То была девочка: она показалась мне карлицей, потому что ехала верхом на собаке с пушистыми лапами бежевого цвета, добродушной мордой, тупой, как колун, и темным чепраком в завитушках. Седла и стремян не было — девочка управляла с помощью ошейника. Я разглядел и ее: довольно-таки милое личико с бровями вразлет, прямой носик, масть почти в тон собаке, светло-рыжая. Цвет кожи не молочно-белый, как этого ожидаешь при таких волосах, а нежно-смуглый, как топленые сливки. Небольшой рот, губы сизого оттенка, будто туты наелась или, скорее, черники; а глаза светятся яркой голубизной. Одета она была в недлинную рубаху того же цвета, что и волосы, и кожаные рейтузы с характерным серым сетчатым рисунком по серому же, но более светлому тону.

— Вы — Джош. Имя, будто ежика гладишь по иголкам. А я Руа, Ру, — так она представилась. Голос был низкий, певучий и довольно взрослый.

Ну нет, никакой она была не карлицей. Обыкновенная двенадцатилетняя девчонка. Но ее пес! Он был размерами почище сенбернара, какие в горах вытаскивают на себе путников из-под лавин; даже его водяная сбруя не давала о нем полного представления.

— Мама Кенга и крошка Ру, — я встал и поклонился, — Очень тронут.

Зачем я пошутил о сказочном кенгурином семействе, сам не знаю. Может быть, из-за прыгучести Лориена.

— Мамин путь настал, когда я еще почти не помнила себя, — спокойно ответила она. — А это Вальтер.

— Э… А он не кусается?

— Нет. Валька добрый, хотя немного склочник. Брешет для порядка, и то нечленораздельно, — она пригнулась, чтобы почесать ему подмышку, пес обернулся и лизнул ее в щеку. Затем они ступили на крыльцо и зашли в дом, я следом. Лориен вскочил мне на плечо, остальная компания, лопоча, ввалилась вся разом.

Девочка подъехала верхом к умывальнику и стала мыть руки.

— Ты что, так и ездишь по дому на собаке? — снова пошутил я.

— По дому — почти нет.

У двери в гостиную она ухватилась за перильца и стала сползать с Вальтеровой спины. Обезьяны подскочили, чтобы ее поддержать.

Тут я уяснил все и окончательно.

Ноги у нее были парализованы. Видимо, затем, чтобы не быть всем прочим в тягость, или по внутреннему стремлению к независимости, которым бывают одержимы калеки, она отделилась от других Старших. Обходилась без костылей — или они не сумели их изобрести? Гладкие полы были необходимы ей, чтобы ползать там, где не находилось упора для рук, и делала она это грациозно, будто и в самом деле исполняла па авангардного балета. Да и ноги были как у танцовщицы: крепки и округлы, с сильными икрами. А ее чулки…

— Это от змеи, — немногословно объяснила она.

— Что, укусила? — я не совсем.

— Нет, заколдовала. Я была непокорна, она — зла. Потом пожалела, и две ее дочери сменили кожу до времени. Так делают, когда Старший сильно обожжется или изранится. Змея при линьке выползает из еще живой кожи, и на ней остается совсем нежная, незрелая пленочка. Ползать она не может, и за ней все ухаживают, пока пленка не огрубеет. Я тоже сменю эту шкуру, если… когда выздоровею, а пока это моя настоящая защита и будущая крепость моих мышц.

— Фея Мелюзина, Женщина-Змея, — пробормотал я. — И тебе что, никак нельзя пораньше расколдоваться?

— Не Джошу об этом спрашивать, — обрезала она. Что-то большее простой обиды с ее стороны, бестактности — с моей… Разговор замяли.

А потом весь день и вечер напролет меня шумно обучали здешнему хозяйничанью. Добывать огонь маленьким поперечным луком, к тетиве которого была прикручена стрелка со стружечным оперением на носу; разжигать печь «глютиками» смолы; отчищать посуду песком после Валькиной черновой обработки, «бучить» белье в той самой кадке, куда бросали раскаленные в печи булыжники, и кулинарить: замешивать тесто на воде и квасном осадке, тушить и парить овощи и заваривать корешки и листья. Консервы мои они отвергли: есть мясо, как и употреблять в дело меха и шкуры, было несовместимо с поголовной разумностью здешней твари. Я со всеми перезнакомился, хотя вначале путал имена и почти не различал функций. Ужастик говорил дискантом обиженного младенца, чистил изнутри вентиляционные каналы в стенах и носики больших чайников, а также держал мышей на почтительном расстоянии. Пульхерия была очень сильным телепатом, в этом заключались одновременно ее стиль жизни и профессия. Вожак обезьяньего народа, Тэнро, весь первый день вертелся как ошпаренный, будто мы с Лори до того вовсе зря корячились. Конвейер по доставке сучьев… бригада по обметанию потолков… десант на ближайшее злаковое поле… Он был затычкой для любой дырки: если не было работы, Тэнро готов был ее выдумать.

Что делал мышиный народ и отдельно взятые крысохвосты, помимо развлечения общества, мне долго не могли растолковать. Но однажды, дня через три, когда все мы, приматы, примитивные и не очень, уселись за блины в земляничном желе, за моей спиной раздался возбужденный писк. Крошечное черно-пегое создание с поросячье-розовыми лапками и хвостом буквально взлетело на мое плечо, шмыгнуло на стол, ухватило в зубы самый поджаристый блин, разворошив стопку, и поволокло за собой, как мантию, по столу, по полу — и к выходу. Я узнал Муську.

— Лаз у нее там, — объяснил Лориен. — Пусть ее, отнимать нет смысла, уже поваляла. Вы думаете, она голодная ходит? Или сама себя не может обеспечить получше, чем мы все вместе взятые? Она же лепит из одного другое, как захочет, а ее детки, только у них глаза прорезались… Да, Сафие Марианнин приплод показывали?

Тэнро буркнул:

— Говорит, ребятишки подходящие. Если в мамашу пойдут, Старшие тут ничего из прежнего не застанут, когда сделают полный круг, разве что саму хозяйку.

В этот же день поздно вечером, чтобы приветить гостя и выгнать сырость, растопили камин, и все расположились у огня, как семейство владельца средневекового замка, зачарованно глядя в пламя и тихо переговариваясь. Руа вязала, вытянув ножки перед собой и безостановочно шевеля спицами; дело у нее дошло уже до башлыка. Макаки, сидя на корточках, переставляли знакомые мне шахматные фигуры по стоклеточной доске, которую принесли с собой из леса. Лориен подкармливал огонь сучками и что-то напевал про себя. Я же только молчал и глядел на деревянный мобиль, который шатался и крутился, кажется, еще быстрее в струе теплого воздуха. И не было у меня ощущения утраты: нечто от моего мальчика, от равновесия и теплоты его души, находилось в этой земле живых.

На ночь мы устраивались, как кому нравилось: Вальтер — в сенях, где одна стенка для прохлады и лучшего обзора была отодвинута вбок. Как-никак, а он был вдобавок ко всем своим добродетелям еще и сторож. Макаки уходили в лес и развешивались там по березам, недреманный и мерзлячий Лориен свертывался на каминном коврике или чистом поду плиты. Я и Руа с верной Пульхерией расходились по своим двум спальням.

Этой ночью я заворочался и проснулся в духоте от того, что на меня смотрели. Сначала я подумал на луну: ее отрешенный серебристый лик своим светом пронизывал стену насквозь. Однако то было нечто куда более живое: крошечное существо размером в мой мизинец, похожее на пышнохвостого мышонка. На ушках тоже были меховые кисточки.

— Это еще кто?

— Сафия или Софья, как кому угодно, — детский голосок ее звучал прямо в моем мозгу. — Премудрая дочь владычицы Эрран, блюстительницы ритма и насылательницы снов.

— Орешниковая соня? Бывают еще садовые, лесные… Вы еще вроде мышей или сурков.

— Чепуха. Я лично — Соня ореховая, орехи люблю очень. Днем сплю, ночью хожу разговариваю. Здравствуй!

— Здравствуй, коли не шутишь. С чем явилась?

— Тебя смотреть, А если сон желаешь увидеть — наведу, — она пощекотала мне ухо своими усами.

— Благодарю покорно, мне явь дай Боже переварить.

— А зря, Я хорошие сны насылаю, умные. Хочешь — одному, хочешь — пополам с Руа.

— С Руа. Что-то невысказанное, задавленное, загнанное вглубь моего «я» подняло голову и насторожилось.

— Ты что, без моего разрешения не можешь?

— Не то получится. Без пользы и вразумления.

— Что же, тогда давай ворожи. Насылай.

И сон мой был порожден жарой и томлением, и стеснением сердца.

…Двенадцатилетние, вошедшие в возраст девчонки начинали шептаться об этом по закоулкам и кустам, со смешками и благоговейным страхом. Она никогда не сторонилась подобных разговоров, но ее собственное мнение надо было вытягивать из нее прямо-таки клещами — и добром это никогда не кончалось.

— Зачем тогда слушаешь, недотрога?

— Хочу уместить это в себе, — отвечала она спокойно.

Впрочем, в остальном она была такая же, как и прочие. С визгом носилась в играх, ловко обрубала маленьким топориком сучки на деревьях, которые мужчины волокли с расчисток, в сев одним гуртом со сверстницами таскала за собой борону, прилежно и тихо училась сама и учила малых охотничьих щенков. Ее, как и всех, готовили к посвящению: с мальчиками уходили в потайное место Отцы, с ними, девочками, — Матери. Она впитывала знание жадно, торопливо и безмолвно, как сухая пустыня — дождевые струи, и ни о чем не спрашивая, в отличие от многих. Но, как у очень немногих, в ней открывалась в некие мгновения несытая бездна, которую не могли наполнить одни слова.

Про себя она знала, что уже хороша для мужского взгляда: да и мальчишки — сверстники и чуть постарше — небрежно признавали ее превосходство над отроковицами, еще голенастыми и плоскогрудыми, и даже над девами, среди которых были более ядреные, смазливые и ответчивые, а к тому же посвященные, не то что она, на которую пока наложена невидимая запретная печать.

И вот в весну, первую после того, как им всем исполнилось по двенадцать лет… и, конечно, первые крови отошли, с иными просто не заговаривали… Мать Матерей сообщила им, что Змея проснулась и сменила кожу. Она стала на этот раз почти золотой, с малыми черными крапинами на спине, а такое знаменует для племени счастливый год.

В назначенный день их еще в полутьме раннего утра начали обкуривать душистым дымом девяти трав, что бросили в тлеющий огонь, и обтирать листьями, и выщипывать грубые волоски на теле, особенно подмышками и там, где треугольник. Это было не в первый раз и не так уж больно, женщины натирали их и снадобьем, от которого кожа немела на короткий срок, а потом не воспалялась. Сверстникам приходилось куда хуже, зато и их власть была потом сильнее женской.

Наконец, все отроковицы стали гладкими, точно каменная смола, отполированная морской водой. Из таких кусков и угловатых крупиц, что они выменивали у Народа Дюн, замужние низали целые ожерелья, а ей от матери остался только один комок сгустившегося солнца размером в воробьиное яйцо с отверстием — в него вдели ремешок, чтобы вешать на шею, как амулет.

Потом их усадили у входа во временное пристанище Змеи. Ведь Змея кочевала вместе с ними, ее для почета носили в парчовом мешке редкого заморского дела, и в каждом селении было для нее пристанище — шатер, испещренный рисунками… Все женщины, старухи, молодки и Матери, запели для них — темные голоса и темная музыка — и от этого некая пружина начала развертываться из сердцевины тела, доходя до кончиков пальцев: зуд, и томление, и лихорадка. Туман застилал взор изнутри, изменяя внешнее, чужими глазами смотрели они уже и друг на друга. Все были в рубахах по колено, и страшнее привычной детской наготы была эта прикровенность. Поэтому и мужчинам запрещено было видеть обряд.

Главная Мать поодиночке подталкивала их, полуодурманенных, ко входу, указывая рукой, и они исчезали. Слабый легкий вскрик, то ли боли, то ли облегчения: вот все, на что они там осмеливались. А когда выходили — их сразу же обтирали пучками иных трав, повязывали ленту на голову и надевали, пока поверх рубахи, тканую клетчатую юбку.

Настала и ее череда. Она, как и было ей раньше сказано, вошла в резко и чуждо пахнущую темноту, села на корточки, раздвинув колени и положив ладони на бедра. Тьма раскрутилась, глянцево перелилась к ней, подняла голову.

Змея была не так уж велика, как они, девчонки, между собой выдумывали, — толщиной в запястье; не столь и светла, как говорила Мать. Но у нее и впрямь солнечный свет розлит по телу, и глаза излучают ум, особенно сейчас, когда пленка, прикрывающая их, еще совсем тонкая.

Змея медлила. Девочка не шевелилась, но не от страха: только необычным казалось ей это. Длинное тело скользнуло ближе, коснувшись смуглой ноги. Змеиная кожа была почти так же тепла, как воздух, и суха, это не было неприятно, скорее наоборот, и потому расслабляло, обезволивало, как все, что не ощущается иным, чем ты сам. Обвилась вокруг щиколотки, икры, бедра… Девочка сидела неподвижно, она знала, что сейчас воспоследует. И вдруг в ней, телесно застывшей, как дерево, родился яростный внутренний протест, толчком прорвалось непокорство. Я не ты, ты не я. Я хочу не растворяться, а быть. Ты зубом своим снимешь мой замок и тонким жалом своим слижешь кровь и горечь мою, чтобы одна радость была в моей жизни с суженым моим мужем. Только я не буду ни тобой, ни им, что бы со мной ни было, и сохраню свою целокупность. И свою судьбу приму на себя!

Змея поняла, ощутила непривычное, Ее тело снова собралось в клубок, стреловидная голова отпрянула и внезапно, чуть раскачиваясь и трепеща языком, поднялась на уровень глаз посвящаемой. Насмешка, гнев и печаль были в ее неморгающих глазах. Потом она уронила себя на землю и уползла, снова став ничем.

— Ты не захотела исполнить обычай. Почему, ты боялась? — допрашивала ее Мать Матерей.

— Нет.

— Ты противилась?

— Нет.

Мать покачала головой:

— Значит, внутри себя уперлась. Захотела стать ее выше. Выше того времени, в котором заключена, понимаешь ты?

— Тогда понимала, сейчас — нет.

— Чужачка на общем Пути, ты будешь торить свой, вслепую искать его. Не боишься?

— Нет.

— А зря. Он тебе отомстит, отметит тебя несчастьем.

— Да, я знаю. Пусть!

Тут я проснулся — весь в испарине. Воздух был пронизан чуждыми, не мужскими похотями, горело сердце, мутилось в голове, бухало в висках. Но еще хуже было характерное дребезжание всего тела, похожего на разболтанную колымагу, и чесотка, которая расходилась от жизненного корня широкими кругами. Тьфу, наворожила невесть чего, треклятая грызунья! Общий сон, напополам с девчонкой — вот соблазнился на свою шею. Девочка… Я представил себе, как она спит, раскинувшись, в соседней каморке, нежная и беззащитная, вся, как и я, во власти чуждых влечений, и легкое ее дыхание неровно, а одна ножка согнута в колене таким гибким и пластичным движением, какое невозможно для обычной женщины… До каких пор она сделалась той змеей сама, хотел бы я знать? Я мысленно застонал.

За перегородкой что-то зашевелилось, мягко протопало ко мне, взобралось на одеяло, цепляясь коготками, и плюхнулось под бок.

— Пульхерия, красотуля моя!

Ее тельце даже через покрышку было упоительно жарким, пух слегка щекотал нос, а от мыслей исходил запах парного молока и меда. Я погладил ее по шерстке, сначала с душевным надрывом, потом вдумчивей, стараясь, чтобы мои пальцы излучали симпатию и признательность. Она сначала помалкивала, время от времени массируя мою щеку шершавым язычком, но потом угрелась и начала набирать обороты, с каждым вздохом издавая все более звучное и торжествующее мурлыканье.

Утром я пожаловался на зловредную Сафию.

— Она из нас самая умная, — возразил Лориен. — Почти как Старший. Сны ее — многослойные, как луковица. Только до их сердцевины докапываться не надо, просто жить с ними — и все. К слову, у Младших наблюдается довольно четкая обратная зависимость между размерами и интеллектом. Вот я, к примеру, могу рассуждать на отвлеченные темы, а макаки хоть и славные работяги, но мысль их, если не занята стоклеточным нартхом, то крутится вокруг вещей сугубо конкретных и приземленных. Валька — прямой дурень, в контакте давит на эмоции. Грызуны — у них разум вообще не такой, нашими словами передать невозможно, хоть ты с ними век во всю силу общайся. Что для нас труд — для них игра. Их слово почти равно вещи, а мысль — делу.

— А крупные звери? Слоны, медведи? — спросил я.

— Кто это? Наверное, не держим. Ящеры есть на дальних болотах — одни общие мозги на всю популяцию. Так-то они симпатичные, нас, иначе говоря, не трогают, но друг друга жрут смертным боем: только и развлечения, что турниры и дуэли. Еще змеи есть. Покрупнее Ужастика и говорить вовсе не могут. Это живые накопители… латентное состояние… стражи временных фильтров и отстойников.

Для меня это была наичушнейшая абракадабра, при том что кое-какие важные детали то ли он не договаривал, то ли я не понимал на вербальном уровне, и выглядело это в контексте живой речи как пустая дырка в булочке с изюмом.

После сонного происшествия я с чего-то гораздо осмелел и даже брался в одиночку сопровождать Руа в ее скитаниях по лесу, держа Вальку под уздцы, иначе говоря, за бороденку. Дюранде я не то чтоб изменил, но уверился, что с ней ничего не стрясется. Обезьяны регулярно докладывали, что она впала в спячку прямо на берегу того илистого бочага, что у них звался приворотным озером, однако не тощает, а даже слегка округлилась в боках. Хм…

— Ты бы охрану к ней какую-нибудь приставил от всяких Мусек-Пусек и их лесных аналогов, — попросил я Лориена, с которым уже давно перешел на твердое «ты». Разумеется, в одностороннем порядке — его учтивость перевешивала мои попытки панибратства.

Он кивнул:

— Уже сделано.

Лес поражал меня своей беспредельностью: он достигал неба и распространялся до неведомых мне границ. Ни о степях, ни о горах, ни о крупных поселениях людей никто из Младших слыхом не слыхивал. Это, по-моему, вовсе не означало, что их нет. Откуда в их натуральном хозяйстве, к примеру, чугунное и медное литье и печатные обертки? Я спрашивал Ру. «От Старших», — отвечала она, Или: «Мыши устроили». Мой рационализм от этих ее слов давал усадку и покрывался трещинами, но потом это проходило, я будто становился по ту сторону своих беспокойных мыслей, и снова не было ничего вокруг, кроме леса.

— Вы не боитесь пожаров? — догадался я как-то спросить ее. Из моих книг я знал, как страшен бывает «верховой пал», когда пламя, высеченное громом из тучи, мчит по кронам со скоростью курьерского поезда. В степи, конечно, тоже под молнию лучше было не попадаться.

— Нет, — ответила Руа. — Когда поднебесный огонь сходит на одинокое дерево, оно в мыслях кричит от ужаса — боли оно почти не ощущает — и пугает диких Живущих. Звери убегают, и мысли их кричат тоже. Тогда прилетают большие крылатые ящерицы, нагоняют тучи и заливают лес дождем, почти таким же с виду, но иным, чем обыкновенный.

Я первый раз в своей жизни слышал, что драконы тушат пламя — мои сказки настаивали на том, что они им дышат и убивают — и усомнился.

— Если хочешь, мы можем посмотреть.

— Что, небольшой пожарчик соорудим?

— Нет, зачем? Просто костер. И будем просить.

На широкое поляне я собрал в груду шишки и сухостой и поджег своей пьезозажигалкой. Мы двое разулись и сели, скрестив ноги по-турецки (моя детка с этим змеиным клубком внизу стала похожа на копенгагенскую Русалочку). Вальтер улегся кверху нежным розовато-кремовым пузом. С умилением скрестили руки на груди. Я в душе относился к этой идее с иронией, но трава была зеленая, небо — уютно-серое, и огонь слегка потрескивал, распространяя запах скаутской печеной картошки и вечного Дома, Который Всегда С Тобой. И хорошо мне было ни о чем не думать и ничего такого не делать. Разве что просить о чем-то неопределенном. Змеи, алые и голубовато-желтые, вились в огне, шипели и дразнились. Змеи… саламандры… ящеры… драконы…

Внезапно огонь взвихрился кверху и вытянулся в струнку, небо беззвучно лопнуло и цветком раскрылось книзу. Было оно зеленое, как неспелое яблоко или хризолит, и от него явственно пахло тополиной почкой и снегом. Белые хлопья заплясали вокруг — это были снежинки, но не плоские, а в виде пушистого шара со множеством ледяных лучей. Они мерцали как звезды и таяли, обращаясь в блестящие радужные пузыри. Костра не стало: его затянуло травой, которая поднялась нам с Руа до самых плеч. И сверху спустился занавес, серебряный, голубой, лиловый и пурпурный, вьющийся всеми складками. Потом еще одна такая лента, и еще… и еще… Они перекрещивались и расходились, как серпантин. Та же, что и в пузырях, радуга играла и в них: блики зари, воспоминания о весенней листве и новорожденном лимоне, кожуре спелой хурмы и гранатовых зернах пронизывали их священную лазурь. Огромные круглые капли касались лица и плеч теплой влагой и тут же испарялись тончайшим ароматом.

Вдруг все оборвалось. Я ощутил себя — мокрого, чуть продрогшего и счастливого. Неподалеку Вальтер шумно вздыхал, клацал зубами на блоху и в припадке нежных чувств жевал оброненную хозяйкину босоножку.

— Ты их звал, ящериц, и видел. Но не сумел подманить, — строго заметила мне Руа.

— Так это и были ящерицы? Я думал, полярное сияние.

— Кто из людей понимает, что такое полярное сияние? Не думай, что мы дикие; мы читаем то, что у вас называется книги, и то, что называется диски. Эта игра — для Младших, не для меня. Ваши слова и картины плоские, даже если смотреть их сквозь очки, они искажают многостранность мира.

— Многосторонность? — поправил я.

— Вы не понимаете разницы и сходства ваших же звуковых ярлыков. Сторона и страна, странник и странный, strange и stranger — это для человека только источник каламбуров. Истинное слово — драгоценный камень и капля росы: всем владеет, не имея цели овладеть, все отражает и охватывает собою, не пытаясь схватить, понимает, не хотя поймать. Играет от избытка своей полноты и силы, как левиафан в морской пучине.

— Ох. Все это для нас с Валькой больно интеллигентные материи. Мы люди простые, неученые… сказочками вскормленные…

Я поднялся, слегка покачнувшись на пятках, и влез в башмаки.

— Давай я тебя подсажу на твоего иноходца, малышка, и поехали-ка до дому.

И ведь хорошо мне тут было, хорошо! А все-таки не по себе, будто травки слегка нанюхался и знаю о том, что в последний раз. Тянуло заводить пустые разговоры с домочадцами.

— Вам всем не хочется повидать другие деревеньки? — допытывался я у Лориена. — Не скучно тут?

— Так в других местах то же, одни декорации меняются, — ответствовал он, перелистывая стопу чистых наволочек. — Конечно, один вкус у жизни, когда хижины из живого бамбука и сухая жара чередуется с мокрым дождем, и другой — когда сидишь внутри окаменелого гриба-переростка, а снаружи то холодно, то дрожь пробирает. Однако жизнь остается жизнью, а дело делом, тем более тут еще Детишка Ру с ее проблемами.

— Откуда вы столько книг знаете? — спрашивал я подросших, но пока безымянных крысенят.

— Старших просим переписать или у Лориена в сундуке. Скряга тропическая! Целыми ночами не спит, читает, а другим и днем не дает.

Самой Руа я старался не надоедать. Иногда только прорывало.

— Твое тело здесь, а сны твои на иных берегах, — говорил я пророчески. — Или еще точней: ты стоишь на берегу, а мимо течет река.

— Каждый раз иная, — она хмурила бровки. — Река движется вокруг меня и сквозь меня — даже тогда, когда я перестаю ее чувствовать. Наши Старшие идут по лесу, еще и еще раз смыкая годичные круги, нередко уклоняясь с общего пути в поисках приключений. Случается, один из них приходит сюда сам по себе. Но это его судьба и его решение, а у меня — мои.

— Фаталистка ты, вот что. Ну хочешь, я тебя с собой возьму? Будет нас трое: ты, я и Дюранда. И ты сама будешь лететь, как на крыльях, вдоль мира, вместо того, чтобы позволять ему катиться через тебя вал за валом. Видеть города, широкие пространства, людей. Я тебя врачам покажу, ну, тем, которые лечат. У вас, наверное, одни знахари, да? Заклятье, подумаешь! Любая чертовщина основана на объективной реальности.

— Зачем врачи, когда ты можешь сам? Сказать слово. Исцелить.

— Да ты, девонька, совсем рехнулась в своей глуши. Я пока ни одной девицы не вылечил, только портил, прости Господи.

Она впервые поглядела на меня с такой откровенной насмешкой. Похоже это было на то, как распускают длинный шов, едва потянув за нужную нитку. Кажется, прочное целое, ан нет!

Тут я стало всерьез задумываться, как мне и в самом деле сыграть отходную своему пребыванию и выбраться из этого бездорожья, отстойника, болота, лесного тупика и прочее. И о Сали-то я совсем забыл, укорял я себя. Хотя, с другой стороны, он будто рядом со мной сидел и вдруг исчез куда-то. И о Дюрре — забросил, свинья эдакая. Задумывался и раскачивался я еще с недельку, пока Лори и макаки совсем не перестали обращаться ко мне со всякими поломоечными проектами. И как раз в это самое время подоспела Руа.

Я сидел на одиноком булыжничке посреди нашего двора и горько размышлял о том, как мне не хватает вокруг японского «сада без деревьев» — такого, где песок волнами вокруг камней. Она подошла ко мне, опершись руками о Вальтерову холку и передвигая его, как скамью, по мере своего продвижения. На запястье у нее болтался пестрый обруч.

— Вот тебе подарок, Джошуа, — она протянула обруч. То была головная повязка вроде тех, какие дальнобойная шоферня носит в ветреную погоду поверх распущенных волос, хотя гораздо наряднее. — Только я вязала на круговых спицах и перекрутила петли первого ряда, а когда спохватилась, было поздно.

Связала она, таким образом, ленту Мебиуса: обычная ошибка новичков. Только вот не вязалась ни эта вещица, ни ее объяснение с фактами. Новичок такого мелкого и сложного узора не сотворил бы, а свою ошибку с перекруткой петель даже и он заметил бы со второго, ну — с третьего ряда. Да и узорчик не зря подобран для обеих сторон похожий…

— Ничего, я узел под волосами спрячу или сделаю вид, что так задумано.

А оно и в самом деле так задумано.

— Лучше прячь. Пусть не сразу видят, что ты человек поворота. Не годится выставлять наружу то, что у тебя внутри, — сказала она непонятное.

— Вот, я же говорил, что у вашего животного объявился сторож — лучше некуда, — прокомментировал Лориен. Он вспрыгнул на капот. Поверх всей крыши вялыми извивами разлеглось нечто бирюзовое в алую крапину и бордовую сеточку. — Она покушала, это с ней раз в году всего случается, и залегла в спячку в ближних кустах. Я и решил — пусть лучше переваривает свое сено с пользой для общества, а то вы правы: баловников у нас развелось — не продохнуть.

Он укоризненно поглядел на одного из муськиных отпрысков:

— Кто мою «Сумму против еретиков» прочел от корки до корки и преимущественно зубками?

— Вернули же какую ни на то. И буквы целы. А вообще чухня, «Ниша Света» куда интереснее.

— Вот и топай к тому своему арабу, чтобы он тебе авторский экземпляр написал собственноручно, — лемур пихнул удава пяткой, тот без звука смылся в кусты, шмякнулся брюхом о землю и снова застыл в каменной дреме. Судя по очертаниям, то была самка и будущая мамаша.

— Садитесь проверяйте.

— А куда ехать — назад в воду?

— Я вас учил, кажется, — куда вздумается. Поэтому чего ради вы станете причинять себе неприятность?

Итак, я включил зажигание, и пока Дюранда чихала и разогревалась, а зверики прощально махали мне передними лапками, ушами и хвостами, минутку подумал. Затем дотронулся до перехвата на повязке — на счастье. Зажмурился и газанул.

… Все та же аллея, только она оказалась пошире, как по моему заказу, и сплошь утыкана стрелками с надписью «Одностороннее движение. Четные дни — к жмуродрому, нечетные — к желтому дому». Когда я как следует протер глаза, непозволительные дополнения сами собой превратились в обычное цифровое расписание. Я убедился, что этот день наш и что меня развернуло рылом как раз нужную сторону. Липы отцвели и по новой не собирались явно: листва и та почти вся опала. Я нагнал небольшой фиолетовый фургончик с белой надписью «Милкивэй» (а буковками поменьше: «Продукты питания для мотелей и бистро»), и мы вдвоем мирно дотрюхали до магистрали, Проза!

А все-таки я снова шел по свежему следу, сам того не зная. В первом же мотеле, когда я полез на мою компьютерную страничку, разгреб рекламный мусор и вывел на принт единственную стоящую распечатку. Там стояло:

«Veni ad te gratulatum. Я пришел к тебе с приветом, зная, куда ты направишь стопы свои и куда тамошние жители тебя пошлют. Сережкин хозяин прислал для тебя еще и письмецо с адресом «на аббатство дедушке», потому что устно поздравить тебя не может: молчи, скрывайся и таи все чувства и мечты свои. Я в Собачьем Монастыре. Если надумаешь, приезжай повидаться со мной и, как я обещал, с рыжей псинкой».

Это был тоже особый вид сумасшествия, но вполне благопристойный: такими дурацкими хохмочками забита вся Бдительная база сыщицких данных, и эти типы даже не почешутся реагировать на очередную. Но показное чистосердечие по отношению к Сети и грациозный словесный данс макабр, что составлял угрозу для любого рассудка, были не тем, чем прикидывались. А именно: первое — хитростью, второе — шифром, о котором не договаривались даже друг с другом, такой он был секретный. Подделку он исключал — ни один Бдительный не смог бы так мимикрировать. К сожалению, взаимопонимание он исключал тоже.

У себя в номере я отряхнул пыль с мозгов, расправил извилины, перевернул и торжественно надел их назад.

Первый словесный выверт означал, что у Дэна, как у всех монахов, установлена тайная и прочная связь с домами известного назначения. То, о чем мне говорил этот… как его? Хорт. Ну и имя — словно у борзого пса. Глупые намеки на сережку и аллею — из того же источника. Сали, которого Бдители везли, я так думаю, не подвергаясь никаким приключениям, ухитрился выбросить записку или, скорее, — оставить условный знак, понятный любому бродячему отшельнику. Стихотворная фраза о «большом привете» — не просто монашеская кухонная латынь, но и перевод вещицы под латинским же названием «Silentium», оттуда же и дальнейшая цитата. Обет молчания дают, однако же, не в клостерах, как думает кое-кто наивный, а там, где нет права общения и переписки. Значит, в той тюрьме, куда поместили моего мальчика, свиданий не полагается, передач не принимают и вообще не докажешь, что он там.

Примерно такая же картина с «Собачьим Монастырем». Ловушка для тупоголовых. Многие знают, что это шутливое название Дэнова кружка. Надо надеяться, что эти биологические и хирургические светила, широкой струей уходившие в отставку, ныне воссоединились в месте, надежно защищенном от компьютерной и иной слежки.

Только это вовсе не обитель Санта-Бернардина, вовсе нет, хотя ее тоже называют Собачьей. Если бы я как почтительный сын (или Бдительный под видом почтительного меня) отправился туда с визитом, то нашел бы радушный прием и полное недоумение. Да, господин Даниэль пробыл здесь послушником столько-то времени, но обета не давал и уже уехал. Конечно, с имуществом, контейнер даже не распаковывали. Не дело мирянину осуждать то, с чем смирились клирики. Ну что вы, не говорите, что зря приехали! Посмотрите лучше, какие у нас собачки — кроткие, добродушные, а мосол толщиной в полицейскую дубинку перегрызают за четверть минуты!

В общем, настоящий монастырь служит ширмой для еще более настоящего…

— Аббатства, — сказало пространство звонким голоском Сали.

Сали прячет за собой Сальватора. Оба имени — полноценные. Латынь прячет в себе русскую стихотворную строку, кальку первой, но кальку, несущую в себе самостоятельный смысл. Автор стиха о молчании, внебрачный сын, получивший по прихоти отца изящную фамилию Фет, до конца жизни бьется над тем, чтобы скрыться от ее мирового резонанса под фамилией… под скромной аристократической фамилией…

Шеншин. Сен-сен. Синг-Синг. Фу! Самсунг.

Аббатство Шамсинг.

Книга пустыни

…Много позже они оправдывали свой выбор тем, что приговоренные — полные тезки. Вот только Назареянин, в отличие от Вараввы, слыл сугубой безотцовщиной.

Апокриф от Дэна

И вот я как следует заправился дистиллировкой, минералкой, очищенной родниковой, машинным маслом, концентратами и сублиматами — и направил стопы, то есть колеса, которые у меня, как и прежде, имелись, по дороге в ту обитель, куда, как я вычислил, навострился мой названый папаша. Официально ее, как и желтого детдома, на свете как бы и не было, но за жидкую валюту я раздобыл и карту закрытого района, и допуск на его территорию. Излишество, по бездорожью можно проехать где угодно, если у тебя такая Дюранда. Только я стал осторожен, а до аквавиты все равно никакой охотник.

Аббатство Шамсинг имело циклопические стены из плоско отесанных глыб и выглядело частью матери природы. Кверху стены сужались, по их скатам карабкались ежевика и лимонник, цепляясь за выступы и щели своими коготками.

Жизнь вне стен проявлялась, но скудно. На вшивом огородике у подножья рукотворной горы копались два лысых монашка в широких черных портах и длинных рубахах навыпуск.

— Мир вам, братья, — сказал я, останавливаясь и открывая дверцу Дюранды.

Они кокетливо заулыбались, блестя острыми белыми зубками: оказывается, то были девицы.

Я осведомился насчет въездных ворот и въездной визы. Они показали, все так же любезно и с некоторой долей насмешки. Одна спросила:

— Так, значит, господин не по приглашению?

— Нет, я ищу одного вашего собрата.

Я удержал выразительную паузу и чуть погодя назвал имя папаши.

— Тогда, если господин позволит, я побегу рядом. Могут не пустить и отказаться разговаривать.

Притормаживал я не очень, но босые ноги моей сопроводительницы передвигались по фантастически неровному грунту почти так же резво, как Дюрандины шины. Ворота здесь оказались шикарные: в игольное ушко, однако двустворчатые, из вороненых стальных пластин, слегка протравленных под средневековье и утопленных в камень сверху, снизу и по бокам.

Я остановился и вышел. Парень из привратницкой и моя дева позвали для военного совета еще одну здешнюю особь в плаще с капюшоном и окладистой бороде. Оная растительность была на конце забрана в косицу, а долгий волос на голове перехвачен поперек бечевой, которая врезалась в лоб. Все трое обнюхали меня на манер Пульхерии, от чего у меня пуще прежнего засвербило под черепной коробкой и я едва не возопил, что я честный гражданин, сиречь горожанин, а не какой-нибудь там… перевертыш.

— Письмо он получил, — сообщил наконец бородач.

— И прочел быстро, — добавила моя лысая девушка. — Это из-за переменчивого камня?

— Скорее, из-за знака трансферта, — ответил он. — Странно: такой информации о нем мы не имеем.

— А что такое этот… — начал было парнишка, но его быстренько перебили:

— Те, кто это сделал, не обязаны отчитываться перед нами, а мы вынуждены верить им на слово. И хватит вопросов, дети мои.

— Ну как, — вмешался я, — достоин я того, чтобы доверить мне страшную тайну: по адресу я попал или в Божий свет как в копеечку?

— Брат Данило Раббани здесь, — провещал бородач, — однако мы его бережем от постороннего вмешательства, ибо делались попытки вернуть его в лоно матери нашей официальной науки, и неоднократные. Правда, именно сюда никто не прибредал; кроме вас, натурально.

С этими словами он постучал тяжелым башмаком о порожек, и ворота растворились. Следовало бы сказать — в камне: ушли в стену сразу по всем четырем направлениям, потому что порог исчез тоже.

— Загоняйте амфибию, — скомандовал бородач. — Не волнуйтесь, в самый раз пройдет, если действовать аккуратно и впритирочку. Стены толстые, вот и создается оптическая иллюзия.

Навидался я этих самых оптических иллюзий и того, как они переходят в физические ловушки… Ну ладно.

Двор, вымощенный двуцветным — темным и светлым — кирпичом и довольно нарядный, был тесен для глаза и окружен гульбищем, этакой двухъярусной галереей из колонн с кудрявыми капителями. Окрестность была пуста, только дрыхла на солнцепеке собака некоей трудноуловимой породы и сидел на корточках, завернувши пятки кверху, некто худой и задумчивый.

— Брат эконом о вас уже предупрежден, — крикнул вратарь мне в затылок, и двери опять сомкнулись, как диафрагма на фотоаппарате, который выстрелил из себя мгновенный снимок.

Мы с девицей поднялись на второй этаж и двинулись по гульбищу. Здесь было куда прохладней, чем во дворе, и возникший сквознячок со все нарастающей силой струил нам навстречу вкуснейшие запахи, напомнившие мне все близкое и до слез родное. Потом потянуло жаром иного качества, чем уличный, и я понял, что мы у цели.

На кухне вполне апокалиптического вида клубился пар, между чанов сновало штук пять монашков в грубой парусине. Заправлял этим явно мой экс-папаша: его собственная хламида неопределенного цвета и покроя была подвернута в рукавах и спереди заткнута за шаровары. Облик его осложнился и другими новыми деталями: распятием из огнеупорной глины с двумя рептилиями, переплетенными на манер кельтского орнамента или ДНК, и лысиной совершенно того же образца, как у ирландских клириков: от уха до уха. Прежняя заповедная плешь тоже пораздвинулась, и на ней просматривалась крошечная шишечка. Вот аккуратист он был прежний, даже на этой работе не прокоптел и не засалился.

Узрев нас, он всплеснул ручками, бросил деревянную ложку-пробник на край огнедышашей плиты и заключил меня в объятия. Монахиня снова улыбнулась, поклонилась нам обоим сразу и побежала назад.

— Мир тебе, сынок мой. Однако же долгонько ты ехал, а? Можно подумать, по дороге в яму провалился… или в озеро.

Судя по тону, он не только читал у меня в башке, как все, кому не лень, но и как-то способствовал моему нечаянному приключению. В том его письме опять же…

— Как ты тут, Дэн — не обижают тебя? Как Агнесса?

— Поздоровела, оправилась, хромота почти не заметна. Врожденное искривление таза и ущемление нерва, а главное, гены. Иначе говоря, щенков ей нельзя иметь, а жаль. Можно было бы в принципе вырастить ее детей в подходящей собаке, но как-то неэтично, что ли. Впрочем, этот вопрос пока не возникал: дает отлуп всем кавалерам подряд.

— Ты вроде и тут кухаришь?

— Это эпизод, из-за собак. Пример показываю. Вообще-то я ведаю размещением братьев и веду приходо-расходные и ужинно-умолотные книги.

— Считаешь, что ли, сколько за ужином умолотили?

Нет, сколько сжали и сколько с гумна свезли, — он стукнул меня в лоб согнутым пальцем. — Я же говорю не ужинные, а ужинные. С акцентуацией у тебя и в детстве было неважно — в книги воткнулся раньше, чем лепетать приспособился.

— Ужиные — это от такой змеи?

— Не занимайся поверхностным каламбурением, не идет. У нас тут натуральное хозяйство, что поработаешь, то и поешь. Вот мы и поедим сначала, а уж потом поговорим как следует.

А что мне безусловно захочется проверить, какова монастырская кухня, — это для него было без сомнений.

Мы набрали по широкому и глубокому блюду всяких разностей и уселись на продуваемом всеми ветрами подоконнике. Готовил он по-прежнему классно, только почти перестал солить и возмещал это пряной зеленью, которую полагалось сыпать сверху на уже готовое блюдо.

— Суть вопроса в том, — объяснил он, — что почти все люди подкармливают бедных животных тем, что едят сами, и никакого удержу им не предвидится. Теперь смотри: свинина собакам вредна? Вредна, от нее кишечник прослабляет. Сняли. Теперь соль: лизунец любит каждый, от ежика до лошади, но это лишь лакомство, стандартную человеческую дозу ради них убавить трудно. А не совать белый порошок в братский котел совсем просто — так и делаем. За общим количеством мы как-нибудь уследим: рацион животинам урежем. Им сколько ни дай, все равно в твою миску смотрят. Привыкли, что самое лучшее детям, хитрецы. И чтобы чужой едой наедались, а не объедались, надо ее самую малость подпортить. Скажем, сделать так, чтобы она пахла слишком сильно для тонкого звериного нюха. Так что разрабатываем оптимальный вариант. Хотя бывает всякое: один неофит кобелю дольку апельсина подбросил, тот удивился, однако сожрал. А ведь там какие эфирные масла — прямо глотку жгут!

— Хорошо у тебя собакам живется. Кофе ты их поить не пробовал?

— Нельзя, угнетает рост, — ответил Дэн на полном серьезе.

Потом он повел меня на экскурсию. Жили они прямо в стене: комнаты были не очень большие и уютные. Дортуары человек на шесть-семь без кроватей, одни толстые циновки, а в изголовье то распятие, то лампада под иконой с клеймами или мандалой, то длинный футляр мезузы у ложа, что поближе к выходу, или круглый диск с образцом священной арабской каллиграфии.

— Я думал, у вас единоверцы.

— В обычных монастырях так и бывает: как говорят, нельзя мешать уху с буйабессом, хотя и то, и другое, — рыбный суп. Но у нас ведь ученая специализация.

— Биологи?

— Бионики и экологи, вообще «зеленые» в самом широком смысле этого слова.

Я подумал, что в некоторых языках это слово одновременно имеет и серовато-травяной, и небесно-голубой оттенки.

— Вот как. И религиозных споров не бывает?

— Почему бы это? Бывают — не реже, чем научные. Но до рукоприкладства сроду не доходило, окружающую среду очень уж портит.

По соседству со спальнями были молитвенные помещения. В христианской часовне перед иконным триптихом мерцал багряный свет, пол уставили низкие скамеечки, а к алтарю прислонилась гитара. Из другой комнаты вырвалось нечто бурное, слегка похожее на болеро или фанданго, мелькнул черно-белый мозаичный пол, и дверь тут же резко захлопнулась. В третьей царила тишина и темно-золотые изваяния. Курились благовонные дымы, горели свечи, в колеблемых струях живые люди казались изваяниями, статуи — исполненными жизненной силы.

Показал мне Дэн и гимнастические залы, главной достопримечательностью которых был бассейн, до краев наполненный нестандартной бочкотарой. Некто старался перелететь по ней с одного борта на другой и то и дело со звучным плюхом срывался в воду.

— Новичок разминается, — проворчал папаша. — Ни складу, ни ладу. Ему бы пока изречения Моллы Насреддина послушать, чтобы понять, какой он еще самоуверенный болван. У него же что мускулы в теле, что мысли в голове одинаковое броуново движение совершают.

Из другой половине аббатства на нас пахнуло кое-чем покрепче нарда, алоэ и киннамона.

— Святая святых, — уважительно проговорил Дэн. — Зверятник.

В центре него стояла та самая аллегорическая кровать, пообгрызенная и перетянутая поверх пурпура и атласа парусиной. По ней и по окружающим ее матам, куда более толстым и пружинистым, чем в спальнях, с лаем и визгом носилось десятка два щенков, каждый размером с очень упитанного кота. Мастью они были непонятно в кого: серебристые, персиковые, абрикосовые, лимонные, изабелловые, караковые и брусничного цвета с искрой.

— Это экспериментальные младенцы. Твоя Агния, естественно, не здесь: мигом уши отгрызут.

Зверята мигом подскочили к нам, начали прыгать, как мячики, и бурно лизаться.

— Малышня. Вырастут, но так и останутся добрыми, хотя детского в них со временем сильно поубавится. Няньки для детей и больных, сторожа для стариков, защитники для друга — и милые разумом живые утехи. В любой профессии они будут видеть прежде всего долг любви. Тем же занимаются и бернардинцы, только у них работа попроще.

Потом я свел знакомство со щенками из обучаемых групп и слегка опешил: рост кое у кого был ньюфаундлендовый.

— Взрослых я тебе не покажу, испугаешься вчистую, — сказал Дэн. — Хотя почем знать, ты мог и видеть их в работе. Кстати, и обычные собаки, которые у нас тоже есть, и твоя рыженькая как раз у подростков.

Агния, и правда, уже подходила к нам: броситься ко мне в объятия она пока что не могла, но на шагу двигалась плавно и почти безупречно. Мы сердечно обнюхались и поцеловались.

— Воплощение естественной грации, — прокомментировал Дэн. — Мы такую дикарскую экзотику почти не держим, разве что колли и бобтейлов для слепых: те любят, чтобы для других было позаметнее. Афганов еще пробовали — не пошло: больно быстроноги, почта из них хороша, особенно амурная. На то же и далматины пригодны, белые в черных яблоках. Эрдельтерьеры — замечательная порода, смотри туда. И туда: вон те, с пышными лапами и бледным чепраком, — это они же, только так называемые войлочные. Шерсть из них прядут; если большая семья, выходит очень практично. Вид тоже домашний, уютный. Охранники из них так себе, характер мягкий; но если подопрет — только держись! Ворога хозяйского на молекулы разложат.

Разумеется. Похожего пса подарили моей недавней знакомке.

— Традиционно боевые породы мы не берем, их селекцией занимаются другие, — продолжал папаша. — А вообще, нет для нас ничего лучше помесей, одичавших собак. Наследственность у них расшатана, способность мутировать высокая, а с другой стороны, еще сохранились в латентном, как бы капсульном состоянии свойства одной или нескольких составляющих — древнейших пород. И какая бывает радость, если это удастся извлечь, если бы ты знал! Впрочем, я вас совсем заболтал, наверное.

Агния привалилась к моей ноге и вздохнула.

— Я-то думал, что самая начальная порода — дворяне, — сказал я.

— Плавильный котел, коктейль, смесь разных вин, а не их первоисточник, — объяснил Дэн. — Вначале же был алкоголь, или спиритус, или идеальный дух.

— Вы что, задались целью при помощи селекции вывести первособаку? Этакого суперпса…

— Не ставим мы никакой цели. Просто работаем с животными, как наши женщины — с растениями, желая поймать внутри их собственный путь развития, — Дэн с легкой досадой отпихнул от себя самую назойливую морду.

— Так у вас и монахини имеются? Я, собственно, видел, но полагал игрой случая.

— Конечно, оно не в традициях общежития, но мы устроили их рядом для их же безопасности. Ты думаешь, почему двор такой маленький? Кавалерский корпус вокруг, по всей внешней стене, дамский — малое полукольцо внутри кольца большого. Хочешь, пошли познакомимся с их бытом, пока они на природе; это ничего.

Я так и не понял хитрого расположения этой внутренней анфилады комнат, более открытой глазу и сквозной, чем мужская половина. Просто, как в сказке, шли мы с Дэном и пришли.

— Мы их называем «Прекрасные Садовницы», они куда лучше нас, мужчин, делают и сохраняют красивое, — говорил он два часа спустя, когда мы уже осмотрели все, что можно, и самую малость того, что нельзя.

Я вспомнил гобелены ручного тканья на стенах и парчовые занавеси на окнах, мебель лаконичной и в то же время совершенной формы, витражи окон и мозаики на сводах маленьких комнат, похожих на нитку жемчуга. Кожаные переплеты книг инкрустированы костью и перламутром, узоры ворсовых ковров полны грозного смысла. В столовой знаменитые Дэновы сервизы соседствовали с еще более очевидным антиквариатом, причем незаметно было, чтобы их доставали из-за толстого хрустального стекла буфетов. И везде — кусты и деревца в кадках, плющи и лианы, вьющиеся по стенам изнутри и снаружи.

— А как у вас с обетом добровольной нищеты? — ухмыльнулся я.

— Не даем. Ведь что такое бытовая нищета? Когда ты заводишь вещицу, а она пробует тобою командовать: вот к моему цвету подходит галстук лишь фильдепюсового какого-нибудь тона, купи. Или пищит: с меня можно есть только бланманже, притом серебряной ложкой. А то еще: фаянс и глина не по моему нутру, фарфор в меня сложи. К моим потолкам непременно требуется секретер в стиле буль и шкап а-ля Луи Каторз. В конце концов, они, эти бестии, садятся тебе на голову, и ты только на них и работаешь, только для них и живешь, как раб какой-то. А у нас тут люди свободные. Вся здешняя красота и гармония — их, потому что назначена в дар и хранится не для грубой пользы, а для чистого вдохновения. Ею-то они богаты, ее и прячут в себе. Ты же видел кое-кого из сестер.

Да, я видел, если можно было это так назвать. Их руки, глаза и сердце источали красоту и благо, но то, что прилегало вплотную к их сути, да и они сами, — казалось излучающей пустотой. Темные одежды, лицо под капюшоном с узкой прорезью — не для того, чтобы оберечь другого от соблазна, а, кажется, чтобы сфокусировать излучение юной красоты, идущее от них невзирая на истинный возраст, отдавать его, ничего не оставляя при себе.

— Живые светильники, — подтвердил Дэн. — Мужчины сводят с неба то, что женщины потом излучают в мир. Вот те девушки, которых ты видел сначала, — они походят на мужчин, низводительницы. Есть и мужчины — излучатели. Все разновидности человеческого хороши для своего дела.

— А ты кто, низводитель или излучатель? — спросил я с каверзой.

— А я — такой же, как ты. Поймешь себя — и меня поймешь. Забыл ту свою дразнилку?

Ну да, про то, что я сын…

Мы сочли необходимым замять неудобный поворот темы, и я напросился поглядеть ту «природу», где находилась основная часть здешних дам.

В женской части двора была арка. Мы нырнули сквозь нижний ярус колонн прямо туда… и увидели Сад.

Он казался без берегов и границ: низкорослые яблони в крупных желтых плодах, груши и айва, нектарины и абрикосы, ягодные кусты в междурядьях и отдаленные виноградники. Девушки сидели на ветвях, примостив рядом свои корзины, и собирали урожай: смешливые глаза следили за нами сквозь прорези наголовников, из-под длинных юбок выглядывали босые ножки. А совсем близко на одном-единственном высоком и кряжистом стволе от меня росло все ботаническое мироздание: каждая ветвь давала свой особый плод.

— Ноев ковчег, — вспомнил я.

— Дерево дружбы, — ответил Дэн. — Когда-то была такая хорошая традиция: гость приводит ветку лучшего растения в своем краю и делает подвой.

— Тут бывают гости из других стран?

— Не без этого, — ответил он. — А ты вроде все время хочешь спросить у меня об одном из них, да смущаешься с чего-то.

— О Сали.

— Да.

Мы уселись на скамью так, чтобы видеть Сад.

— Там, где он сейчас, — сказал он буднично, — стоят экраны от излучения мысленной энергии. Но он… он использует некий иной способ контакта. Лакуны во временной ткани… ты пока не поймешь. Я даже не знаю, передать ли тебе его слова, как обещал в той моей записке. Говорит, что он в Донжоне, и в то же время просит, чтобы ты с ним не связывался ни в одном из общеупотребительных смыслов. И не предпринимал никаких опрометчивых шагов для его вызволения. Что он имеет в виду: вообще ничего не делать или не делать глупостей? И что он считает опрометчивым: тебе штурмовать крепость в одиночку? Или собрать ополчение из мюридов, послушников и чел и двинуть на щит? Скажи мне.

— Донжон я знаю. Тюрьма больше политическая, чем уголовная, — сказал я хмуро. — А поскольку за политику у нас, по легенде, никого не сажают, так и концы в воду. И при чем, кстати, политика: они что, верят, что он король… как его? Грааль?

— Главное — россказни о том ходят беспрерывные. Факт не так опасен, как шумиха вокруг него. И шумиха, основанная на его вполне отчетливой иномирности.

— Так зачем он, как ты думаешь, сообщил нам свое местонахождение, если запрещает по сути любое приложение силы?

— Я думаю, чтобы ты поступил по своему усмотрению и согласно твоим особым возможностям.

— Можно сказать, имеются они у меня эти возможности. По сравнению с вашими народами хиляк и неуч.

В результате таких разговоров однажды утром обнаружил я себя на особо жестком матрасе, брошенном на каменный пол. Молодой монашек в белых шароварах с широкой мотней и длинным поясом, с прядью волос, что вырастала из самой середины его бильярдно лысого черепа, любовно тряс меня за шкирку. Все прочие ложа были пусты, свет хлестал через узкие бойницы, и раскачивалась за ними вечнозеленая миртовая ветвь.

— Это не Шамсинг, — подумал я вслух спросонья.

— Здесь, милок, обитель братьев святого Омара, — пояснил он, — а из Шамса тебя привезли не далее как вчера под большим секретным кайфом и на устройстве удивительного вида и нрава. Вон оно стоит, на площади. Так что вставай умываться, молиться по-быстрому — и займемся с тобой натощак богоугодными поединками на палках. Потом пойдут языки. Говорят, ты в иврите ни в зуб ногой — вот счастливец! Мы-то все уж давно через него продрались. Ну, а там и самое существенное…

Не уверен, что я напросился куда надо. Одно утешало: ничего исступленного, и иступляющего, и отупляющего — в свое время я это с лихвой имел в пансионе и казарме — это обучение не содержало.

Начинались здешние утра довольно необычно. Нас рядком ставили к стенке и пускали оглушительную музыку с лязгающим металлическим ритмом, следя, чтобы ни у кого не дрогнула и ресница. Это было мне еще по силам; но когда с ритмом сплеталась гибкая и легкая мелодия, подавляя его и обвиваясь, как лоза вокруг ствола, и становилось почти нестерпимо. Так и вело в какой-то чертовский пляс, как шотландского акцизного в аду. Но тут-то и приходило избавление: по знаку старшего мы срывались с места и мчались по залу, коридорам и лесенкам, точно бешеные и неукротимые жеребцы, неся музыку в своей крови. Будучи на взлете, затевали поединки на бамбуковых шестах, ввязывались в кулачное единоборство, карабкались вверх по отвесной стене, и музыка прижимала нас к ней, как незримый ветер. Иногда мы сидели подолгу на корточках, с каждым трудным глотком воздуха все больше наполняя себя тяжкой силой. Игры постоянно менялись: тут не стремились вложить в тебя до упора какое-нибудь одно умение.

Так продолжалось, пока мы удерживали в себе заданный извне ритм. Казалось бы, после такой встряски высокие материи уж никак не полезут в голову, но получалось как раз наоборот: пресыщенная действием плоть отсоединялась от мозга, трепыхание мыслей угасало, и в чистую, насквозь промытую черепушку знание впечатывалось, как тяжкое клеймо в мягкий воск.

Это, в свою очередь, продолжалось до тех пор, пока свирепое урчание в желудке не заглушало всякие позывы разума. Нас внезапно осеняло, что мы не ели как следует аж со вчерашнего полудня, и боевая труба звала нас в трапезную. Питали здесь не так изысканно, как в научных кругах, и одноразово, зато очень сытно. Обеспечивали это «второгодники», которые уже прошли через стадию накачки мускулов, и теперь любая монотонная и тяжкая работа служила им средой для медитации. Вот они-то и были по части дров и воды, печей, метел и лоханей, а также рушили рис и чистили картошку, сеяли муку и вращали жернова кофемолок.

После убойной жратвы у нас была сиеста. Кто добирал сон, кто почитывал кодекс или свиток, сидя на матрасе, кто лениво перебрасывался с соседом идеями. Первое время я, видя такую картину, все вспоминал, что в средневековых монастырях во время летней страды отменялись мессы, и в душе ехидничал: по всему-де видно, что здесь такая страда круглый год. Позже, приобретя опыт, я понял, что молятся они практически всегда: и на занятиях, и поедая свой ослиный корм, и работая после сиесты на своих грядках. Если они при этом еще и беседовали, реплики делались какими-то слишком легковесными, если прогуливались — ничто не могло причинить им вреда, точно отскакивая от невидимой брони, которой они отделяли себя от мира. Ей-же-ей, как-то я лично запустил в одного такого (он был мне вроде приятеля) камушком, и галька отклонилась от своей траектории прямо на полметра!

Естественно, я завидовал. Мой патрон Базиль (тот самый, с чубом) успокаивал:

— Мы все учимся, но никогда не выучиваемся. Тебе нельзя, да и не надо жить, как мы, в этом всю жизнь. У тебя иная цель и, я тебе скажу, ты сам иной, чем мы, только еще не понял этого. Ты живое воплощение трансферта.

— Сколько раз слышал это, а никто не объясняет по настоящему.

— И я не буду. Так, наметку сделаю. Ценность любого пути — не в том, что он завершен, а в том, что идешь, не в знании, но в его постижении. А что до твоей печали… Внешне ты не так силен, как кажешься, зато выносливость твоя не убывает, в отличие от нашей, а как бы поворачивается в тебе разными сторонами, становясь то мужской, то женской. И не исчерпывается.

— Ну, я ведь и десантник, не забывай.

— Вот уж чему их не учат. Ты от природы таков. Внутренне.

— Да? — я по-прежнему разыгрывал из себя простачка, понимая, что Базиль чуток проговаривается о самом для меня главном.

— Внутренне ты уже сейчас воплощаешь в себе одно из главных наших присловий. Вот послушай, — он сделал паузу и заговорил нараспев, будто читая стих:

— Хочешь из лука стрелять — стань стрелой!

Хочешь мечом рубить — стань мечом!

Ветер ли оседлать — ветром стань!

К Богу желаешь прийти — будь как Бог!

— Только не пойму, зачем все эти премудрости выходцу из экологической среды, — добавил он прозой, чуть усмехнувшись. — Превратиться в цветок или, может статься, в дерево?

Подобная многозначимая болтовня занимала нас до вечера. Вечер же был предназначен для любования прекрасным. Служилась литургия, какая-то странная, во время нее гимны пелись всем телом. Выходили во двор и за ограду, не такую мощную, как в Шамсинге, — из обожженных в кострище глиняных блоков. Здание монастыря, белое, в два яруса, с крутой черепичной кровлей, возвышалось над нами как фон для наших неспешных бесед. Мы разговаривали вполголоса, следя глазами за звездами на небосводе, и как-то незаметно соскальзывали в полусон. Расходились по местам. И спали до утра, когда колокольчик снова призывал всех в зал: день за днем, круг за кругом.

Агния была единственной здесь тунеядкой. Бродила по двору и саду, довольно маленькому, ходила с визитом на кухню, исправно грела мне место на циновке. О мальчике я запретил себе думать. Путь к нему вел, как я убеждал себя, через учение, как раньше — через страну Леса. И глупо было мне оспаривать решение той силы, которая упорно гнала меня через все извивы моей судьбы.

Только вот снился мне и снился один сон…

Я иду по дачному поселку — унылые домики за дощатыми заборами — и выбираю дом для того, чтобы спросить, не в нем ли живет мой брат: он совершил побег и тайно скрывается. Только мне нельзя говорить, что он мальчик, не поймут или вовсе предам его. Я выдумываю, что это девушка, и все ее приметы должен перевернуть на обратную сторону. Она смуглая? Нет, белолицая. Волосы… Волосы золотисто-рыжие, коротко стриженные, но могли и подрасти. Глаза, конечно, синие, самые лучшие, и нос горделивой горбинкой. Дальше я сочиняю без запинки: высокая, даже, наверное, повыше меня, когда на каблуках, и спортивная. Знаете, тип Жанны д`Арк, вообще амазонки. Усиленно сочиняю предмет моих поисков, уже никак не отталкиваясь от Сали. Имя? Скажем, Аруана, в честь гордой белой верблюдицы с высокой шеей, неукротимым шагом и выменем, полным сладкого молока.

Вот я подхожу к лучшему дому, удерживая в себе слово и образ, и спрашиваю у хозяйки: здесь ли остановилась Аруана? Да, отвечает она, к моему изумлению. Но она уже уехала.

Тут сон кончается.

Но на следующую ночь я снова брожу по другой деревеньке, в снегу до самых крыш, и ищу самый пряничный домик.

— Позовите Аруану, — прошу я.

— Она устала смертельно, дайте ей отдохнуть…

И вновь обрывается нить моей драмы…

И так из ночи в ночь, будто у меня две жизни, светлая и темная, солнечная и лунная, которые движутся, переплетаясь, как две пряди в двузубой азиатской косе, и хотя они сменяют друг друга и даже меняются внутри себя, обе одинаково непрерывны. Я боюсь, что и днем вижу тот сон.

Наконец, в домике с высоким крыльцом и черепичной крышей, изогнутой на концах, меня пускают в прихожую. Да, она здесь со своими верными женщинами, сейчас к вам выйдут, чтобы проводить к ней. В комнате горят китайские фонарики со свечой внутри, оранжевые, алые, изумрудные, как леденец. Изо стен растут сады голубого стекла, кораллы, друзы, каскады…. Стоят расписные ширмы с драконами. Круглолицая, чернокосая девочка в синей шелковой курточке и штанах, расшитых перистыми облаками и фениксами, выходит ко мне, темно-каштановая прядка упала на лицо, она смеется и говорит: «Я — дочь твоей матери».

На этих словах я просыпаюсь в своей зеленоватой на просвет, сумеречной комнате, Пульхерия урчит у меня под боком, и с нежным звоном раскачивается за стеной мобиль, рассекая время своим острым ясеневым маятником. И я понимаю наконец, что так будет всегда, что никогда я ее не найду, не коснусь ее во всех этих реальностях, только предчувствие, только обещание, тончайшая их пленка отделяет меня от нее, будто зеркальная поверхность воды, под которой клубится жизнь.

Я, вздыхая, поворачиваюсь на другой бок, нащупываю туфли, встаю…

И вот тут-то прямо в душу мне влазит бодрый лязг нашего утреннего монастырского ботала, и меня трясут уже в четыре руки, потому что я снова заспался, опоздаю к торжественному закрытию индивидуальных краткосрочных медитативных курсов. Старший наставник говорит, взявши меня за локоть:

— За эти полгода (как, неужели полгода, ужасаюсь я) мы дали вам, по-видимому, больше, чем кому-либо из наших прежних учеников, а как много взяли вы — приходится только гадать. Однако мы вынуждены оставаться в рамках взятой на себя задачи обучить вас боевым искусствам «малого круга» и кое-чему из того, что создает для этого обучения необходимый интеллектуально-политический фон. Продвижение далее означает, что вы непременно подчинитесь нашему общему пути, хотите вы или нет; вы же должны взять наше умение только как часть пути своего.

— Я не узнал от вас главного — что мне делать с моей конкретной проблемой, — пожал я плечами.

Он учтиво ответил:

— Этому мы здесь не учим. Можно подвести лошадь к самому источнику, но напьется она лишь если по-настоящему захочет пить.

С тем мы распрощались. Я сел за руль, подозвал Агнию — накануне я слезно пообещал официальному представителю Шамсинга, что буду кормить ее по расписанию и ублажать безо всякого регламента — и укатил восвояси.

По пути вышел небольшой инцидент. Мне примерещилось, будто у Дюрры мотор неровно дышит. Я остановился, вышел, откинул передний капот и тотчас же, не успев понять, что же именно я вижу, розоватое такое и рыбье-слизистое, захлопнул. Изнутри послышалось негодующее урчание.

— Да, старуха, — проговорил я, — Похоже, копаться в твоих кишках ты никому больше не позволишь, разве что под наркозом.

Говорят, сколько ни раскатывай, а останавливаться все равно придется. Возвращаться на родимое пепелище я не собирался, кстати, это оказалось более-менее далеко отсюда. Пристроился на комфортабельной, даже почему-то вторично крытой, площадке ближайшего мегаполя, где, как я знал, с паспортным режимом было нестрого. Охранительная интуиция развилась у меня до баснословных размеров.

Ну, я устроил обеих моих женщин поудобнее, слегка отвинтил вниз окно, чтобы собачка могла дышать без проблем, и заверил их, что постараюсь обернуться побыстрее. А сам отправился поесть и прошвырнуться.

Сейчас как никогда раньше я чувствовал, какая это гадость — быть под колпаком. Дома чистенькие до неестественности, деревья зелены до оскомины, а человеческие лица похожи, как две симметричные половинки одного пухлого подекса. И хотя мои приключения повышибли из меня тягу к спиртному, ходить по здешним улицам всухую было выше всяких сил. Неизжитой атавизм моих обезьяньих предков с силой толкал меня к жидкому вегетарианству. Тем более, что и кормиться тоже надо — и мне, и Агнии — а старые запасы за время путешествия испарились. Дюрре, что ли, скормили мои новые братья и сестры…

Ну, собакины интересы я соблюл мигом: набил полную сумку собачьими консервами. Не ахти что, наша принцесса успела разбаловаться на натуральном питании, но пусть привыкает. Снес в машину, одну жестянку вскрыл, нагрузил ей полную миску чего-то там курино-индюшечьего, чмокнул в носик и снова улетучился.

На меня наехала ресторанная вывеска, и я решил осчастливить собой заведение. Швейцар покосился на мои пышные патлы и задрипанные штаны, но когда я щелкнул его по генеральскому погону со шнуром свернутой купюрой особо крупного размера, догадался, что так ходить — самый шик сезона и причуда миллионеров. В тумане за его спиной блистала роскошь: пианола, дубовые столы, неподъемные стулья, холщовые скатерти с неотстиранными буро-красными пятнами — суровая простота дикого юга, как раз под мои джинсы. Еще тут в стене были широкие полуовальные просветы на волю, целая аркада, пробитая в диком камне бутафорской кладки, и это помогло мне утвердиться в выборе.

Подкатил метрдотель:

— Простите, все места зарезервированы. Ожидается съезд…

Дальнейшее было неразборчиво, потому что я применил к его ротику почти тот же метод, что и к швейцарскому аксельбанту. Он не врал: мебель начали группировать к центру, над этим в поте лица трудились все местные вышибалы, и только поэтому я проник так далеко вовнутрь, как привратнику не думалось.

— Мне бы чего-нибудь съестного на один зуб и графинчик холодного чая, дорогой мэтр, — говорю я и показываю ему уголок третьей бумажки. А что с ними, такой уймой, еще делать? У Дэна и компании в два счета потеряешь последний навык. — И любой закуток, хоть на кухне.

— Я правду говорю, уважаемый, — покачал он прической, — эти персоны посторонних не выносят.

— Так ведь и я тоже, мэтр, — я улыбнулся, распахнул пошире мои глаза (они у меня чистейшие, как у младенца, и наивные) — и прямиком к нише, где за портьерой находился некий потаенный столик на две персоны.

— Ну хорошо, я велю вас обслужить, только справляйтесь побыстрее, — процедил он мне в спину и потрусил решать свои проблемы.

Мне мигом забросили ложки-вилки-ножи, хлеб и две разнофасонных рюмки, сосуд с чем-то бархатисто-коричневым и подносик, где каждая закусь мирно сосуществовала в отдельной ячейке. Последнее вроде бы называлось менажницей. Я быстренько опрокинул (увы, то был не коньяк и даже не бренди, на что я намекал, а нечто куда более гвоздодерное и горлопанистое) и заел салатом. Только собрался повторить и улетучиться, как начали прибывать гости.

Смахивало это на свадебный сговор, большой и бестолковый. Женщины были все поголовно в белом, мужчины — в белом с бордовыми отворотами, военизированные элементы — в чудных коротких накидушках красного цвета и со шпагами. Кишмя кишели береты, шарфики, пояса отделочного тона, распашонки и трико, свитера до колен и юбки в пол, смокинги и шальвары — доминирующего. Этакое если не сии стены, то я видел впервые.

— Теперь, умоляю вас, сидите смирно до конца, — пробормотал метрдотель, мимолетом хапая очередную большую деньгу, — и ждите, может быть, я сумею вас вывести как сотрудника.

Снаружи царило возбуждение и толкучка, беспорядочный гул голосов, по преимуществу молодых. Будто сыгрывался оркестр, не зная, какую пьесу ему предложат исполнить — за здравие или упокой. Столы засверкали узкими бутылками и шеренгой хрусталя, в плоских вазах горой вздымались всякие нездешние фрукты и овощи; народ уже слегка поддал и ковырялся в закусках, ожидая скорого явления то ли жаркого, то ли своего идейного вождя. Сделалось пестро, шумно, душновато и тесновато, и кое-кто, по преимуществу дамы, косился на посадочное место рядом со мной.

Вдруг откуда-то с левого фланга возник пухловатый дяденька с мясистым носом и веселыми, добрыми глазами: один желто-зеленый, другой — зеленовато-серый в карюю крапинку.

— Простите, я составлю вам компанию. Для пожилого человека там не совсем неуютная атмосфера. Так не возражаете?

— Я качнул головой, малость потяжелевшей. Он тотчас притащил свою тарелку, до краев набитую всякой снедью (похоже, что кормился он до того а-ля фуршет) и — о ужас! — альбомчик наподобие старинного дамского кипсека.

— Люблю зарисовывать товарищей по партии, — успокоил он меня. — Дружеские шаржи, знаете. Всем смешно, но, к сожалению, не тогда, когда смотрят через плечо.

Он, в самом деле, набрасывал на полупрозрачной бумаге какие-то силуэты, заполняя один и тот же листок: оторви от липкого основания — всё сотрется. Я наблюдал с пьяноватым интересом.

— Вы, никак, художник.

— Можно и так назвать, — ответил он, растушевывая свою очередную эфемериду и только что не лижа себе языком нос от усердия. Я наполнил обе своих рюмки и придвинул к нему девственницу:

— Двинем за знакомство?

Он поднял голову и оценивающе посмотрел на уровень спиртного. Графин был пуст, а его рюмка получила несколько большую дозу, чем моя — я ведь человек щедрый и справедливый.

— Вот этого ни мне, ни вам не надо. Руки трястись начнут, — он вынул из бутоньерки ромашку и опустил его в мой стопарик.

— Кто вы, чтобы мною командовать? — спросил я более-менее мирно.

— Бог мой, да почти никто, господин Джошуа! Но ведь любой пожалел бы, глядя, как редкая птица, десантник со знанием шао-доу и древних семитских наречий, так бездарно спивается. Вы же всенародное достояние, милый мой… Только не реагируйте на мои слова банально, по принципу «ща как врежу», прошу вас. Люди кругом, и вооруженные.

Его краснобайство, информированность и любезный тон задержали бы меня не дольше, чем красно-белые экстремисты обоих полов: аркада была без стекол и просвистывалась вольным ветром насквозь. Но я успел оценить компанию: кое-какие физиономии выглядели нестандартно и держались так же, и это вселило в меня смутные мечтания.

— Вы — те, кто приходит днем?

— Нет, скорее нас можно назвать теми, кто является ночью, — ответил он, слегка недоумевая. — О, мы, конечно, не призраки, а люди из крови и плоти, хотя так же небезвредны для кое-кого.

— Сквозит от вас в куполе, — ответил я бессвязно. — И что вы еще обо мне знаете?

— Немного. Что вы брат этого юноши, — его стилос бегло начертил в хитром блокнотике такой знакомый мне профиль и тотчас же стер.

— Художник вы средний, скорее фокусник, — я глядел не на листок, а ему в глаза.

— Неважно. Для того чтобы судить о портрете, нужно знать оригинал.

— Скоропалительный вывод.

— А его украшение у вас в ухе? Послушайте, передо мной нет смысла запираться. Мы могли бы сотрудничать с вами на обоюдно выгодных условиях.

— Кто это мы?

— Социал-монархисты. Сторонники законной конституционной власти, попранной… э… предком нынешнего диктатора, — при этих словах он приосанился и стал важен донельзя. — Неужели вы равнодушны к бедам нации?

— Лично я вижу одну ее беду, уважаемый: откормилась, как боров в загоне. Допустим, именно это волнует и вас. Вы смещаете узурпаторского наследника, при этом уровень жизни автоматически снижается, как всегда в военное время. Ладно. Только потом он, то есть уровень, всем надоест, и вам же придется срочно его поднимать за счет дальнейшего взаимоуничтожения потребителей — под каким предлогом, вам виднее. Колесо истории придется повернуть. Так вот, я не вижу никакого проку в этом историческом топчаке. И, чур, играю на понижение.

Он глядел на меня едва ли не матерински и кивал в такт моим рацеям:

— Поистине, вы находка из находок: красноречивы и бесстрашны. Но цели наши интерпретируете неверно. Мы всего-навсего ищем лиц королевской крови, доподлинной королевской крови, — он подчеркнул эти слова своим хорошо поставленным голосом.

В зобу у меня сделалось неуютно.

— Вы утверждаете, что Сальваторе и вправду…

— Ничего мы не утверждаем, — не дал он сорваться с моих уст роковому слову. — Только пытаемся войти в контакт со всеми заинтересованными лицами. Вы даете нам известный вам адрес — мы прилагаем усилия к вашему воссоединению под мирной кровлей. Не ломайте себе голову, откуда мы знаем, что вы полностью информированы. И не предлагайте нас поискать информацию в другом месте. Решайте сразу — время ваше на исходе. Ну, да или нет?

Я озирался поверх его короткой шевелюры. Весь зал насторожился, вслушиваясь, — мыши не проскочить. Уже не вывернуться. Я, конечно, слегка труханул, а с какой-то другой стороны — не того ли я желал чисто тактически, что и они? Я вспомнил Сали, его смоляные завитки и ямочки на пухлых щеках, и милое детское озорство, и беззащитность его доброты — ужаснувшись тому, как легко могли сломать это в нем, пока я шлялся по спиралям и завихрениям пространства.

Я думал — и всё остановилось вокруг, как по команде моего тезки И. Навина. Сквозь аркаду глядела Дикая Степь, и немигающие звезды застыли на густо-синем кристалле неба. К тому времени в зале зажгли лампионы, эти длинные поперечные палки с мертвым светом внутри, однако до краев зала они не доставали. Оттуда, со стороны северного ветра, вышла рослая и статная женщина, синий бархат ее вечернего платья слился с небом. На белой шее виднелась пектораль — пластина из мохового агата, целый лесной пейзаж в платиновой оправе, который держался на двух коротких цепочках с обеих сторон. Я так впился в украшение глазами, что просмотрел ее лицо. Помню только руку с длинными пальцами, которая поправляла корону из кос: светлые или даже седые волосы чуть вились. Я перевел дух — она исчезла. Ветер спал. Пространство схлопнулось в месте былой прорехи с озорным и нежным смешком.

— Я согласен. Только я хотел бы иметь гарантию, что моего бра… моего подшефного не заставят делать что-либо против его воли.

Мой собеседник сделал ироническую гримасу:

— Можно подумать, в тюрьме его воля не скована. Главное — дать человеку физическую свободу, а уж духовную он сумеет заполучить. Не так ли?

Я молчал.

— Ну, имя? — спросил он резко.

— Скажите сперва ваше.

— Марцион Бальдер, полковник от инфантерии, — доложился он.

— Донжон.

— Вот и лады! — вздохнул он с облегчением. — Ну, интригами мы займемся завтра поутру, а пока я всех с вами познакомлю.

Он взял меня за вялую руку и ввел в середину залы, прямо к столам.

— Разрешите представить вам, товарищи, — произнес он, лязгая торжественно, как БМП на марше, — высокого господина Джошуа Вар-Равван, брата Сальватора Первого, законного нашего владыки! Он с нами во веки веков!

Все повскакали с мест, и пока меня вели вдоль пиршества, женщины швыряли в меня шляпки, чепчики и бутоньерки, а мужи-при-шпагах бросались на одно колено и расстилали впереди меня плащи, так что я ступал как по полю багровых маков. Когда я сел во главе стола, кто-то из них наполнил мой кубок настоящим шампанским «Дом Пер-о» и заставил чокаться с рукоятями их холодного оружия. А потом, скрестив клинки, они подняли на них мое кресло, водрузили на стол (будто я был интердивой) и с самым серьезным видом поклонились мне в пояс. Одним залпом выдули шампанское, бросили опорожненные рюмки в паркет — и звон стали слился со звоном бьющейся посуды.

— Надо бы хоть туфли новые надеть на чистый носок, — вертелось в моей голове на фоне чудовищной смеси старки с шипучкой, — а то с них станется и туда фин-шампань влить. И портки попристойнее… ой, да меня не иначе как самого королем выбрали, вот незадача-то. Нет чтобы султаном, гаремчик бы из тутошних дам соорудил…

И я рухнул вниз, прямо в объятия наверноподданных.

Когда мы протрезвились, я затребовал в свой шикарный номер собаку для вдохновения (взять в заложники Дюрру у них, я надеялся, воображения не хватит) и предупредил, чтобы моего экипажа никто без моего разрешения и пальцем не касался. Потом заговорщики развернули передо мною свои планы и дислокацию, и я понял, что они далеко не так плакатно просты, как кажется.

Среди оппозиционеров господствовали три течения: крайнее, радикальное и умеренное.

Умеренным вообще проблема «живого знамени» была до лампочки, а короля они соглашались терпеть как наименьшее зло по сравнению с парламентской диктатурой и плебсократией. Поэтому их не любили. Они ратовали за духовное перерождение, отказ от комфорта во имя целостности окружающей среды и за физическое опрощение. Похоже, их учение мне представили с большими купюрами.

Радикальные голосовали за реставрацию монархии, но королю оставляли только функцию «воплощенной совести», как в старину, право разрешать экстраординарные ситуации и создавать прецеденты. Как эти права обеспечиваются, а функция контролируется, я так и не понял.

Ну, а крайних было в ресторане более всего, и господин Марцион был там одним из главных функционеров. Это были люди не столько программы, сколько действия. У них везде существовали агенты, знавшие входы-выходы, и пластиковые кредитки они могли сеять без счета, подстилая их под ноги своим креатурам, точно красное сукно, и благородные порывы их одолевали, как комары в летнюю пору. Они прытче всех двигались вперед на гребне всеобщей жажды монарха, обильно смазанного миром и обкуренного ладаном, и их честные рожи пылали искренним восторгом в предчувствии того момента, когда он, этот пастырь, начнет пасти их рожном железным.

Вызволить Сали могли только эти третьи: приходилось терпеть.

Они живо наладили контакт с администрацией Донжона, которой уже три месяца не платили зарплату. Обнаружили, что малолетнего арестанта она не притесняет, считая, что тот действует на всех прочих оздоровляюще, и создает ему неплохие условия, лишь бы излучал свою ауру и дальше.

— Однако мы нашли патриотов, которые согласились поступиться ведомственными интересами ради общегосударственных, — похвалялся партайгеноссе Марцион.

— И за сколько это они поступились?

— Вы не тем интересуетесь, — он вздохнул. — Лучше спросите, насколько. На сотрудничество они не пойдут: присягу, видите ли, диктатуре давали. Только допустят внутрь кое-кого из наших, чтобы они поговорили с ребенком, да и то если на них будут выправлены документы.

Зря это он сказал «ребенок». Я представил себе, чем кончится разговор с этими фанатиками, если Сали заупрямится… Почему он, собственно, должен заупрямиться?

— Какие документы вы имеете в виду?

Марцион пожал плечами:

— Ордер на арест. Постановление трибунала. Паспортные данные.

Словом, план у них был до блистательности обыденный: привезти нескольких своих боевиков, по совместительству ораторов, под видом арестантов, сдать лояльному офицеру охраны, который почему-либо временно поместит их рядышком с нужной камерой, — а дальше как и у кого получится.

Ох, знать бы мне, что он предпочтет — сидеть в затворе или царствовать под чьим-то просвещенным руководством!

— Вот что. Прежде я хочу увидеть мальчика сам.

Марциончик широко отворил свои разные глаза и рот:

— Посетителей туда не допускают, а вам и опасно к тому же — засветитесь. Вы на примете у Бдительных, у внутренних сил армии…

— Можете не перечислять. Посетителем я не собираюсь. А — заключенным.

Тут начались вопли. Первую волну я выдержал еле-еле, но пока она откатывалась и копила силы вторая, успел услышать кое-что лишнее и сообразить, что во мне берегут не человека, а козырного туза. Для их игры был нужен все равно кто из нас двоих: либо я, замиренный наличием мальчика рядом со мной, либо Сали, которого сумели уломать, подкупить, поймать на крючок дружбы. Либо королек, либо народный вождь, а оба зараз, строго говоря, — излишество.

— Я сказал, что пойду и попробую его забрать сам, — повторил я, когда он заглотнул воздуху. — Даже более того: предпочту держаться в разумном отдалении от вашей помощи.

— Хорошо! — ответил он. — Только имейте в виду: местная администрация поглядит на вас сквозь пальцы, но и помогать вам не станет. Никаких приспособлений с собой брать нельзя, двери цельнометаллические, с оконцем для еды, по коридору ходить запрещено, а единственная камера, которую они выделяют для наших нужд, — этажом выше его окна.

— Ваши сотрудники, наверное, — пауки или ниндзя.

— По нашим данным, вы кое-кто получше, — сказал он с несколько уклончивой интонацией. — А поскольку мы не могли ожидать, какая постигнет нас удача в вашем лице, мы предусмотрели запас живой силы на предмет … э… естественной убыли.

Все, как говорится, ясно без комментариев. Но не отступать же, коли сам напросился. В совсем безнадежную лужу сколько людей ни сыпь, ни один не выплывет. Была не была, рискну своей любимой шеей!

— Хорошо, давайте инструкции. Я спущусь к мальчику, поговорю, уговорю. Дальше что — нести его в клюве, как орел Ганимеда?

— Нет. Мы дислоцируемся в подземном укрытии и по вашему сигналу поднимаем верх пожарную лестницу.

— Вот как. А почему же мне самому нельзя…

— Вы не поняли! — рассердился он. — Мальчишка должен среагировать на риск. Мы не очень рассчитывали на силу убеждения, тем более — вашу!

Как раз это я и понял. Ситуация пахла довольно-таки нехорошо, чем дальше, тем пуще. Именно потому я в нее и влез, кстати.

— Заметано. Сажайте меня под замок, — сказал я. — Да, а мое имущество? Агния и Дюрра? Их тоже в тюрьму по блату? На это я, как понимаете, не подписывался. (Я теперь играл роль человека, которого с трудом уломали. Тактически самый лучший ход: даже если твой оппонент секунду назад противился, он это мигом забывает.)

Марцион, натурально, поклялся о них позаботиться.

— Давайте договоримся определенно, — прервал я его излияния. — Вы доставите машину прямо к подножию вашей пожарной техники, но чтоб у меня внутрь не лазить, на буксир возьмете. Еще убьет, она у меня такая. Для собаки, — я потрепал Агнию по холке, — оформлю верительную грамоту, чтоб не скучала.

Достал из кармана платок недельной свежести, положил в пакетик и отдал вместе с нею.

— И не говорите мне потом, что она у вас сбежала!

В случае моей победы все семейство сразу воссоединится, подумал я про себя.

— Да! — меня осенило. — Решетки на окнах! Вы думаете, я их враз выломаю каким-нибудь приемом каратэ?

— На верхних этажах нет никаких решеток, — сказал он с грустью. — Обычные застекленные рамы, которые раскрываются в обе стороны, когда жарко.

…Немая картинка.

Через сутки я уже сидел в этой пародии на место заточения. Фокус покойного маэстро Гудини: гол как яйцо, в одних плавках по случаю весеннего тепла (полосатая пижама и фирменные шлепанцы в крупную клеточку так и лежали нераспакованы), простыни на койке застиранные, веревку не сплетешь. Значит, следовало уповать на свои мускулы, монастырское знание и ветреную погоду. К счастью, на этой верхотуре она бывала почти всегда. Хороший ветер притиснет меня к стене и удержит. Свой маршрут я уже изучил: три метра стены, ибо потолки здесь высокие, в старомодном стиле. Хорошо еще, что стена сложена их угловатых камней, вся покрыта выщербинами и такими щелями, что не только кончики пальцев — вся ладонь уместится или ступня. Вверх так ползти — одно удовольствие, но вниз, без страховки и клиньев… В случае промашки Сали сподобится лицезреть, как некто с воем летит вниз. Кстати, почему это здешний народ не кончает самоубийством — просто ведь как! Должно быть, нет стимула.

Предавался размышлениям и истреблял баланду я недолго, потому что буквально на следующее утро после моего воцарения установился замечательно крепкий ветер без порывов и содроганий, и я счел, что лучшего не дождусь.

Я сложил свое бельишко «куклой» на постели, мысленно перекрестился и перебросил себя через подоконник. Ветер ветром, но вниз меня тянуло так, будто ко мне приклепано чугунное ядро. Ну ясно, ведь пси-экраны по всей округе, какая тут будет легкость мыслей. Я проклинал идиотскую затею «крайних», свое упрямство и издевательское невмешательство тюремной обслуги, вжимаясь в камень всем телом и перетекая от впадины ко впадине, как охотник за птичьими яйцами. Металлокерамические пластины на ногтях, да и сами ногти я сорвал на первом метре, однако был уже на половине пути. Только не останавливаться и не спешить… Щеку ободрал, тьфу! «Им всем было бы куда круче, — подумал я неожиданно, — в таких условиях они бы вообще не сработали». И ощутил под ногой толстую раму, верхнюю часть того самого окна! Только я подумал, выдержит ли она всю мою тяжесть, как пальцы обеих рук сорвались, я чудом, изогнувшись, как червяк на крючке, нырнул в распахнутое окно, сорвал голым торсом батистовую занавесочку и…

На меня с удивленной полуулыбкой взирал кудлатый и чернявый тип, обросший бородой по уши, — похоже, еврей. Тем более, занимался он тем же, что местечковый сапожник из анекдота: сидя калачиком посреди нары, починял обувку.

— Извините, ошибся номером. Сейчас выйду, — пробормотал я.

Он выплюнул деревянные гвоздики изо рта и горячо запротестовал:

— Что вы, что вы! У меня сто лет как не было гостей. Жаль, такой хороший молодой господин — и босиком, как лантух какой-то. Я б ему из его ботиночек такие мокроступы сделал — иди по воде, как по суху. Но все равно: чем могу служить — все ваше.

Он широким жестом обвел свою полупустую келейку.

— Конечно, вы очень любезны, — ответил я, невольно улыбаясь сам, — но мне нужен другой человек. Как бы мне своими ногами и без проблем…

— Никак, — деловито заметил он, принимаясь опять стучать молотком и плеваться колышками в ботинок. — Дверь-то снаружи заперта.

— Я бы передохнул и по внешней стене пробрался, — упорствовал я, из стыдливости кутая свои плечи и рваные плавки в батист. — Только бы знать куда…

— А вам кого треба? Я почти всем тут каблуки тачаю и подошвы прикидываю. Вот, не далее как на той неделе подковал копытца самому…

— Мне Сали. Его еще Сальватор называют. Мальчик лет тринадцати, четырнадцати от силы.

— По нашему закону это взрослый. Тору может читать в синагоге и жениться. Сали, говорите, и Сальватор. Спаси… Ба!

Он засуетился, слез с нар и заглянул под них, приподняв ситцевый подзор в мелкий цветочек. В стене у самого пола зияла крупная дыра, из нее вовсю несло побелкой.

— Ешик, ты мене чуеш? Ну шо ты кажеш, сам заховався и ключи мои поховав.

— Слышу, ребе Шимон, — донесся оттуда еле слышный, но такой до боли знакомый альт. — Что такое, неужто снова голубиная почта?

— Ни. Живой чоловик. В окно бисиком прийшов.

— Кончай со своим домодельным суржиком, конспиратор, его же все понимают, кроме тебя самого. Имя его спросил?

— Джошуа! — заорал я во всю мочь. — Сали, это я, Джошуа!

— Слышь, чего бачит — тезки вы, — прокомментировал Шимон в остаточной манере. — Брат?

— Он самый. Джош, ты ко мне не лезь, там капитальный ремонт, лучше я к тебе приду.

Спустя минуту он на четвереньках выполз из-под нар и отряхнул ладони, улыбаясь мне во все зубки. Он сильно вытянулся кверху и слегка похудел, был коротко стрижен, но угнетенным не выглядел. Одет был в штанишки с одной лямкой через грудь наискосок и парусиновые тапочки, заляпанные белилами. И вот мы стояли и смотрели друг на друга, стояли и смотрели, будто в первый раз…

Ребе Шимон прервал идиллию, робко кашлянув:

— Ключи.

— Ты сам их в целях конспирации в кастрюлю с борщом определил; такой плюх получился, что до меня дошло. У тебя вечно правая рука не знает, что творит левая.

Башмачник запустил пятерню в здоровенную посудину, пошарил там и выволок связку отмычек, вздетых на солидного вида кольцо. Свекольная тина свисала с него, как с обломка кораблекрушения. Ополоснувши руку и добычу в чистом питьевом ведерке, Шимон воткнул одну из своих штуковин в замочную скважину, пошуровал там, распахнул тяжелую дверь, снаружи исполосованную железом, и, вежливо кланяясь, удалился задом, что-то напевая и бормоча:

— Какая встреча, какая встреча… Беседуйте от души, я ж понимаю…

Тотчас мы пали друг другу в объятия.

— Ох! — сказал он. — Джош, ты тут из-за меня, но не знаю еще, в каком смысле. Откуда ты?

— С неба свалился. Там довольно славно, но мы без тебя соскучились. И я, и Агнешка. И Дюранда.

— А если серьезно?

— Моя камера — этажом выше. Из окна в окно, пустяки.

— Как, по стене? Но мы же с уровня на уровень изнутри… Погоди, — он покусывал губу, соображая. — Ты не знаешь ни реб-Шимона, ни реб-Нафана, ни Якуба ибн-Юсуфа. Иначе бы представился по форме.

— Ну ясно, я же второй день сижу, где мне было со здешними крестными папами знакомиться.

— Джош, — произнес он медленно, — только не ври. Тебя Бдительные засадили?

— Нет.

— Тогда что же?

— Сам захотел. Ты знаешь красно-белых Марциона?

— С недавних пор все мы знаем. Нафан говорит, что это зелоты один к одному. Упертые люди. Они посылают мне письма, письма и письма, даже через коридорных и коменданта, оттого я и поменялся местами с Шимоном. Думают, что стоит посадить над собой доброго короля, да к тому же и чудотворца, как общественный строй и люди сами собой пойдут меняться к лучшему, — в голосе его слышалась досада. — А я слабый — раздвигаю воду, и сразу она вновь смыкается.

— А еще они хотели идти тем путем, которым пришел я, только их было бы куда больше, — сказал я мрачно. — Я их отговорил, к добру или худу.

— И что потом?

— Хотят забрать отсюда нас обоих и… чествовать, что ли. Если я тебя уломаю, снизу сюда подъедет лестница.

— О-о. Знаешь, я неверно сделал. Давай лезть обратно. Не бойся, там широко.

Широко-то широко, да не больно гладко: моя парадная тога измызгалась и стала похожа на ажурное плетение.

В его камере было светло, нарядно, кругом — по скамьям, на койке, на крашеных досках пола — валялись самодельные коврики, на стенах висели полки с книгами и безделушками явно здешнего производства. Оконные занавески перекинулись через спинку стула, а на стол взгромоздился босыми ступнями высокий парень в лимонного цвета безрукавке и полосатом талесе, который протирал запачканную известкой лампочку в форме груши. В ногах у него был абажур из плетеной соломки.

— Нафан, слазь, говорить будем, — позвал Сали. Тот спрыгнул так удачно, что абажур ниспал на коврик.

— Никак, агент с той стороны?

— Брат. Но надо решать. Только никого из наших не зови, это спешное дело. Пусть с места подключаются. Ты говорил, что под Донжоном есть карстовые пещеры? И что в них марциониты собираются для сходок, когда хотят подпустить торжественности?

Нафан кивнул.

— Так вот, они там сейчас ждут, и как бы не того, чтобы повести осаду. У них один из выходов прямо под нами, ты говорил.

— И чего же они хотят?

— Меня короновать, как и писали, а его — в резерв. Или наоборот. Через ворота мы можем выбраться?

— Нет, сил маловато. Придется калечить или даже убивать, а не связывать ментально. Этот твой брат — у него ведь сила. Может быть, он тебя согласится вывести поверху? Вот, если сесть на ковер, смотрите, какой тут магический изгиб рисунка, — он показал, за компанию подняв абажур и водрузив его на место.

— Стоп, — перебил я. — Это явно не ковер-самолет, а я не джинн из медного светильника, а идейный вдохновитель марци… как их бишь там.

— Хватит, — Сали взял меня под руку. — Остается самое простое. Я жертвую своим покоем и выхожу из узилища на свободу. Какой ты должен подать сигнал, Джошуа?

Я молча вынул из внутреннего карманчика трусов палочку самовозгорающегося бенгальского огня, содрал пленку и бросил вниз бело-красное чудище, которое стреляло во все стороны искрой.

Со дна глубокой пропасти донесся скрежет, чадное пыханье, и оттуда выехало нечто среднее между трапом в аэропорту и архиерейской кафедрой. Лестница по мере раздвигания самоукрывалась ворсовой дорожкой гранатового цвета, а верхняя корзина была обтянута белым бархатом и увешана золотыми висюльками и бахромой. Хорошо бы эта фигня вся под нами не накрылась, подумал я, ступая на нее и заводя Сали. Тотчас же штатив начал складываться, с тошнотворной быстротой уходя в сырую землю.

Марцион не соврал и раввины не ошиблись: там битком было набито бело-красной публики, только она перекрасилась в хаки. Краем глаза я увидел моих дорогих зверюшек: Агния сидела на переднем сиденье автомобиля под закрытым прозрачным колпаком, беспокойно тряся ушами и ерзая. Но для меня то было невеликим облегчением, потому что дядя Разноглазик тотчас же подвалил к нашей трибуне, сгреб мальчика в объятия и вынес. Я выкарабкался сам, оценивая обстановку.

Боевая техника и ее обслуга были пока в гроте, пахло оттуда соответствующе: горелыми смазочными материалами, шнапсом и третьегодняшними портянками. Обоих нас поставили на пригорок: Сали в его белых тапочках — чуть повыше, меня, задрапированного по груди и чреслам, и босого, — пониже. И тут Марцион патетически сообщил:

— Вот он, король-чудотворец Сальватор! Виват!

Я так понимал, что при этом слове принято потрясать оружием, швырять в воздух головные уборы и возводить очи горе. Вместо этого они все хором шлепнулись на зады, а потом на животы — мужики, женщины, шлюхи, их дети с пистолетами и финками, — и возопили (почти дословно) вот что:

— Веди нас в сражение, о владыка, и даруй победу! Чуда! Чуда!

Это был дрянной фарс, это был фарс провокационный, потому что у любого хорошо воспитанного индивидуума вызывал дурное послевкусие и отрыжку. Однако мой мальчик не повел и бровью. Он не возмутился — просто заговорил, четко выделяя каждое слово:

— Я пришел, чтобы быть с моими людьми. Но я не чудотворец: я не умею делать злых добрыми и глупцов — мудрыми. Я не солдат, потому что не убиваю, — не в моем обычае обменивать жизнь одних на счастье других. И я не король, не ваш король: я не сумею пасти волков. В отличие от этого господина, — он указал подбородком на Марциона. — Почему бы вам не возложить корону на него? Или он хочет быть кукловодом при созданной им кукле, при увенчанной им кукле, кукле безъязыкой и покорной, потому что она боится за свою жизнь и жизнь брата?

Он помолчал, оценивая впечатление. А эти… о, они взъярились, несмотря на то, что он оказался сильнее их, и то, что он был беззащитен. У них на всех было одно кривляющееся лицо, лицо Массы, и на нем было написано «Убей». Вот-вот это слово превратится в звук и овладеет губами; в дело — а их руки сжимают сегодня кое-что пострашнее бутафорских шпаг.

И тогда их партийный товарищ, господин Марцион Бальдер привычно царственным жестом поднял кверху пухлую ладонь:

— Постойте! Юный король не способен выдержать бремя ответственности, им овладела робость, и именно ею вызваны его заносчивые слова — мы-то знаем такое. Ему нужно время, чтобы свыкнуться с мыслью о его возвышенном долге. Ему нужна поддержка: взрослый король-регент, король-вождь. А кто может лучше исполнить эту роль, кто может полнее отвечать сим высоким требованиям… (Пока он плел словеса, народ поуспокоился и отчасти восстановил вышибленное равновесие)… чем Джошуа Раббани, Джошуа Вар-Равван, воин и мудрец, смельчак и кумир женщин и детей! Просите его! Выкликайте имя его на всех площадях!

Вот так номер! Он с самого начала ставил на меня, а я прохлопал. «Юному смерть нипочем, мне продавать свою совесть стыдно будет при нем», снова вертелось в ушах мое заветное детское чтение. И ведь не на честолюбие мое он, прохвост, поставил, а на страх за брата, неведомый таким отважным детям, как Сали. О, он искусно управлял своими адептами, еле заметно поворачивая руль, и ему ничего не стоило — в разочаровании или имея тонкий расчет — натравить своих зубастиков на нас обоих.

— Вар-Равван! — исторгали их глотки. — Хотим Вар-Раввана!

— Стойте! — сказал я. — Я согласен.

Буря восторга. Волны аплодисментов, переходящих в овацию. Клаки не требуется, публика и так обучена профессионально ликовать. Меня спешно переодевали, обували и прихорашивали, навешивали клинок; некто сзади деликатно пытался убрать долой мою волосную повязку. Я вяло сопротивлялся, пытаясь не глядеть на Сали — глаза его были мрачны и бездонны.

— Молчи, грудничок! — бросил я ему сквозь зубы. — Для тебя стараюсь. Иначе обоим погибнуть.

Тут я распрямил плечи, проглотил скупые слезы предательства и сделал первый шаг навстречу власти и славе.

Вдруг голова моя пошла кругом, и все прежнее исчезло. Я бос и наг шел по исчерна-серой пустыне, покрытой низким, набрякшим небосводом; жестяная, блеклая трава пуками торчала из безотрадной земли. Ядовитое марево затягивало горизонт; время от времени из трещин в почве выбивались языки неяркого пламени и тотчас уходили вниз с резким хлопком.

Впереди показался какой-то защитного цвета бублик, по-научному тороид, — весь сплошняком в маскировочных пятнах и герметических овалах дверей, однако без окон. Я дернул наугад одну из ручек — избушка распахнулась настежь. Внутри было душно, сперто, воняло амуницией, куревом и прокисшей жратвой эпохи Утнапиштима и Гильгамеша. Вовсю давала себя знать романтическая атмосфера призывного пункта; и в самом деле, забритого народа здесь было тьма. Я попытался было прочесаться вперед, мимо потных плеч, костлявых и жирных задов и гор сопревшей амуниции, — к неким голосам, то ли мекающим, то ли блеющим, которые наперебой выкликали имена, но чуток прислушавшись, всей шкурой понял, что лучше не надо.

— Рядовой Трупик! Где вы в списках, Трупик? Идите сюда! — надрывался мекающий.

По сборному солдатскому мясу прошло энергичное шевеление.

— Вот он, ушел на другую б-букву, рядом с сержантом Могилкой. Я его уже заактовал, — чуток блея, вмешался другой голос. — Листай дальше.

— Онисифор Пузиков из села «Оплошная Коллективизация». Ох, виноват-с, писарь наш начудил: «Сплошная Коллективизация».

— Так это один хрен, что оплошная, что сплошная. Все одно ни хрена ни росло, ни морковки.

— Не м-материтесь, гражданин покойник, лучше черта поминайте, но с уважением. Повоевать, я думаю, не прочь?

— Отчего же прочь, если фронтовые сто грамм огнедышащей аккуратно подносить будете. И так и эдак что за душой, что в душе нет ни ху… черта.

— Пишите и меня заодно: Кабанов Реомир Алексеевич из села Берлоги, старший сержант из Пятой саперной эскадрильи.

— Причина гиб-бели? — спросил тот, с бараньим голосом.

— Так что подорвался на собственной мине!

— Карт не было, что ли?

— Были, только не минных полей, а звездного неба.

— Какой системы — Птолемея или Коперника?

— Чего? А. Той, когда ты сидишь, а весь твой интерес вокруг твоего пупа вращается.

— Идет б-буква Ка! Подтянись, кто на Ка! Кокунько Гертруд Иванович из деревни Гологузово… Стой, ты мужик или баба? Женщины пока в сторону, в сторону, дамский староста вспомогательного подразделения еще не утвержден…

— Штурмбаннфюрер Канцер Отто из деревни Вениктребен!

— Гони его отсюда, немчуру проклятого! — вмешались новобранцы. У них там очередь в три раза нашей длиньше, даром что страна с ноготок, вот он и выдает себя за русского еврея. И вообще, он хоть за фюрера умер, а свой фатерлянд не предавал, как мы, у него заслуг поменее.

— Канцер, идите в хвост очереди, может быть, и примем, если успеем. Далее Крот Феодор Трофимович, друзья и созахоронщики Дохликов, Гробов, Замогильный… Тьфу, куда претесь, щас все на букву Ха полетите, в конец алфавита. Кумовство сплошное, а нам, секретарям, распутывай, что вербовщики налопатили…

— …Буква Эль пошла! Лихобаб Никифор Михайлович… в личной жизни был холост, ну ясно же… Опять дружки не по порядку списка, ну что такое! Венерцов Иван Мосеевич, расстрелян за злоупотребление семейным положением… какое, интересно… Голомудько Алексей, деревня Лысые Мухи Тверской губернии… Ничего-ничего, не смущайтесь, как раз сгодитесь на сало или дамским подразделением командовать, когда навербуем. Вон в тот уголок, прошу, знакомьтесь со своим будущим ограниченным контингентом. Ша! Кто следующий?

— Неминущих Иван Федорович, слесарь Пятой авиаразделочной базы!

— Стой, повторника пустите: Виноградник Илья Теодорович, из села Червона Дубина.

— А, это тот, кто младший полутруп?

— Да политрук я, а не полутруп, и вообще беспартийный, потому что билет свой сжег. Писарь богов опять ваньку свалял…

— Все одно гони документы, что умер! Достал? Ага… ага… Смотрим: «Дана имярек, что он умер от б-брюшного тифа в госпитале номер пятьсот сорок семь литер Эн, похоронен в селе Подколодновка». Ладно, гуляй пока, рассмотрим твою кандидатуру, — дребезжал один голос.

— Сы! Кто на Сы? Страхолес Федор Иваныч, деревня Толстый Колодец… Гм… Вот, учитесь, Виноградник: два раза похоронился, да еще в разных местах. Деревня Нелеповка Костромской и Коточиховка, Пьяно-Перевозского района Липецкой области. М-молодца, без конкурса пойдет, — вторил ему другой.

— Б-бурлака! Где Бурлака, — надрывался ем временем «барашек». — Стратон Гордеевич из села Гадинковцы! Который раз ищем! У тебя по медальону близкие родственники в селе Комсомольское проживают, это что? Ах, одно и то же? Слава нечистому, наконец разродился. Извиняйте в таком разе за наше беспокойство, катись покуда цел. Обмундирование направо, серные бани налево, и смотри обкурись получше, только земных паразитов и дармоедов нам тут не хватало.

— Чертовских Алексей Федотович из Красноярского Дома Ребенка, приписано, что идет вне конкурса и аттестации: фамилия больно соответственная.

— Рад стараться!

— Шляпинтох Иван Иванович из деревни Скотоватая!

— Есть!

— Ты ж мирянин, чего тебя в военгоспиталь сдыхать понесло?

— Не мирянин, а штатский, и не просто штатский, а вольнонаемник, ваше препаскудие, смерть шпионам!

— Извините, извините… подвиньтесь, — бормотал я, протискиваясь между мослов и окороков. Вылез из дверцы и придавил ее как мог покрепче.

Снаружи было так же дрянно и давило на мозги, но хоть одной только адской жарой, без прочих флюидов. Я снова брел неведомо куда, мимо белых вспышек и выбросов синеватого пламени, сторонясь тухлых провалов в почве, где колом стояла жижа, нимало не похожая на воду, с чувством, что заблуждаюсь безнадежно и бесповоротно. И время то ли тянулось, как жвачная резина, то ли вилось по кругу, как шакал за своим хвостом, а бледные огни хитро перемигивались за моей спиною.

Но тут я увидел иной огонь, рыжий, стойкий и ясный, и понял, что иду прямо на него.

Это был костерчик из сухих веток, который шипел и стрелялся искрами и угольками, и около него мне почему-то стало на редкость славно. Я стоял и глядел на угольки, как они шипят и рассыпаются, как вокруг них змеятся веселые, переливчатые ленты и струйки, как копится над ними седая шапка пепла, чтобы укрыть и сохранить. Дряхлая цыганка в черном отрепье сидела напротив меня, согнувшись в три погибели, темный платок неряшливо сидел на ведьмовских космах, курчавых и почти белых; в ушах болтались золотые серьги в виде подков, во рту сипела трубка — топорик с прямым черенком.

— Что, малый, на меня любуешься, — смеялась она всеми своими морщинами, играла шельмовскими своими, переливчатыми глазами, и крепкие зубы ее были с прожелтью, как дорогая слоновая кость. — Или знакомую узнал в чужом месте? Да как не чужое это место, и забрел ты в нем не туда. Эх, вот что скажу: бывает и так, что чавалэ не в тот сон заснет, морок найдет на него. Одно спасение — моего табачку курнуть. На вот, возьми, попробуй с него еще разок заснуть и проснуться куда надо.

Она вынула изо рта свою трубку и протянула мне. Головка была резная, ее узоры вились как живые. Я принял ее, сунул мундштук в рот и неумело затянулся.

Почти тотчас голова моя снова закружилась, трубка выпала куда-то в моховую черноту, пролились струи холодного ветра…

Снова я был рядом с моим мальчиком, хотя толпа уж начала отбивать нас друг от друга. Слышался ропот:

— Что же ты, Вар-Равван, молчишь? Мы подняли тебя на клинках…

— Возьми свою судьбу — ты герой, ты властен и неустрашим…

— Он уходит и приходит назад, как юный бог… — тянул голос, на слух женский.

— Нет! — крикнул я. — Я не царь, не бог, не герой — я никто для вашей потребы. Думаете, нашли себе короля — регента, кантора, вашего подпевалу? Да я десяток раз бы поставил свою подпись под тем, что бросил вам в лицо мой брат! Напомнить или так обойдетесь?

Получилось не больно-то связно, однако тем пуще их проняло. Из брюха горы донесся лязг и маслянистое урчание разогреваемых моторов. Близлежащая публика, нагибаясь, хватала что под руку попало: осколки кремня, допотопные раковины с иззубренным краем, кирпичи и палки, которыми укрепляли облицовку фундамента. Почему это при таких казусах всегда экономят личное оружие, торопливо подумал я. Чтобы не знать, кто именно прикончил?

— Ну валяйте, валяйте, длинноухие и необрезанные, — говорил мой голос тем временем — очень громко, размеренно и очень спокойно. — Если у вас духу хватит закидать нам двоих своим поганым стройматериалом. Мальчишка и юнец одни против разъяренной толпы. Какой замечательный снимок для предвыборного плаката, а господин Марцион, или вы не собираетесь баллотироваться в президенты? Ваша правда, валяйте сразу в короли, мы уж вам уступим пурпур и багряницу!

Старался я не совсем зря. Еще у меня возник соблазн повертеть перед их общим носом моей батистовой занавесочкой, все равно от нее почти ничего не осталось, но тореадорить не пришло пока время. Я еще только пододвинулся к Сали так, что загородил его спиной, а надо было под общий шумок оттеснить его за изгиб скалы. Глядишь, и от камнепада уберегу.

Но в этот самый момент некто появился на пустующей кафедре, возвысившись над толпой от силы на половину человеческого роста.

Если бы он выпрямился и стал в позу, никто на него в раже и внимания не обратил. Но он сначала, полусогнувшись, копался в механизме, а потом сел на бортик по-дамски, свесив наружу ноги в тяжелых ботинках, и уж тогда позволил разглядеть себя в подробностях.

Чернь постепенно замолкала, словно от него исходили концентрические круги тишины. И ведь ничего в нем не было потрясающего — ровным счетом ничего! Добротный, несколько старомодный костюм стального цвета с искрой, широкий муаровый галстух с узором «павлиний глаз», бронзовые подковки в булавке рубашечного воротничка и на рифленых подошвах. Европеоид, несмотря на темную кожу: белокур и светлоглаз.

Стой. Как это я… как все они, ручаюсь… как мы видим цвет его глаз? Почему они оказались так близко от моих, от любых широко отверстых зрачков?

— Ну, пошумели-успокоились, вот и ладно, вот и хорошо, — заговорил этот денди. — А теперь рассредоточились, уважаемые. Вот так. Что вы, спрашивается, на этих двоих насели? Ради чего с ножом к горлу пристаете? Я вон тоже родня их матери по отчимовой линии, однако же меня никто на королевское сиденье не тащит и затащить не сумеет. Хотя насчет императорского, пожалуй, не поручусь.

— Якуб! — тихо восторгнулся Сали, уцепив меня за руку.

— А, оба тезки снова рядышком. Забирайтесь-ка в колесницу: я тут в полу рычаг обнаружил, и мы сами-трое мигом окажемся над битвой. Если она вообще состоится: я думаю, охлосу будет любопытно узнать, что мы пробились через экранирование, созвали всех пси- и кси-операторов, какие были не на приколе, а они в свою очередь соединились с теми, кто оставался в стенах их родных монастырей, лечебниц и прочая. Под стенами Донжона ни в одну дальнобойку снаряд не вобьешь, а все орудия самосуда, будучи пущены, завернутся по кривой назад, бумерангом.

— Так вы сумели! — Сали запрыгал на месте.

— Сумели, Еши-королек, сумели, братишка. Это потому, что кое-кто не весьма понимающий знак трансферта с головы все же не сронил и цепи, считай, не прервал.

— А что рвет цепь, Якуб?

— Предательство, из добрых побуждений или иных каких. Да, Джошуа, вы идете с нами?

Я подсадил мальчика к нему в гнездо и помахал обоим.

— Нет пока. Еще один свой сон не досмотрел, а то и несколько. Вы как-нибудь без меня шуруйте.

Второпях я, как был полуголый, влез в Дюранду с пассажирского места, тесня Агнию к рулю. Она радостно и беспокойно потявкивала, целуя меня в нос мокрым языком и не догадываясь перелезть через мои колени. Потом положила передние лапы на баранку и приподнялась на задних, глянула вперед и напряглась. И Дюрра тронулась на первой скорости! Щебень и песок брызнули из-под ее копыт, дорога плавно повернула машину — мы разогнались и теперь мчались в белый свет как в копеечку, а меня душил нервный смех, такая залихватская вышла картина.

Что получилось дальше — мнения свидетелей расходятся. Многие считают, что марционовцы заминировали Дюранду небольшим направленным зарядом, который подействовал бы на одного шофера, а пассажир только вылетел бы из салона, как из катапульты, и приземлился в песок. Кое-кто сомневается: а как же колдовство Якуба, оно ведь действовало на все оружие неизбирательно? Или та гадостная бомба была из гексогена пополам с сахаром и из-за того не так прочиталась? Мои бессловесные девочки изрядно переволновались: они были свидетелями теракта и позже приложили все старания, чтобы меня на опасное место не допустить. Но почему же все-таки… В общем, посреди каких-то незнакомых барханов машину подбросило, и я закувыркался в воздухе, краем глаза наблюдая, как рядом парит моя собака. Дюранда осталась далеко под нами, постепенно заволакиваясь туманной дымкой.

Потом мы с Агнешкой оказались на твердой земле. Я взял ее, слегка перепуганную, но чем-то довольную, на руки, как в старину, и понес. Земля была сухая и гудела, как чугун, но зловещих огоньков не было и в помине.

И тот бублик оказался, конечно, на месте, правда, пооблупился с тех пор, как мы не виделись, и вроде бы одомашнился. Дверь осталась только одна. Вместо другой, ближайшей, был рельеф: змея, широко распялив свой ротик, заглатывала свой собственный толстый хвост, усеянный чешуйчатыми ромбами. Мы проникли внутрь с некоторой робостью, но вояки уже рассосались, и из полусвета вычленились жесткие фанерные стулья. Я присел. В противоположной стене обнаружились окошки, как в кассе, но меня оттуда не окликали, вот я и не напрашивался. Агния грела мне колени, стул, сохранивший чье-то тепло, — спину и мягкие места, и от волнений сегодняшнего дня меня разморило.

Как раз тут я был деликатно взят за плечо:

— Молодой человек, вы не меня, часом, ожидаете?

То был седой, курчавый, загорелый и чуток сутуловатый, но довольно бодрый человечек в мешковатом и долгополом пиджаке типа «клифт», сером в крупную черную клетку, надетом на черные колготки и обтяжную майку с глубоким вырезом. Весь он был, пожалуй, так себе красавец, но черные брови над искрометными карими глазами — моей жене бы такие, да где она, моя женушка!

Я встал и поднял с колен Агнию.

— Простите, вы, судя по всему, лицо известное, но я не…

— Разумеется-разумеется. Представлюсь: Самаэль Френзель. Именно через два «а»: терпеть не могу, когда меня окликают Самуилом, Сэмюэлом или дядей Сэмом. Еврей я, что ли, или буржуазный элемент?

Я тоже назвался.

— Гм. Интересное у вас имя, господин Джошуа, отлично нам всем знакомое. Вы за что сюда? Да не стесняйтесь!

— Я так понимаю, за предательство.

— И, ручаюсь, непреднамеренное или со смягчающими обстоятельствами. Чепуха! Плюньте, разотрите и забудьте. Тут у вас начнутся иные проблемы. Вначале мы вас приоденем…

— В униформу? — вспомнил я.

— Зачем же. Во что угодно, хоть грандом, хоть металлистом. Ах, вы, наверно, думаете, что я сюда ради солдатни повадился: вовсе нет! Да пойдемте, пойдемте отсюда, казенная атмосфера и на меня действует пагубно.

Мы вывалились из тороида уже под ручку; на другой моей руке висла Агния. Реагировала она на господина Френзеля благодушно: верный признак, что человек (человек?) он порядочный.

— Мне эти кровопийцы даром не нужны, — развивал он свою мысль, — ассортимент уж больно вульгарный. — Вот если какая-нибудь экзотика: воин Эрнандо Кортеса, что потонул в Ночи Печали с золотыми цепями наперекрест, как пулеметный припас на широкой матросской груди. Или крестоносец первого выпуска, особо знатный, а еще лучше — из тех, что Константинополь по идейным соображениям загадили. Благородный ярл с боевым топором на плече и рогами на медном черепе: мозгов ни капли — к чему они христианину — зато великолепно смотрится где-нибудь на фасаде или у подножья! Фалангисты, то есть воины Македонца, и другие представители примитивных цивилизаций, — маори, этруски там, анты — в общем, выглядят не хуже в смысле колорита, но сменяемость уж очень частая. Легче проскакивают через барьер: и совесть не угрызает, и большую ответственность за содеянное на них не взвалишь.

Я почти не понял, о чем это он, но решил обидеться за антов и этрусков.

— Шуточки у вас, — произнес я с легкой укоризной.

— Ну, не принимайте их близко к сердцу. У мелкого беса и пакости мелкие, — пожал он плечами. — Как видите, я самокритичен.

На противоположной стороне пропускного пункта было заметно прохладнее, и трава росла погуще, но зато пыль стояла ужасающая. Мы поднимали ее столько, что хватило бы целой роте на марше. Я даже загородил Агнии морду ладонью.

— Фильтрик бы, — вычихал я господину Френзелю азбукой Морзе.

— Что? А, понимаю. Не беда, сейчас полегче станет — мы на шоссе выбрались.

Шоссе вело к маленькому городку или поселку — кирпичные домики, издали довольно аккуратные, с налетом благопристойной старомодности (и, как выяснилось, кое-каким иным).

— Мне позарез нужны интеллектуалы. Моя белая супруга… я ведь, представьте себе, платонически женат, а в данный момент соломенный вдовец… Так вот она в один из своих прочих наездов учредила школу. А знаете, почем нынче образование?

— Я ведь неуч, — ответил я, улыбнувшись. — Как я помню от Данте и прочих, у вас должны быть всякие античные мудрецы, жрецы Осириса и персидские маги, философы Просвещения… Носители древней мудрости, словом.

— А вы и поверили. Тысячелетье не то на дворе, сударь. Текучка среди них страшнейшая, и, кстати, слава Милосердному. Хотя мне от того не легче. Представители новейших цивилизаций, физики там, лирики, атомщики и авангардисты, — оказались того похлеще гастролеры. Все выше, и выше и выше стремим мы полет наших крыл. Так что мы, то есть нижние, в вечном прорыве, и страшнейшем, правду вам говорю. Никаких стабильных программ и учебных планов.

Он перевел дух.

— У заграничных, преимущественно в нижних слоях, родятся детки. Я шарю по окраинам и их забираю по негласной договоренности, никто и пикнуть не пробует. На кой им там всем сосунки! Вот о детях-то моя головушка и болит. В младенцев от шести до четырнадцати нужно втолкнуть полный курс наук, хотя бы in breve. А то потом они сами начинают размножаться, весьма азартно и прямо-таки со страшной силой. Гуверняньки тоже занадобливаются, не только учителя, Но это не такая проблема, мы их вербуем из подростков, которые позадумчивее и не очень в прыг-скок играют.

Мы вступили в пригород: домики викторианского, что ли, стиля, довольно симпатичные, такие красно-бурые в белых завитушках лепнины, однако обшарпанные, словно из лавки старьевщика, и заросшие патиной атмосферных осадков, осыпанные пудрой минувших галантных веков. Тротуары были деревянные, поднятые на вершок от земли, чтобы не ступать по праху, в которые стремительно превращался этот мир. Были здесь и деревья, похожие на чугунное литье — непостижимо, но они жили и дышали.

Народ попадался редко и в самом деле только молодой. Старше двадцати пяти-тридцати среди них, похоже, не было.

— Вот ваш контингент, если захотите, — махнул рукой господин Самаэль. — Вы им хоть книжки почитайте, и то хлеб. Главное, заполнить их и раздвинуть рамки их мира, довольно-таки тесноватого.

— На горах завивается кверху? — спросил я его по наитию.

— Да и еще хуже. Там… как бы попонятнее… скрещение континуумов, совпадение дурных бесконечностей. Я кое-как отгородился и сижу на своей земле, но оттуда все время напирают: хулиганят по-всякому, провокации там… геббельсовская пропаганда, одним словом. Вы что думаете, модерновый ад — это антипригарные сковороды или котлы с регулируемым подогревом? Хэ. Нынче другая мода пошла. Блудят, сплошной группенсекс в особо извращенных формах, колются, пьют, лгут и дерутся — пока, на мою радость, только друг с дружкой. Родовых мук у баб нет, поэтому нет и выкидышей: проще кое-как выносить, чем избавляться. Своих ублюдков подкидывают сюда — обрадовались. Я тоже: естественная прибыль населения. Малыши-то не больно плохи. Вот их родители — ну, это нечто. И уж если кто-то вроде меня, но покруче, взялся обособлять от них еле живую совесть, то и подавно пускаются во все тяжкие. И уходят по кругам все ниже, ниже, пока — хлоп и нету! Только сие происходит ой как не скоро…

Во время этой речи он раскланивался во все стороны с грацией китайского фарфорового мандарина.

— А ведь мои еле-еле трех детишек зачнут и выродят, и клубочку-то каюк, — добавил он с горечью. — Потому и старых среди них нету. Если не вытолкнуть их наружу через Купол — каюк полный.

— Купол — это что?

— Увидите: такое вкратце не объяснишь. Ну так что, согласны учительствовать? Квартиру, да что там — дом целый дадим, с мебелью, с бесплатным трехразовым питанием, как оно там на вашем языке — табльдот?

— Согласен, и будь что будет! — провозгласил я, и Агния вильнула хвостом в подтверждение моих слов.

Господин Самаэль остановился около одного из домиков, что покрепче, нашарил под крыльцом и извлек оттуда здоровенный латунный ключ: похоже, от целого города, сданного неприятелю.

— Вот вам, отпирайте и располагайтесь. Поплюйте только ему на бородку, скажите «Я хозяин» и имя свое добавьте. Он заговоренный. А то шкодят тут многие, понимаете.

Внутри оказался целый склад бывшего в употреблении. Мы с Агнией вконец обчихались и вдрызг раскашлялись, пока разбирали напластования минувших цивилизаций. Благо что водопровод и канализация работали безотказно — я на это и не рассчитывал. Я расчистил нам две комнатушки, кое-как омеблировал, показавшееся лишним — сгреб на задворки, надеясь попозже устроить археологические разыскания. Среди поломанных мебелей, консервов давнопрошедшего срока годности и безнадежно траченных молью тряпок попадалось кое-что просто замечательное.

— Где-то на этой улице или соседней табльдот стоял, — задумчиво спросил я Агнию, которая хлебала собачий супец из полоскательницы работы веджвудских мастеров. Сам я облачился в глухое трико — примерную копию того, что видел на шефе — и просторный балахон из шелка-сырца с крупной вышивкой, слегка пожелтевший на сгибах, надеясь, что не слишком выпадаю из здешней моды. Туфлишечки мои, единственное, что осталось от моего королевства, были парчовые, с выпендрежем, а смены им я пока не выкопал.

— Сиди сторожи дом, — наказал я Агнии и пошел прошвырнуться.

Городок оказался ничего себе: яичная скорлупа и безейное пирожное. Я за час прошел его насквозь. Молодежи толклось на улицах много: бледнокожая (чувствовалось отсутствие солнца) и будто завернутая в разноцветные фантики. Симпатичный народец, только глаза пустоваты. Я останавливал то одного, то другую, пытаясь выяснить, где здесь столовка, бесплатная жрачка, шамовка — и вообще, братцы, кушать хочется!

— Так зайдите в любой живой дом, — объяснил мне наконец парень, сжалясь над моими арготизмами, — и берите не спросясь. Френзель все время пополняет запасы. Вон хоть туда, там как раз наша тусовка.

Я свернул с проспекта — и сразу же напоролся на жанровую картинку. Двое мальчишек волокли на веревке труп здоровенного чено-белого кота: бедолага уже похолодел и сделался форменной деревяшкой. Обычная забава безнадзорных томов сойеров и геков финнов, но во мне прямо-таки душа вывернулась наизнанку. Или скороспелый учительский пыл взыграл. Я решительно подошел и цапнул одного за расшитую опояску, другого за ришельёвый воротник: прикид у них был куда ценнее моего.

— Вы что это, черепашьи дети, над животным изгаляетесь! — сказал я как мог суровее. — Вас бы самих так по истечении срока… хм. А ну, отнесите под те кусты, там под ними как раз яма, и похороните честь по чести.

Один вытащил из кармана перо длиной с мой мизинец и попытался ткнуть меня в подреберье. Я перехватил его руку, но другой успел вывернуться и улепетнуть.

— Это хорошо, что у тебя ножик, будет чем могилу копать, — продолжил я. — Пройдем, голуба, и без фокусов: я десантник срочной спецслужбы со знанием шаолиня, булиня и таксомоторной апперцепции!

Он, разумеется, не понял — немудрено, я и сам не врубился — но от одной неизвестности затрепещал. Именно так мы в пансионе называли желаемый результат воспитательного воздействия. Вдвоем мы довольно быстро завершили траурную церемонию, шипя и хлюпая носом, затем прочли краткую молитву и разошлись.

В ближайшем отпертом особнячке я старательно помыл руки (бактерицидное мыло было какое-то непонятное, с перехватом посередине, и называлось «Стража на Рейне»). Похватал чего-то невыразительного из золотообрезной тарелки — кормила меня юная нянюшка из сосунковой группы — заново вымыл руки и кстати рот, поклявшись, что как можно скорее навострюсь готовить сам, по Дэнову образу и подобию. А потом решил осмотреться попристальней.

Улицы шли не параллельно, как я думал вначале, а разбегались лучами от высокого восьмиугольного сооружения, которое стояло посреди небольшой площади. На ней я издали видел людей постарше, но пока робел подойти, понимая, что это те самые, представители иных культур. Ближе к окраинам люди попадались реже, зато меньшие братья так и кишели: в основном собаки, что бродили стаями и подавляли кошек своим авторитетом: нечесаные, со впалыми боками, но веселые и сексуально озабоченные.

— Да уж, — мысленно обратился я к Агнии. — Без меня из дому ни лапой! Увлекут, понимаешь, невыполнимыми брачными обещаниями…

Еще дальше городок исчез — как-то сразу: ни тебе лачуг, ни сараюшек. Потянулись поля и бахчи, сухие, с потрескавшейся землей.

— Дождичков бы сюда, — вздыхал я в душе.

Какая-то пожилая толстуха с высокой корзиной на загорбке то и дело кланялась земно и совала что-то в свою заплечную тару.

Я подошел.

— Мир вам! Над чем трудитесь?

— Подкидышей вон собираю, — она добродушно усмехнулась во весь щербатый рот. — Старшая нянька и повитуха я, тетка Баубо. Слыхал небось? Ох, намучалась я с пискунами, — при этом она предъявила мне тугого кукленка, который отнюдь не пищал, а деловито хлюпал соской с жеваным мякишем внутри, распуская сладкие слюни. Его собратья торчали из плетенки стоймя, как бланшированная сайра из баночки, но также не огорчались.

— Только им и талдычу: не ложьте куда попало, вон сколь много капусты посеяли. Так нету; и в арбузах оставляют, и в тыкве, вот и ищи моими старыми оченятами. А на самой границе тамошние забугорщики так их разбросают, что вообще с собаками приходится выходить. Товар-то нежный, скоропортящийся. Ну, наши, ясное дело, будут посовестливей.

— Бог вам в помощь, — произнес я.

— Спасибо, сынок, — удивилась она, — ишь как четко у тебя получается. Ты поучи вон свою девчонку, чтобы, значит…

— Нет у меня девчонки, бабуля, — ответил я.

За полями снова шла сугубая пыль, но уже поплескивала вода — озерцо или небольшой пруд. Здесь, по-видимому, располагался скромный пляж нудистов: мальчики и девочки в количестве пяти-шести десятков резвились вне своих одежд, ели сладости, лупили по мячу и резались в бадминтон.

Я выбрал место, где пыль наиболее бескомпромиссно переходила в песок, разделся до плавок и улегся. Хорошенькая белокурая детка кинулась за воланом, который упрыгнул в мою сторону, мельком глянула на мои опознавательные знаки — и вдруг смущенно фыркнула, пытаясь прикрыться ладошками.

— Ой, учитель…

— Почем ты знаешь? — в мыслях я еще раз проклял знак трансферта и оказался, представьте себе, не прав.

— Камушек у вас драконий. Двумя цветами играет, огня и неба.

— Первый раз слышу. Вообще-то он памятка, хотя я и правда буду у кого-то из вас учителем. Только не бери себе в голову, воспитывать и перевоспитывать я вас пока не нанимался. И говоря по секрету, твоя попка — самое красивое, что я здесь повстречал.

Она зарделась. Румянец у нее был прелесть: по всему телу от лобика до пяточек. Сама она — тоже нет слов. Цвет лица — сливки с клубникой, волосы, прямые и пущенные вдоль по плечам, — липовый мед, глаза — горячие и томные, как две чашки крепкого кофе с ванилью. Фигура у нее была еще полудетская, точь-в-точь молочная сарделька, и не начала, в отличие от ее куда более скороспелых подружек, отливаться в женскую форму. А я… поймите меня правильно! Ни одной юбчонки с тех пор, как я захороводился с чудиком Сали, и весь этот аппетитный завтрак, этот горячий kafe complet, как говорят французы, и кофе в постель, как говорят свекрови молодухам, так и вертелся под носом моего Буриданова братца-осла.

— Я не знаю, как тебя зовут, — сказал я, решив, что измены моей братской дружбе от этого спроса, во всяком случае, не выйдет.

— Джанна. А вы — господин Джош, друг папы Френзеля, верно?

Она оставила всякое поползновение на свои нетленные прелести и присела рядом со мною на корточки.

— Друг — это с большим запросом. Скажем так — знакомый.

— Он вам хороший особнячок выдал. Запретный для нас.

— Неприбранный; а то приходи в гости, смотри кто угодно.

— Кто угодно — не надо. Только я. Хорошо?

Я кивнул. Такое вот получилось объяснение в любви…

От нее я учился самым разным вещам. По части секса моя лапочка была наслышана, и очень даже: местные поганцы постарались, когда десяти лет не было. Но в то же время — совершенно беззащитна и одним этим добилась от меня того, чего никто из моих былых приятельниц не мог: полной и безоглядной отдачи. И влюблен-то я в нее не был — заботился, как о доброй домашней животине, на большее она не тянула. Соображаловки ровно столько, чтобы проколоться и ребеночка заиметь, что блестяще обнаружилось через две недели с начала нашего знакомства. Малыш у нее, дурехи, естественно, получился не от меня, и все равно я поглядывал на ее невесть кем наполненное пузичко (было ему месяца три, как вычислила дошлая сводня Баубо) с отцовской гордостью. Может быть, это дитя, так обильно мною орошенное, родится не таким непутевым и краткосрочным, как все здешние?

И была еще пронзительная жалость. Когда она с ревом и великим унынием призналась, что брюхата, я было перестал тревожить ее чрево, чтобы не бередить плод. Так она вообразила, что я ревную или того хуже — брезгаю, и едва в петлю не полезла. Пришлось тогда, с бережением и опаской, сливаться во едину плоть, и было это мне как нельзя более приятно.

Из-за нее я заделался первоклассной поломойкой и поваром. Детка и раньше не желала мараться о тряпку и готовку и шуровать шумовкой и веником. «В кодле» жили на полуфабрикатах и частой смене носильного белья. Эта цивилизация недорослей обыкновенно сбивалась группами человек по двадцать, разного пола и одного возраста (последнее — чтобы никто не верховодил по воле своего крепкого кулака). Занимали дом, а что нужно бывало по хозяйству — тащили. Малявки — где поближе, отсюда и заклятья, которые накладывал шеф на движимость и недвижимость. У взрослых считалось шиком обобрать какую-нибудь историческую эпоху пострашнее и пошумнее — с войнами, мором, Великим Лондонским пожаром и наиглавнейшими географическими открытиями. Трофеи циркулировали по всем домам и городкам, которых было не так много: семь, по-моему.

О куполе ходило много сплетен и непроверенных слухов, хотя он был вполне весомой и даже доминирующей реальностью. Тот самый предмет о восьми сторонах и совершенно плоским верхом.

— Мы все через него проходим, — нашептывала мне Джанна, прижимаясь к моему животу и груди гладкой спинкой. — И учителя тоже. Только они поначалу идут туда врачами: читают наши мысли и перебрасывают через Купол. Это не тогда, когда мы начинаем помирать, увядаем, рассыпаемся. Такое случается вскорости после вторых родов, если повезет — третьих, а они стараются захватить время после первых. А до никак нельзя… мальчишкам еще можно, они свое отцовство почти никак не чувствуют, а девушкам нельзя… Поэтому мы хотим наших первенцев и боимся, что они нас убьют, и потом не любим, бросаем их. Сейчас все чаще получаются двойни и даже тройни. Мсье Кретьен рассказывал, что раньше, когда папа Сам только что отвоевал себе ленное владение, всегда появлялось только по одному зараз, и мир тогда было труднее удержать. Зато от границ теперь больше прежнего давят.

— Мсье… это кто?

— Учитель, конечно. Он до того, как ему уйти через Купол, рассказывал рыцарские романы в стихах и сочинял новые. Еще был хороший человек — Омар Хаджи, геометрию очень понимал и это… про звезды. Только в нас его наука плохо влазила, мы у него опять стихов просили, он и читал. Про любовь там, пирушки, а больше грустное, про глину. «Ты плохо нас слепил — а кто тому виною? А если хорошо, ломаешь нас зачем?»

— Учителя дольше вас живут?

— Как хотят. Господин Самаэль все говорит, что с нами канителиться не обязаны, это их добрая воля. Ну а кто ж по доброй воле здесь станет век торчать?

Преподавательская моя популярность, после первых-блинов-комом, проб и ошибок вдруг взмыла до небес. Поскольку мое домашнее обучение было мимолетным, гуманитарный мой запас включал в себя сказки, фантазки, стишки и притчи (не путать с причтами), которые я выдавал щедрой рукой. Монастырское обучение я придерживал на черный день: над анекдотами Моллы Насреддина они еще фыркали, но вот исторические и языковые факты их никак не волновали, и когда я на горьком опыте убедился в этом, школьный барак перестал вмещать желающих. Мы все чаще стали совершать прогулки на природу, благо здесь стояло вечное лето.

Слава моя постепенно окрепла и воспарила настолько, что меня стали осаждать самодеятельные архитекторы. Планы диковинных строений роились в их горячечном воображении — детали конструктора предполагалось утянуть по частям из разных архитектурных периодов и собрать на месте в то, что мне захочется. Но я категорически отверг их посягательства и подрядил отремонтировать мой теперешний домик.

— И правильно, — одобрил господин Френзель. — Стоило бы хоть один урок искусствоведения им преподать на базе здешнего антиквариата. А то вкус у них малость не того. Сляпали мне гибрид ацтекской ступенчатой пирамиды с Парфеноном! Видели, может быть: там в нем колонн не хватает до ровного счета? И во имя чего, главное…

У подъезда его тяжеловесного грязно-белого дворца круглосуточно дежурили парные средневековые волкодавы, похожие друг на друга, как пуговицы на красноармейской «шинели с разговорами». Они аккуратно сменялись каждые шесть часов, печатая гусиный шаг и лязгая алебардами, рындами или двуручным мечом. Каждая пара была неповторима, общее число держалось в секрете, и эта подвижка фигурок на башенном циферблате вечно привлекала толпу зевак. Дразнились, держали пари на то, каким будет следующий экспонат из коллекции: образовались и фавориты. Проигравший бездельник обязан был отмочить какую-нибудь рисковую штучку: дернуть истукана за нос или пробежаться мимо, призывно повиливая тощим задом. Благо как смертоубийцы эти вояки стоили немногого: досыта такого нахлебались еще на том, верхнем свете. Их еще хватало, чтобы огреть нахального юнца пустыми ножнами или заехать ему по сусалам богатырской рукавицей, да и то если уж очень пристал… Только истуканы эти в последнее время стерегли пустую скорлупу: я перетащил хозяина к нам троим.

Так мы и жили. И серое небо висело надо всем этим ущербным раем, его любовью и материнством, смехом и злобой, мечтаниями и творчеством. Равнодушная тяжесть, в которой вязли все контрастные проявления человечности.

Одна была у меня чистая, беспримесная радость: Агния обрела юную стремительность бега, эластичность мускулов, полетную грацию движений — и наслаждалась этим. Я прицепил к ее ошейнику медальон со своим адресом, хотя тут и так знали, что это моя воспитанница, — и бегала она теперь беспривязно. Псы тянулись вослед ее ароматам вереницей, и я махнул рукой: как ни исхитряйся, а естество себя покажет и своего потребует. Она как-то очень быстро огулялась. Вообще-то в собачьей физиологии я мало чего понимал, а природа здесь была вулканическая и скороспелая. Месяца же через два…

— Вот, боялись, что сама не разродится. Готовились кесарево делать, да обошлось, — мои ребята подтащили меня к укромному лазу под фундаментом заброшенного коттеджа. — Забилась так, что еле Хиляга к ней прополз помогать.

Внутри луч фонаря поймал миску, дощатый настил и китайское пуховое одеяло. На нем возлежала моя Агния и взахлеб вылизывала нечто темно-рыжее и бесформенное. Увидев меня, приподняла головку — на большее ее не хватило.

— Это у нее от Мордастика. На правый прикус посмотри.

— Что ты. Разве ж у него такая масть? Мордастик муругий, Агнешка будто огонь, а он скорее в темный каштан отдает. Вылитый Кофуля.

— А справа скорее Мопся. Говорят, если не один щенок в помете, то могут быть каждый от своей случки.

— Да будет вам! Она же честная. Султана с ней видели? Того гончака, который мужикам-искателям с границы капустников приносит? Вот. А больше, значит, и не было никого.

«Он»? Я готов был поклясться, что их несколько, но когда это непонятное создание запищало и начало барахтаться, ища Агниевы соски, понял. У него было невероятно широкое и округлое тельце — и три головы. Все шесть глазок были еще слепы, а очертания тупых мордочек были уже сейчас неодинаковы, будто он и впрямь получился от разных отцов: левая приплюснута, средняя — вытянута щипцом, правая же чуточку напоминала тапира. Но ощущения уродства он, этот собачий мальчишка, не вызывал: такой был гладенький, лопоухий, весь в жировых складках, и четыре его кургузых лапки были прямыми и крепкими. Разве что кисточка на коротком хвосте подгуляла — плоская, стреловидная, — и лопатки выперли горбом.

— Кирькой назовем, — сказал кто-то из моих детей.

А и верно: от Кербера, стража Гадеса.

В этот день я, тем не менее, не тревожил на уроке античных мифов. Я рассказал быль о семиглавом крысином короле…

Крысенята родятся голыми, а кожа у них липкая. В тесноте материнского гнезда они изредка сливаются так, что срастаются в одно целое. К удивлению человека, такие детеныши часто достигают взрослого состояния, потому что кормит и обихаживает их весь крысиный народ.

Да, видно, кончался наш игрушечный покой, и все чаще вспоминал я свой первый здешний морок, про адских призывников. Нечто надвигалось на нас со всех сторон, и поэтому у пограничных собак рождались бойцы. Почти такие, как мутантик Кирька, хотя одноголовые. Панцирные щенята, похожие на броненосцев. Просто крепкие, что едва не разрывали нутро своим матерям. И всегда, всегда живые и на удивление способные к жизни!

Господин Френзель повадился ходить на мои занятия, не с целью инспектировать, а просто пообщаться. Единая крыша и один обеденный стол его уже не удовлетворяли, тем более, что дома у меня было сплошное бабство: Агния, из которой выковалась нежнейшая мать, Джанна с вечными разговорами типа «как сыночка назовем», Баубо, что трясла своим замызганным подолом между всеми домами, где кто-то сходился, зачинал, носил и разрешался от уз.

— А вы прирожденный «человек-стрела». Так мы зовем тех, кто пробивает Купол, — сказал как-то господин Самаэль. — Принимаете в себя мысли и все существо другого.

— Телепатить я не учен. Во всяком случае, этого греха за собой не замечал отродясь.

— Я не о том. Вы бессознательно осуществляете «уровень общего дыхания», делаясь ментальным близнецом того, к кому обращаетесь. Или даже тех — это вообще невозможная вещь; до сих пор существовал только один благой Водитель Толп. Вы не догадываетесь, почему мы всех зрелых визитеров понуждаем учительствовать? Помимо прочего, это пробный камень. Вы ладите с детьми идеально, а с нас хватило бы просто хорошего. Ни одного конфликта даже на первых порах, когда я их к вам силком загонял!

— Я думал, это из-за моих бойцовских качеств.

— Полноте, им это нравится, они ожидали, что вы именно с этого начнете свои уроки, но это и все. Их много, и они даже по отдельности не трусы.

— Тогда из-за россказней.

— Конечно. Только почему вы так хорошо угадываете, какую притчу надо выбрать именно сегодня и сейчас?

Я удивился.

— Да никак. Пальцем тычу.

— Никто и никогда не действует вслепую, и особенно тогда, когда ему кажется, что он швыряет костяшки наобум Лазаря. Этому вас должны были обучить в бывшей ханаке Хаджи Омара Палаточника. Вас, как и любого, постоянно направляют. Но главное не это — вы в поисках смысла свободно меняете миры, один на другой и другой на третий.

— Носит меня как дурным ветром! — рассердился я. — Можно подумать, я того хочу.

— А кто хочет, спрашивается? Словом, если желаете, можно попросту поглядеть, что это, собственно, такое — Купол.

Это был соблазн. Все дети там бывали или должны были побывать, все взрослые и пришлые персонажи испытывали себя, более или менее успешно, в искусстве переноса. Одному мне это не светило: никто не рвался снимать с моей черепной коробки запись, от дилетантской пробы сил я сам разумно воздерживался, и единственный способ для меня побывать в здешнем святилище заключался в том, чтобы стать присяжным «психистом». Иначе говоря, согласиться на собеседование и обучение, а потом заплатить за труды других своими целенаправленными трудами. Пока я того опасался и избегал.

…Купол был им только изнутри. Этот гигантский иссиня-черный октаэдр был источен галереями, в которых никогда не бывало естественного света, а ненатуральный был по возможности приглушен. Мы с Френзелем переобулись в неслышимые тапочки, укутались в невидимую ткань, которая почти полностью сливалась с фоном и не умела шуршать, и прошли сквозь галереи и коридоры в центральную часть.

Мы занимали узкий балкон, который проходил по всему периметру зала. Люди находились под нами: обслуга, ассистенты и двое женщин под огромными полупрозрачными тарелками пси-усилителей. Лица сквозь них были еле видны мне и, кажется, незнакомы.

— Псиграмма снимается не на краю бездны, а в начале умственно зрелого возраста, — шепотком объяснял мне мой гид, — что значит для девочки — роды, для юноши — инициация. И куда-то там переносится. Так создается второе, внешнее «я», на которое потом наслаиваются новые впечатления. Тот человек, что остается здесь, ничего о своем звездном двойнике не знает. Мне говорили, правда, что это вовсе не двойник, а удлиненный астрал или там прогрессирующая животная душа, в зависимости от зрелости особи. Перенос получается, если донору есть что отдать, поэтому сами понимаете, как нужно в него это вложить. Реципиент пользуется наркотическими средствами: балинитой, псилоцибинами, галлюциногенами и прочей дрянью.

— Я, во всяком случае, не буду.

— И правильно, те ведь не от хорошей жизни глотают или курят свое заветное снадобье. Вам просто не понадобится, печенкой чувствую. О! Не высовывайтесь, Купол задышал. Посмотрите вверх, если вы такой любопытный.

Я уже видел его краем глаза. Фасетчатый, как глаз насекомого, вывернутый наизнанку, он переливал в себе маслянистые блестки всех цветов радуги. Сетевидный, как брюхо рептилии: он то раздувался так, что ячеи увеличивались, то опадал, насылая вниз фантасмагории, которые в нем отражались, смутные мысли, что разбивались об него, желания, в которых сам боишься себе признаться.

— Начинается борьба, — шепнул Френзель. — Все через него не вытолкнешь, да и не надо: лишнее опадает, как сухой лист, только самое ценное и достойное уходит вверх.

Я молча кивнул. То, что над нами, давило еще сильнее, чем обыкновенное здешнее небо, которое я приспособился как-то нейтрализовать. Я задыхался, как рыба, пойманная в золотой невод. Какое здесь низкое небо, мама, в нем и птицы не летают, услышал я внутри себя детский голосок, — и свернутое, как свиток. А еще оно повисло, как полная рыболовная сеть. Мы разве караси или щуки?

Сеть, подумал я как никогда трезво. Это и есть Сеть моего пустынного мира, которая удрала кверху, чтобы уловлять наши дурные страсти, а если говорить по-простому, на языке десантников, — топить нас в нашем собственном душевном дерьме.

— Что, крепок здешний табачок? — подхихикивал милейший Самаэль. — Сморщились, будто в носу засвербило, а чиха не выходит. Кстати, согласитесь участвовать — будет шанс вашу подругу проработать еще до родов. Баубо говорит — сидит в ней нечто удивительное и для нее опасное.

Я представил, как оказываюсь внизу вместе с Джанной… и выцеживаю из нее и ее младенца их мысли, как делает та женщина-оператор, испытываю наравне с ними обоими их боли и терзания, становлюсь таким же глупеньким зверьком. И испугался этого смертно. А затем именно потому согласился: потому что человек всегда должен возвыситься над своим главным страхом.

Так я добавил к своей поворотной повязке двойную стрелку: один ее наконечник, золотой, торчал надо лбом вверх, тусклое старинное серебро другого ложилось на переносицу. Если учесть, что краски моей ленточки Мебиуса художественно вылиняли — от долгой ли носки или от тяжких дум — и стали желтой и исчерна-лиловой, то получался выразительный символ. Знать бы только, чего.

Был я удачлив: на лету обучался, практиковался почти без срывов, совсем без шизофренических комплексов и вообще без наркотика. Что и требовалось доказать. Успевал ровно вдвое больше других и уставал — тоже вдвое сильнее.

Чужие воспоминания могут возродить в тебе и твою личную боль…

Задушевных знакомств у меня там не завелось, но простого приятельства хватило, чтобы понять: коварный Френзель подловил меня на искусственную приманку. Чтобы устроить себе праздное стояние под Великим Мушиным Глазом, надо было просто подсуетиться тайком он папочки. И заставлять меня самому прощупывать мою возлюбленную никому бы не пришло в голову. Вот насчет того, что сделать ей астральную копию будет куда легче просто потому, что она общается с «продвинутым индивидом», — тут он был прав на все сто. Ну, я не об этом сокрушался: как и говорили мне вначале, тут у меня возникли совсем иные проблемы.

Когда я шествовал по коридорам в полном своем параде (тончайшее цельнотканое трико без единого шва, чтобы не язвило кожу, просторная чистошерстяная роба, мягкие шагреневые носки), а впереди пищали сигналы и мигали лампы — «вертячки», предупреждая о том, чтобы никто не переступал мне дорогу и не контактировал с моим напряженным мозгом и нагой душой; когда я вступал под Купол и пристегивался к креслу, а тяжелый вогнутый диск «мыслесушки» надвигался сверху, закрывая обзор, и вокруг во всем огромном здании затаивали дыхание; о, тогда я ощущал свое едва ли не божественное величие и мощь.

А потом было очень и очень погано, и чувство хорошо исполненного долга не спасало нисколько. Всякий раз, когда я после очередной процедуры приплетался домой на своих четырех, обе мои женщины встречали меня скулежом и причитаниями. Есть я не хотел, пить не мог, и единственная моя отрада была — завалиться горизонтально в раскидное кресло и шлепнуть себе на живот уморного толстяка Кирюшу, чтобы он трижды по три раза меня облизал. Дамы ревновали и липли ко мне со всех прочих сторон, — поневоле платонически, я ни на что иное не бывал способен — и это мне тоже было в кайф.

На следующий день история повторялась заново. И все-таки оно было б ничего, держать удар я научен, да один случай буквально подрезал мне все поджилки.

Пред мои очи явился коллега — редчайший случай: они как-то сами умеют обходиться и уходят не половиною, а все целиком. С виду это был вовсе не ас, а просто смешливый семидесятилетний мальчишка, малорослый, с гладкими, пухлыми щеками и подвижной как ртуть. Седого у него было — только венчик волос кругом сияющей лысины и кустистые брови. Он, по его собственному выражению, «отматывал уже свой десятый срок» (не меньше: что вы хотите, с четырнадцатого века по двадцать первый!). Здесь, в лимбе (тоже его термин) прошел те же ступени профессионального роста, что и я, но гораздо основательнее на них располагался: преподаватель музыки, пения и композиции, тренер пограничных псов, затем «чистый псих» и «стрелок в зенит» и, наконец, странник по выслуге лет. Зачем он попросил моей помощи? Из снисходительности или просто из любопытства? От него не отлетало никакой шелухи: весь он был прям, чист и звонок, как хорошо откованная и по правилам оттянутая шпага. Именно поэтому, я думаю, он незаметно для меня из наездника стал моим иноходцем и увлек меня через Сеть в тот мир, куда уходил сам.

Быстрая лесная река с лепечущими перекатами и грохотанием порогов; голубые ели и серебристые пихты; березы, что роняли свой лист, как янтарные четки с нити; шелест ветра на всех тропах, запах гриба и прели. Мир моей любви. Осенний мир Руа.

Закончив с ним, я свалил всех прочих клиентов на запасного напарника, бросился домой, уткнулся головой в подушку и завыл почище дикой собаки динго.

Они испугались досмерти, какие ни были привыкшие. Баубо посеменила наружу, ахая и всплескивая руками, Джанна торопливо поволокла свой гороподобный живот на половину господина Френзеля, Кирька бросился под брюхо мамочке, да там и остался, тряся наружу куцым дракошечьим хвостиком. Одна Агния сохранила относительное спокойствие. Наскоро облизав своего отпрыска, она пихнула его в сторону моего лежбища и сама легла рядом, сообразив, что главный хозяин вторые сутки пребывает в местной командировке.

Ушла из дому она через час, как по сигналу, и вскоре они вместе с шефом сидели у меня в головах.

— Что, Джош, семейные неприятности? — сочувственно спросил он. Попал он пальцем в небо, но нарочно. Я помотал головой: с тыла это куда больше походило на знак согласия.

— А ко мне жена приезжает. Тоже история, скажу я вам.

— Ах, Самаэль, — произнес я невнятно, — чем я могу вам помочь, в моем-то положении? (Кирилл окончательно приплюснул меня посередине и не давал пошевелиться, сразу цепляясь когтями за шкуру, а зубками за волосы.)

— Как чем? Организуется мощная кампания по ее встрече. Фрачные пары, кринолины, серпантины, бутоньерки и шифоньерки. Ее надо возглавить, а белый муж, видите ли, регулярно отмечается в очереди за тортом, и завтра, хоть сдохни, самому получать надо: другому не выдадут.

Я посочувствовал. С кулинарными изысками у нас была постоянная напряженка.

— Так что встречу моей супруги возглавите вы, как шибко сочувствующий. Да не пугайтесь, у нас все отрепетировано. Правда, Джанни?

— Она понимающе улыбнулась. Детки раскусили его трюкачество давно, куда раньше, чем я здесь появился.

Когда тебе говорят, что дело на мази, это подразумевает мыло — то самое, в котором ты оказываешься после суток напряженной умственной и физической работы. Надеюсь, я прилично справился и со спевкой, и с гримом, и с эскизами театральных костюмов, и с раздачей приглашений партеру, ибо собрался ее встречать весь цвет здешних аборигенов. Юнцы обтянулись черными трико и фраками, девицы влезли в белые «в облипочку» платья длиной до середины ляжек и легковейные кружевные мантильи до пят, точно какая-то шизоидная свадебная пара, которую запустили в серию.

Место выбрали по аналогии с какой-то моей прошлой встречей, до которой ребятки докопались из моих обиняков. Сути я не понял, но доверился ученикам. И вот мы стояли под карнизом, что навис над площадкой на манер устричной раковины; неподалеку высились выветренные башни карстовых останцев — берега бывших подземных рек, и вглубь пещер вели дугообразные арки, которые некогда были устьем такого же потока. Все волновались, глядели друг другу в шпаргалки, приглаживали волосы и слюнили брови и ресницы. Девы расправляли вуаль, парни одергивали ласточкины хвосты, а я тем временем соображал, стоило ли мне цеплять галстук поверх широкополосного эквадорского пончо и не засунуть ли его во внутренний карман или кому — нибудь в…

Тут появилась она — непарадно, будто из-за угла или из непрозрачного сгущения воздуха. Странно, что до этого никто ее не заметил: росту в ней было добрых два метра. Она не скрывала ни единого седого волоса в короткой соломенной шевелюре, ни одной сухой морщинки на шоколадно-коричневой коже и ни одного из тридцати трех зубов во рту, белых, сверкающих и острых, как у негритянки. (Говорю «как», ибо нечто все же заставляло догадываться об принадлежности данной особы к арийской расе.) Узкое платье ярко-синего цвета лихо повисло на одной бретельке, открывая точеное и будто лакированное плечо, из-под нижнего его конца грациозно выступали туфельки из золотых ремешков на тонких полуторадюймовых гвоздиках. Серьги, золотые в прямом смысле слова, с висюльками и бубенцами, касались длинных ключиц и примешивали свой звон к пронзительному аромату духов, стоило особе повернуть голову. Диадемы, венца, короны и тому подобных штук на последней не наблюдалось, но было очевидно, что на нее и нимб сел бы набекрень.

— Мир вам, лоботрясы и тунеядцы, — смеясь, говорила высокая персона, целуясь со всеми подряд. — Речи побоку, некогда мне их слушать, да и недосуг. А вы — Джошуа, великий панпсихист и знаменитый прозаический бард, я знаю. Не боитесь, что те древние мифы, которых вы так беспечно касаетесь, выпьют из вас сердце? Нет? И верно делаете. Ох, я опять забыла представиться, привыкла, что меня тут знают как облупленную. Меня в прошлый раз тут окрестили Дама Мириэль, очень, знаете, прекрасно звучит: Мириэль и Самаэль. Кстати: сам-то чего не явился?

— Уехал за тортом в стольный и семихолмный град Вавилон.

— О-о, Станем уповать, что тортик будет не совсем прокисший. В мое время на Столешниковом переулке была самая лучшая кулинария.

В городок мы шли рядом. Ее каблуки смачно впивались в дерево тротуара, свита уважительно толклась позади.

— Говорят, вы, Джошуа, его из мавзолея выманили. У вас дома места много?

Я описал.

— Не густо. Большого приема не задать. Одно хорошо — со своей затеей он до вечера проваландается, так что руки у нас развязаны, что-нибудь соорудим.

По прибытии в мою халупу Дама сразу взяла нас в оборот. Детки, поснимав свои шикарные шмотки и вооружившись тряпками и швабрами, по ее указанию отправились драить обитель господина Френзеля, а она осталась.

— Там же у него внутри мумии! — вдруг сообразил я. — Мрачно и торжественно аж до смерти.

— Торжественно — самое что надо. Что же до memento mori, то и это делу не помеха. Уподобимся древним египтянам и прочим народам, на чьих пирах обносили гостей маленькой мумией или скелетом. Дескать, все мы смертны, так опрокинем и чебурахнем по тому случаю, что пока еще пьется!

Разговаривая, мы облачились в какую-то подручную ветошь и теперь подметали пол. Джанну и собак, пребывавших в сугубом восторге, я силком выставил погулять.

Дама Мириэль сразу же открыла форточку настежь:

— Духота. Как это вы здесь живете все? Ах, я и забыла, что вы вообще не живете!

Я промямлил, что снаружи пыльно… И вообще боимся грозы. Тут я соврал: не было тут таких гроз, которые я любил, живя в Степи. Дожди иногда проистекали, но тихие, унылые, без иллюминации.

— Ну конечно, теперь закупоривайся из-за этого круглый год.

Она ловко управлялась со старым веником. Из-под койки господина Френзеля вымела старый, равный носок и в обнимку с ним — бледно-салатного чертика размером в мужской мизинец: чертик жалобно хныкал, и его била мелкая дрожь. Брезгливо взяла двумя пальцами и выкинула в окошко:

— Поддавали тут, что ли, без меня. Распустились.

В ответ на критику оттуда что-то ворчливо громыхнуло, и в комнату вкатилась некрупная шаровая молния.

— Железом не стоит — нагреется и весь пыл в землю уйдет, — сказала Дама себе под нос, беспокойно озираясь. Под руку ей попались деревянные бельевые щипцы; ими она схватила грушевидный шарик поперек тулова — он яростно пулял голубыми искрами — и засунула в огромную напольную вазу со свежей водой. Оттуда повалил густой рокочущий пар, потом стихло.

— Вот и прелестно. И белье простирнуть, и тесто поставить годится. А букеты, если вдруг соберете, уж найдем куда приспособить. Щипцы, жалко, насквозь прогорели, но и то ничего: из двадцатого века новые утянете.

Паркет, порядочно исцарапанный нашими подковками и когтями, у нее и в самом деле заблестел, как от мастики. Постельное же белье от моих стирок так посерело, что она свалила его в ванну отмачивать, а сама взялась за пакет с мукой.

— Ржаная. Была бы пшеничная, я б вас лепешками прямо из тандыра угостила, на геотермальном тепле. Оно тут рядом, прошлый раз уйму дырок в почве навертели. Гречневые блины и лепешки тоже явление мирового масштаба, особенно с творогом и медом. Кстати о блинах: давайте-ка соорудим, юноша, кулебяку на четыре угла, помните, какую ел ныне покойный Петр Петрович Петух? Пирог такой, с рисом, рыбой, яйцами, жареным луком и президентскими куриными окорочками. Начинки я у вас отыскала.

— Какая радость, если в каждом углу что-то свое? — удивился я, помогая ей ставить тесто на винной гуще. — Это кому-то один рис без приправ достанется, а кому ножка Буша.

— Да это не те углы, меня саму только лет пятьдесят тому назад выучили. Значит, так: из кислого теста формуем корыто с высокими бортами, — она уже вовсю орудовала скалкой, — затем с легким наклоном в одну сторону кладется рис с луком, поверх него — тонкая лепешка из теста или несколько готовых блинов, чтобы впитать соки, потом с уклоном в другую сторону — индюшка или осетр, чтобы выровнять поверхность, потом снова блин, рис с грибами — блин, яйца, фаршированные тресковой печенкой, — блин, и так до самого верху или пока фантазии хватает. Замуровываем сверху тестом и печем в духовке. Резать, конечно, надо поперек, а рот раскрывать до тех пор, пока его хватает. Вот тогда углы как раз и проявятся.

— Варварское блюдо.

— Варвары были мастаки насчет подзакусить, имперскому Риму такое и не снилось. Рецептура была, конечно, простая, зато какая удобная! Испечешь — глядь, и все объедки в дело пошли.

Словом, пока шефа носило по тортам, мы окончили стирку и даже «провели» белье лишний разок, а потом подкрахмалили и погладили. Ребятишки взяли резиденцию владыки штурмом, отпустив караул подобру-поздорову и под честное слово. Сами они при этом пришли в такое состояние, что впору было каждого засовывать в отдельную дырку с теплым подземным ключом. Но это также благополучно утряслось, и мы накрыли в большом приемном покое дворца огромный стол, посреди которого, словно флагманский броненосец, возвышалась та самая кулебяка, окруженная шлюпками в виде маленьких пирожков из остатков начинки и теста. Под конец мы навели лоск на парочку главных мумий, одну позолоченную, из Гезера, другую — из Чичен-Ицы, с лазуритовой маской. Теперь они стояли по углам покоя, загадочно взирая на собрание.

Торт, наконец, прибыл вместе со своим добытчиком. Он был выполнен по индивидуальному проекту и оттого красив, как опрокинутое паникадило. Долгое время боялись идти на его кремовые загогулины с одним кухонным ножом.

Дама Мириэль дежурила у входа, снова в своем голом платье, и придирчиво требовала от гостей:

— Клади камешек за вход. Не отдашь — пирогов не получишь!

Детки по очереди бросали в распяленный мешок предметы, размер которых колебался от воробьиного яйца до полновесной мужской дули.

После церемониального питания — процедура однообразная, но приятная — супруги затеяли разговор, причем обо мне.

— Ты почему моего человека в заначке держишь? — интересовалась она.

— Сам сюда захотел. И полезен был необыкновенно.

— Это будет вменено ему в заслугу. А что сам — это позвольте усомниться, я тебя знаю со всеми твоими вывертами. Выбора ему факт не оставил, верно?

— Мне здесь нравится, Дама Мириэль, — вмешался я, — во всяком случае, я как раз выбирал.

— Он тоже — в предысторическое время. Как наделенный свободной волей и этим… безошибочным предвидением, — хмыкнула Дама.

— У меня тут жена и будущий ребенок.

— Здесь умеют заботиться о детях, как ни странно, — усмехнулась она. — Так что вы им не очень-то и нужны — не то что мне и моим людям.

— Вы что, Джошуа? — риторически спросил Френзель. — На такие предложения отвечать отказом не принято.

— Я по жизни не делаю того, что принято, — пожал я плечами. — Вот вы сказали своей Даме, что у нас в любую минуту война начнется?

Она услышала, нахмурилась, но сказала не «типун вам на язык», а нечто литературное:

— Одним вами у государя не будет ни конно, ни людно, ни оружно. Из какой это пьесы я позаимствовала эту цитату? В общем — перебьется, старый интриган. А то сам не знает, что ему надобно.

Когда до меня дошло, что между ними уж решен мой уход и хитроумие Самаэля расточалось только ради спортивного интереса и из свойственного ему духа противоречия, я вдохнул с облегчением. Некто снова взял на себя тяжкий груз моей свободы, и мне оставалось только подчиниться.

— Что мне придется делать? — поинтересовался я.

— Пока — немного подзубрить скалолазание. Вы ведь, как муж говорил, этим занимались — вниз по отвесной стене.

— Вниз больше ни за что, только вверх, — ответил я словами не очень приличного еврейского анекдота о пилоте, который делал «мертвую петлю», и его посрамленном пассажире.

— Вверх и полезем, вот только этот жмотина вас отпустит, — сказала дама. — В Высокие Горы.

— Но это невозможно! — воскликнул я. — Я не умею. Я вообще не мог такому научиться.

— Никогда не поздно испробовать нечто новое, — провещала Дама. — Особенно со мной.

Я краем глаза смерил ее шпильки.

— Там не самый трудный маршрут, — успокоила она. — По горам вьется серпентин, не бумажный, а асфальтовый. Дорога-змея. Мы будем карабкаться от одного витка к другому наперерез.

— А почему нельзя вдоль по дороге? — спросил я.

— Долго получится. И придем, чего доброго, не туда.

Где-то ты теперь, моя верная Дюрандалька?

Мы с господином Френзелем улеглись в его спальне: тащиться среди ночи с набитым животом было лень. Сквозь сон я слышал тонкий звон посуды, текла вода в мойке, шушукались голоса, потявкивали собаки, и чей-то низкий, изумительной красоты женский голос мягко укорял им за то, что хавают все объедки без разбора: не ровен час, и заворот кишок приключится.

А утро возникло раннее и чистое: дождь, который приходил украдкой, прибил пыль и пустил ручейки по улицам. Городок смотрел сам в себя, как в зеркало, и не мог узнать — так неожиданно ярки стали его краски и четки очертания.

Дала Мириэль была особа решительная, и отправились мы меньше чем через час после легкого завтрака. Провожала нас целая толпа, и настроение у всех было подавленное. У меня, по правде говоря, никакое: слишком много непереваренной информации получил вчера, особенно если счесть пищу специфическим ее видом. Рядом со мной вышагивала моя патронесса и коротком балахоне, шальварах и башмаках на толстой подошве, отчего она малость убавилась в росте, и с рюкзаком выше головы, который роста, наоборот, прибавлял. Чуть сзади плелись Агния и Джанна, потом все прочие лица.

На границе дальних полей мы попрощались. Я расцеловал Агнешку и ее несуразного дитятю, наказал Джанне беречь себя, а Баубо — смотреть за обоими, матерью и ребенком.

— Я их сам вытолкну наверх, — заверил меня мой экс-шеф. — Тряхну старой выучкой. Только вы все равно возвращайтесь — если надумаете, конечно.

Дальше мы мерили землю вдвоем, не считая редких в этом месте собак и кошек. Я почему-то считал, что нам пахать еще и пахать: насмотрелся на приморские прямые перспективы. Однако то ли восприятие мое изменилось, то ли здешние горы были не настолько уж больше тамошних холмов, но уже среди дня мы уперлись в склон, заросший всякой дикорастущей всячиной: вьющейся, торчащей и покрытой колючками.

Тут мы начали восхождение.

Тропы не было, одна жесткая и короткая трава, распластанная по земле, Неба не было тоже — сплетение веток и серая хмарь чуть повыше, которая буквально садилась на голову. Я моментально взмок, точно вша пробираясь «между шерстью и кожей», но, сам себе изумляясь, подбирал из-под ног ягоды. Их было много: желтая и красная алыча, слегка помятая шелковица и ежевика, чьи плети в этих местах ползли по камню, цепляясь шипами. Все это было пресным, но сочным; позже я возблагодарил свою интуицию.

Потом мы натолкнулись на первую ступень: гладкое, черное шоссе, от которого разило горячей смолой, битумом и душной гарью. В липкую от жара поверхность были впечатаны следы, ребристые — гусеничных траков и узорные — шин. Невидимый едкий пар поднимался от нее, и пришлось перебегать шоссе со спертым в зобу дыханием, прищемив пальцами нос. За асфальтом снова начался подъем, еще более крутой и каменистый. Плодовых кустарников почти не было; одни корявые и почти безлистые деревца, проплешины в тусклой траве и смертельная духота. Я задыхался, пот катился со лба и скапливался под глазницами, как слезы. Мириэль лезла сзади, морально поддерживая меня ладонью пониже крестца: я так думаю, чтобы не сбёг.

— Вы… бы… отдали мне часть поклажи, — галантно предложил я.

— Я восточная женщина, а у нас так: мужчина впереди соблюдает путь с кремневым ружьем на плече и саблей за поясом, а его жена идет сзади в безопасности. Конечно, и поклажу ей нести: с грузом-то как ему обороняться?

Еще одна перебежка. Я успеваю заметить две вещи: асфальт здесь расчерчен продольными белыми полосами — и в мешке Мириэль звучно булькает нечто жидкое и, судя по резонансу, налитое с большую емкость.

Снова ввысь. Ползуны по скалам, по голым, косо взрезавшим поверхность гранитным ступеням. Я ободрал себе колени и вот-вот начну сдирать ногти, язык комом стоит поперек глотки, другой ком в носу — невероятно смрадного, угарного и в то же время леденящего запаха. Наконец, я перешел из согнутого положения в горизонтально вытянутое и проныл, что больше не могу, пусть меня хоть зарежут. Почему, ну почему тут так тошно — я ж человек сугубо тренированный?

— Отдохнем немножко, — бодро сказала моя Дама. — Только не воображайте, что я вам попить выдам. Сами раздуетесь, как тот бурдюк. Нате мой платок, оботрите губы и пососите, я его как следует вымочила. Я знаю, как полагается. Восточная женщина, как-никак.

Я еще обтер тонкой тряпицей лицо и шею и почувствовал себя немножко более живым.

— Восточная женщина — это цыганка, что ли? (Во мне забродили некие подкорковые воспоминания.)

— Почетная цыганка. Еще почетная еврейка, — ответила она с гордостью. — А еще поочередно австралийка, папуаска и лицо кавказской национальности. В зависимости от того, на какую расу в данный момент бочку катят.

— В гражданку Папуа — Новая Гвинея вы записались, когда вся Европа стала доказывать, что они недопроизошли от обезьяны и людей едят.

— Уловили самую суть. Но еврейка и цыганка я перманентно.

Она поднялась с пригорка — куда тяжелее, чем раньше, будто ей прибавилось лет.

— Вот что, сынок. Ты не стесняйся. Я пойду вперед, а ты цепляйся за меня. Дальше силы понадобятся не человеческие, даже трансфертная полоска не шибко поможет. Еще три витка надо пересечь, а на них вот-вот громада задвижется.

Дальше мое сознание меркнет. Снова скалы, уже голые, и зловоние на липких черных дорогах, вдоль по которым проходит волна ритмической дрожи. Мы ползем через них, как муравьи по сковородке, а по скалам — как рептилии, вжимаясь всем телом.

— Бросьте булыжники, — я вспоминаю про те детские подарки. — Ведь погибнем, и из-за них в первую очередь.

— Малыш, погибнуть-то мы не сумеем, как ни старайся, — говорит она тихо. — Так что ино еще побредем — доводить наше дело до конца.

И вдруг, совершенно неожиданно, мы выскочили из-под сводов на вольное пространство — и на нас брызнула ярчайшая синева. Мы были свободны: в отрепье, исцарапанные, полузадохшиеся и наперекор всему живые — живые в каком-то более полном смысле, чем тот, что принят в человеческом языке. Воздух был сладок и нежен, как сгущенные сливки. Трава и здесь была выгоревшая и пегая, но в ее длинные пряди вплетались мелкие колокольчики, гвоздики и эдельвейсы. Тропа повернула к небу еще круче, но угловатые камни держались в ней крепко и служили нам ступенями. С вершины, еще пока невидимой, срывался ледяной ветер, ерошил траву, и от него делалось весело на душе.

— Проскочили, — с удовлетворением сообщила дама. — Близ той стороны ветра смоляных чучелок не встретишь, одни альпийские луга пойдут.

Мы уселись на глыбу, плоскую сверху, вытрясли из башмаков щебенку, а из носков песок. Напились вдосталь. У нее в цельнометаллическом термосе оказалась не вода, а горячий и терпкий чай, который мы пили с кусковым сахаром — самое то, что было нам сейчас нужно.

— Еще бы джемпер для полного счастья, — размечтался я. — Правда, госпожа Мириэль, вы же что хотите, то и имеете — платок ваш тогда не в желтом чаю был вымочен, а в голубой реке.

— Что нужно, то и даю, — рассмеялась Дама. — К чему вам трикотаж — о солнышко погреетесь, оно здесь жаркое. По снегу голышом иные бегают.

А я… я так отвык там, внизу, от солнечного света, что и не заметил его: маленький изжелта-белый с голубым, ослепительный диск над самой головой. Солнечные зайцы резвились у меня перед глазами, зябкое тепло щекотало кожу, и трава, колышимая ветром, была как длинные волосы. Тогда я увидел.

Я стою ранней весной у стены нашей усадьбы. Она обшита дощечкой, крашенной суриком, краска слегка потускнела и местами пооблупилась, но хуже от этого не стало: стены слились с садом, как сад — с лесом ближних предгорий. И все в округе по-прежнему называют нас «Дом Восходящего Солнца».

Деревянными грабельками я снимаю с земли волглую прошлогоднюю покрышку. Снег уже почти стаял, только в лесу под соснами тяжелые, крупитчатые сугробы, но свежая трава не может подняться даже на тех редких местах, где старая подсохла и пылит. Я сдираю побуревшую мертвую кожу, в которой она перезимовала, впав в долгую спячку, и стрелки яркой зелени рвутся из нее на волю.

— Куда ее, в костер, что ли бросим? — спрашиваю я солидно.

Мама смеется:

— Дыму-то будет, дыму! Нет уж, давай один сушняк сожжем, я у вишен старые ветки срезала да яблони прочистила, а уж из малинника сколько натаскала — костер до неба поднимется. А для травы мы выкопаем яму и захороним ее вместе с сухими листьями и навозом. Пусть гниют не торопясь, — удобрение для земли полезнее, чем огонь!

Она выпрямляется, опершись о заступ, и откидывает светлую прядь со лба. Она невысокая, но сильная и гибкая, как старинный клинок, моя мама, и будничный халат смотрится на ней парадной робой: так же темен и так же подпоясан — широко и туго. Потом мы вместе носим на граблях стожки прелого сена, утрамбовываем, присыпаем землей. Я подбрасываю мелкие щепочки и сучки в костер, прикармливаю его, он охотно ест у меня с рук и гудит, от него натягивает пахучим дымом. Если повернет ветер, сразу глаза заслезятся, но это только смешно: игра с домашним зверем.

И радость мне от теплого дыхания земли, и от просини в легких тучах, и от того, что вот сейчас мы войдем в дом и мама будет рядом весь остаток дня и вечер, и еще день, и еще долгую-предолгую неделю. Будет отдыхать в низких и темноватых комнатках, где на окнах — льняные занавески, на занавесках — сады: горшок с мальвой — петух, горшок с тюльпаном — курочка. И все это вышито плотным восьмиконечным крестом, черной и красной нитью. На крашеных полах настланы тряпочные половики, я люблю угадывать, какой лоскут остался от какой портновской работы; темные полосы чередуются со светлыми, внутри каждой полосы своя пестрота. В честь праздника суровые чехлы на стульях и тахте с валиками и подушками постираны добела, они тоже расшиты крестом и пухлой двусторонней гладью. Тетушка и картины вышивает, и коврик над моей кроватью сделала — чуть коротконогий олешек на поляне, весь из нитяных торчков. Если постараться, можно вытянуть короткую ниточку — я люблю так развлекаться, если дневной сон ко мне не идет. Высокая изразцовая печь голландского вида, местной работы, на кафлях — один и тот же голубой узор: мельница над замерзшим каналом, конькобежцы с трубками во рту, конькобежки в шалях и с корзинами. Печка топится, прыгают в открытом зеве язычки огня, и мама в своем темно-синем муаровом одеянии с гербами и стоячим высоким воротом, с золотным кушаком, через который продеты цепочки с костяными фигурками, кажется заморской птицей, павлином или фениксом. Огненные змеи вьются по шелку, встречаются со своими рукодельными сестрами и падают вниз, на туфли из блестящей мягкой кожи — мама переоделась напоказ мне и нянюшке.

— Разве Странники так одеваются? — спрашиваю я. — Уж очень нарядно.

— Странники деваются по-разному, ведь и дороги их неодинаковы, — объясняет она и с облегчением высвобождается из своего дэли. Один рукав вывернулся наизнанку, гона так и бросает его на свое ложе, рядом с постелью лежит одна из туфелек, перевернутой лодкой на песке, другая спряталась поглубже.

— Ну, решайте, что будем печь: духовка вот-вот нагреется. Калачики с корицей или витулек из орехового теста накрутим? Только уж тогда и ты нам помоги, малыша, без тебя споро не сделаем, — мама уже в чистом домашнем платье, подвязалась фартуком, и волосы ее слегка осыпаны мукой, как заморский парик. Тетушка подварчивает на нее: по сту раз на дню переодевается.

И мы лепим тесто, раскатанное прямо на клеенке большого парадного стола, круглого, как небо, формуем фигурки и загогулины, и тетушка носит полные противни в духовку. Стенки ее переливаются алой парчой, и не успеешь вставить железный противень, темный и квадратный, будто древний знак земли, как вынимай — готово!

Я уже в муке и тесте по уши — впору из меня печево делать. Мама моет меня в неохватном тазу, поливая теплой печной водой из фаянсового кувшина с цветами. У нее жаркие ладони и смех тоже горячий и низкий, я восторженно пищу от того, что мыло чуточку ест глаза, а кожа, растертая рукавицей из губки-люфы, горит точно от крапивы, и фыркаю на нее водой изо рта.

И вот, наконец, мы чинно сидим вокруг нового чайника. Он круглый, серебряный, с краником вместо носа, и на верху у него, в такой коронке, свернулся котом другой чайничек, фарфоровый, с заваркой. Радость и покой в доме, Радость и Покой в моем имени, и Легкое Дыхание зовут меня люди… Едим мы пышки с марципаном, урюком, сушеной вишней, закусываем коричными бубличками, но сытней и слаще еды — разговоры.

— Мама, а в лес завтра поедем? Ты на Гебри, я на Идрице.

— На Идрице не стоит, у нее вот-вот жеребеночек родится.

— Шагом ее прогуливать даже хорошо, конюх сказал — чего ей в деннике стоять.

— Так то шагом! Я думала тебе Сардика подарить, его в самый раз надо приучать к седлу и к хозяину.

Я прыгаю на стуле и хлопаю в ладоши. Сард, Сардар — старший сынок Гебри и Идрицы, жеребчик-двухлетка, и ездить на нем до сих пор не полагалось. То есть по полному чину ездить, а так я на него все равно карабкаюсь исподтишка: за кусок пиленого сахару он дается, только глазом косит. Но ведь в седле со стременами и уздой вместо недоуздка — совсем другой разговор! И чтобы мама учила…

— Мам, я подрасту — будем ходить вместе?

— Нет, так не получится. У каждого свой путь. Встречаться — это будем. Чтобы не забывать.

Я огорчаюсь, но тотчас же вспоминаю Сардика, какой он вороной и гладкий, и морда ох какая лукавая. У деток память не дальше завтрашнего утра, говорит тетушка, оттого они и печалятся редко. А может быть, они заранее все знают? О том, что конец любой истории, что бы ни стряслось в ее середине, всегда обязан быть хорошим?

Я потряс головой и совсем очухался.

— Дама Мириэль, я ведь городской житель, откуда во мне сельские картинки?

— Ну, может быть, из других каких-нибудь жизней, — говорит она. — Параллельных или аккордных, то есть расположенных на полтона-тон выше или ниже вашего.

Дальше мы шли весело. Я наконец-то выпросил у Дамы часть ее поклажи. Для этого она растянула горло своей торбе, вынула пеструю матерчатую сумку и сложила в нее мешок со сменной обувью, той самой, на каблуке, коробку с пирожками, полупустой термос, аптечку, прозрачный пакет с платьем… ее рюкзак обладал теми же трансцендентными свойствами, что и багажник незабвенной Дюранды. Я перекинул длинные сумочные ручки через плечо и попробовал оторвать от земли то, что осталось.

— Как вы такую тяжесть волокли!

— Ну, я, разумеется, не монгольский батур, который правой рукой опрокидывает в себя полный котел кумыса, а одной левой вытягивает свою лошадь из болота. Однако же моя сила еще не совсем поистратилась!

Дальше я двигался все-таки с меньшими угрызениями свой мужской совести. Ветер расчесывал мою буйную гриву, и как-то само собой мне пелось во всю глотку. И вот — ура! Макушка горы с вытоптанной растительностью. На ней стоял жестяной сундучок: в таких, как я помню, ездила моя контрабандная карамель. Я открыл его: многочисленные дурацкие записочки типа «Пьер и Анна добрались сюда пятого мартобря не знай какого года в чистоте и целомудрии», мятая пачка с одной сигаретой, полудохлый одноразовый шприц, брелок в виде коньячной бутылочки, игрушка на присоске, из тех, что лепят на ветровое стекло — голая дева в трудновообразимой акробатической позе. И всякая прочая ерунда, претендующая на символическое глубокомыслие.

— Мне-то мечталось, что мы с вами единственные покорители полюса, — разочарованно сказал я Даме Мириэль.

— Пусть мечтается и дальше, — ответила она. — Для каждого, кто перевалил через гору, так оно и есть. Кроме меня. Ну, мне главное — не покорить, а дотащить.

С этими словами она перевернула свой долгий мешок кверху ногами, и оттуда выкатились те голыши цвета асфальта.

— Добро бы самоцветы, — заметил я полушутя. — Что это за порода?

— Образцы минерала под кодовым названием «Камень запазушный», — пояснила она, подбирая те из них, которые удрали в сторону, и водворяя на верх получившейся аккуратной пирамидки.

Откуда ни возьмись, явился, гордо постукивая толстым хвостом по ноге, огромный волчара, почти белый, только по хребту шла более темная полоса. Улыбка у него была, однако, чисто собачья, равно как и прочие ухватки: обнюхал меня, лизнул руку Мириэль, затем молодцевато задрал ногу на каменную кучу и окропил ее со всех сторон. Уселся перед нами, с чувством хорошо исполненного долга внюхиваясь в симфонию запахов, которую источала моя сума.

— Разрешите представить: это Джаухар, охранитель здешних мест. Выдайте ему пирожка из запасов, да и сами поешьте. Внутри нести легче, чем снаружи. Мы тут рядом. Хотите — по краю котловины пойдем, а хотите — на дно спустимся.

— А куда теперь?

— Вот, смотрите.

Я проследил за ее рукой. Отсюда открывались мощные горные массивы, складки земной коры без следа пешеходных троп, лесистые вершины и туманные дали. На многих горах были снеговые шапки, одна, самая близкая…

Да, конечно. То было здание теплого белого цвета, от солнца на него падали розоватые и золотистые блики, от снега — лиловые тени. Приостренное и устремленное вверх, как воздушный корабль, оно широко село на склоны своим нижним ярусом, опираясь на них дугами сквозных переходов и галереями внешних колоннад. Первобытное, как сама природа, и изящное, как цветок; стрельчатые прорези окон и сердцевидные арки создавали впечатление резьбы по слоновой кости.

— Вот это и есть мой дом, — сказала она.

Я шел по краю каменной чаши налегке, хмельной и влюбленный, мои кудри стелились по ветру, чуть не срывая в головы мою многозначимую повязку, а лицо моей Дамы омывалось солнечными лучами и на глазах светлело и молодело. Волкопес трусил следом, высунув розовый язык и благодушно посмеиваясь над нами обоими.

А Дом Странников все рос и рос и, наконец, закрыл собою горизонт.

Мы сняли обувь у порога, сложили тяжесть с плеч и вошли. Перед нами открылось как бы ожерелье небольших круглых комнат, почти одинаковых, с алебастровыми узорчатыми потолками — из сердцевины каждого свода свисала на цепи люстра — и прохладным, гладким полом, чей цвет и вид был как у медовых сот.

Много низкой мебели непонятного назначения: может быть, служащей лишь для того, чтобы поддерживать плоские или удлиненные вазы с диковинными растениями — почти все из них цвели — или не менее нарядные фолианты. Еще я видел камни, яркостью и красотой не уступавшие цветам и книгам: друзы аметистов и рубинов, глыбы авантюринов со звездами блесток, отполированные срезы, на которых проявился фантастический рисунок лесов, водопадов и руин. За зеркалом одного такого камня обнаружилась целая пещера: взгляд погружался внутрь и нехотя возвращался назад.

Еще были здесь какие-то не виданные мною гобелены на стенах — роспись по тонкой коже, прихотливые узоры, что перетекали друг в друга и двигались неразрывно с мыслью. Тонкие арабески перемежали узор и казались миниатюрами на пергаментах; казалось, что ты вот-вот поймешь язык, воплощенный в чертах и завитках, но связанное развязывалось, схваченное снова ускользало.

Огромные пятнистые кошки, прекраснейшее подобие гепардов, пошли за нами двумя следом, легко ступая стройными лапами. На их спинах была сложена одежда — плащи и длинные, до полу, рубахи с поясом — в знак того, что надо облачиться в них, прежде чем идти дальше.

А дальше был центральный зал, тоже круглый, с прозрачным куполом. Две темные дубовые балки рассекали его крестообразно. В узорах ковра на полу собрались все оттенки зеленого цвета: незрелый лимон и спелое антоновское яблоко, пронзительность весеннего листа и темнота зимней хвои, хризолит и изумруд. Узкое поперечное окно бежало вдоль всей стены; оно было без стекла, в него без помех заглядывали горные пейзажи и втекал воздух. Следя за его движением, я понял, что вся округлость Дома подчинена некоей многоугольности, кратной не только четырем, но и шести, может быть, восьми.

Ибо если в окрестностях зала царили поистине женские нежность и мягкость, то в нем самом было нечто прочитываемое как мужество. Или отвага. Или жертвенность. Ничего излишнего не было ни вдоль стен, ни на ковре, только посередине во вросшей в пол чаше стояло деревце-бонсай, причудливо скрученное, с плоской кроной, листьями с ноготок и бледными цветами.

— Нет, с ним это сделано не нарочно, — покачала головой Дама. — Оно само по себе плохо растет. Когда-то внизу были ходы, выточенные быстрой водой, колоннады, целые дворцы — настоящий подземный город. Потом все опустилось, и реки промыли себе новые русла, но у корней дерева уже не стало воды, той самой, из которой оно выросло. А другая влага, не из сердца земли, ему не годится.

Да, здесь, в Доме, было место древнего служения, священные приделы и алтарь — я снова повел глазами вдоль пустых стен и увидел некрашеную статую из царского тиса. Сидящая женщина с распростертыми руками-крыльями обнимала ими вес мир, ребенок, стоя у нее на коленях, как бы вырастал из ее лона, истока всего сущего. Лица обоих были повернуты ко мне, ко всякому, кто войдет через главный вход. Мать была и похожа, и непохожа на женщину, что явилась мне в галерее мегаполиса, на старую цыганку, да и на мою нынешнюю спутницу… лицо, полное юной отваги и дерзновения. А сын так же был и похож, и непохож на Сали, и я никак не мог понять, чем. И еще кого-то близкого он мне напомнил…

— Я подумал о моем названом брате, уважаемая Дама. Или сыне, как вам будет понятнее.

Она кивнула.

— Можно мне отсюда пройти к нему, как вы думаете?

— Зовет он вас? Вы верно истолковали этот зов?

— Я думаю, что да, — на этот раз.

— Думаете… А то погостили бы еще, мастер Джош, насмотрелись бы досыта на здешние чудеса и разные разности. Многие о том всю жизнь мечтают.

Я отвел глаза, снова глянул — статуи не было. Но это уже ничего не значило.

— Не надо меня уговаривать, милая Дама сердца моего. Может быть, я в первый и последний раз понял, что это такое, когда то, что тебе надо сделать, толкает тебя изнутри.

Дама едва слышно хмыкнула.

— В таком случае не могу ничего возразить. Идите прямо к окну и прыгайте вниз, на горный склон. Боитесь? Я же говорю, что рановато вам еще.

Но я уже нахлобучил мой верный трансферт на лоб по самые брови, подоткнул плащ за опояску моей тоги претексты и, подтянувшись, залез на узенький подоконник.

Очарование сего места вмиг поразвеялось. Верхняя рама щелевидного проема придавила мне хребет, но я все-таки протиснулся. И начал тихо, как лист, падать в клубящуюся подо мной травянистость и древесность.

Я парил, как бумажный змей или ковер-самолет, чуть покачиваясь в теплой струе. Внизу скользнули боком округлые купы ив, веретена пирамидальных тополей и извилистая дорога реки, потом незнакомый город, разбросанный по высоким холмам, — подобие смятой бархатной скатерти с бисквитным фарфором севрских мануфактур. Потом началась голая степь, я было испугался, что меня заносит обратно в лимб. Но нет: редкая трава была свежей и нисколько не напоминала чугунные завитки на каминной решетке, а почва, хотя бурая и пыльная, была ощутимо живой. Вот вам сравнение, чтобы вполне понять: старый овраг весной. На одном склоне, нетронутом, уже появилась тончайшая зеленая паутина, на другом обнажили глину, перемесили ее сапогами, и она застыла мертвой, извергнутой из недра земли праматерией. Мир, откуда меня извлекли, был мертвым. Но здесь…

Здесь — о радость! — была моя родимая земля, утерянная было и обретенная, озаренная закатным солнцем, открытая блудному сыну наподобие широкой отцовской ладони, в морщинах и складках. Только вот и поддать она могла тоже по-отцовски!

Да, до меня, наконец, стало доходить, во что же я влип. Раньше я беспечно плыл на спине, охватывая боковым зрением низкорослые деревца, пестрые лоскуты почвы и какие-то пыльные массы, движущиеся со скоростью полсантиметра в сутки, как ледник. Но тут я судорожно бултыхнулся в невесомости, пытаясь осознать, где у меня руки, ноги и кнопка мягкого приземления, и тотчас же пошел, как гиря, вниз, пробивая себе дорогу самой тяжелой частью своего тела.

Когда я очнулся после ужасающего толчка, с гудением в черепе и остальных частях тела, особенно тыловых, вокруг меня толпились дружественные овцы, обдавая запахом прогорклого сала и тяжелого пота, что исходил от их шуб, и тараща на меня свои бледные очи. Подъехал пастух на тупоногой и мордатой лошаденке, разогнал их крючковатым посохом и подал мне руку, сойдя перед тем с седла.

Пастырь был темен с лица, тощ, жилист и спортивен. На голове поверх высокой круглой шапки была навьючена тряпица непонятного цвета: будто ее хотели было простирнуть, скрутили жгутом, чтобы выжать первую грязь, да так и оставили. Накидка его была вся в крупных, небрежно нашитых заплатах — в них преобладали цвета кофе третьего слива, молока из сепаратора и свекольных ополосков.

— Эй, молодец, ты откуда такой свалился? Пешком, я думаю, дальше идти не сможешь.

Я не ответил, с трудом пытаясь подняться на ноги.

— Ну, тогда карабкайся ко мне на седло, если одежда позволит: вон она какая у тебя несуразная, точно у бабы. Да иди без опаски, кобыла смирная, пожилая и к жизни относится серьезнее некуда.

Я, охая, взгромоздился на круп позади пастуха.

— Вроде местный я, — проговорил я наконец, — родные места повидать захотелось. Зовут Джошуа.

— Ага. Это, как говорится, «по небу полуночи Джошуа летел и песню о родине пел». Так или я перепутал? — он хулигански свистнул сквозь бороду густой желтой слюной и сшиб хилый цветочек.

— А твое как поименование, чудное дитя природы?

— Называюсь я Саул Хайам, то есть Саул Палаточник, по моему ремеслу или, скорее, хобби. Наловчился полотно ткать старинным способом, из овечьей пряжи и конского волоса. Лучше бы из верблюжьего и козьей шерсти, но это в проекте, когда разведем. Потом семейные кроят мою работу на разный манер, ну и шьем, когда скоты позволяют. Добро еще, я не один на всех них — три подпаска со мной и пятеро собак.

Он неопределенно махнул рукой поверх овечьего эскорта.

— Патент выправил. Сейчас у городских это модно — жить на природе, в простоте и дискомфорте, особенно когда самая жара стоит. Так я со своего приработка больше чем с главной работы имею.

— Городские?

— Ну да, из мегаполиса.

Слава Богу, а то я в очередной раз решил было, что меня занесло не в ту степь…

Потихоньку мы дотрюхали до Сауловой кошары — так в древности называлось помещение для овец. Сам он тоже в своей палатке не жил, дом у него был один со скотиной, просторный и зимой, наверное, теплый, а теперь — замечательно прохладный. Зимой? Я обнаружил, что не сомневаюсь в наличии здесь этого старого времени года, о существовании которого даже и в моей кочевой жизни не подозревал. Хм…

Внутри оказался прелестный примитив: закопченный очаг, лежанка, сплетенная из прутьев, накрытым войлоками, по стенам всякие бурдюки, герлыги, тазы и конская сбруя. Собаки, побрехивая с большим чувством собственного достоинства, загнали овец за загородку и улеглись у очага. Хозяин сварил аппетитно пахнущую бурду, накормил собак, меня (я почти не хотел есть, укачало в полете) и поел сам.

Через часок мелкой дрожи во всех мышцах и зубовного скрипа костей я приобрел интерес не только к своему ближнему окружению. Через отогнутую полу кошары с моего лежачего места был виден целый палаточный городок: темная ткань покрышек была расцвечена метровыми рисунками в то ли индейском, то ли египетском стиле, шесты и порожки были полированные и блестели, а кошмы, которые заворачивались кверху валиком, — с ковровыми кистями.

— У тебя под боком красота. Кемпинг, что ли?

— Нет, семейство проживает. Вместе с овцами им не очень интересно. А скотине совсем неинтересно, как ткацкий стан стукает: от этого сон плохой и удои снижаются. Еще мы к нему моторчик приспособили, так вообще.

— А большое у тебя семейство?

— Шесть жен и пятнадцать голов ребятни. Завтра увидишь.

— Ого! И все твои?

— Нет. Только, чур, не проболтайся; они-то думают, что мои!

Разговор становился интересным. Я присел на матрасе (до этого я пренагло на нем валялся, не смея даже приподнять голову).

— Слушай, Саул. Считай, что я полный тупица, что у меня провалы в долговременной памяти и полное отсутствие оперативной. Словом, я никак не врублюсь в здешнюю внутреннюю политику. Города есть, от тебя слышал, и дороги тоже, хотя практически пустые. Климат отчасти сменился. А правительство?

— Нынче у нас консультативная монархия, Король Иешуа Сальватор Первый и Совет Двенадцати. Еще всякая многоступенчатая администрация и бюрократия, но этих мы с обеих сторон придавливаем, чтобы не разводили свою заразу. Они после беспорядков из-за королевского воцарения стали осторожнее.

— Так беспорядки все же случились. Бдительные или Марцион?

Он помялся-помялся и потихоньку стал вырисовывать передо мной логически стройную картину.

После моего торжественного испарения в воздухе пещерные жители разделились. Группа, что хотела изнасиловать Сали, сделав из него короля-чудотворца, осталась в большинстве; правда, она слега разочаровалась в своем разноглазом вдохновителе, и это дало моему мальчику дополнительные шансы.

Однако меньшинство (те самые умеренные и либералы) заметно усилилось благодаря выступлению Якуба, Шимона, Нафана и иже с ними. И хотя последние думали только о том, чтобы физически защитить «королька», вышло как-то так, что вокруг них сгруппировался мощный блок политических меньшинств. Типичный эффект снежного кома. К ним тяготела и молодежь, которая не желала ни вариться на политической кухне, ни накачивать боевые мышцы; пожилые люди, которым возня «крайних» была вообще безразлична; ну и, безусловно, все три асетевых и антисетевых элемента: монастыри, психолечебницы и тюрьмы, которые переструктурировались изнутри наподобие Донжона. Последнее оказалось решающим. Диктатора не свергали, он сам как-то понемногу поистратился вместе с капиталами, накопленными им в банке. И тогда на арене утвердился Сали — и его Двенадцать советников.

— Меня тоже звали, но тринадцать — неудачное число, — шутил Саул, Бог его знает, насколько серьезно.

Ну, когда до неозилотов дошло, что ложку пронесли мимо, что они вообще оказались не у дел и вот-вот выпадут в осадок, их охватила паника. К сожалению, костяк организации был еще крепок, и на него к тому же поналипло всякой государственно-партийной грязи: Бдительные, охвостье старого парламента, всевозможные части особого назначения, ну и промышленный клан нашего друга Марциона, что лидировал в области электроники. Все они координировались через Сеть и в конце концов научились не то чтобы ею управлять, это невозможно в принципе, — но отключать отдельные второстепенные фрагменты.

— Полисы ведь практически во всем зависели от Сети: обогрев, вода, питание, полное управление климатом. И вот они стали превращаться в мертвые глыбы, — говорил Саул. — Зато природа начала помаленьку отходить от шока.

— Тогда и начался массовый исход?

Он качнул своим колпаком:

— Тогда началась перекачка сил. Массам было все равно, кто виноват: они желали, чтоб им вернули их привычную скорлупу в целости-сохранности, а сделать это могли только марциониты. Или притвориться, что делают. Двенадцать же — первого не могли, а вторым брезговали.

По его словам, между обоими сторонами началась перестрелка и демонстрация подручного шанцевого материала.

— В городах вырезались целые семьи, и бесполезно было выяснять, кто это сотворил — «наши» или «не наши». Ну, я набрал полные руки беспризорников, вывез их, когда внутри еще было горячо, и наладил натуральное хозяйство. Конкуренции и погони в то время не было — потому что в природе, напротив, впервые настал полный минус.

— Значит, Сеть могла влиять на саму дикую степь, — вслух подумал я.

— Пришлось обустраиваться в темпе, — продолжал Саул. — Овцы были дикие, производителя я одолжил в одном аббатстве, лошадку — в другом, собаки пришли сами. С соображаловкой оказались. Первые месяцы жили мы почти что на подножном корму, отощали, а весной и трава выросла, и ягнята появились, и шерсть можно стало стричь — ну, милое дело!

— А с мегаполями что сейчас?

— Переключились на солнечную энергию и артезианские скважины. Механика действует вполсилы, но ведь и народу там стало меньше. Многие привыкли кочевать за время великой передряги и теперь не желают возвращаться.

Как я понял, палаточные городки беженцев были вынуждены часто менять расположение, военизированные отряды той и другой сторон сделали это своей тактикой, а для многих монахов это была глобальная стратегия: кроме того, все они отродясь умели существовать вне Сети и учили тех, кто был принужден к этому обстоятельствами. И позиционная война выдохлась просто потому, что ни один человек сам по себе, отделенный от Сети и тем самым от других, не мог и не хотел воевать. «Даже Марцион, — говорил Саул Хайам. — Он же торговец по своей утробной сути; раскаялся, теперь курирует производство автономных микроволновых печей и утешается во глубине души своей тем, что они вредные».

На этом пассаже его просветительская миссия закончилась. Он долго и охотно описывал мне своих овец, собак и лошадей, прочувствованно — те книги, которые привозили ему каждую неделю на роллере, со скупой гордостью — свое малое человеческое племя, но о «событиях» с тех пор цедил сквозь зубы. Раз сказал — и довольно с вас, Джошуа.

Вообще он меня как-то автоматически зачислил в свою фамилию, а я не имел ничего против. Кислое кобылье молоко, плоский и пресный хлеб, поутру еще теплый, сухой овечий сыр вприкуску с диким луком оказались вполне съедобны, особенно по контрасту с кухней «массы Френзеля». Я с удовольствием постигал высокое искусство объезжать пыльные стада и натаскивать молодых собак, трепля их за загривок в виде поощрения. (И какие же они были от природы умницы, понимали с полуслова, только покажи!) Принимал окот, стриг и мыл волну. Смею сказать, что я почти не ранил овец ножницами, и пастухи наперебой меня хвалили. Однако я не задавался: каждый из них зато умел раздеть овечку за минуту, и все руно сохраняло ее форму так точно, будто это была шкура.

Женщины, которые готовили еду и обихаживали нас, вид имели отнюдь не угнетенный, а пареньки и девчушки ни с какой стороны не смахивали на сирот. Одеты они были уж понаряднее своего патрона. Молодая мамаша, что каждое утро плескала мне на руки и шею слегка подогретую воду, была наряжена в замшевую попонку с бахромой и деревянными висюльками на шнурках и такие же штанишки, которые чуток не доходили до круглых коленок. Недлинные волосы ее выгорели до полной потери цвета, а глаза все время смеялись.

Самое лучшее время были вечера, когда мы собирались в кошаре у котелка с чаем, куда были щедрой рукой добавлены коровьи сливки, соль, масло и перец с гвоздикой, — и беседовали о самых разных предметах. Саул, мудро кивая в такт нашим неторопливым рассуждениям, перелистывал страницы одной из своих любимиц форматом ин-кварто, испещренные узором письмен. Я уже успел оценить его горделивую осанку и редкую образованность — в этом он был на голову выше всех нас. Холостые подпаски слегка заигрывали с самыми молоденькими из жен, дети возились со щенками и ягнятами — а я был спокоен и умиротворен: нечто перестало окликать меня, оно стояло совсем близко и дышало мне в душу ароматом сандала, благоуханием вишневой смолы. Я шел к нему, ни двигаясь с места.

Да, вот что меня все же точило изнутри. Я один изо всех, пожалуй, чувствовал пределы небесного свода, какую-то преграду, что нависала над нами день и ночь. Там, у Самаэля, я часто бывал в колодце, открытом прямо в нее, выходившем на обнаженный сектор, знал ее нрав, и теперь моему обостренному нюху достаточно было одной чужеродной молекулы, чтобы начать задыхаться в духовной астме. Однако высокоинтеллектуальные разговоры с Саулом, беседы об искусстве с его женщинами, уютные картинки неприхотливого здешнего быта приподнимали край преграды, и свежий воздух приходил ко мне.

Во время вечерних посиделок речь не однажды заходила о Сали.

— Ведь он ничего не делает наш молодой король, — говорила старшая жена. — Просто в его присутствии неохота делать дурное.

— И людей не ищет: к нему приходят сами, да такие, каких наша земля вроде и позабыла рождать, — откликался один из пастухов.

— Это не такое чудо: что мы раньше знали о наших окраинах? — отвечал ему другой. — Только ты не думаешь, что мы уж больно его взялись почитать, нашего первого Сальватора? Сначала так не было, а теперь все к нему тянутся со своими проблемами, будто он един во всех лицах.

Но эта тема как-то быстро сникла под взглядом под взглядом Саула Хайама, который возвышался над своим каллиграфическим гроссбухом истовый, будто мулла в мечети, — и больше на виду не появлялась.

А несколько дней спустя за мной приехал роллер с коляской. С седла соскочил юноша, своей гладкой кожей, темной шевелюрой, усиками и узким разрезом глаз напоминавший мне старинный миниатюрный портрет на ветке одного из наших общенародных генеалогических древ. Он слегка поклонился Саулу и сообщил всем нам, что Джошуа Раббани желает видеть сам король. Именно теперь, когда я пообвыкся сколько-нисколько и начал входить в курс дела!

Ну, я вырядился получше: в заработанные собственным потом и мозолями кожаные штаны и куртку. (Такие же точно, хотя менее потертые, были у самого посланца, а я не хотел ударять перед ним в грязь лицом). Джемпер, поддетый вниз, был связан из моей личной шерсти одной из Сауловых домочадиц. Если кто что-то не так подумал — речь идет о натуроплате, а не о том, что я сам баран. На теле у меня были чистая белая майка и панталоны, чтоб не терло и не кололо, в ухе сережка, а в нагрудном мешочке — трансферт. Что-то удерживало меня от того, чтобы казать его всему свету за пределами моей кошары.

Мой родной полис находился неподалеку от нас и внешне изменился не очень: больше стало живой зелени, самокатные дороги остановились, зато забили ввысь фонтаны, заструились ручьи, и на каждом перекрестке между низкорослых яблонь, груш и айвы крутилась водяная брызгалка.

— Вода не пропадает, — объяснил мой сопроводитель, не отворачивая головы с дороги. — Стоки фильтруются, возвращаем ее такой же чистой. А что сады развели, так это деткам на варенье. Сплошная выгода.

Глаза у него оказались юморные, к нежно-смуглому цвету лица в самый раз был бы зеленый тюрбан, а на бедре, там, где болталась длинная цепь с декоративными замочками, еще лучше бы смотрелся меч с узорной цубой или сабля с агатовым шариком в прорезной рукояти. Это напомнило мне один неизгладимый эпизод, тем более, что и день был в полном своем сиянии. Ха!

Тут мы подъехали. Королевские апартаменты не уступали даже моей собственной квартире домонастырского периода. Особенно хороши были тяжелые гардины, создающие прохладу летом и тепло зимой, и подсвечники вместо мертвенно-голубых ламп. Церемониал встречи был упрощенный: Сали прыгнул на меня из-за портьеры, как котенок, и повис на шее, а потом потерся своим мокрым носиком и щеками о мои. Вообще-то он заметно вырос и стал ростом едва ли не с меня, но в плечах как следует не развернулся. Его выучили респектабельно одеваться: костюм из хорошей шерсти, галстук в тон, а не насупротив тона, платок уголком заткнут в нагрудный карман, бутоньерка — в петлицу, а остроконечные лакированные калоши были украшены небольшими серебряными пряжками. На пальце красовалось тяжелое кольцо с резной аметистовой печатью: кроме шуток — государственной! В качестве серьги ему служил скромный «гвоздик» с бриллиантовой шляпкой. Он стильно и коротко подстригся, но выглядел, как ни странно, все той же ряженой девчонкой.

— Ну, как ты здесь?

— Царствую, брат мой, царствую. Знаешь ведь. Я тебя нарочно оставил выдерживаться и обрастать шерстью и слухами, чтобы не объяснять пустяки. Вот о Дюранде своей что не спрашиваешь?

— А ты об Агнии? Я думал, Дюрра …

— Нашли ее уже без вас обоих, грустную, обескураженную какую-то. Но — здорова. Стоит сейчас в деннике, выходящем на солнечную сторону, мы ее чистим, холим, поим аквой дистиллятой и кормим лучшим маслом. Машинным. Я с ней часто разговариваю. Так что Агния?

— Оправилась настолько, что родила. (Кого, я не описал. Вообще он спрашивал будто из чувства долга, и я заподозрил, что он и так все знает — или почти все.)

— Мутагенез, — сказал Сали с умным видом. — Встряска генетического аппарата. — У нее же с самого начала были нелады именно с наследственностью, твой Дэн задним числом докопался. Тебя как, сначала кормить или сразу брать в оборот? Повар у меня исключительный: практиковался в буддийском монастыре. Соя во всех ста видах и двух сотнях подвидов, перемежаемая чечевицей.

Я был не понаслышке знаком с этими мастерскими подделками под рыбу и мясо, но не видел в том проку. Хочешь, чтобы тебе стал неприятен вид живого существа у тебя на тарелке, так зачем его имитировать? Так и сказал.

— Мораль скотовода.

— Добрый пастух хорошую овцу не прирежет, а если ей или ее ягненку все равно не жить…

— Уволь от разговоров. Так чего тебе подать?

— Отварной картошки в чугуне, и побольше. И, знаешь, давай-ка все сразу — и есть, и говорить, а то ты меня совсем заинтриговал!

Мы перешли в столовую. По стенам сплошные фарфоровые и хрустальные посуды, в буфете — бывшие диктаторские серебряные ложки, вилки, пивные кружки и крюшонницы, а на скатерке — закопченный глиняный горшок, покрытый лепешкой. Повар явно понимал в деревенской кухне и был куда как скор на руку. И вот мы запускали в эту махину вилки, а потом, когда поостыло, и просто пальцы, — и разговаривали.

— Ты мне вот зачем нужен. Я их разбаловал, моих конституционных граждан. После победы — коалиционное правительство, отпущение грехов и тому подобные прелести. Люди Совета у меня замечательные, умельцы в своем ремесле. Я при них работаю вроде как непредсказуемым фактором: сглаживаю нелицеприятности в документах, амнистирую тех, кого закон не позволяет, внезапно скручиваю с места тех, кто к нему уж очень сильно прирос и присосался, — ну, ты представляешь. Суть фокуса в том, что если подобное решение примет официальный орган, это создаст прецедент, на который чуть что можно ссылаться. А если король, сам лицо уникальное и беспрецедентное, сделает это же — исключение так исключением и останется. Вот и все, для чего я хочу существовать. Но вот парламент мой… Требует, чтобы под лупу моей непогрешимости помещали каждое пустяковое решение. Горы бумаг, в которые приходится вникать! Право короля — казнить и миловать, а не ворочать потными мозгами над очередным плодом кабинетных ухищрений. И ведь, поросята, нарочно всякие детали добавляют в уже выверенные Советом формулировки. Вот и приходится чуть что в Совет обращаться. Так и бегаю от парламента к Двенадцати и обратно. Ты ведь слышал о гражданском мире? Я и Марциона помиловал. Теперь он и его люди уж такие скверноподданные, прямо пол передо мною лижут, как перед богдыханом. Совет им ничто, секретари и заместители мои — прах суть и в прах обратятся… Ну, всё. Я решил — ухожу в бессрочный поиск. Невесты. Королю необходим наследник, которого с нетерпением ждет вся его родня и заранее ликующее простонародье. Скажи, ведь неплохо Юсуф меня надоумил?

— Наверное, не меньше меня в детстве сказок перечитал.

— То-то и оно. Все Двенадцать такие вольнодумные и больно умные: вот пусть теперь и будут совокупным регентом. Управляйтесь, родные мои, с парламентом и плебсом, как можете, у тех-то, на ваше счастье, щита больше не будет. Наладите дела — вернусь, пожалуй.

— А отпустят тебя? Они же вроде твоих опекунов.

— Двенадцать — конечно.

— А народ?

— С тобой и только с тобой, братец. У тебя же стойкая репутация героя и святого. Поддерживается она твоей жертвой и двоекратным исчезновением с последующим возникновением. Это для нас куда как распрекрасно. Дюранду, конечно, тоже возьмем.

— Как бы здесь без тебя пятколизы не возобладали, — усомнился я.

Сали помотал головой:

— Особенности здешнего мироустройства, — пояснил он в перерыве между двумя кусками, — таковы, что все благие тенденции распространяются гораздо быстрее, чем скверные и разрушающие. Принцип Щита Ахурамазды, как говорят мне кое-какие священнослужители.

— Против Стрелы Аримана. Некий врач из сумасшедшего дома говорил, что это у тебя такая аура.

— Я ее приношу, а ты создаешь и оставляешь.

— Снова смутные дифирамбы, ну их!

— Если б вот не крупный довесок в виде одной мерзкой штуковины…

— Сети, — догадался я.

— Ага, ты тоже почувствовал… Так и вообще никаких хлопот не было бы и не предвиделось. Идти против нее по всему фронту мы не можем и не умеем. Ну что, согласен нам помочь?

— Спрашиваешь!

Упокоили меня, всеконечно, в парадных покоях. Шик-блеск, особенно после Саулова овечьего загона. Розовое масло и лаванда вместо добротного запаха дубленой шкуры и овечьих шариков. А кровать! Подозреваю, что Сали сбагрил мне свой династический одр с короной над балдахином, ступеньками, пышными пуховиками, на которых того и гляди схлопочешь себе искривление позвоночника, и потрясным фаянсовым сосудом в золоченой гербовой лепнине. А сам роскошествовал в комнатке для охраны на кушетке с подлокотником.

Поутру он заявился ко мне, с грохотом волоча одной рукой сервировочный столик, а другой — два умеренно больших рюкзака. Взгромоздился на ложе и начал теребить меня за уши и за нос, а я спросонья ныл и отбрыкивался, пока не сообразил, что это же не Саулова ребятня, а он, друг мой сердечный!

— Слушай, а рюкзаки зачем? На Дюранде едем, — говорил я, поспешно умываясь и чистя зубы. С поры моего восхождения всякая заплечная тяжесть стала мне подозрительна.

— Для экстремальных случаев, я ведь люблю все предусматривать.

На нем уже были его любимые и заветные шортики с бахромой, хотя, по зрелом размышлении, более скромный их вариант. Поверх них болталась рубашка явно с более широкого плеча, доходящая до середины бедер. Фамильные кольцо и бриллиантик остались: так и сверкали от удовольствия, что прибились ко свойской компании.

Дюранда приветствовала нас радостным пофыркиванием. Должно быть, она поняла, что вернулся хозяин, когда ее начали обихаживать и раскочегаривать. Вся она стала гладкой, лакированной какой-то, и прямо лучилась нерастраченной солнечной энергией. Я подумал, не проверить ли, как изменилось ее внутреннее содержание и не стало ли еще больше походить на анатомический муляж, но не рискнул: тем более самочувствие у нее было хоть куда.

Проводы были кратки: его расцеловали, мне сделали ручкой. Среди немногочисленной толпы скромно стояли ребе Шимон, наполовину вылезший из бороды, реб Нафан, обутый и приглаженный, Якуб в наиреспектабельнейшем сером галстуке и штиблетах из тонкой кожи, два-три чалмоносца и дама средних лет, довольно бесцветная. Трубок, серег с висюльками, мечей и прочей романтической бутафории не наблюдалось. Поэтому я так и не понял, кто из Совета подстроил мне ту первую конфузность и они ли то были вообще.

Мы тронули с места, плавно набирая скорость, и полетели. Дюранда явно соскучилась по быстрой езде, и ей даже не приходилось управлять — сама чуяла невидимую нам цель, как борзая.

Так мы ехали по знакомым местам, далеко не таким безотрадным, и ветер пел нам старые песенки.

— Слушай, а ради чего мы так и сидим с горбом? — кивнул я на свой заплечный мешок. Он не висел за плечами, понятное дело, иначе как бы я управлял, но вместе с Салиным отягощал собой переднее сиденье.

— Чтобы не забывать, что мы выехали навстречу приключениям, — важно сказал мой братик. — Как паладины короля Артура.

Приключения, уж точно, назревали. Это я понял, когда мы миновали Донжон (а где он раньше был, ведь совсем в другой стороне?) и свернули под шлагбаум, который перегораживал до боли знакомую мне трассу.

— Слушай, брат, я ведь на этом месте уже два раза ловился. Однажды меня подцепил Разноглазый, а до того…

Я оборвал себя. Неясно, что он обо мне знает, что нет, а Лес и Руа, чего доброго, и вообще были из области сновидения.

Сали глубокомысленно кивнул:

— Да, здесь такая дорога — анизотропная. Это потому, что на ней стоял древний Княжгород. Ты слыхал про города, которые в тяжкий для себя час отразились в воде и в ней исчезли? Винета. Китеж.

— Нет, мальчик. А он тоже город из таких — зеркальных?

— Сали кивнул.

— Знаешь, в чем их загадка? В тех местах, где есть зеркало чистой воды, соединяются пространственно-временные клаузулы. Это естественные окна на границе миров, и через них ты можешь перейти из твоего мира в любые другие.

— Погоди, я, кажется, вспомнил. Винета ушла на дно из-за корыстолюбия ее жителей. Это еще описано в сказке про диких гусей, верно? Китеж спасался от врага. Кёнигсгард был разрушен по-взаправдашнему, и рядом с ним не было никаких водоемов.

— Чистая вода есть и под землей, целые моря. Если человек создает на земле прекрасное, он тоже рождает окно, — быстро и монотонно говорил Сали. — Дурное — тоже окно, в пагубный мир, — но не такое властное. Если нечто отразилось в зеркале воды и прошло через окно, здесь его можно и убить, но оно будет жить в своем двойнике. Время там отсутствует, потому что там зародыш нового времени и нового мира. Ты понимаешь?

Вместо ответа я ударил по тормозу. Ровный асфальт кончился, под колесами скрипели плоские каменные плиты, припорошенные гравием. Дальше поднимались обомшелые зубцы, валялись обломки, кое-где целая стена со слепыми проемами окон была оплетена вьюнком и, кажется, только поэтому не рушилась.

— Вот он, похоже, и есть, твой город королей, — сказал я, — Слезай, приехали.

— Нам… погоди, нам точно надо дальше. И машину плохо бросать. Ты что-нибудь придумай, а?

Я нажал рычажок «воздушной подушки» и почувствовал, что мою старушку слегка подбросило кверху и она зависла. Потом медленно тронул ее в направлении, указанном Сали.

Когда большая скорость, ни пыли, ни брызг от нас не остается, другая автоматика срабатывает, вроде искусственной гравитации, поэтому я никогда не занимался на Дюрре свободным парением. Гравий плясал в ее струях, как бешеный, и забрызгивал даже в стекла. Кое-что необычное в зеркале заднего вида заставило меня оглянуться.

— Сали! — крикнул я. — Шоссе-то как стекло, кроме тех мест, где неподъемные глыбы. Век не видел такого чуда!

— Да, я так и знал, — ответил он по внешности спокойно. — Расплавленное сверхпрочное стекло под маскировочным покрытием из щебенки. Это сделали еще при жизни отца.

— «Алмазная дорога ведет в подземный грот,

Но гибелен для смертных сырой подземный ход!»

— продекламировал я с подвывом. — Да это все глупые детишки знают.

— А взрослые умники никогда не заинтересуются наивной считалкой, хотя и запомнят, — продолжил Сали. — Или не забудут. В том и ее сила. Алмазное стекло — это также вулканическое стекло, обсидиан. Прозрачный или коричневый с черными прожилками, черный с голубоватыми или иной. Сам грот тоже мог быть сделан из такого полированного стекла, разве нет?

— И к тому же заминирован, — подхватил я. — Кое-кто из моих приятелей рассказывал, что в развалинах города полным-полно подземных ходов, иные ведут в помещения затопленных подземных фабрик со станками, которые не заржавели под слоем масляной смазки, на богатые рудники, в роскошные, как дворец, убежища, где брошено много славных вещей. Он будто бы лазил туда мальчишкой, недалеко. Многие тогда занимались диггерством и бесследно пропадали, а как официальная экспедиция Комитета Безопасности тотально и с треском подорвалась, — власть навесила на все выходы ворота или там люки и все их намертво заперла.

— Ну так уж и намертво, — пренебрежительно ответил он. — Вот смотри, там впереди.

Это была гранитная пирамида высотой метра в три от силы, неправильной формы и вся поросшая иван-чаем, зверобоем и пижмой. Имела она такой вид, будто некое гораздо большее здание стиснули в кулак, точно бумагу, и теперь от него остался только стрельчатый портал с массивной двустворчатой дверью из настоящего черного дерева. Резьба была как новая, что меня крайне удивило: на створках ясно виднелись фигуры в плащах с капюшоном, стражи врат, а над створками — круглый орнамент, похожий на мельничное колесо.

— Там замок, Сали. Висячий. Сбить?

— Попробуй встряхнуть одну из створок. Железо здешнего дерева не крепче.

Я заглушил мотор, Дюрра перестала испускать струи и зависла. Вышел и с силой дернул на себя ручку в виде скобы, вырезанную из той же плахи. Еще раз, еще. Замок весь проржавел изнутри, от толчка дужка отскочила, но створки почти не шелохнулись. Они, разумеется, были соединены еще и пробоем или щеколдой, а подвешены не на петлях, а на столбах с подпятниками. Конструкция, как я знал из исторических штудий и своего военного опыта, практически невышибаемая. О чем и доложил моему Сали.

— Как, взрывать будем?

— Погоди.

Он вылез из Дюранды и подошел ко мне, разглядывая. Створки плотно прилегали друг к другу, и рассудить, что там внутри, было невозможно. Замочной скважины не было тоже.

— Там что, какой-то тип изнутри забаррикадировался?

— Нет, — он надавил своим кольцом с печаткой на то место правой ручки, где висел замок, потом проделал то же с левой — и обе они внезапно ушли вглубь. Створки с рокотом пораздвинулись. За ними были своды красного кирпича, рассеченные нервюрами и арками, подпертые пилястрами почти черного цвета. Я включил фары, и на полированных поверхностях заиграли блики.

— Вот оно, твое стекло, братец, — удовлетворенно заметил Сали.

Секции, узкие, как столпы. Свод-арка-свод. Зрелище, до уныния однообразное.

— Как это оно размножилось, — пробормотал я.

Пахло гнилью и сыростью, застоявшимся, мертвым холодом. Сам букет запахов был, кажется, протиражирован.

— Садись за руль и поехали, тут широко, — понукал меня Сали.

— Ну да, еще рисковать жизнью моей крошки. Если тебе нравится вместо отпуска ломать шею себе и мне — твое дело, а она ведь бессловесная. Согласия не спросил — так хоть шанс ей дай.

Вместо ответа он схватил с сиденья мешки и протянул один мне.

— Пошли пешком.

Интересно, а вышел бы номер, ели бы я повернул ключ зажигания обратно и заглушил мотор?

Ибо Дюрра внезапно фыркнула и медленно тронулась за нами, сначала скользя брюхом по воздуху, затем выпустив шасси.

— Жребий брошен, — провозгласил мой брат. — Воля ее была свободна.

И вот мы шли и шли, будто на нас двигалась раскадровка фильма. Или, скорее, я ощущал себя внутри монотонной компьютерной игры.

— Постой, — говорил я Сали, — как это выходит? Мы идем, а она за нами без человека внутри — или хотя бы собаки. Она что, сама живая?

— А ты как думал? — он пожал плечиками. — Ты ведь все время с ней как с ребенком обращаешься, так вот считай, что дитя выросло. Или, может быть, мы все трое спим.

Пейзаж наконец изменился. Дальше стены были обшиты доверху, до самых куполов, нестругаными досками, поставленными торчмя, как палисад. Тут к вонючему букету прибавился еще дух горелого мусора, как из большой помойки. Я, видать, если не спал, то и не совсем проснулся, а потому абсолютно не понял, от чего такая вонища. Но тут одна лесина выпала из верхней скрепы, накренилась и упала наискось, перегораживая проход, — и до потолка полыхнуло свирепое оранжевое пламя.

— Что же ты. Иди, — послышался голос Сали, какой-то бесплотный, будто и он, как я, был не в своем уме.

Потому что не знаю, что на меня нашло, но я в самом деле схватил его за руку и рванул вперед. Дюранда, натужно урча, пробивалась следом, в свете ее фар красный дым клубился и окрашивался в желто-сизые тона…

Мы проскочили. Я успел только почувствовать жар и услышать, как трещат брови, концы волос и костяные пистоны шнурков. Пламя погасло так же внезапно, как и появилось. Я принюхивался к себе в полной уверенности, что от меня несет, как от паленого хряка, но ничуть не бывало. И волосы были мягки, и башмаки с ног не сваливались. То же и у Сали.

— Дюрра, деточка, ты там живая? — позвал я, почти не надеясь на ответ.

Она чуть рыкнула. В голосе ее мотора чувствовались перебои и нервная дрожь, однако и она, похоже, прошла без потерь.

— Как думаешь, привиделось нам или это она помогла? — спросил я брата.

Он пожал плечами. Мы зашагали на минус первой скорости. Тут дикий камень над нашими головами раздвинулся, своды подались, треснули, как яичная скорлупа, и сквозь щели посыпалась земля. Упадая на плиты пола, она превращалась то ли в гигантских жаб, то ли в допотопных миниящеров. Каждое создание имело в лапе рогатую стрелу, оперенную ведьмовским помелом.

— Бред, — вслух подумал я. — Теперь нам двоим на вас всех жениться, что ли? Вот бабье, ровным счетом никакого соображения! У вас стрелы, а у меня в прорезном кармане штанов миномет многозарядный, так кто при случае кого отъ… (я запнулся, вспомнив о Салиных нежных ушках) … одолеет? И вообще мы с десяти часов вчерашнего вечера убежденные сторонники моногамии. Так что пропустите, барышни.

Свод защелкнулся. Лягухи плевались, потрясали оружием, совершали непристойные телодвижения, но через строй мы прошли без потерь. А если Дюрра кого-то из них и прижала покрепче парового катка, так сами напросились.

В следующем секторе, мрачном, как потайная пещера, перед нами выросло черномазое чудище. Его взъерошенные вихры мели потолок, на ногтевом черноземе вырастали кусты крапивы. В одной пятерне чудище сжимало агромадную дубину, в другой — батистовый платочек размером со скатерть, которым поначалу с хлюпом высморкало нос, а потом вытерло плотоядную слюнку.

Но я уже вполне освоился со своими кошмарами.

— Костлявые мы, — произнес я с чувством. — Мелкие, что мухи, и такие же ядовитые. Проглотишь — тошнить в животике начнет.

И прошел его насквозь.

Дальше мы двигались спокойно, и я рассудил, что лучше будет пересесть в Дюранду. Все равно она рискует наравне с нами, а вместе не так боязно и ей, и нам. Только рюкзаков мы не сняли и верх я сдвинул, чтобы не быть как в ловушке.

— Вот что я думаю, — начал я.

— М-м? — отозвался Сали. Он к чему-то принюхивался, морща короткий носик.

— Как это мы ни скелетов еще не видели ни одного, если отсюда не возвращались. Куда они делись, эти гробокопатели и страховые агенты?

— Уж куда-нибудь да делись, — деловито ответил он. — Все отсюда куда-нибудь уходят, да не туда, куда нужно нам. Ты не знаешь, чем на нас потянуло?

В самом деле, к здешним благовониям, и без того разнообразным, примешалась мощная струя холодного запаха, какого-то заунывного, пустого внутри, как вой западного ветра, как пузырь на осенней луже, покрытой пленкой машинного масла… Как на том черном серпентине, только тот запах был жарок и яростен, заставлял бороться, а этот мертвил.

Тишина вокруг настала полная, и в ней слегка попискивали камешки под Дюрандиными шинами. Коридор внезапно оборвался, запах стал громче, сил нет терпеть! Это был подземный пруд, тускло поблескивающий, мелкий; со дна торчали какие-то зубчатые гребни и глыбы, складчатый рисунок дна выпирал на поверхность. Над ним простиралась дикая пещера, складки ее свода нависали бахромой пупырчатых сталактитов, похожих на фаллосы. Вполне натуралистично, — успел я подумать, — ад для потаскунов и потаскушек.

Вдруг поверхность воды дернулась и заколыхалась. То был не донный рельеф, ребята! Из масляной жижи поднялся, разворачиваясь из колец, древний, заматерелый Змей в панцире чешуй. Голова его была сплющена, как кошелек, тонкий двуострый язык хищно свисал промеж изогнутых клыков. То, что казалось водоемом, стекало с его пружинистых телес жирными ошметками. Изнутри по нарастающей шел утробный рык.

— Да, вот это, кажется, серьезно, — процедил я. Впервые мне пришло в голову, что у нас нет никакого оружия, да и пользы от него было бы, что от калош на Марсе.

И тут наша Дюрандаль, правнучка лучшего в мире меча, сорвалась с места, прыгнула и зависла на загорбке змея, как мангуст. Колеса ее впились в его грязь и слизь, как когти; от толчка нас бы вытряхнуло в поганую лужу, но крыша поехала вперед и захлопнулась, как хлебница. Мы кувыркнулись на заднее сиденье, едва и в самом деле не сломав шею, — и тут начался танец! Тварь мотала нас из стороны в сторону или шлепала об пол, свивая и развивая кольца, пыталась содрать своим хвостом (он был вилообразный, как у скорпиона) и обдавала дыханием, которое зло воняло нечищеными зубами. Хорошо еще, что она не могла полностью повернуться к нам своим хайлом — противогазов, как и оружия, мы не имели. Но, наконец, Дюрра геройски одолела. Или, может статься, змей, спасая свое реноме, догадался сделать вид, что она не мангуст, а просто докучливая блоха. Он лег наземь и заскользил по диковидному подземному коридору плавно, как по воздуху.

Мы спустили вниз окошко и высунули носы. Следы цивилизации давно кончились; наш левиафан проносился мимо срезов горных пород, выступающих жил слюды и самоцветов, разбрызгивая брюхом тугую воду подземного потока. Нижние огни Дюранды зажигали его струю алым, верхние — золотым блеском. Окаменевшие нити кремнезема на стенах сплетались в морозную паутину, издававшую от нашего движения тончайший звон эоловой арфы.

Потом все будто перевернулось вне меня или в моей голове — я вообразил, что мы мчимся не верхом на змее, а внутри него, в удлиненном чреве гигантского подземного дракона, чье шевеление рождает бури и сотрясение лица земли; между его каменных ребер, посреди рубиновых брызг его крови. Тогда я нащупал теплую лапку Сали и чуть успокоился: что бы там ни было вокруг, какие бы фантазмы нас не одолевали, он было моей единственной и безусловной реальностью. И он-то был невозмутим: глаза его в полутьме поблескивали обычным его озорством.

Я положил руки на подрагивающее рулевое колесо. Впереди забрезжил свет, и хотя пещера заметно сузилась и вся оделась багряной яшмой и орлецом, Дюранда шла легко, и голос мотора не перебивался никакими зловещими шумами. Мы пролетели мимо двух рядов белых струнных колонн — справа и слева себя я четко разглядел их каннелюры и крутые завитки капителей, похожие на бараньи рога. Впереди, меж самых высоких столбов, ярко голубело небо. Мы последний раз пропахали днищем влажные камушки, расплескали серебристую воду потока — и пулей вырвались на свободу! Разорвалась воздушная завеса, машина сотряслась, как реактивный сверхзвуковой лайнер, и стала. Живой свет резанул по глазам, я пил его, захлебываясь и дурея; мир переливался из желтого янтаря в зеленое золото, высокие травы ходили под ветром, деревья с округлыми кронами стояли посреди них вразброд, кусты лепетали резной лиловой листвой; Пасть Дракона щерилась из зарослей одного из склонов горного хребта, клыки были выточены ионическим ордером. Я счастливо рассмеялся — и впал в обморок.

Книга степи

Конь сделал из обезьяны человека.

Энджел Фридерикс. О происхождении единорогов, кентавров и горгулий

Высоко вверху сияла и раскачивалась высокая янтарная крона, сеяла лист на лист, а я лежал навзничь и глядел сквозь нее.

— Клен. Это клен, — сказал я. — И какой громадный, будто небесный шатер. Осень?

— Нет, порода такая своенравная. Здесь времена года локальные: в каждом оазисе, в любой долине свои. Даже одно дерево может внутри себя иметь свое мнение, а внутри секвой и вообще свой собственный мир.

Его голос доносился вроде как со стороны, но повернуть головы я не мог и посетовал ему на это. Он рассмеялся:

— Не беда, это пройдет. Тебе, может быть, вообще пока на меня смотреть не положено.

— Ты чего, уходишь? — догадался я.

— Ну да. Но ты не огорчайся, здесь другие способы контакта, и мы в этом мире, по сути, будем друг друга чувствовать хоть немного. Я тут со своей большой семьей буду, а тебе еще ее надо искать, эту семью. Иди в Города Детей, там тебя хорошо примут. Они всех двуногих хорошо принимают. Будь счастлив!

— Как ты сказал? Детей? Но я же взрослый!

Ответа не последовало. Только неподалеку поскакали в широкую степь три жеребца: два караковых и чалый. На шеях у них были цветочные гирлянды, вместо недоуздков — шапочки из ремешков с живыми разноцветными искорками, вставленными в места переплетений. Я махнул рукой, приподнявшись, — они заржали в ответ.

— Страна Гуингмия, — я произнес это на удивление легко. — Любопытно поглядеть, каковы здешние йеху.

Затем я обозрел окрестности. Подо мною, в головах, лежал мой верный рюкзак. Надо мною раздольно шумела роща: огромные платаны, ясени и липы. Сочная густая трава была усыпана их лапчатыми, прорезными и сердцевидными листьями, но ее это не старило. Вокруг стояли луга в полном летнем цветении — и ни души.

— Дюрандаль! — позвал я, спохватившись. — Дюрра!

Трава близ меня зашелестела, и из нее поднялась голова большущей змеи, пронзительно-изумрудного оттенка. Испод шеи был молочно-белый. Что-то в почти металлическом блеске наспинных щитков, в приемистости движений, в кротком и виноватом взгляде огненно-карих глаз, живо напомнивших мне подфарники…

— Дюрра, это ты и есть, что ли?

— Ох, хозяин, и надо было тому обжорному и брюхатому удаву на мне выспаться! С него все и пошло. Вот и Каменный Хозяин во мне учуял своего детеныша, иначе бы нам всем пришлось кисло. Детей-то и хищные твари не обижают, разве что совсем умом тронулись. А потом я как-то там вывернулась наизнанку, и вы оказались верхом на мне и внутри моего дикого родича… Ох, путаю, внутри меня и на загривке Змея, а то и всё зараз. Только перед выходом отсюда меня так тряхнуло, что и меблировка салона, и холодильник с продуктами, и печка, и стиралка, и душ, и видак, и запчасти — всё куда-то улетело, вроде в иные сферы. Хозяин, как же мы теперь будем существовать?

— Так и будем, — вздохнул я. — Спасибо Сали, рюкзак остался. Он, по-моему, сюда и свои харчи вложил, пока я вырубался. Запчасти тебе, кстати, теперь что рыбке зонтик. Лопать хочешь?

Но у нее от нервов отказал желудочек. Хотя, скорее всего, она так приспособилась питаться солнечной энергией и стала такая зеленая и хлорофилловая, что кушала с этих пор единственно ради своего удовольствия.

— Тогда двигаем отсюда, что ли. Сали сказал, надо куда-то там добираться.

Тут некстати выяснилось, что двигать, то есть в ее случае ползать, как все порядочные гады, она не умеет: брюхо чувствительное, даже травой его колет. Тогда я перетряс рюкзак, сложил его порациональнее, то есть вышвырнул все, что не имело прямого отношения к еде, и помог Дюрре залезть туда через горловину. Длины в ней оказалось метра два, вес был соответственный.

— По пословице — прорек я печально. — Сначала ты меня повози, а потом я на тебе поезжу.

— Когда это я на тебе ездила, хозяин?

— Когда-когда. А профилактика ездовой части? А деньги на масло, дистиллировку, мойку, полировку и косметический ремонт два раза в месяц? А ежегодная перетяжка салона? О меблировке и прочих технических усовершенствованиях уж не говорю — будем считать, для души. Словом, любовницу и то не так накладно было бы содержать.

Она поникла своей чешуйчатой башкой мне на плечо — уморилась-таки, дракона воевавши. Или напяливая на себя его шкуру.

И мы тронулись.

Если бы не торба за спиной и не ботиночки на подошве, идти бы мне в свое сплошное удовольствие. Пахучий воздух наплывал на меня, как облако. Растительность была мне по пояс, но изрезана тропками, где трава была тоже, короткая, точно бархат. Цветы рвались вверх, переплетались с колосьями — граммофоны желтых, розовых и лиловых мальв, колокольчики, собранные в цветущий скипетр, цветной горошек, махровые вьюнки, синие, белые и оранжевые. Многое я просто не узнавал — по биологии у меня в свое время был твердый трояк, а тут присутствовали кое-какие вообще невероятные разновидности. Что б вы сказали о широком глянцевом листе копытня, по всей окружности которого сидели аккуратные розетки, алые, как его испод? Или о махровых васильках с яркой желтой сердцевиной? Тут явно присутствовали все жанры, кроме скучных. Перелетали, ища нектар, бабочки величиной едва ли не с мою ладонь, изо всех силенок трещали кузнецы: они тут были размером с большой палец и лягастые до одури — то и дело какой-нибудь запрыгивал на меня и отталкивался голенастыми лапами. В тенечке под кустом прятались беззаконные ландыши. Крупная земляника выбегала прямо на тропу: я ел сам и кормил Дюрьку, которая в полусне облизывалась и довольно урчала мне в ухо.

Людей не попадалось. У круглых озер паслись лошади всех мастей: косяки маток с жеребятами и отдельно — молодежь обоих полов. Вид у них был самостоятельный, будто их сроду не хомутали и не подседлывали, и нисколько не агрессивный. Увидя меня, они поднимали узкие головы и следили за мной своими умными карими глазами.

Нескучно мне было идти по этой земле не знаю куда и совсем не страшно. Пел ветер, колыхались травы, стрекозы садились мне на плечо. Мышь-полевка (удивительно крошечная на фоне здешнего травяного гигантизма) перебежала нам дорогу, волоча ковыльную метелку — похоже, не для еды, а ради эстетических соображений. Дойдя до более широкой и укатанной полосы земли, я повязал голову носовым платком и разулся. Похоже, что ядовитых насекомых и змей тут не было, а колючего мусора и подавно. Есть не хотелось — ягоды рождали чувство полнейшей сытости. А когда завечерело, мы с Дюрандой улеглись в обнимку прямо в кустах у дороги, как некогда Сали, и она обвила меня своим прохладным телом.

Проснулся я очень для себя рано — оттого, что юная светло-серая кобыла подошла ко мне и задышала прямо в лицо, желая что-то сказать. Но я не понимал, только поглаживал рукой ее морду и трепал по шее. Наголовник у нее был из серебряных цепочек с густо-синими сапфирами, а на груди висела на голубой муаровой ленте, завязанной бантом, огромная бирюзовая медаль. Я так понял, то была местная щеголиха или знатная невеста на выданье.

Она неторопливо ускакала. Я проводил ее глазами — и увидел море.

Конечно, если подумать, то было огромное озеро, чье вольное дыхание я чувствовал еще ночью. По нему ходили волны с белыми гребешками, наплескивая на пологий песчаный берег. Песок порос жесткой травой с оранжевыми цветами в крапинах, похожими на тигровые лилии, но крупнее, и стебель у них был непохожий, не оперенный, а гладкий: вокруг него ланцетовидные листья падали наземь розеткой. Бутоны напоминали узкий тюльпан со слегка отогнутыми концами, а раскрывшись, выворачивались так, что получался сквозной шар с короной из тычинок наверху.

— Карета для Золушки, а, старуха? — вопросил я Дюрру. — Недурной получился бы транспорт.

Она проснулась, но не ответила, потому что мы оба увидели людей.

Их было трое — два здоровяка, густо и картинно обросших курчавым смоляным волосом, в долгих рубахах того же цвета, что и лилии, и очевидный местный патриарх. Растительность последнего была еще более роскошной, цвета черненого серебра, а одежда — простая холстинковая. Штанов и обуви не было на всех трех, по вполне понятной причине: они тянули невод.

Здесь, неподалеку от меня, был плоский заливчик, глубиной по пояс рослому мужчине, и просвечивающий насквозь. Видно было, как стояли в воде крупные рыбины с алыми пятнышками на брюхе и пурпурными перьями плавников, а вокруг мельтешилась детва, похожая на тонкие серебряные денежки. Рыболовы завели свой бредень на середину и начали сходиться, окружая рыб кольцом сети и подтягивая к мелководью. Заливчик уже бурлил, как котел с живой похлебкой.

— Вот это да, шеф! — ахнула Дюранда. — А нам ушицы дадут? Это же самая всамделишная форель, только покрасивее.

Самый молодой краснорубашечник усмехнулся, показав белейшие зубы, и крикнул мне:

— Эй, змеелов, мир тебе и твоей подруге! Хочешь нам помочь из чистого бескорыстия? Вон там бадья с водой на колесиках, прямо в озере. Кати сюда, а то мы с неводом малость не рассчитали!

— В самом деле, они взяли левее, а поворачивать косяк рыб было уже трудновато. Я впрягся в оглобли тележки, на которой была установлена деревянная бочка, и потащил, дивясь, как легко она пошла. Озеро, что ли, выталкивало.

Рыболовы забили в дно колья, к которым крепился невод, и стали осторожно доставать форелей за жабры, запуская в бадью. Их оказалось немного. Других рыбин, на них похожих, но чуть более скромной расцветки, они бросали за пределы сети, а с пяток серо-зеленых живых торпед, как следует размахнувшись, — на песок.

— Что это вы делаете, братья? — спросил я. — Моя животная чуть ли не волосы на голове рвет, даром что нет ни волос, ни умной головы.

— Фореллиды живут возле донных ключей, — чуточку нараспев объяснил старец, — их сюда прибоем забросило, в мелководье. Выручать надобно сию минуту, пока не задохлись. Остальные как приливом явились, так и уйдут. А щуки — нам пятерым за хлопоты. Их многовато расплодилось, да и поленятся выплыть из лимана. Так и будут молодь жрать, пока не разопрет от жадности.

— Ясненько, — сказал я. — Дальше какие будут указания?

— Сыновья бадью повезут опрастывать, а мы с тобой с тобой костерок взбодрим — вон он, под золой спрятан, — и хлебово сварим.

С ними сразу стало легко. Дюрька, слегка жеманясь, выползла из мешка, и я, воспользовавшись этим, подарил несколько понравившихся им пакетиков с приправой и большую пачку сладкого печенья для их женщин. Остальной сухой паек выглядел на фоне здешнего естественного изобилия вполне второсортно.

К ухе все трое облачили нижнюю половину в черные шаровары и сапожки. Разговорились. Мы с моею змеей, конечно, назвались. Они тоже.

— Рыбари, вы, случайно, города в озере не вылавливали? — пошутил я почему-то. — Или, к примеру, ваш бредень зацепился за шпиль там или флюгер и порвался…

— Мы не рыбаки, мы конный народ, — сказал старый Кинчо. — Об озере всякое балакают. К примеру, что дно у него мертвое не из-за серных газов, а оттого, что невод там утоплен поболее нашего.

Сыновья — их звали Нешу и Лойко — с хитрецой переглянулись.

— Или что лошадей по ту сторону невода нет, вместо них жестянки на колесах бегают. А люди от неба по-всякому загораживаются, потому что боятся прямо в глаза Солнцу смотреть после того паскудства, что они с его достоянием сотворили. Мертвый свет опять же для себя выдумали, а не тот, что молния с неба низводит или умение их рук добывает и обновляет.

— Шеф, они не такие первобытные, как прикидываются, — жарко зашептала Дюранда. — Лошадям всякие бляшки и плетенья они мастерят, больше некому. И как! Ты лично в меня такую бижутерию не нагружал, это ж натуральное, почище Тиффани и компании. Де Бирс и Фаберже вместе взятые и возведенные в куб с чертовым хвостиком!

— У тебя умные глаза, Дюрандаль, — сказал Лойко. — Но и ремесло цыган-хирья не глупее. Смотри и постарайся все заметить.

Он аккуратно вынул у меня из мочки серьгу, сложил обе ладони ковшиком, потряс — получилась пара.

— Вот, Джош, дарю. Проколи себе дырочку в другом ухе и носи: во всем сходны. Я, конечно, не златокузнец, а только учусь. Мастера у нас не задерживаются, в город уезжают совершенствовать свое призвание.

— А если тебе серьезно хочется увидеть наш город, не тот, что в воде, конечно, — сказал Нешу, подкладывая в костер сушняка, — завтра монголфлаер с гондолой прилетит и сядет на воду. Каждые сутки ровно в полдень рыбу пугает. Вы не намного и опоздали сегодня, Джошуа. И хорошо, что опоздали: пойдем с нами, дальше гостить будете.

Я кротко удивился, что и здесь добрым словом поминают братьев Монгольфье.

— Таких не знаем, — отозвался дед Кинчо. — Внуки похожее в школе учили, это верно. А летучая тележка называется по тем монголам, родичам народа Бет, которые вместе с ним покочевали на нашу землю.

Лагерь у них был разбит за ближней горушкой, в укромной травянистой лощине.

— А то кони у самого озера пастись не любят, — объяснили мне. — Трава там грубая, бабки ранит, а цветы уж больно красивы!

В пансионе мы краем уха узнали о цыганском быте, и я полагал, что их знаменитые кибитки — нечто вроде фургонов американских переселенцев, только поменьше и понеряшливей. А здесь не было ни кибиток, ни фургонов, ни латаных шатров. Стояли нарядные колесные домики на колесах, с четырехскатными крышами, загнутыми на концах кверху, как пагоды. Колеса, правда, по большей части были сняты и сложены рядом, оглобли опущены наземь.

Посередине жгли большой костер — для воды и чтобы всякий сор убрать. Суетились женщины, в основном молодые или очень моложавые, в платках, серьгах, монистах во всю грудь, как броня, и юбках, похожих на пеструю гвоздику. Мужчин было меньше — у переносной кузницы, вокруг непонятного агрегата, похожего на дельтаплан или разобранную солнечную батарею или просто занятых беседой. Они были более сосредоточенны и лаконичны в жестах и одеты не так экзотически, как их прекрасные половинки. Вот кого почти не было — стариков. И детей — кроме самых что ни на есть соплявок, которые с безоглядной удалью залезали верхом на неподседланных коней и носились вокруг, испуская боевые клики. Впервые я увидел здесь зрелых самцов, причем недурной породы и стати — типа летской упряжной. Ну, ясно: когда это у цыган были плохие кони?

— В гриву они вцепляются почище клеща, — объяснил Нешу, поймав мой тревожный взгляд, — да и редкий конь младенца обидит. И то разве прикусит слегка, если доймут.

— А копыта у них подкованы?

— Бывает, только чаще там не подковы, а такие башмаки, это нас племя монголов выучило. И опять: редко случается такое, чтобы конь по нечаянности своей наступил на человека.

Я по опыту знал, что чем меньше расспрашиваешь, тем больше узнаёшь, и разговора не продолжил. Ради нас с Дюрькой устроили маленькое, но праздничное угощение: никакого спирта, зато кофе, уха, вкуснейший кулеш «из семи круп и семидесяти двух трав», зелень, ягоды и какое-то странное мясо, сладковатое и более нежное, чем курица. Чем-то родным и домашним повеяло от него — и сразу вспомнились мне наши буддисты с их вездесущим кулинарным творчеством.

Увидя, что мы уселись вокруг скатертей, постеленных на землю, малыши погнали лошадей к поильному корыту, навалили им пареного овса в длинную колоду с особыми отсеками для каждой отдельной морды и побежали к матерям и сестрам, что ели за своим «столом», отдельно от нас, мужчин. (И от Дюрры — она была не очень-то женщина, и поэтому никакой церемониал не заставил бы меня разлучиться с ней.) Сразу же на том конце стало шумно.

— Дети постарше куда лучше умеют себя вести, — говорили мне. — Они приезжают на вакации, это два-три месяца в году. Могли бы и почаще, да их свои дела не пускают, нас — наши. Отучатся, вот тогда надолго приедут или уедут насовсем. Это уж как случится.

— Сдублировать эталон, — объяснял мне совсем молодой хирья, — даже девушка сможет. Их нам привозят по воздуху или сухим путем. Что-то разрешено множить сколько угодно, по мере надобности — посуду, обыденную упряжь и сбрую, отрезы и всякие мелочи для рукоделия, сырой металл, еду, музыку и чтение на кубиках. Что-то — раз десять-двадцать: одежду, обстановку, дом без наличников и фестонов, палатку, обувь. Тут и сам не захочешь иного: любую вещь приходится доводить до ума самому. Сапоги вот — у меня нога широкая, у него узкая, и каждый любит свою мозоль больше чужой. А многое вообще нельзя копировать: хочешь книгу какую-нибудь рукописную и разрисованную картинками, буквицами и орнаментом, гобелен ручной работы или украшение, над которым кто-то год в поте лица трудился — будь добр, сам такое же на обмен сделай. Или с другом уговорись.

Лошади, поев, приближались к нам и ложились поблизости, подогнув стройные ноги и прислушиваясь. Я не великий знаток пород, только могу подтвердить, что ни на одной картинке старых атласов не видел таких статных. Ростом и внешностью они были похожи на ахалтекинцев и масти, как эта древняя порода, самой разнообразной. Дельность сложения, благодаря которой они были слегка похожи на упряжных, а не верховых, свидетельствовала скорее о роде занятий. Впрочем, наряжены кони были по-домашнему: легкий то ли науз, то ли глубокий чепец без накладок и украшений — не чтобы вести, а чтоб держаться. А на кое-ком вообще ничего не было.

Время от времени женщины подходили, обнимали их за шею, трепали гривы, приговаривая что-то на ухо, улыбаясь, и выслушивали ответное ржание.

— Колдуют, — шутя сказал дед Кинчо, — на ребенка загадывают.

Из мужчин один он поднялся позже со своего места во главе стола, где для него была брошена жесткая кожаная подушка, и уселся напротив пожилого игреневого жеребца — каштанового, с очень светлыми, почти совсем белыми гривой и хвостом.

— А они хорошо понимают друг друга, — кивнул я Нешу, с которым успел подружиться больше, чем с остальными. — Вот бы и мне научиться.

— Ты сам говоришь так, что тебя понимает любое живое существо, Джошуа, — ответил он. — И змея, и конь, и муж, и жена, и дитя.

— Я ж ему, недоучке, всю жизнь это твержу — не верит, — пробурчала Дюрька сквозь дремоту. Она, по-моему, сегодня пробуждалась только для того, чтобы в очередной раз налопаться в почетном кругу мужчин, от сытого желудка вякнуть какое-нибудь глубокомысленное ехидство и снова завалиться дрыхать у моего бока.

После обеда я попытался изобрести себе какую-нибудь работу, но меня ото всего отвадили: ты ничего из наших дел не умеешь и вообще гость. Ходи и приглядывайся.

Закончил я вечер (еще разик поев) в чьем-то передвижном ковчеге, чистом на удивление, с полумягкими матрасами во весь пол, картинками и полками на стенах. И заснул без сновидений, будто провалился.

Наутро еще со слипшимися глазами и дурной головой потянулся к своему костюмчику — и не обнаружил.

— Стянули, шеф. Как пить дать! — прокомментировала Дюрька. — В буквальном смысле. Я видела, как из окошка палка с загогулиной протягивалась, да решила, что это мне примерещилось. Зачем им это, скажи на милость?

— Зачем-зачем, — отозвался снаружи юный голосок. — Чинить и штопать, гладить и стирать. Женщина хирья неодетого и беспомощного мужчину видеть не должна.

— Спасибо за заботу. Может, я спрячусь под одеяло, а ты мне обратно кинешь?

— Оставил бы мне на память, — в окно просунулась смеющаяся зубастая рожица. Черные косы были разделены пробором, на лоб свисала цепочка с крупным топазом, а в крыло носа была вдета серебряная раковинка. Платка нет — значит, незамужняя, соображал я. — Больно грязно, с одного раза не отстирывается, и мода не та. Я тебе новое дам.

— Ну давай, а то мне уезжать надо.

На голову мне обрушился увесистый плоский пакет, где оказались (смотри перечень):

куртка из плотного темно-вишневого велюра с капюшоном и массой ремешков, строчек и карманов,

того же цвета узкие замшевые штаны,

бледно-желтая шелковая рубаха с обильными кружевами-блондами цвета мамонтовой кости,

черный пояс из чего-то крокодилового в мелкий выпуклый узор,

длинные светлые и тонкие носки до колена, кодовое название «гетры».

Обувь… обувку из похвальной предосторожности в сверток не упаковали. Только не знаю, чего пожалела девица — моей головы или своей: ибо к этому моменту я созрел для энергичного устного протеста, самую малость не переходящего в рукоприкладство. Обувка ждала меня у входа и выглядела соответственно прочему: низкие сапожки из вороной гибкой кожи с тем же рептильным рисунком, что на поясе, на каблуке и с узорными латунными нашлепками. Тонкость их работы заставляла заподозрить золото, и зря: золота я бы точно не вынес.

Делать нечего: я второпях облачился, чувствуя себя каким-то недорезанным дворянчиком, бросил куртку поверх руки и выскочил из домика в полной уверенности, что босиком мне тут уже не гулять.

Девица подкарауливала меня рядом с моим ведром особого назначения — боюсь, она же его и выплескивала, пока я спал без задних ног. Моя змеюка величаво выплыла следом по пологому скату, но на полдороге спохватилась, что земля по-прежнему жесткая, и запросилась на ручки. При этом она слегка помяла мне жабо и рукав, зато как гармонично выглядела теперь наша пара попугаев-неразлучников!

— Меня зовут Мага, — представилась отроковица. — Ты как, умываться будешь или тебя твоя змейка мокрым языком вылизывает?

Конечно, в руках у нее был кувшин, по-моему, даже с кусочком льда поверх водицы — знак особой приязни в сем краю — и расшитое полотенце.

— Кружева обливать жалко, а раздеваться перед женщиной хирья я не посмею, — сказал я с ханжеским видом. — Ладно, Мага, не дави на психику, я уж лучше в конской колоде поплещусь на манер ковбоя… когда вода немного нагреется.

— Тогда уж сразу в мою пиалу с чаем лезь, — фыркнула Мага. — Думаешь, твою грязь так уж вкусно пить? Мы питьевую воду берем из тех мест, где она семь слоев проходит и очищается. Так что снимай змею, клади наземь куртку, скидывай рубаху — когда только по пояс голый, здесь не в счет — и подставляйся.

Потом она покормила меня из миски, а Дюрьку из рук. Я снова, по ее словам, заспался. В лагере только мы трое, а полдень вот-вот стукнет. Часы здесь или отсчитывались побыстрее, чем у меня на отчизне, или я просто обленился.

— Твою старую одежду и мешок мы пришлем позже, — говорила она, — они и в самом деле не подходят для городов. (Вот уж ерунда, народ там жил самый разнообразный: просто ей хотелось поэкспериментировать то ли с «редупликацией», то ли вообще с изготовлением эталона. Но в ту пору я этого не подозревал.)

— А с голой гадюкой в обнимку ничего, там принято? — спросил я с подковыркой.

Она на минуту или две задумалась, потом сбегала к себе в домик и вынесла оттуда чехол из золотисто- коричневой парчи, сшитый, кажется, из двойного, то бишь долгого платка. Этакий галстук-переросток.

— Это мамин парадный нахв… накосник. Украшение и футляр для волос. Попробуй, может быть, подойдет? Тогда подарю. Твоя сума весь наряд бы испортила.

Судя по его длине, мамина парадная коса была метра в полтора и мела ей копыта. Тьфу, что это я? Копытца, туфельки такие с двойным каблуком под стремя, как у калмычки. Ребе Шимон как раз на такие свои уголки и набойки ставил.

Долгота его пришлась почти по Дюрре, если учесть и большую его широту. Бахрому, что была на широком конце, я привязал к шее, завязки узкого конца — к поясу. Правда, змеюка, влезши туда и любовно обвив мне талию, хныкнула, что ей маловато опоры, но я это пресек. Любая здравомыслящая рептилия на ее месте благодарила бы, что ятаган за нее не заткнули.

— Пошли на берег, Мага. По-моему, время, — сказал я.

Мы неторопливо шли, держась за руки, и песок тек из-под ее босых ног и моих обутых.

— Ты не погадаешь мне, что меня ждет в городе? — спросил я.

— Я не умею гадать. Особенно про таких, как ты, угадывать — там трижды три жизни надобны.

Она вытащила из-за пазухи комок.

— Вот что я нашла в твоей старой куртке. Возьми лучше сейчас, хотя он мокрый. Прости, я его в озерную воду окунула. Стрелки на месте, золотая и черненая, а вот сам обруч полинял. Не будешь сердиться, хозяин трансферта?

— Не буду, — шутливо сказал я, — ибо сам виноват отчасти… То есть буду, похитительница чужого барахла, если ты меня не поцелуешь.

Мага засмеялась чуть кокетливо:

— Не знаешь ты, о чем просишь. Мне это не опасно, я просватана. Но я не просто хирья, я из цианов, вот и озеро так названо — Цианор. И ты будешь обречен полюбить девушку нашего рода. Несчастливая любовь будет: не боишься?

— Почему? Если она будет красивая и добрая, как ты…

Она не дала мне закруглить свою мысль. Встала на цыпочки, обвила меня руками, и ее влажный розовый язычок с великолепным бесстыдством юности проник за ограду моих зубов и коснулся своего двойника. Дюррина голова с полуоткрытым зевом царила над нами, осеняя своим жалом. И вдруг на всю картину легла тень, стремительно заволакивая вес мир.

Большая голубоватая сигара летела над нами, держа курс на море. Бесшумно спикировала на воду: теперь можно было различить изящную лодочку размером в карандаш, подвешенную к ней на стропах.

Нет, конечно, то был обман зрения. Лодка была нисколько не меньше авиалайнера, а за канаты я принял толстые металлические крепления, намертво соединившие гондолу с жесткой обрешеткой стратиплана. Рыбу он не то чтобы пугал: она уходила от него, остерегаясь темноты, — зато луга огнистых цветов оставались нетронутыми. Подплывать к стратиплану приходилось на плотах и лодках, которые в обычное время загоняли под крутой берег, чтобы не слишком портили пейзаж.

Сначала из гондолы вышли пассажиры — молодой человек и девушка, одетые почти так же, как я, но без курток и, естественно, таких парчовых поясов. Сапоги на ней были до колена, рубашка на нем — самая простая. Помахали нам рукой и стали неподалеку, ожидая разгрузки.

Плыли по воде какие-то сундуки, бочки, корзины, герметически закрытые шкафы — должно быть, с оригиналами бытовых реалий. В шлюпках под натянутым тентом переправлялись матерчатые баулы, упакованные во что-то стекловидное кодексы и свитки, статуэтки и небольшие картины без рам. Я так понял, что кристалл защищал от потопления и иной порчи и легко скалывался после прибытия на место. Молодая чета вместе с командой перетащила груд на специальную площадку, подхватила два тощих узла и пузатый ридикюль — это были их собственные вещи — и зашагала к табору.

Я погладил Магу по волосам и вошел в лодку, гребцы ударили в весла, и мы заскользили к нашему кораблю.

От шхуны или брига он отличался, на мой непросвещенный взгляд, больше всего отсутствием узкого трапа: на воде плавала широкая и довольно остойчивая платформа с широкими ступеньками. За паруса сходило брюхо баллона, пассажиры размещались в каютах, обшитых деревом изнутри и снаружи, груз пребывал в трюме. Вот команда была не моряцкого кроя: все, как один, расфранченные стюарды и стюардессы. Наша остановка была не конечной, разумеется, многие ехали дальше, и я оказался в середине толпы.

Каждую минуту я ловил себя на том, что уж слишком быстро привык к необычным ситуациям, и мир, хотя очень разнообразный, но приземленный, меня больше не волнует. Лица пассажиров были симпатичные, хотя не столь колоритны, как у народа хирья. Во время пути они не пробовали ни размножить вещи, ни изменить погоду, а сидели или ходили по просторной палубе, разговаривали, пили минеральную воду и любовались пейзажами, мелькавшими под нами со скоростью сто миль в час. Потом мы поднялись за облака — как говорили, воздушные течения там были устойчивее. Тут я почувствовал себя пассажиром аэроплана или реактивного поезда, только рокота моторов не хватало: здешние работали бесшумно. И еще не мог отделаться от мысли, что моя Дюрра — единственное явление на борту, в котором осталось нечто от экзотики дальних странствий. К ней относились, впрочем, лояльно — то есть благодушно и ровно. Узкоглазый и широколицый юноша, который почему-то оседлал собой чукотскую оленью доху и обедал, не сходя с места, гроздью бананов, поинтересовался, любит ли животное этот сорт, а то он, видите ли, среднесладкий. И получив утвердительный ответ, скормил ей штуки четыре. Это при том, что она уже стрескала полтора обеда из положенных нам двух! Я шепотом пригрозил, что брошу ее таскать на своем горбу, если не уймется.

— Аэропорт Охрида! — возгласила стюардесса, в своем ярко-желтом английском костюмчике похожая на канарейку. — Кто спускается в город, возьмите адреса и обменные талоны у квартирмейстера корабля. Желающие посетить Школьную Республику должны заблаговременно пройти санобработку и тест на присутствие чувства юмора. Повторяю: желающие…

Надо ли говорить, что я пожелал.

— Девушка, а кто это… тестирует?

— А-а. Уши мыли утром?

— Не уверен. Меня окатили такой холодной водицей, что я потерял сознание.

— Сойдет. Насчет гигиены, я имею в виду.

— А это самое… чувство юмора у меня, пожалуй, и завалялось где-то в глубине души, но у нее — я потрепал Дюрьку по головке — у нее с этим полный швах.

— Ага, — подтвердила Дюрька, — это потому, что мы — потерпевшие кораблекрушение. Какой багаж у нас пропал, если бы вы знали! Тут не до смеха.

Девушка с самым невозмутимым видом показала нам на выход:

— Вот, выходите на причал и езжайте куда вам вздумается. Весь флаер от вас ходуном ходил, чуть оболочка от внутреннего меха не лопнула, а туда же — юмора у них нет!

Я перепрыгнул на причал — мы снова приводнились на озерцо, но вполне обозримое. Виден был и еще один дирижабль, сдутый и свернутый. Потом я пересек площадь.

Невысокие здания, приветливые, как детский рисунок, были наполовину скрыты деревьями, газоны расстилались передо мной, покачивая тысячами цветочных головок. Вся площадь вокзала была в цветах, их рассекали мощеные мраморным щебнем тропинки. Узкое шоссе, которое шло от озера, на уровне щиколоток было огорожено цепями. По нему раскатывали велосипеды, волоча за собою теплый бриз. Гирлянды плюща, дикого винограда, клематисов, роз и душистых огурцов свисали с балконов и затягивали окна, обвивали мрачные кроны туй и кипарисов, цеплялись за стволы эвкалиптов и выплескивались под ноги. Люди здесь были в основном молодые, нарядно одетые и целеустремленные: мне показалось удивительным и контрастирующим со здешней разнеженно-курортной средой полное отсутствие фланёров — и детишек. (Дэн разика два брал меня малышом в модный и дорогой санаторий: это потрясло, отпечаталось, но оказалось не моим стилем жизни.)

Вопреки моим опасениям, реагировали на меня не очень: кто-то дружелюбно улыбался Дюрьке, кое-кто поднимал брови с легким удивлением. Подойти не пробовали. Спасибо, а то прошлый разок я чего-то недопонял относительно сатирического эффекта и боялся, что на нас будут пальцем указывать.

Так я и шел, единственный в этом парадизе не у дел. Народ заходил в дома и выходил оттуда, укатывал куда-то на велосипедах, которые стояли на тротуаре, смирно дожидаясь своих хозяев, перебрасывался репликами.

Где-то в полумиле от аэровокзала я увидел первую толпу бездельников. Человек двадцать окружило парочку юных, от силы пятнадцатилетних уличных танцоров в испанских костюмах. Па их танца были на редкость грациозны, ритм — безупречен: девочка отщелкивала его на кастаньетах с колокольцами, мальчик отбивал на гитарной деке, одновременно наигрывая простую мелодию. Мы с Дюррой остановились тоже: я был почти заворожен вспышками и кружением огнистого шелка, лент и кружев на фоне черного бархата.

Музыка оборвалась. Мальчик ухарски бросил лаковую широкополую шляпу нам под ноги, и в нее посыпались то ли монеты, то ли жетончики. Черт! Я и не думал о такой оказии. К счастью, у меня в одном из карманов куртки нащупалось что-то квадратное и плоское, и я швырнул его в сомбреро.

Конечно же, девочка мигом ухватила квадратик и уставилась на него, потом на меня. Люди расходились.

— Щас притянут к суду как фальшивомонетчиков, — прошипела на ухо Дюрька.

— Красивая медалька, но ведь это не детские деньги, — сказала мне танцорка. — Это скорее кулон, с дырочкой для ремешка. Вы ведь новичок у нас, я угадала?

— Ну да. Ты прости, я и взрослых денег пока не заработал. И заплатить не мог, и отойти — так вы мне понравились.

— В расчете! — воскликнул мальчик. Понимаете, нашим взрослым если и платят деньги, то только ради нас, чтобы они показывали нам, что им нравится и насколько. Пока мы сами не вполне до этого дозрели. Не слышали, что сказал тот дядюшка, ну, который первым отошел? Что настоящее фламенко — это когда уже нет ни приемов, ни грации, ни звучания, а одна обнаженная плоть танца.

— Но до того надо все пройти и превзойти. Не требуют от семени, чтобы оно имело форму ствола, и от ствола хлебного дерева, чтобы он рождал сайки с изюмом, — пошутил я.

— Как славно вы говорите. И змея у вас тоже славная и очень красивая, — сказала девочка. — Можно потрогать, она не укусит?

— Нет, конечно, — сказала польщенная Дюрька. — Особенно если человек добрый и вкусненьким угостит.

— Вот погодите: я освоюсь, найду себе занятие и начну для вас монету чеканить, — сказал я, игнорируя намеки моей ручной скотины в надежде, что и они пропустят их мимо ушей.

— О, так вы сюда надолго? Замечательно, ведь вы оба пришлись нам по душе. Такие необыкновенные… Можно с вами познакомиться? Мы — Элиезер и Миранда, Эли и Мирра.

— А я Джошуа. Слушайте, мне тут кое-кто намекнул, что в этом Городе Детей истинная разменная монета — юмор. Мы что, естественный источник смеховых колик или я превратно понял?

— А-а. Это опять потому, что вы новичок, — объяснила Мирра. — Здесь, особенно в Школе, ценят вещи, которые никак не ожидаешь. Парадоксы, игру слов, контрасты положений, розыгрыши, маскарады и карнавалы — всё, что взрывает и переворачивает обыденность.

— Без этого наш мир не устоит, — с полной серьезностью добавил Эли.

— А что мы вслух не смеемся — это правильно. Животный смех никогда не идет в счет. Разве по-настоящему тонкие шутки могут вызвать гомерический хохот?

— Смех полезен для здоровья, — влезла со своим Дюрька.

— Так давайте щекотать подмышками друг другу и сами себе — и все заботы! — воскликнул он. — Но к делу. Если вы, Джошуа, хотите обосноваться тут в самом деле надолго — это не здесь, в Охриде. Это за рекой, в Школьной Республике. Часть города со стабильным населением.

— Я туда как раз собрался, — ответил я, — Из любопытствующего рефлекса. Только ничего не пойму, как всегда.

— Сейчас, — отозвался Эли. — Взрослые…

— Лучше сначала — дети… — прервала Миранда. — Дети — это все те, кто учится. Основам знаний, ремеслам, искусствам, метаморфозам. Они это делают в чистом, что ли, виде примерно до вашего возраста, если мы в нем не ошиблись. Лет до тридцати, словом. У них могут быть любимые, семьи, свои дети, потомки — все равно. Реальная работа — тоже все равно. А когда они сделают себя, они уходят в Странствие.

— Приезжают, конечно, — с печалью добавил Элиезер. — Живут подолгу: вся Охрида в их гостевых домах. Обещают, что будем встречаться чаще, когда они постареют, а мы повзрослеем, но ведь мы тоже такие, как они. Поэтому каждый Странник — отец или мать всем школярам Республики.

— Я постараюсь… гм… удержаться, — пообещал я. — Но пока вот какое дело. Вы, кажется, упомянули гостиницы?

— Сию минуточку! — Миранда выхватила у Эли гитару и забренчала на одной струне. — Кис, Крис, Кристофер, отзовись!

Подкатил на велике паренек в стильном костюме: свитер, брюки гольф, башмаки с крагами. При велосипеде была коляска типа «люлька». В отличие от моих семитских испанцев, то был типичный белобрысый англосакс.

— Ого, пассажир! Садитесь и командуйте.

— Он новенький, — сказала Миранда, — ты уж выбери ему дом и стол получше.

— И этих… разменных талонов у нас нету, — сокрушился я, — надо было мне в монголь…флаере у стюардессы взять, ведь давала же.

— Не беда, они для проформы. Я свою полезность во всей наглядности вижу, в отличие от представителей свободных искусств. Держите животное покрепче, а то на повороте вывалимся.

— Это же… эксплуатация труда, — промолвил я чуть позже, хватая ртом взбесившийся воздух. — Рикша… так называлось. Человек едет на человеке.

— Чепуха, мне вовсе не трудно. Раньше тут были лошади, как у цыган, половцев и арабов. Но они стесняются портить газоны и мостовую, терпят, понимаете. Мы сочли неэтичным. Кстати, им и скучно было: весь день одно и то же. А нам, людям, — нет: на ходу уютно думается. Пока колеса вертишь, десять теорем в голове раскрутишь и снова свернешь. Может быть, потому я и без мотора так сильно разгоняюсь.

Он мигом домчал меня до гостиницы. От других зданий (коттеджи напрокат и частнособственнические, где живет несколько поколений одной большой фамилии) она отличалась куда большей распространенностью и тем, что походила на новую, но уже хорошо разношенную обувь.

Дежурная по этажу она же горничная, она же кастелянша и, судя по внешнему виду, родом из сотоварищества учениц, провела меня в нумер. Холл и гостиная, обильные мебелью практичных и удобных форм. В кресло не проваливаешься — оно держит тебя в крепких объятиях. Шкаф, кроме одежды и чемоданов, оказался способен вместить уйму не вполне понятной мне бытовой техники. Я повесил в него курточку, и он съежился от стыда за меня. В здешний комод можно было пристойно уместить и разложить по полочкам всю мелочь, которая пышным хвостом волочится за тобой по жизни: носовые платки и полотенца, бумагу и ручки, коллекцию марок и походный набор судков, моток проволоки, маникюрный набор, шкатулку с бусами и брошами, эспандер, набор для вязанья, лак для когтей и масло для усов, лобзик и бильярдный кий с шарами. Девушка долго перечисляла возможные применения его ящиков и отделений — видно, то был ее любимчик. Стол был пригоден для того, чтобы есть, пить, писать мемуары, заниматься слесарным ремеслом и уложить на зеленое сукно припозднившегося гостя. Буфет единственный изо всех славных представителей краснодеревного племени был укомплектован полностью — а именно теми штуками, что необходимы для парадного принятия пищи. Очевидно, потому, что путник не берет с собой такой посуды: фарфор легко бьется, а столовое серебро — штука увесистая. Спальня оказалась небольшая, с особенно высоким потолком и дверью-окном, из которого легко вывалиться утром прямо в сад со спелой черешней. Ванная, то есть санузел, наоборот, — низкая каморка, пахнущая душистым мылом. Отсутствие крупной лохани для тела оправдано наличием турецких и финских бань неподалеку. Кабинет (ого!) — книги на полках, футляры для свиткой и дисков, плоский дисплей некоего полупонятного и явно многофункционального назначения, откидные полки и сидение для ведения беглых записей, бюро для документов, кресло на винте и лежанка для кайфа. Вся обстановка не строила из себя ничего этакого, не выпендривалась и не воображала из себя музея древностей или модной лавочки. Рядом с ней можно было просто жить.

Но особенно умилила меня комнатка ближе ко входу, предназначенная для домашнего животного: с мягкой, гладкой, прочной и особо гигиеничной обшивкой, которая «дышала», с затянутым упругой сеткой окном, чтобы животное смотрело в него без опасения выпасть наружу и не скучало. Я запустил туда полусонную Дюрьку, налил ей в посуду молока, искрошил банан и взял клятву, что она не будет возникать, если горничная придет без меня с комплектом чистого постельного белья. А сам отправился на выгул и разведку рабочих мест: как-то стыдновато было получать сразу такой жирный аванс. Девушка посоветовала мне зайти в какой-то консультационный или координационный центр в самой школе, это за рекой, близко, даже пешком дойдете.

— Там что, ваше начальство? Командиры? Преподаватели?

— Преподавателей мы выбираем сами, по конкурсу. Хотя предлагает его и устраивает наш Центр: пожалуй, он и в самом деле командует, — задумчиво проговорила она. — Штук двадцать будущих выпускников, которых мы же и выбрали. Ведут учет нашим пожеланиям; когда и чему хотим учиться, где и когда работать. Они неплохо справляются, теперешние. Задаются вот немного.

Я медленно шествовал по направлению к резиденции их Центра, то и дело спрашивая дорогу, но больше впитывая новые впечатления. Раза два меня прокатили на велорикше, кроме того, одарили бутоньеркой, очень идущей к моему воротнику, угостили нежнейшим и «абсолютно некалорийным» мороженым, а потом булочкой, которая не только называлась калорийной, но и с присыпкой оправдывала это название. Я был взрослый — следовательно, особа привилегированная; чужак — значит, привилегированная вдвойне. Пейзаж теперь кишмя-кишел малолетками в возрасте моих новых знакомцев и даже еще младше, и чем дальше, тем больше они задавали тон. Въезжали чуть ли не на проезжую часть со своими дармовыми пирожками и напитками, срезали цветы, которые грозили вот-вот увянуть или просто выпадали из всеобщей гармонии, и ставили в высокие вазоны; стригли газон и отмывали плитку тротуара от грязи, скорее воображаемой, чем действительной. Ибо чисто тут было до невозможности. На каждом углу или перекрестке стояла закрытая беседка, где можно было избавиться от обертки, пустой пачки или грязного платка, а заодно и от того дрязга, что время от времени скапливается в твоих внутренних органах.

Однако пока я еще не дошел до заречья или, лучше сказать, междуречья (основная часть республики расположилась в дельте реки, впадающей в озеро, и представляла собой остров), все еще было в пределах нормы, даже растения. Здесь же юные хозяева были не на приработках, а у себя дома и потому не в пример более разнузданны.

Первое, что я узрел — парочку семилеток, поливавших цветы из шланга; вернее, поливал один, а его напарник периодически пытался выхватить орудие труда из рук сотоварища. Вода щедро орошала их самих и прохожих, но никто почему-то не протестовал и не обижался. Кусты здесь подстригали, судя по творческому почерку, либо они же, либо их братья по духу: бордюры цветников и кайма аллей были с минимальными травмами для растений превращены в клубки драконов и шеренги инопланетных чудищ. На покрытых дерном спортплощадках сражались в «высокий» и «низкий» мяч. Во время первой игры пачкались в основном руки и лица, в процессе же второй игрок имел шанс вываляться во влажной грязюке с ног до головы, потому что брать подачи приходилось на уровне земли. Трава была так хорошо выдрессирована, что и в такой переделке оставалась яркой и невредимой, едва пригибаясь, чтобы сразу выпрямиться.

Еще дальше несколько сопляков обихаживало штамбовые розы: дело серьезное и вольностей не терпящее. Сзади них был пластиковый купол, под которым на больших белых плитах стояли плетеные столики и стулья. Между посадочных мест рос буйный укроп, почти их закрывая. Называлось это заведение вегетарианским кафе «Навуходоносор», каковой царь был изображен на вывесках двояко: на указателе — в виде кедра со всем кафешантанным меню в широких ветвях, над аркой входа — на четвереньках с пуком эстрагона во рту. Почти по Библии, однако.

Детские ясли тут назывались либо «У папочки Фредди Крю», либо «Инкубатор», либо «Выгул молодняка». Около последнего с полсотни юрких и азартно вопящих ползунков упасалось четырьмя юными нянюшками.

Костюмы здешних обитателей явно были не в порядке, но до меня только сейчас дошло, почему: они использовали один и тот же цвет, экологический, пронзительно зеленый. Фактура ткани и пряжки-пуговицы тоже стандартные, но разнообразие покроев, фасонов, способов ношения было вопиющим. Похоже, это был полигон всесветной моды, где возможности материала обкатывались до дыр.

Посреди широкого поля, на холме высоком, возвышалось удивительное розово-сиреневое здание, сложенное из детского набора «Юный архитектор номер десять», — плоские корпуса с переходами, полуовальные в продольном сечении башенки и куполообразные перекрытия в форме кормилицыной груди. На самой высокой башне реял зеленый флаг со смеющимся синим глазом в середине.

— «Святого Патрика» вывесили, — сказал один из юнцов мне в спину. — Праздник потому что.

— Какой? День ирландской независимости? (Я наскреб в своей голове малую толику исторических фактов.)

— А, это вы из-за костюмов так решили. Нет, Айрин Зеленый в свой майский день бесится в личном анклаве, со своим личным флагом. И бесится гораздо масштабнее. Нет, перед вами маленькое торжество, чисто школьное.

Я обернулся, чтобы меня не упрекнули в невежливости. Собеседник мой имел за плечами лет двадцать или двадцать пять, был очень высок, длиннолиц, черные волосы торчали как палки, а кожа — точно натерта соком грецкого ореха. И при всем том обаятелен, как, впрочем, и все здесь. Какая-то особая слаженность душевного и телесного здоровья, беспримесность как бы некоего трудноопределимого этнического типа.

— Так флаг…

— Это наш школьный императорский штандарт. Вывешивался вначале в знак пребывания одной особы в своей резиденции, а с некоторых пор — вообще когда приспела пора ликовать. Наряды сегодняшнего дня — вариации на тему флага. Вглядитесь — на всех бляшках и умбонах стилизованный вещий зрак.

— Да какой праздник-то?

— Вон, посмотрите в ту сторону, сударь мой.

Рядом с нами уже столпились расфранченные зеленые стрелки. Вдруг я услышал залихватскую барабанную дробь, двери ближайшего здания распахнулись, и десятка два школяров-подростков выволокли вперед ногами здоровенный ворсовый ковер, скатанный в трубу. Расстелили — он был добрых пять на пять метров — и шлепнули прямо на мостовую передо мной. Я попятился; но сзади набежала с ликующими кликами первая волна зрителей и тяжелой рысью прошлась по полотну от края до края. На другом берегу я отстал и любовался уже со стороны, как они прокатились назад. Тут в них врезался велорикша, отчаянно дребезжа своим звонком; кто-то запиликал на окарине, застучал в бубен — и вся орава во главе с мастерами начала отплясывать на ковре тарантеллу.

— Диплом сдают, — пояснил мой знакомец. — Два года по вечерам всей артелью узелки вязали. Триста тысяч на метр квадратный, такое только детские пальчики умеют.

— А зачем его топчут?

— Затем что вроде персидского. Неделю так полежит — станет мягким, гибким, плотным; тут его помыть, почистить — и в дело пустить. Да это что! Прошлый раз специально слона привозили. Но то был диплом о высшем образовании, они куда прочнее.

— Эталон изготовили?

— Причем уникальный, — он поднял указующий перст кверху, — Разрешено размножать со ссылкой на оригинал и не более чем дважды. За худшими в очередь становятся. Ну, уже все грудные младенцы получили по ковру в дом, теперь и под центристов подостлаться можно.

— Это координаторы, да? Простите, где они заседают кто это вообще — Центр?

— Центр — это я, — сказал он официальным голосом. — То есть я куратор по точным наукам. Разрешите представиться: Шейн. Так какова ваша нужда, пришелец, и столь ли она неотложна, чтобы…

— Ищу работу.

— Никак и впрямь подперло, — он обозрел меня всего, от маковки до пяток, присвистнул, и остатки официоза слетели с него, как тополиный пух с ветки. — Давно вы тут осматриваетесь?

— Первый день.

Он свистнул вторично, куда дольше и громче.

— Заняться у нас, положим, найдется чем, только держать вас за тунеядца, я думаю, будет менее накладно. Тип образования?

— Спортивно-гуманитарный.

— Тогда вам, скорее всего, к специалисту по наукам неточным и приблизительным. В этой роли у нас подвизается некто Джозиен, и если я представляю Истину, то он есть Добро и Красота в одном лице. Нынче он выходной, но я знаю, где его отлавливают, причем доля вероятности составляет девяносто три и одну сотую процента. Там будут и специалисты по спортивной медицине и искусственному природоведению, что весьма для вас удобно. Итак, Клуб Поло. Вон то здание в форме полумесяца, видите?

Я видел, но еле-еле. Зрение у него было поострее, да и ориентировался он у себя.

— Ну ладно, вам всякий укажет. Спрашивайте «Везучую Подкову», если не поймут. Я, к сожалению, занят.

Сожаление было нелицемерным: немного позже я понял почему.

Добрался я вполне самостоятельно. Клуб был в одном крыле здания; другое занимала редакция газеты «Кентавр», чьей продукцией были завешаны все стены. Выпуски были выполнены в три краски (что дает, при нормальной сноровке, всю палитру), название варьировалось. То это был «Centauros», то «Китоврасъ» (с натуральным ятем и стилизован под кириллицу), то вообще «Полкан». Чтоб читатель не свихнул свои мыслительные способности, рядом с названием была изображена северорусская глиняная игрушка: полудядя в высокой черной шляпе и рубахе в горошек — полуконь, серый в яблоках и с раскудрявым хвостом. Был номер, сделанный на классическом северобедуинском наречии. То ли вопреки, то ли согласно исламской традиции на заставке была изображена крылатая кобылица с головкой жгучей восточной красавицы, и называлось все это, разумеется, «Аль-Борак», по имени небесного коня пророка Мухаммеда.

В самом клубном помещении никого ровным счетом не было. Ясно, почему: все обретались на трибунах с внутренней стороны лунного серпа, или подковы, кому как угодно. На поле играл смешанный состав: люди и кони. Зрелище, как я понял из реплик, нечастое и как вывел из собственного опыта, опасное. Поло, или човган, вообще игра не для слабонервных, но людо-конское равноправие сделало из нее чистое смертоубийство. Всадники с Т-образными клюшками обходились, однако, без седел и даже недоуздков, а скакуны постоянно пытались отбить мячик копытами или схватить в зубы.

Игра была не командная, каждый сам за себя, и я заподозрил, что интересы верхней и нижней половинок химеры тоже могут не совпадать. Также я, между прочим, отметил, что зеленый цвет одежды не фигурирует, ибо окончательно слился с природной гаммой: землица была мягкая и еще дополнительно разбита копытами.

— Простите, кто здесь Джозиен? — смущенно обратился я в пространство.

Действо оборвалось как по волшебству.

— Саттар, заступи мое место, теперь это уж точно меня! — крикнул один из игроков куда-то в трибуны. Соскочил с коня и направился ко мне, слегка улыбаясь навстречу и тем еще более усиливая мой конфуз.

— Простите, я вовсе не хотел мешать игре.

— Пустяки, Саттар рад по уши, что ему выпал шанс. А вы — новичок и гость. Джошуа, верно? Мне Шейн насчет вас передал. Не удивляйтесь — мы, школьники, сообщаемся между собой быстрее, чем племена Вольной Степи, даже чем цианы.

У него были жесткие черты лица, нос с горбинкой и высокие скулы, будто вытесанные топором, или (если соблюсти этнографическую точность) томагавком. Изжелта-смуглая кожа и черные, как у Шейна, волосы, в которых отлично бы смотрелось орлиное перо, но на деле торчала лишь долгая, коленчатая травина с колоском на конце. Пырей, наверное.

Времени тратить он не любил, и я должен был с ходу, прямо тут, немного отступя от клокочущих азартом трибун, выложить перед ним свой послужной список. Естественно, с купюрами и недомолвками.

— Говорите, одно время вы занимались с молодежью. Сказки и истории. И удивляетесь, что получалось неплохо при отсутствии настоящего гуманитарного образования, педагогических наклонностей и прочего. Нет, обучать нас спорту или приемам ближнего боя незачем, как раз на это ваших познаний не хватит. А вот, вопреки всему, что вы на себя наговорили, не приходило вам на ум, что вы прирожденный учитель?

Помню, как меня потрясла интонация этого слова — он произнес его почти так же благоговейно, как моя Джанна, мой собственный маленький рай в карманном аду…

— Преподавать нам факты есть кому, тем более что мы часто и очень эффективно пользуемся неживыми носителями информации. Факты вообще можно уложить в черепную коробку, как мануфактуру в сундук, главное — чтобы места не захламляли. А вот учить — не поучать, но учить учиться — иногда вообще некому.

— Я почти неуч.

— Тот, кто знает о себе такое, уже наполовину мудрец.

— И я не имею никакого желания водительствовать.

— Прекрасно, упорствуйте в том и далее. Неистребимый порок наших вольнонаемных профессионалов — страсть к лидерству в своей сфере.

— Вы не поняли. Я тоже самолюбив не менее ваших потенциальных лидеров.

— Если вы любите себя — вам легко будет полюбить и других. А полюбив — научить открываться знанию так же непредвзято, как делаете это вы на протяжении ваших странствий.

Кажется, он прорвался сквозь мои экивоки к сути моих приключений — той самой сути, которая не была еще понятна мне самому.

— Наполнить кувшин легко, если в его дне нет отверстия и если он не набит доверху камнями или песком. Но откуда мне знать, какие кувшины вы мне дадите?

— Вот такие слова и есть учение, которое нам нужно. И ничем иным вы наш хлеб не оправдаете.

Я, конечно, был олух, когда согласился. Был еще больший олух, когда позволил себе увлечься. И остаюсь до сих пор и навсегда безнадежным олухом, потому что не жалею обо всем этом нисколько.

Итак, мы ударили по рукам, и Джозиен вернулся на поле боя, взяв с меня слово, что я приду завтра туда-то с утра пораньше разведать обстановку, пока у детей что-то вроде каникул.

Прибыв в гостиницу, я придирчиво рассматривал себя в зеркале прихожей: серьги, штанцы, сапожки… Достал из куртки знак трансферта, снял стрелки — какой я психист нынче! — и надел. Когда он высох, стало видно, что он стал совсем охряным. Выходит, вода в озере покрепче щелочи, как это еще в ней рыба плавает и лошади купаются. А, кстати, что такое вообще этот трансферт — человек, процесс или сама тряпочка поперек волос? Хоть к Руа беги спрашивай.

Потом я сунул его назад в шкаф, закрутил волосы в узел и повертел головой, чтобы рассмотреть свои блескучки.

— Учитель, называется. Дюрра, представляешь, перед тобой самый всамделишный учитель этих вундеркиндов. Что-то не ощущаю: как был опереточным красавчиком, так и остался. Все вокруг меняются — и ты, и Сали, и даже Агнешка. Один я такой же, если, конечно, костюмов не считать.

— Верно, хозяин: ты не меняешься, только что тогда такое — меняться? Что такое «ты» и что такое «я»? — Дюрра выползла из своего закутка и приникла к моей ноге. — Каждый живущий, будь то зверь или человек, меняет свое тело несчетное число раз в течение земной жизни. Поистине, мы — это персть земная. И это перемена. Мы меняем одежду — и это не более чем смена кожи. Мы уходим из одной земли в другую, меняя обстоятельства нашего бытия — как нашу защитную оболочку. Но разве это влияет на ощущение нами нашего «я»? И если даже мы изменим свою природу, назовем себя иначе, на самую свою смертную душу покусимся — может быть, то, что мы есть, останется непоколебимым? Может быть, все, что мы привыкли считать собой, — не более чем одежда?

— Когда это ты научилась так философствовать, старуха?

— У пыльной деревни. Ты ведь меня там не узнал, хотя внутрь заглядывал, — она скромно потупилась. — Я там частично была, когда попала в обморок после взрыва.

— Вот это новость! Значит, та баранка с недобитками Второй Мировой…

— Нет-нет, упаси Боже, Имея такое в кишках, облеваться можно, извини за грубость. Второй раз, я же говорю, когда вы с Агнешей в небе плавали.

— Вот почему на том кренделе змеиная морда была обозначена в качестве знака вечности, — я нагнулся, чтобы обнять ее за шею. — Ай да Дюрька, во всех заграницах побывала! Может, ты знаешь и место, где вообще никто и ничто не меняется?

— Тот старикан, что, сидя во мне, учил метафизике, говорил, будто под фигой… нет, смоковницей, что растет в центре мира и дает на каждый день плод свой, и полна чистым самовозгорающимся маслом. Там еще есть окна во все живые земли. Да пойди ее отыщи, инжира во всех субтропиках навалом, а, хозяин?

— И верно, разброс выходит порядочный, — вздохнул я.

На следующее утро к нам нагрянула жара, и я мигом понял, в каком конкретно ключе здешние обитатели восприняли мою наплечную гадину. В виде живой гиперболы, вот как! Все дамы и девицы по образцу греческой античности нацепили на себя вместо ожерелий своих ручных змеек, пестрых, как попугай, и таких же болтливых. Они охлаждали кожу своих владелиц и щебетали им на ухо что-то забавное. Я всего-навсего перебрал через край, как тот купчик, что вместо ведерка со льдом водружает на праздничный стол минихолодильник, набитый шампанским. Поэтому мы с Дюррой железно решили тренироваться в пешем ходе.

Вот, значит, я и здесь начал рассказывать свои историйки детям с семи до пятнадцати, в самом падком до сказочек возрасте, невзирая на каникулы и отсутствие то одних, то других. Просто вышел как-то на улицу и начал: а потом они вокруг меня собирались, и я уводил их то в парк, то вообще за город, в степь. Здесь мы бродили, и то, что мы видели, я клал на канву старинной мифологии, проясняя древние символы и создавая новые.

Из-за них, моих новых слушателей, я перебрал все сюжеты, которые слышал от маменьки, а потом стал наворачивать всё, что в голову придет, без видимой связи и подспудного смысла: вариации на темы моих и чужих снов соединялись в этих россказнях с «беседами за жизнь», ту их жизнь, которую я знал пока смутно.

Один из мальчишек постарше как-то сказал:

— Вы сами не осознаете, учитель Джош, той смысловой глубины, что говорит с нами из ваших притч.

— А может быть, и осознаю, — слегка обидясь, парировал я, — но хочу, чтобы вы расшифровали мои вымыслы не так, как расшифровываю я, а так, как нужно вам. Почему никогда не станет художник разъяснять словами глубинный смысл своей картины, поэт — писать критическую статью на свой стих, музыкант — стоять с камертоном на берегу океана своих звуков? Каждый должен искать свою дорогу в той стихии, что дана ему через творцов. Ему можно вложить в руку кончик клубка Ариадны, чтобы он не потерялся в чужом лабиринте, но перед лицом своего Пути он одинок. Позволь своему Пути вести себя и не уклоняйся, Сделай себя чутким к Пути. Тогда ты во всем откроешь то, чего не знают другие, то, что предназначено одному тебе.

Как вы понимаете, я снова импровизировал, сам не веря себе, но кончив, почему-то вдруг понял, что говорю правду — то, что вот сейчас, сию минуту сделалось правдой для всех нас.

— Что вы извлекаете из моих бесформенных мечтаний? — допытывался я неоднократно у моих приверженцев. — Чему я, строго говоря, вас учу?

— Ремеслам и искусству, — говорили младшенькие.

Ремеслом тут называли изготовление по образцу, или прототипу: искусством — создание эталона, единичной вещи. Для меня эти понятия менялись местами. Примитивную деревянную игрушку или образец каллиграфии я легко изображал, особенно когда надо было проиллюстрировать мою же выдумку, но вот соорудить из близлежащей реальности ее же копию — ах, оставьте. Но как я вскорости понял, мои авторские рассказы, при несовершенстве их исполнения, тоже были искусством в их смысле: чем-то до сих пор невиданным.

— Незыблемым основам изменчивости, — смеялись дети постарше.

Для их существования здесь были нужны не только руки и голова, то бишь волевое давление на материю. В каждом из них зрела своя изюминка. Помимо танцев и ковроткачества они делали то стильную, то аскетически простую, но всегда уместную мебель и одежду, ювелирные украшения, созданные для одного только человека в мире — того, кого выбирали во владельцы; переплеты книг, писанных под старину, и сами эти книги; вазы, деревья и камни парков; кушанья, грубые и изысканные; картины и их обрамление. Сырье здесь не стоило ничего, ибо пересоздавалось из уже созданного и пришедшего в негодность, но мастерство формы ценилось так же, как сама жизнь, потому что было лучшим ее воплощением. Сами формы иных реальностей, едва будучи вымышлены, органически включались в акт творения, задавали новый тон и новый ритм сущему. Их мир возникал и утверждался как бесконечная гипотеза, полный зыбкого очарования и звездного трепета. Зачем им было нужно любое абстрагирование, спрашивал я себя, если у них любая мысль, едва возникнув, облекается плотью? И постепенно понимал, что костяк этой плоти надо было извлечь из такого же по виду эфемерного, как мир их реалий, мира идей, мира их и моего вымысла — потому что внутри него непостижимым образом находились вечные опоры сущего.

— Быть Странниками, — просто говорили те, кто стоял на пороге взрослости. Этих было совсем немного, однако и они стали являться на мои амбулаторные сеансы.

— Что делать, у нас отроду пятки чешутся и звонкими гвоздиками подкованы, — смеялись они все. — Не удержишь нас ни женитьбой, ни любимой работой, ни всеобщим благоденствием. Странник — это клеймо наше, что ложится на душу и сердце еще в утробе матери. Сердце наше должно быть открыто всему сущему, чисто и пытливо, как у вечного дитяти, и доверчиво к многообразию Вселенной — может быть, только затем мы наряжаем наш домашний мирок в такие радужные оболочки. Крепость тела, гибкость разума и вечная способность изумляться — вот тройное оружие Странника на его пути. Вы нам даете наиглавнейшее из этой триады: изумление.

Потихоньку-понемногу я стал прямо-таки моден. Жалованье выдавали мешками. Моим серьгам и долгому волосу начали подражать. Шейн, Джозиен и Саттар (он курировал спорт в очень широком смысле: плюс медицина, плюс евгеника и плюс душевная устремленность) навещали меня в часы, свободные от их основного времяпрепровождения, и пробовали затянуть в Клуб, снова и снова намекая на уникальные возможности общения, что там открываются. Но я побаивался других уникальных возможностей: изувечить там могли запросто, я же пока не проверил, так ли легко регенерируют мои живые ткани, как у местных уроженцев. Все-таки понемногу влился в их крепкое мужское братство и только тут уяснил себе, почему они так задвинуты на верховой езде, бегах, поло и других играх с конями. Мало того, что лошади были здесь редкими гостями, так еще для большинства и гостями не слишком желанными. Облагороженная ситуация типа «к нам едет ревизор». О последнем говорилось вежливыми обиняками, так, как в первый мой день Кристофер объяснил проблему рикш. В общем, Клуб Поло был подобием нейтральной зоны на границе.

А вот фехтованию клубмены, да и все вообще предавались безо всяких там комплексов и без удержу — и с восторгом пошли навстречу моим желаниям, когда я заявил, что хочу научиться. А поскольку люди они были, в общем, занятые, мы договорились, что в зале мне будут выделять любого напарника, какого я захочу.

И еще детишки грозились-грозились и соорудили все-таки мне мой собственный особняк, и даже не особняк, а целое палаццо. Вот когда меня накрыло… Ряды золотисто-розовых каменных пальм подпирали хрустальную крышу такой прочности, что на ней оказалось возможным устроить места для посиделок: всякие столики под зонтиками, кушетки, ширмы — путаницу уютных закоулков. Стены танцзала были из цельных пластин аметиста, окантованных серебром, а люстры «холодного света», тоже из серебра, были семи- или девятиярусные, как в зале консерватории, и обильно уснащены цепями и висюльками. Такая грохнет вниз — и регенерировать будет нечему. С буковых завитушек парадной столовой можно было вытирать пыль круглые сутки, если бы она вообще здесь наличествовала. Буфет тутошний занимал всю стену, овальный стол накрывался на сорок персон сразу. Парадных спален было столько, что я каждый раз сбивался в счете, и каждая была оборудована квадратным ложем с валиками и думочками, ванной и роскошной ретирадой. Еще здесь была библио-фоно-видео-аудио-виртуальная и черт-те-что-еще — тека, а при ней то ли ораторий, то ли диспутарий. Чтобы никто не препятствовал желанию поговорить в повышенных тонах, он был кругом обвешан коврами — всё первые копии уникальных плодов здешнего рабского труда. В гардеробной ряды шкапов из красного дерева ждали нарядов тех, кто прибыл в гости, а самый объемистый, в три отделения с антресолью, был заботливо набит шубами, плащами, камзолами, куртками, свитерами, рубашками, галстуками, малахаями, беретами, шляпами и обувью, которые предъявляли на меня право собственности. Палаццо создавалось как символ моего положения в обществе и знак «открытого для друзей дома», однако существовать внутри такой иконографии было нелегко. Детки ни в чем не знали удержу и с легкостью использовали полированное серебро вместо зеркал, бисквитный фарфор вместо ганча и алебастра, золото там, где сошла бы надраенная медяшка. И хотя любое сырье стоило им одинаково — ничто, помноженное на ничего, — а ухаживать за домом от этого не становилось труднее, я терялся среди этого блеска, точно грошик в пустой мошне, и всерьез начинал опасаться, что однажды вовсе себя не найду.

Таков, значит, был публичный первый бельэтаж, своего рода новый клуб, ради которого кое-кто хитрый спланировал все здание. Номинальный же владетель этой роскоши, то бишь я, отвоевал себе часть высокого полуподвала рядом с велосипедным гаражом и холодильной камерой, при помощи парочки верных врезал в пол небольшой бассейн — принимать по утрам прохладные ванны, — оборудовал индивидуальную автодоставку съестного (такой шкафчик, в котором почему-то всегда водилось кое-что съедобное, даже тогда, когда не ожидалось наплыва посетителей) и поставил за бамбуковой шторкой узкую солдатскую койку с льняными простынями и одеялом верблюжьей шерсти. А под койку сунул Дюранду — охранять и никого из реконструкторов не пущать.

Две приметы бельэтажного изобилия я все-таки оставил за собой. Первую — понятно почему: в парк с великолепными старыми деревьями, замшелыми булыжниками и дерновыми скамейками трудно было проникать из моих полузакопанных окошек, и пришлось явочным порядком захватить еще и узкую черную лестницу. (Черную — значит из соответственных древесных пород, а так вернее было назвать ее альковно-амурной, ибо предназначалась она вовсе не для прислуги и мясника с зеленщиком.) А вторую — даже не знаю, с какой стати. Эстетическая отрыжка или подсознательная память младенчества. Кухня в моем дворце была более чем достойна столовой: широкая рама из мореного дуба окаймляла столешницу зеленоватого, как неспелый ранет, оникса. Вокруг ониксовых же, с тонкими коричневыми и белыми прожилками панелей прихотливо вилась пышная гирлянда розовато-желтых лилий, орхидей, астр и хризантем из трудноопределимого поделочного камня, окаймляя дубовые же шкафчики и полки с разным поварским снарядом. Внизу находились огромная мойка из белой глины с набором щеток, губок и флакончиков и низкая плита, облицованная огнеупорными изразцами, где готовили по-настоящему, хотя чаще — из того, что в хитрый шкафчик положено. Место для избранных, самое любимое занятие которых — вести умные разговоры под тихий звон струй и бренчание посуды, в такт ее передвижениям из серванта на стол и со стола в сервант, под мелодию столового серебра и стекла. Как говаривал некогда мой Дэн, аристократическая культура одного из застойных времен была некогда вскормлена в крошечных и неуютных сотах частных кухонь, мало чем подобных этой, кроме парадоксального чувства защищенности.

Дюрра тоже принимала участие в наших вежливых дебатах: лежала на столе между двух изящных блюд и создавала атмосферу. Питалась она исключительно мороженым, взбитыми сливками и редкостными фруктами, похорошела и как нельзя более гармонировала с общим стилем и тоном.

Разговоры здесь велись иные, чем наверху, не светские и даже не учебные и для меня диковатые.

О Странниках. Миры, где они путешествовали, были то совершенно варварскими, то неописуемой прелести, то ужасны, как самум, то полны сияющего покоя. Но в благом мире неизменно присутствовало некое изъязвление, как бы раковина в металле, а злой весь освещался и оправдывался крошечной острой звездочкой добра.

О той силе, что позволяет Странникам и их детям творить. Техника — орудие насилия, говорили выученики Шейна. Она вынуждает природу подчиниться. Счет, математика, классификация — понятийная сеть на разнообразии природных явлений макромира; данное постижение, сводя все и вся к одному ограниченно верному закону, этим и отделяет эти явления от мегамира и себя, рассматривая их отстраненно. Надо же знать не что-то о мире, а сам мир; не выразить закон, а войти в него, подчиниться и превзойти. Любое знание извне, снаружи — приблизительно: стань законом сам, и ты сможешь, не управляя, не насилуя, не идя против воли мироздания, лепить природу вещей так, как захочешь. Так не могут звери, говорят, это предназначение человека; но ни мы, дети, так не можем, ни наши родители не умеют, да и редкие Странники постигают это в совершенстве.

— В совершенстве? — пожимал плечами кое-то особо умный. — Да положен ли предел такому, чтобы вообще говорить о совершенстве?

И о лошадях говорили мы. Тут все молчали, пока не начинал Саттар, невысокий, пухленький, белобрысый и бледно-конопатый. Лучистые янтарные глаза его вобрали в себя ту силу и красоту, которыми он был обделен, а голос, негромкий, но звучный баритон, превращал любую обыденную реальность в поэзию мифа, любое общее место — в магическое действо.

— Мы знаем о конях, как и о тех, кого называют зверями и скотами, Джошуа, — говорил он, обращаясь ко мне как к задавшему вопрос. — Здешние лошади иные. Как у Суифта… Так? Нет, Джош? Какое трудное имя… Нет, даже не как у него, там они просто хорошие люди в лошадиной шкуре. Вообще иные. Отличаются они от нас еще более, чем обезьяна от человека. Если человек вообще происходит от того самого обезьяньего проконсула, а не заключил себя в его тело, как в темницу с неподвижными стенами. Потому что ему изначально была дана возможность перевоплощения, трансферта (тут я вздрогнул), движения внутри живого природного единства… Которое рассыпалось, а уже потом обособился, отделился от высшего начала человек, созданный для того, чтобы пройти во все витки нижних слоев и соединить их. Перевоплощение грешника в мошку идет именно отсюда — подними собой низшее существо как символ низшего себя.

— А святой на небесах, очнувшись, небось, восклицает: «Кой черт меня заносил в эту обезьяну!» — бурно вмешивался какой-нибудь юнец, который наизусть выучил логику Саттаровой мысли. И чуть подумавши:

— Правда, это была о-очень красивая обезьяна…

— Вы отошли от темы и забыли о своих лошадях, — настаивал я, блюдя свой интерес. — Почему они боятся заходить в Охриду?

Саттар поднял на меня грустные-прегрустные очи:

— Потому что их боимся мы. О, мы делаем им украшения, лучше которых нет ничего на свете. Хирья собирают и толкут им мох, грибы и травы, то ли для лечения, то ли для колдовства, хотя какого — не понимаю. Зачем им лечиться, если они не болеют, и колдовать, если они и так держат наши биосферу с ее разновременными погодами и климатическими оазисами в динамическом равновесии? Инды выделывают им кожи для сбруи, суны — шелк для парадных попон, хабиру дарят свои стихи, написанные самыми изящными из своих почерков. Сам конский народ не делает для себя вещей и по сути не нуждается в них. Они — дань ему и его мудрости.

— Значит, кони для вас хозяева?

— Скорее почитаемый неприятель, которого нужно задобрить. Непререкаемые советчики, недреманная совесть. Если бы они существовали для нас одних, мы бы взбунтовались — потому что какой человек выдержит такую опеку! Но они существуют для большего.

— Для чего — усмирять разноголосицу погод или растить раритетную флору и фауну? — я начинал терять терпение.

— Не только. Но это знаем не мы, знают те Странники, которые ходят с ними постоянно. И… и еще говорят, что кони таковы, потому что когда-то роднились с людьми Хирья и прочими конными народами.

— Ну, это что-то уж очень удивительно, — я начал и осекся. А все те метаморфозы, которые я наблюдал? И нечто в моем брате — то, что я сам не понимал вполне и не смел выдать?

— Вы не можете мне рассказать об этих цыганских древностях?

— Не можем. Не смеем.

Вот так! Одно утешение удрать куда подальше и — вплотную заняться фехтованием, что ли.

Я, можно сказать, в этом преуспел и посему жутко гордился. Период натаскивания неумехи сердобольными приятелями закончился; дежурный мастер нарочно подбирал мне от раза к разу все более заковыристых партнеров. Возможно, они меня щадили, не спорю, однако рано или поздно наступал момент, когда я заставлял их отряхнуть с себя все сантименты и выложиться без остатка. Но все равно стоял до последнего. А кое-кого и побивал, несмотря на его заносчивость.

Джозиен тоже приходил в наш зал, обычно с приятелем, полного имени которого я никак не догадывался спросить: Оли или Олли. Ладный паренек: широкоплечий и, насколько позволяла судить простеганная хлопковая кираса, — с осиной талией. Волосы короче и гуще моих, почти того же русого оттенка, но светлее и с рыжиной. Крупные черты лица, изящный рот и смелые, василькового цвета глаза; нос с горбинкой чуть загнут на конце, как у ястребка. Рубака он был хоть куда, Джозиену доставалось от него крепко: только длинные руки и спасали.

Раз он явился один. По традиции я подошел к дежурному сэнсэю и попросил нас свести. Как вызванный, он выбрал оружие — четырехгранную рапиру.

Ох, и досталось же от него моему едва проклюнувшемуся умению! Гибок он оказался, как дикая кошка, ловок, точно профессиональный престидижитатор — так что он не мог понять, откуда перед моими глазами является кончик рапиры, когда сама она только что была совсем в другом месте — и вдобавок неутомим. Меня охлестывали клинком то справа, то слева, порядком попортили нагрудник и вдобавок измочалили физически и морально — ибо язык его был так же остер, как его шпага, и весьма щедр на меткие эпитеты.

— А теперь поговорим серьезно, — сказал он, пока мы, стоя рядом, еще в эскаупилях, но уже без масок, и наскоро ополаскивали руки и шею. — Я за тобою давно наблюдение имею, только Жози не подпускал. Он ведь меня пасет по моему сугубому малолетству: нечто вроде большого старшего братца. Вот что. Ты зря сразу хватаешься за саблю, рапира тебе более к лицу, хотя сегодня тебе навязали ее против желания. Почему-то считается, что это фигня, состязание для портновских подмастерьев с их иголками. А на деле — и реакцию вырабатывает, и скорость, да и вес не настолько уж меньше сабельного. Боевым ударам широкого клинка снизу вверх, сверху вниз, наискосок, «падающему листу», «парящему коршуну» и прочей пакости всегда сумеешь научиться. Теперь смотри, — он накрыл мою кисть своей, шершавой, узкой и длиннопалой. — Эфес ты слегка пережимаешь, так надежней, но и трудней. Вот в чем хитрость: держи мизинец «на железе» вытянутым, чтобы сразу среагировать, когда будут выбивать клинок. Зажим моментально сработает. Потренируйся сначала на прямом «жальце», потом на своей кривой любимице. Почему, кстати, у гусаров мизинчик оттопыривался, когда цимлянское из бокалов глушили, знаешь?

Я молча помотал головой.

— Вот по этому по самому. Отбивали сухожилие напрочь. Ну, да тебе ручек целовать никто и без того не будет. Не те научные кадры пошли, ох, не те! И еще: равновесие ты держишь дай Бог всякому, вот только связывает тебя, что красу бережешь. Чего бояться — царапины? Нарочно без маски работай, чтобы привыкнуть. Шрам выведешь, а страх остается навсегда. И левую сторону береги, а не правую, как одногрудая амазонка! Сердце у тебя, надеюсь, на верном месте? Ладно, пока хватит с тебя теории. Познакомимся. Я Иола.

— Я — Джошуа, — произнес я в унисон с ней своим приятным баритоном.

Она посмотрела мне в лицо и вдруг прыснула:

— О-ох. Тот самый, учитель. А я-то говорю, как с подружкой! Смазлив больно.

Тут рассмеялся и я. Теперь, когда мы оба поняли, что имеем дело с противоположным полом, все стало на свои места. Без доспеха оказалось, что груди у нее высокие, крепкие и ничуть не расплющены, как у черкешенки или тех моих девчонок, что без меры оспортивели. Округлая талия, стройные ноги и узкие бедра вовсе не казались мальчишечьими. Но самым женственным в ней была улыбка. Она просвечивала изнутри, как свеча сквозь бумажный фонарик, удивительным образом меняя лицо: так улыбается обрызганный росой сиреневый куст или жонкиль, что дерзко выглядывает из снежного сугроба навстречу солнцу.

А потом мы под руку прошлись по садам, мостам и островкам города Охриды, съели по капустному шницелю в «Навуходоносоре», где вместо гарнира полагалось вести изощренные схоластические диспуты с официантом и посетителями, взяли на десерт по две больших порции взбитых сливок с черносливом и орехом во «взрослом» кафе у аэропричала и над третьей добавочной поклялись, что не омрачим нашей славной боевой дружбы никакими сантиментами.

Иола внесла в мой быт мощную струю рационализма. Зачем тебе печалиться, говорила она, что у тебя нет настоящей работы? Держать открытый дом — это и есть твоя нива. Ну ладно, ты чувствуешь себя не пользователем этого богатства, а держателем, так и калиф во всей славе своей — тоже не владелец дому своему. Ты что, в классной комнате предпочел бы сидеть или в детском спортзале, как я? (Она была тренером малышни, но ни на казармы, ни на обитель Омара это ни с какой стороны не походило. Какие-то «командные» и «мозаичные» игры, в которых оттачивалось умение действовать вместе, не изменяя своей самостоятельности.) Почему бы тебе, Джошуа, не отдохнуть там же, где твои дети — ведь это также каким-то боком тебя касается?

Так мы попали в Звериный Рай, где водились в основном любители братьев наших меньших, но также и всякие-разные представители фауны, и некая особая аура помогала им всем легко ладить друг с другом. Дюрьке здесь не шибко понравилось: она привыкла быть уникумом, а ее интеллектуальная продвинутость стоила немногим больше, чем продвинутость эмоциональная, какой отличались тутошние четвероногие, летающие и ползающие. Зато она вполне одобрила наше полумесячное пребывание в Стране Замков. Там каждую ночь являлись жуткие призраки с отлично развитым чувством черного юмора и каждый день, в стенах и вне стен велись сражения — почти бескровные, однако выматывали они всех и всякого. На Дюрандальку мигом нацепили настоящую драконью кольчугу, бутафорские уши, пропеллер и баллончик с холодным эфирным огнем — и она заделалась суперзвездой тутошнего перманентного фильма ужасов. А отсыпалась даже не днем, когда шум сражений отчасти утихал, а лишь однажды, в канун ночи полнолуния, будучи в этом плане истинной змеей, исполненной коварства. Кто, как не она, крепко дрыхнул, пока я, надрываясь, волок ее на спине!

В Келье Алхимика, где можно было без опасности для жизни отрежиссировать и поставить самый зубодробительный опыт, ей снова не понравилось: шумно и до чертиков дымом воняет. Вот во Дворце Карлика Носа она побыла бы еще денька два, а то и три, но я не позволил: прочную кожу на пузце наращивать — будь добра, а вот само пузцо на тамошних пирогах с чихательной травкой — не стоит.

Кого она прямо-таки заобожала после лета, полного событий, да и мои ребятишки тоже, так это Иолу. Кухонные сборища в Ониксовом Зале с легкой женской руки приобрели новый оттенок: на них царил дух уравновешенности и немудреного уюта. Никогда не вмешиваясь в наши ученые споры, Иола варила на плите кофе или вертела из песочного и заварного теста фигурки, чтобы испечь в духовом шкафу. А то и просто сидела, скрестив перед собой руки, как мамушка, и слушала, что говорят другие.

Джозиен не очень-то сразу обнаружил, что мы познакомились, так сказать, через его голову, — примерно на уровне нашего длительного совместного отдыха втроем — и слегка обиделся. Почему — тут приподнял завесу Шейн: Шейн ироничный и не содержащий в себе ни капли романтики.

— Как гласит старинная легенда племени Онейа, некогда ко входу в типи вождя явился сам Эйр-Кьяя, вожак Конского Народа, и принес в зубах человеческого ребенка, девочку. Держал он ее за свивальник, длиннейшую батистовую ленту, надетую явно руками, а не мыслью, причем на образец, какого не знает вообще ни одно из наших племен. Очень стеснительный для младенца. У вождя был двухлетний сын, ути, впоследствии До-Хо-Зи-Шанта-Ку, каковое имя ему дали только после Дня Взросления, или, по-здешнему, Джозиен. Его мать, старшая жена вождя, была в то время с молоком, а здешние онеиды всегда считали за честь взять себе двуногого… приемыша Конского Народа на воспитание и даже ради брака. И вот что еще удивляло помимо пеленок. Девочка оказалась меченой: спереди на левом бедре у нее было родимое пятно в форме тавра, бурый треугольник почти без волос, острым концом повернутый вовнутрь. Знак прирожденной королевской крови.

— А у тех жеребцов из «королевского» рода Эйр-Кьяя, что по сю пору наведываются в город поиграть с нею в поло, такая же отметина светлая, вытравлена жидким азотом, — добавил он с заметною досадой. — Ну, вы знаете, здешние люди в чем-то суеверней кочевника.

— Какая красивая легенда, — прокомментировал я ледяным тоном.

После его ухода (дело было в одном из углов парадной аметистовой шкатулки) я еще некоторое время наблюдал за танцулькой, пока не убедился, что философское настроение на сегодня окончательно выдохлось. А потом учтивейшим образом распрощался с хозяевами моего дома и вдвоем ушел в поля.

Здешнее бесконечное весеннее лето чуть надломилось, и вокруг повеяло осенней усталостью. Утишились детские проказы, ветер потяжелел и напитался медовым зноем, сущее оплотнилось и походило теперь на зрелую айву, которую я сорвал, чтобы угостить Дюранду. Она тоже заматерела, брюхо ее совсем пошершавело, изумрудность слегка померкла за веселые недели, проведенные на открытом воздухе, а ход стал резвее и непринужденней.

— Огорчился, хозяин? — говорила она, бойко обтекая острые камни и шиповатые сучки, что валялись поперек нашей дороги. — Отвадить хотят. Подумаешь, найденыш, полукровка и, почитай, чужая невеста. Чухня. Зато и хозяйка, и красавица, и за себя в случае постоит. Вот бы нам такую жену, а?

— Она же существо самодовлеющее и самодостаточное, к чему ей муж? — ответил я шуткой. — Не мути воду, и так не жизнь, в сплошной ребус.

За городом уже не ощущалось цивилизации, всё — и деревья, и камни, и ручьи, — было исконное, от века. Я вышагивал по тропе среди пожелтелой травы и вспоминал, как впервые шел сюда еще неопытным змееносцем. Время от времени садился на камень, нагретый солнцем, Дюрра клала мне на колени свою башку, и оба подремывали.

Эта страна с ее бесконечным крылатым ветром, россыпью озер и курчавыми рощицами была открыта полету мысли. Отсюда тоже были видны горы — но иные. Обнаженный костяк земли, с фиолетовыми, как кардинальская мантия, тенями в заснеженных впадинах; льдистые шапки на остриях пиков. Среди них я пытался угадать Храм, но не находил. Да и был ли тут Храм, в мире поворота, мире Зазеркалья — пытался я отыскать слово, чтобы овладеть им, миром, который выловили рыбацкой сетью из моря. Мир, не могущий быть, но все-таки удерживаемый в яви ценой постоянного балансирования на грани парадокса, на острие иглы… Какова его скрытая боль, где источник его тайного напряжения и неуверенности? В своем одиночестве, когда не слышно толпы, я чувствую зов его страдания, но не могу ни понять, ни помочь.

Отдохнувшая Дюрра, прохладная и трезвая, снова ползет рядом или впереди. Ее мощное тело струится по земле, пригибая пожухшие листья трав, осыпая колос; живая мелкота привычно брызжет в стороны, но не от страха — Дюрра не снисходит до того, чтобы кого-нибудь придавить.

— Ох, заневестился ты, шеф, — бормочет она невпопад, — оттого и думаешь, и думаешь все, пока и в моей голове шумно не делается.

Я все чаще стремился быть один: в степи или внутри городских стен, так сказать. Помню, как я сидел на скамейке и кормил местных воробьев сладкой булкой.

— Простите, не мог бы я сесть рядом? — услышал я голос за моей спиной. — В сей обители вечной юности все бегают, оттого и места для приземления редки и дефицитны.

— Да-да, разумеется, — я обернулся в его сторону.

Прибывший показался мне лет шестидесяти, был отменно худ, добродушно серьезен и курил трубку, что показалось мне, на этой планете некурящих, отменным чудом.

— Не удивляйтесь, в моем возрасте, более чем солидном, трудненько отказаться от любимой привычки, — он кашлянул и уселся поплотнее. — Хотя этот мой табак практически безвреден.

— Ничего, я вовсе не против, — сказал я. — С кем имею честь? Вы, случайно, не из Центра? Или из тех, что приходят либо в полном свете, либо в полной темноте?

— Что вы, — он рассмеялся. — Все тамошние управители молоды и хотя бесцеремонно мешают день с ночью, однако большие эрудиты, куда уж мне до них.

— В таком случае, вы Странник.

— Разве что неудавшийся. Точнее, раньше как-то тянул помаленьку, а нынче здоровьем стал зело ущербен, вот и осел в чужом четвертом сне.

— Четвертом? — переспросил я слегка обалдело.

— Ну да, некоей утопической дамы по имени Вера. Вы счастливчик, вам свои глубины снятся, не то что иным прочим. Но не буду вас обескураживать. Я хотел бы поговорить с вами, Джошуа. Вы не возражаете? Старикам, знаете, абы поболтать.

— Какую бы декорацию соорудить для нашей беседы? — он в раздумии пощелкивал пальцами левой руки, в то время как правая подняла меня за локоть и мягко повлекла по аллее.

Исход лета постепенно сменялся полной осенью, сухой и прозрачной. Яркость листа была подернута инеем; хрустальный морозец стал так ощутим, что я в легкой судороге прижал к телу локти и тотчас же ощутил на себе нечто грубое и шерстяное. Теперь мы оба были в серых свитерах домашней вязки, только мою грудь украшали вышитые олени, а на его клювом к клюву восседала нежная пингвинья чета.

Было пустынно, надвигался вечер. Сквозь почти нагие ветви вспыхнули апельсиновые шары. То были шелковые абажуры с бахромой, что стояли на белых скатертях уютного бревенчатого кабачка.

Хозяйничал там старик, такой же крепкий и бодрый, как мой спутник, хотя пополнее. Мой казался ученым, держатель таверны — отставным моряком или солдатом.

Мы сели. Перед нами появились тяжелые глиняные кружки с кофе, яйца всмятку, воткнутые в фаянсовые рюмки, круглые хлебцы с отрубями на блюде и сливки в сливочнике. Напоследок хозяин поставил перед нами запечатанный керамический кувшинчик с бальзамом из ста трав, как с полудетской гордостью подчеркнул.

— Прелестно. Это что — иллюзия? — спросил я, дыша полной грудью.

— Не более и не менее, чем та, которой вы живете в Охриде, — сказал мой собеседник. — Дети, что с них возьмешь! Изменяют лишь отдельные реалии в мире вместо того, чтобы существовать с ним в резонансной гармонии.

— Как это?

— Мы, Старшие, несем свой мир с собой, и он таков, как мы сами. Он изменяется, когда изменяемся мы, но и мы никогда не бываем иными, чем то, что окружает нас. Это как дыхание — вдох сменяется выдохом, — небытие — обновлением бытия. Дети наши меняют природу вокруг себя, нам же нет никакой нужды в этом: мы сами и есть природа, только мы душа, а она — неразрывная с нею плоть. Вы понимаете?

— Нет.

— И не надо. Все равно не забудете. И оттого станете в конце концов таким, как мы. Станете собой. А сейчас ешьте, пейте и слушайте, Джошуа Вар-Равван, который вот-вот сотрет клеймо своего прозвища.

— Вы знаете племя Хирья. После него в Степи появились и другие народы, выходцы из Сухих Земель, из Леса, из Прерий. Но главными были все же цыгане хирья, особенно те, что селились вокруг озера Цианор и оттого стали зваться цианами. Там теперь не только они, но их первенство соблюдено.

— Люди Циан так любили своих лошадей, и говорили с ними, и делали из них сотоварищей себе, что их кони намного превысили свой разум. Этот разум был изначально богат чувствами, а теперь и рассудок их постоянно прирастал и совершенствовался. Это было чудом; чудом любви. Кони были прекрасны, и прекрасны были сыны и дочери человеческие. И…

Он сделал паузу.

— Можете вы представить себе Новую Землю, где все одарено зачатками разума, а разум может невозбранно переливаться из формы в форму, стирая границы? Где обладатель Высокого Разума одарен не только душой, но и духом и может дарить его. Впрочем, вы из племени рационалистов, и может статься, я зря перед вами распинаюсь…

— Одним словом, когда дети обоих высших рас впали в плотскую любовь друг к другу, это не стало грехом и мерзостью. Хотя любовь эта казалась им же, обремененным родовой памятью Старой Земли, откуда вышли их предки, — делом страшным и невозможным, здесь — здесь поистине одна кровь стала течь в жилах существ, которые так долго шли внутри единого Пути. Одна кровь и один дух… Я стал к старости велеречив…

— Нет-нет, я слушаю, продолжайте.

— Так вот. Когда любовное томление достигало высшей точки, оба, лошадь и человек, как бы пульсируя, меняли облики, свой и другого, пока они не совпадут по фазе. Собственно, того не видел никто и никогда: сторонние люди — потому что влюбленные всегда скрытны, эти же будто одевались дымкой во время самого безумства… а они сами вообще не ощущают себя парой, будто их любовь вообще вне времени и пространства. Однако рождался ребенок…

— Да, — перебил я, — Дети. Республика детей.

— Конечно. И его родители поднимались на новую ступень познания: лошадь — логического, человек — предметно-образного. Сами дети выдавали себя тем, что мать вынашивала их не тринадцать лунных месяцев, как кобыла, и не десять, как женщина, а ровно двенадцать, вне зависимости, рождала ли женщина человека или кобылица — жеребенка. А, может быть, и женщина превращалась в кобылу, чтобы родить маленького аргамака. Это выдавало и ее… Нет, не то слово. Никто не выдавал и не преследовал матерей и новорожденных. Напротив, их все любили, особенно детей, почти что вынуждены были любить за ум, красоту, властность, утонченное понимание того, что происходит в других душах. Они были лучше всех, и они были новой расой — но среди своей теперешней формы они были бесплодны, а вторично вязать скотину с человеком…

Эти два понятия он произнес с легким презрением в голосе.

— Того боялись и люди, и звери.

— Нет. Истинные лошади — нет. Однако в Охриде и других городах таких детей полупрезрительно называют перевертышами, памятуя о том, что происходило с родителями при их зачатии. Хотя сами они такого на себе не испытывали: ни им не позволяют, ни они не осмеливаются.

— Значит, чистокровные кони сильнее иных людей, — подытожил я, — в своем бесстрашии.

— Их умение держать мир своим образным мышлением — добавил он, — тоже выше человеческого. В этом они само совершенство.

— И им завидуют… — начал я.

— Конечно, однако знаете почему?

— Люди меньше ценят ту высокую образность, которой наделили их напарники, чем свою личную пресловутую логику, — с горечью ответил я.

— Да, но только на словах. А в душе — наоборот. И какой же Homo, что от века мнит себя царем природы, позволит, чтобы его вконец обскакали непарнокопытные!

— Погодите, — с азартом добавил я. — Я был у хирья, они со своими лошадьми общаются без таких задних мыслей. Одна девушка похвасталась тем, что…

Тут я сбился — некая бессловесная мысль промелькнула под волосами и исчезла, не оформившись.

— Одна девушка сказала, что она из цианов, и предупредила меня, как в том стихе: «полюбив, мы умираем». Или скорее наоборот.

— Возможно, это значит — ее предки были особо близки с лошадьми. «Циан» у озерных хирья означает то же, что у испанцев «махо» и «маха»: удальца и роковую женщину. Скорее хвала, чем хула… В том-то и беда, что ваши ученые детки куда более прочих перепуганы. Отходят от дружеских контактов, ибо как огня боятся любовных. Держу пари, они вам сами в этом признались, хотя сквозь зубы.

Я допил свой кофе, вылил гущу на блюдечко и в задумчивости возил по нему вилкой.

— Спасибо, господин…

— Шегельд. Простите, что не представился вначале: в той среде, где я чаще всего вращаюсь, легко забываешь не только как тебя зовут, в смысле звукового иероглифа, а иногда само то, что ты есть.

— Пусть будет Шегельд. Я запомню — старинный астроном и звездочет.

Мы замолчали. Мне кажется, он чего-то от меня ждал: снова набил трубку зельем из кожаного кисета, зажег от свечи, затянулся медовым дымом. Чубук был янтарный, головка из капа, с волнистым рисунком.

— Они боятся не только превосходства лошадей, истинного или примысленного, а того, что оно будет прирастать их детьми… — начал я. Шегельд молчал.

— Но ведь такие союзы если и есть, то редки, а в массе — дела давно минувших дней…

Он положил трубку на стол, и ее клубы стали окутывать нас обоих.

— Возможно, проблема коноложества и андроложества вновь и вновь будоражит их праведные мозги, но… если, как вы говорите, лошади не боятся, новые дети все-таки приходят в этот мир? — пытался я пробить толщу между нами, все увеличивающуюся. — А… а что будет, если перевертыш попадет на перевертыша?

Но тут уже не стало ничего, кроме облака — сизого облака… сизым облаком — орлом по поднебесью…

И меня сызнова вбросило в финал охридского лета.

Как ни странно, после этого то ли сна наяву, то ли воплощенного символа моих раздумий я немного поуспокоился. Все мои это почувствовали как некую новую силу и неуклонное мое решение. Я в ваши игры не игрок, братцы школяры, по делам вашим не ходок, было написано на моей физиономии; с кем хочу, с тем и вожжаюсь и намеков ваших не понимаю в упор. В моей кухне безраздельно царила Иола — в рубахе навыпуск до колен, в парусиновых сандалиях со шнуровкой. Приготовление пищи она окончательно взяла в свои руки: заказывала шкафу самые изначальные компоненты и потом тоже не изощрялась. Кофе-то другое дело, она же им нас и развратила. Мы, как профессиональные дегустаторы, наловчились различать сорок его сортов и семьдесят способов варки. Но что до остального — преобладали слабо жаренное псевдомясо, лепешки, салаты и фруктовые десерты. Ножу в ее руках выпадало больше работы, чем кастрюлям и сковородкам.

В общении она была немногословна: привыкла обращаться к воспитанникам мысленно, да и то не по-людски: образами и запахами. Рядом со мною казалась мужичкой — кость хоть и не широка, но крепче, плечи немногим более узки, зато руки ухватистей, ростом пониже, да подошвы толстенные. Краски ярче, голос распевнее, а как идет — и кричать не нужно «сторонись» и «пади», как ямщику на тройке гнедых.

Без нее я все чаще простаивал вечерами перед главным зеркалом гардеробной: раньше-то я больше в глаза девушек смотрелся. Кожа у меня от природы белая, но приятная смуглота как прилипла от долгих ездок по открытому воздуху, так и не отлипала даже в лимбе. Черты лица тонкие, правильные (еще бы!), овал лица сугубо удлиненный, наподобие гулябской дыни, почему я и бородку не отращивал. Эту особенность у нас считают признаком аристократизма и дразнят лошадиной мордой, ибо изначальный, народный тип народа Бет круглолиц. Русым волосом я тоже не в предков. И глаза какого-то неясного оттенка: то ли голубые вроде серых, то ли серые типа голубеньких. Кстати, с чего это я вообще впал в нарциссизм? Неужели…

И снова день, и снова Иола, уже со своими ненаглядными детками, хочет подружить их с моими, что удается блестяще, несмотря на разницу возрастов и даже благодаря ей. Не удивительно — эти двуногие с пеленок приучены ладить друг с другом, и маленькие, и большие, и близкие, и дальние… Снова беседы. Ощущение устойчивости, надежности, ясной осени, которое исходит от Иолы, милого моего товарища, доброго друга…

Стой. Погоди.

Бывает красота, что тать в нощи. Ты не хоронишься, ты не боишься плена, да не хотят и полонить тебя. Все просто и открыто — без уверток, без хитростей и тайного кокетства — и этим убивает наповал.

И ведь первой именно Иола сказала:

— Мне так хорошо и легко вместе с тобой принимать гостей, дискутировать, путешествовать, вообще быть, что это становится опасным.

— Почему? — дурацки спросил я. — Твой молочный брат перестал тебя ревновать и вообще смирился — если даже и брал себе нечто в голову.

(Да, вот еще по какой причине я не был достаточно бдителен: из-за Джози, великого вождя краснокожих. Считал, что он для себя ее наметил.)

— Ревновать ему незачем — таких, как я, женихи обычно не замечают, мы ничто. Я ведь перевертыш — или ты не понял?

На месяц раньше и верно, не понял бы.

— Про этих перевертышей я слышал краем уха, — медленно соображал я ради наглядности. — Но не от Шейна. Шейн зато намекал, что ты царского рода, от рождения клеймена по-конски, и еще то ли от Странницы, то ли Странницей запеленута. Значит, ты и от коня из рода Эйр-Кьяя? Так что, ты не котируешься потому, что чужачка среди людей, или потому, что бесплодна?

— Каждого по отдельности бы хватило. Первого, правда, только в городе, — сказала она с трудом.

— Ну да. Онеиды и хирья, особенно которые цианы, тем прямо гордятся. Я и тебе то же советую.

— Остается второе, и уж через это не переступишь. Кому нужна пустышка! Женятся для детей. Правда, такое для конных народов несчастье, а для наших больших детей — дело почти греховное.

— Вот как. Так что же вас обоих здесь держит? Получили образование, попрактиковались в работе — уезжайте в родное племя и окручивайтесь.

— Джош, ты про кого?

И я сообразил, что это у самого меня, а не какого-то там примышленного мною молодца, жениховство было прямо на роже написано. И что ради этого Джози с Шейном под конец смирились, осознав, как неотвратима наша взаимная склонность. Да куда там! Даже дом был замышлен в расчете именно на мою свадьбу — в то время, когда невесту предстояло еще отыскать. Как говорили в таком разе древние ахейцы, «выше стропила, плотники, иначе троянский конь не пройдет». Но самое главное — я понял, что мне досмерти, глубинно прямо-таки надоело быть охотником и захотелось стать дичью.

Тут я и осатанел, потому что до конца себя раскусил.

— Так что же — все временно запамятовали, что ты перевертыш, латентный оборотень, пренебрегли из желания мне удружить? И на традиции начхали во имя того же самого? Как же, я уникум, квот лицет Йови, нон лицет Бови. Быку, значит, не к лицу, а Юпитеру… жеребцу — даже пожалста, милости просим! Дожидались, пока мы не сообразим — как там? — синхронно повибрировать!

Она запунцовела.

— Джошуа, что ты говоришь такое — ведь ты не трансфертин!

Она выбежала, задыхаясь от слез, а я понял, что я поганец из поганцев.

С той поры мы ходили отдельно. Иола, после напрасной попытки меня остеречь и моего отпора не к месту, все чаще уезжала верхом в дальнюю, запредельную степь. Была и такая. Я пытался дойти, найти ее там — бесполезно! Табуны знали свои места для пастьбы, более никто. Издали я видел кое-кого из них, пытался окликнуть, спросить, но не хватало силы у моего голоса.

Дело шло уж не к осени — к зиме: в степи северный ветер шевелил седые травы, густо присоленные мелким снегом. Я бывал тут один все чаще: ибо не было тревоги, беспокойства, воспаления крови на этих просторах и было совсем неважно, ищу я здесь кого-то или сам потерялся. В биении сердца, в гудении воздуха всё забывалось, всё было едино, все вещи вокруг казались мнимым, иллюзорным покровом, пленкой, готовой порваться.

В Охриде тоже появился первый снег, мокрый, восхитительно тяжелый, обильный: каждую ночь город тихо лепил из него свою сказочную копию, свою эфемерную крепость, своего жертвенного двойника, чтобы днем отдать его озорному теплому сирокко, расточителю приданого великой ведьмы Бореа.

Однажды я, сам того не заметив, набрел на уголок настоящей зимы, сухой и холодной. День был серо-серебряный, благородно платиновый, деревья и кусты смотрелись старинным офортом. Я наколдовал — или наколядовал? — себе полушубок с капюшоном и теплые бахилы, уселся на порожке крытого павильона и стал ждать, что еще родится из этой погоды.

Под стенами беседки в саду нанесло пухлые подушки снега, а внутри хорошо было жечь костер на железном противне и пускать дым под самые потолочные балки. Мы, ребятня, сначала жгли так просто, а потом, спохватившись, вывели в окошко коленчатую трубу, которая расширялась над самым огнем: для тяги и чтобы дома не поджечь. Мама подстерегла нас, но не заругалась, что бы непременно сделала нянюшка. Мы все вместе обложили очаг еще и кирпичом, установили решетку, чтобы полено ненароком не выпало — получился камин, утеха юных пироманов и пироманок…

Из моего снежного и неприкаянного настроения родилась целая страничка жизни. Я улыбнулся, как бы спросонья, и отворил дверь в беседку. Здоровущий светло-рыжий пес с темным чепраком протолкнулся внутрь, едва не сбив меня с ног жарко дышащим телом, и плюхнулся посередине пола, отдуваясь и смеясь глазами и мордой. От ярко-розового языка шел пар.

— Вот, все думают, что Вальтер дурак, а он вовсе умный, — сообщил он мне. — И сообразительный. Руа говорит — найди, я и нашел. Нюх у меня — нет второго такого!

— Как это ты, Валька, разговаривать научился?

— Да я всегда умел, это ты раньше меня не понимал.

— Руа. Как она?

— Известно как. Ждет, пока ты зарок с нее снимешь.

— Я вам всем не чудотворец.

— Не говори так, — возразил пес. — Мы не ведаем истинных наших поступков и того, что из них получается. Перемещаем в одной стране песчинку — а в другой рождается гора. О, если бы вы, люди, знали!

— Ну и как теперь — мне пробираться в Лес и что-то там устраивать?

— Вот еще, зачем? Ты гвоздик, на который нанизаны времена, Это не я, это она сказала. Оставайся где ты есть, а твои поступки отзовутся во всех сферах.

Он пообтаял, и я почувствовал крепкий, истинно арийский его дух — не очень песий, по правде говоря, даже симпатичный. Вроде как жженым пером и простоквашей. Сел рядом на низкую лавочку, почесал ему за бархатным ухом:

— Хорошо, Валька, что ты меня учуял.

— Да, а это почему? У нас теперь зима, снег, Лори в новом пальтишке прыгает. И ты вон сделал себе зиму. По тому самому и я к тебе вместе с зимой прошел. Я еще кое-что о тебе знаю, запах твой иной выдал. У тебя беда, Джош?

— Беда, Вальтер. Не ту полюбил.

— Не понимаю. Полюбил — значит, такая и есть, какую надо. У нас, псов, немного иначе. Вначале — не любовь, а так, время вместе проводим. Щенки потом, конечно… таскай им косточки. А любовь — это уж все! Тут иди напролом и не дрогни. Если ты, то и она — оба в равной мере безумны. Потому что любовь начинается изумлением, а кончается нищетой — и разве такое совершают в здравом рассудке? — сказал он наставительно, подняв кверху правую переднюю лапу.

— Что-то ты, брат, больно умен и больно рыж, — сказал я. — Может, ты Вальтером только прикидываешься? И насчет Руа подоврал небось, персона.

— Только самую малость. Оправилась, ходит ножками, теперь бы ребеночка ей родить, хоть мутантика на образец Агниева Кирьки.

— Стоп-стоп! А о них ты откуда знаешь?

— Можно подумать, одного тебя по мирам носило, безобразник…

И исчез вместе с холодным ветром.

Вечером того же дня я слег. Звать народ на помощь и сигнализировать нашей заядлой врачебной команде покамест не было нужды; я заварил себе липового цвета, заел чай медом и вполз в постель. Дюрька испугалась было моему раздрызганному состоянию, но я ее живо утихомирил, плеснув не блюдце черного бальзаму, того самого, от Шегельда. Самому мне досталось чуточку нюхнуть.

Да, и дыма из его трубки тоже…чуточку. Я увидел ее перед собой на подушке, цыганскую… цыганкину носогрейку, и угольки тлели внутри.

— Вот что выходит, милейший, — обратился я у нему. — По ее мнению, я не трансфертин. А на самом деле? Ведь что это такое, я по-прежнему не знаю: может быть — носитель символа трансферта, или живой символ трансферта, то есть перехода, или просто некто с примесью кумыса в крови. Ага, вот почему меня сюда Сали заслал. Не дай Боже, моя мамочка с ее жокейскими приемами тоже беглая отсюда кобыла и притом Странник. Мага назвала меня хозяином трансферта, вот бы ее сейчас расспросить, да где она, эта Мага. Вышла замуж за… ну, за кого там цианские махи выходят, за жеребца какого-нибудь, не иначе. Они с мужем идут по кольцу Мебиуса вдоль, а мы с Иолантой моей режем поперек, хотим через грань переступить. Ничего метафора, папа Дэн? Вот бы тебя еще спросить, ваши тоже кое-что поняли в моей повязке. Сообразительности, говорят, прибавила. Чушь, вот сейчас он к тебе прибежал. Сидит в своем Шамсинге и зрит в корень земли. В стержень, на который все в мире нанизано…

Тут я окончательно впал в бред.

И виделось мне, что я пророс вглубь земли, как дерево, и коснулся неба ветвистой макушкой. Дети мои свесили корни с моих крепких ветвей, чтобы, упав, стать юной рощей у колен моих, корней моих, что, широко изгибаясь, выходят из моего ствола на вышине роста человеческого. В медово-сладких моих плодах рождаются и живут осы; в других, жестких и почти несъедобных, до того отложили они яйца. Личинки их превращают листья мои в бумагу, гусеницы — в шелковую нить коконов. Хлебные плоды набухают в развилках моих ветвей, и сладкое молоко течет у меня в жилах для добрых, мгновенный яд — для злых, тех, что нечисты телом и помыслом. Я врачую болести и утоляю голод и жажду. Я защита, и я отмщение. Я смерть, и я жизнь. Я существую от века и от века сопровождаю род человеческий.

Промаявшись так всю ночь, утром встал я с головною болью и сдавленным горлом, скучный и трезвый. Врачи у нас изголодались, а больницы простаивали, а потому тебя могли упечь даже с лихорадкой на губе: из-за всего этого я посвятил в мое состояние одних избранных, обложился информацией во всех видах, заткнул в ухо славную музычку, чтоб и ему скучно не было, и приготовился отлеживаться в берлоге по крайней мере неделю.

Явились ребятки: заглянул Джозиен, старательно делая вид, что никакой Иолы в нашей с ним биографии не было. От скуки я поделился с ним своим любимым бредом. Он вежливо пояснил:

— Это у вас был фантазия на биологические темы. Семейство тутовых, самая древняя древесная семья. Поистине — дерево рая. В вашем сне прослеживаются темы баньяна, он же фикус религиозус и дерево-роща, смоковницы, шелковицы, сикоморы египетской, хлебного дерева, дорстении, или «дерева-коровы», «аптечного дерева» — бросимум и знаменитого анчара. Я что-то не подозревал у вас таких обширных фактических знаний по этому предмету.

— Я тоже, — сказал я, — разве что из генетики кое-что запало в голову. Наверное, потому что она была наполовину под запретом. Мутации там, ген доминантный, ген рецессивный…

— Генетики? — переспросил он.

— Науки о том, как изменять живое.

— У нас этим мало кто интересуется, хотя мы любим делать это со всем неживым. Да и для специалистов это скорее не наука, а искусство.

Валялся я несколько дней, под конец почти через силу, ибо резво пошел на поправку как раз тогда, когда надобно было кое-что обдумать. А потом начал таскать слабые ноги по всему подвальному этажу. Коварная Дюрька, пользуясь моей душевной и физической слабостью, ползала за мной по пятам и подначивала:

— Наорал, прогнал девушку, а теперь жалеешь. Ведь верно, жалеешь ведь? Вот и поискал бы, прощение вымолил, грубятина…

— Зачем искушать судьбу, если меня там не хотят, — отбояривался я как мог. — Детишек опять же понянчить охота, а не так просто и воровски.

— Детей и на стороне приискать можно, ежели тебе тутошнего писку не хватило. Подумаешь, проблема в таких чадообильных местах. А запрет нарушить, табу снять… Тьфу! Да они ждут не дождутся, пока ты создашь прецедент, выражаясь крючкотворски. Самим от своего трусохвостия тошнехонько. Они же в Степи на побывке вовсю схлестываются с кобыльими детьми, как пить дать. Особенно те, кто родом из цианов. Вот и пошел бы ты на разведку в школу или за городом лошадей порасспросил, где обретается твоя твердокаменная дева.

— Степь велика, а я болен. Нишкни, искусительница!

Дюрька отползала и сворачивалась клубком где-нибудь в темном углу, терпела-терпела, потом снова заводила нытье:

— Вы ж, идиоты, прямо друг для друга созданы.

— Оно и видно. Поэтому родичи ее куда-то так запрятали, что никто не ведает — ни детки, ни Джозиен.

Тут моя интуиция за что-то там зацепилась. Мне попритчилось, что разгадка в моем любимом вязаном обруче, и я пожелал на него взглянуть. Причем немедленно!

— Змеюка, ты не засунула его в свое кубло?

— Вроде незачем было, шеф. Да ты сам проверь.

В гардеробной я перерыл до дна ее личный ящик — барахла она к себе натащила без счета, на манер сороки, ну и дарили ей, разумеется, зная ее страсть. Вот-вот весь комод под себя затребует, ворчал я мысленно, лицезрея бессчетные шкатулочки, браслетики, платочки, флаконы. Но тут среди них мелькнуло что-то длинное, золотистое…

— Вот он!

— Да нет же, хозяин, — Дюрра волокла мне обруч в зубастой пасти. — Я его у тебя в карманах нашарила, а это ты на мою походную упаковку наткнулся. Не видишь разве, какая большая?

От делать нечего нацепил я трансферт узлом почему-то наперед, продел руку в присборенный чехол, который свесился своей бахромой до самого паркета, — и стал позировать перед всеми зеркалами в позе матадора или гитаны, драпироваться в него так и сяк и напевать себе под нос игривые куплеты. Пока меня не застукал за этим занятием Шейн.

— Ради всего святого, Джошуа, чего вы прицепились к этой попоне? — удивился он.

— А что? Симпатичная штука. Я в ней Дюранду сюда принес. Если распустить по ширине, получится шаль или накидка, — я не удосужился повернуть к нему свой передний фасад, рука в этом, что ли, была Божья, — а он стоял так, что и в зеркале меня не лицезрел.

— «Перед нами старинное украшение знатной замужней кобылы, — провещал он тоном этнографа или модельера, — из тех, что передавались от матери к дочери. В распущенном виде закрывает не только хвост, бережно расчесанный и переплетенный жемчужными низками, но отчасти и круп, смыкаясь с вальтрапом. Иногда его сшивали посередине узкой части, так что получался своеобразный футляр, однако эта традиция не получила широкого распространения».

— Одна девушка из цианов уверяла, что это приданое ее матери. Не хочешь ли ты посему подтвердить, что лошади, как и в старину, запросто снисходят до простых человеков?

Шейн замялся.

— Тогда я хочу. Ну что вы все сговорились передо мной языки жевать! — я резко обернулся, стряхнув платок наземь с плеча. Шейн уставился на мой обруч и застыл, как гипнотизированный.

— Учитель Джошуа. Кто вам вручил этот символ сути Меняющегося?

— Так вот как вы его называете. Моя цианская подружка говорила иное.

— Знак… транс-ферта, — он запнулся. — Верно? Вот почему она одарила вас заветным.

— А другая подруга, девочка из Леса, связала мне повязку с перекрестом.

— Но такой знак дают вовсе не дети. Это привилегия Старших.

— Погоди. Ты же знаешь, я в вашей возрастной терминологии так по жизни и путаюсь. Так вот, ту малышку и называли Старшей, я еще подсмеивался в душе.

— А служили ей звери с человеческим разумом, тем искупающие свой прошлый грех.

— Искупать — не тот глагол, и греха на них вроде бы не лежало. Работали они с охотой и существовали в радости, разве только за свою Детишку немного огорчались.

— Я думал, что это легенда.

— Немало беспризорных легенд шастает по этому краю, — кивнул я, — и сбивает людей с панталыку. Шейн, я-то думал, что Странники и Старшие — из одной оперы, не уточнял даже.

— Нет, — ответил он в прежнем благоговейном тоне. — Странниками хотят стать — и становятся — практически все, хотя Странники с большой буквы, те, кто хоть отчасти умеет переходить из одного мира в другой, являются редко. Старшие — это те из Странников, кто подчиняет себе всеобщее время и пространство и создает свое личное. Творцы и движители мира.

— Боги, попросту говоря, — я стянул со лба повязку, волосы рассыпались по плечам. Подошел к нему и ухватил за руки повыше запястий.

— Шейн, — сказал я тихо и твердо. — Кто же в таком случае я сам?

— Ты учитель. Ты сказочник, — ответил он в былинном стиле и почти шепотом. — Ты движешься во всех мирах и создаешь свои и чужие сны. Все сбывается по твоему мимоходом брошенному слову, но сам ты об этом не подозреваешь, как не видишь итого, что многие наши умения сильны твоим духом. Ты нечаянный чудотворец.

— Докатились. Надо же, какой павлиний хвост привесили мне, бедной вороне, — я отпустил его и зашагал по комнате. — А я-то в простоте не метил выше плода тайной связи между суперкобылой и человеком.

— Мы не знаем, кто твои отец и мать, — продолжал он, — и были ли они у тебя вообще. Но ты, конечно, иного происхождения, чем Ио.

Меня вдруг осенило.

— Это уж точно. Моя матушка меня девять месяцев вынашивала, причем обыкновенных, солнечных. Но вы, расисты недоученные! Ведь если от смешения пород получаются существа, лишенные самого важного на этом свете свойства… Но во всем прочем совершенные создания… Не следует ли подумать: может быть, им попросту надо иметь детей между собой?

— Перевертыши. А! — Он хлопнул себя ладонью по лбу. — Зачем же было их так называть, если б они в самом деле не оборачивались иным существом. Но дети у них рождаются крайне редко, потому что трансфертинам гораздо больше, чем нам, важно сойтись по любви — не по приязни, не по дружбе душ, а благодаря тому, что у живущих считается грозной и непостижимой тайной.

— Может быть, перейдем на прозу, Шейн? Уж от тебя я ожидал большей трезвости выражений.

— Ну, говорят, что соединение двух людей-«дюжинников» если и дает дитя, то такого же человека. Конь ведь не может родиться из узкого лона. У двух сверхконей получается жеребенок, но изредка и людское дитя. Они, кстати, всегда слабее и нежизнеспособней своих родителей. Но вот если потомки обоих родов снова начнут менять облики и мешать кровь, выйдет…

— Антихрист во плоти.

— Не понимаю, Джошуа.

— Конец света.

— Ну, разве что нашего представления о нем. Из племени Циан и из семени Эйр-Кьяя возникнет общий род, который превзойдет нас — и Странников, и Старших.

— Снова легенда?

— Миф. А ведь в мифах зашифрована самая глубокая правда.

— Очень редко, реже, чем синеглазое дитя у кареглазых родителей, у двух коней родится человеческое дитя. Дитя, спеленутое Странниками. Странники-то во все времена бывали и во всех временах тоже, — сказал я. — А если оно еще и царского семени и ждать от него неизвестно чего… Святой Кентавр! То-то я в первый день удивлялся, что вас эта тема больно серьезно достала.

Шейн кивнул с готовностью, неожиданной для меня самого:

— Да, ты снова угадал. Мы хотели, чтобы ты был счастлив в любви, но и боялись тебя и Иолы, за тебя и за Иолу. Слушай, Джошуа, ты ведь хочешь найти ее? Мы не можем никто. Я тебе помогу, и будь что будет!

Еще раньше я объяснял Шейну, что ни вино, ни «дымок», ни, тем более, чай из гриба и кактусная вытяжка не действуют на меня, так сказать, тривиально и не в силах причинить вреда. Они как бы провоцируют ситуацию, указывают направление, в котором будет двигаться мое «я» — вехи на неизвестной дороге. Теперь, когда я понял, что не они, а сам я превращаю реальность вокруг меня в иную, они бесполезны.

— Можно выбрать что угодно — как своего рода игру, — объяснил я ему. — Запах цветущей липы, аромат табака, трепет пламени, звон ковыля в широкой степи, мелодию и слово. Или просто отпустить себя на волю перед слушателем.

Шейн был рядом. Мы сделали на стеклянной крыше солярия, пустой и переметенной снегом, в плащах и сапогах, наудачу вынутых из шкафа. Нетерпение гнало меня, нетерпение и предчувствие, и времени выбрать лучшую одежду не оставалось. Внизу сквозь синеватую хрустальную толщу просвечивал огонек: на первом этаже остался ночник, чтобы Дюранда во сне не скучала. Вверху по иссиня-черному небу тянулась полупрозрачная пелена. Луны не было. Звезды еле слышно звенели, раскачиваясь на ветвях ясеня Иггдразиль, облака то разъединялись, то сливались в фигуры: пряничный лев, кот с улыбкой Джоконды, рыба или русалка с изогнутым наподобие кольца хвостом, геральдический конь, что встал на дыбы.

— Девочка, — начал я, и Шейн согласно кивнул. — девушка: она же выросла и попирает змеиную кожу своими светлыми ножками… — поднимается кверху, точно парит, и воздушные течения несут ее на седьмое небо. Оно синей, чем вода озера Цианор, и в нем играют зеленоватые блики, как в драгоценном камне. На верхних полях пасутся звездные кобылицы, белые и прозрачные, будто силуэт их обведен серебряным карандашом. Из-под копыт сыплются искры, когда табун с громом несется по небу, и оседают на небесном своде звездами. Рог у каждой кобылицы во лбу, и рог у их жеребца. Глаза у него не серебряные, как у всех, не светлой воды, а из огня и сверкают, будто черный алмаз.

И сама девушка — тоже кобылица небесного табуна, только темнее, плотнее их всех, дитя Солнца, не Луны, и рога нет у нее. Она стоит в стороне ото всех и смущается.

Вот-вот проскачут мимо кобылицы, ведомые красавцем жеребцом. И тогда царь их и повелитель останавливает косяк, подходит к ней и, смеясь черным своим, огневым глазом, преклоняет перед нею колено.

— Привет тебе, о дева, что укрощает единорогов одним взглядом, одним касанием белой руки своей.

— И тебе привет, о царь.

— Есть у тебя лента — повязать мне на шею и вести?

А у нее ничего и нет — ни ленты в косе, ни опояски на бедрах, ни удил во рту, ни повода, ни стремян.

— Не беда, моя светлая, я и так пойду за тобой. Глазами твоими ты меня привязала, голосом твоим приручила.

— Там, где живу я, не надивятся коню с мечом посреди лба. Знаешь, они уверены — такого не бывает.

— Я оборочусь рыжим конем, лада моя, и клинок мой витой вложу в ножны, всадница моя: пусть дивятся.

— И травы нет у нас для коней — жестка и колоса не выметает.

— Сладок дикий овес на потаенной луговине, — щекочет он ее ухо своим дыханием. — А нет его — так дыханием твоим напьюсь, красота твоя насыщает меня.

— Как приму я любовь твою? На земле я женщина.

Он кладет голову ей на плечо, грива его сплетается с ее волосами.

— Как? На то я отвечу тебе сказкой. Знаешь, как родился богатырь Сосруко, сын дряхлого нарта Сослана? От одного желания его матери Сатаней — Гуаша. Она увидела на другом берегу реки могучего пастуха: бурка его тяготила землю, косматые брови мели луговину, посох был — девятерым не поднять. Когда позвала она его, три раза бросался пастух в реку, чтобы приплыть к ней, и три раза бурливое течение его не пускало. Значит, не судьба была!

Но упрям был пастух.

— Эй, красавица, — крикнул тогда пастух, — стань к тому большому камню спиной и прислонись покрепче!

Когда она сделала это, пастух натянул свой огромный лук и выпустил из него стрелу, которая ударила совсем рядом с женщиной. Та испугалась и убежала.

Но через десять лунных месяцев родила она огненного ребенка, до которого никто не мог дотронуться. Только кузнец догадался обхватить его клещами и окунуть в воду, как саблю…

И вырос Сосруко сильным и красивым — не было в Нарткала, крепости нартов, равных сыну пущенной прямо стрелы.

— Ты нашел? — через необозримую толщу пространства кричит Шейн.

— Нет, она меня нашли, отойди! Уходи совсем!

«Ударь меня стрелой!» Я гнался за нею по перелескам, скакал по полянам, разбрызгивая воду из бочагов и луж своими широкими копытами, и светлое тело ее мелькало промеж темных стволов с вислыми бородами лишайника. И настиг, когда она переплыла крошечное озеро и уже выходила из него. Охряно-смуглая была она сейчас, того же цвета, что и ее волосы, лежащие на плечах опахалом; вся из чистой бронзы, кроме нестерпимо синих глаз и пятна на бедре, формой и цветом повторяющего ее лоно.

— Уйди, не смотри на меня — я боюсь твоего оружия, рог твой горделиво поднят и сверкает в лесных сумерках, будто обоюдоострый меч.

— Цветущей весной появляются на свет дети лунного ветра, их отростки упруго-мягки и запрятаны в шерстяной чехол: я буду для тебя таким же.

— Нет! — она срывается с места, и ее псы за ней. Колчан бьет ее по бедру, колчан и налучь из оленьей шкуры. Сладка весенняя погоня, дух белых лесных фиалок дурманит голову; нежные брызги цветов собраны в миниатюрный жезл. Она быстронога, она оставляет далеко позади своих гончих, обросших волнистым рыжим волосом, и псы окружают меня. С лаем, гиканьем и торжеством мы гонимся за нею вместе, и голоса наши звучат, как зов рогов на лисьей охоте. Погоня за лисой, огненной лисой с распущенным хвостом: не убить, а следовать, по какому бездорожью ни бросится она, гонимая страхом. Наездники в чапанах и малахаях, всадники в картузах с козырьком, сюртуках и бриджах с сапогами до колен… Лихая песня:

«Оглянулась лиса, посмотрела в глаза:

Тот, кто гнался за ней, испугался.

«Что-то я сомневаюсь, — сказала краса, —

Чтобы завтра ты так же смеялся».

Тут она резко замирает и оборачивается, упираясь в землю крепкими босыми ногами, бледнеет от гнева ее узкое лицо, как смертная маска, и алеют на нем губы, и ярой синью полны очи:

«Слишком много скакал, слишком жил ты легко,

А пожалеть меня — не догадался:

Завтра на гору я заберусь высоко,

Чтоб внизу под горой ты остался».

Натянут лук ее рукой, длинный прямой лук, царский лук из тиса, мощная стрела лежит на тетиве, орлиное перо на той стреле и наконечник ее из рысьего когтя направлен мне в сердце. Псы, разгоряченные охотой, белые псы с рудыми ушами, — ярость кипит и клубится у них в крови, ярость, с какой вцепляется свора в дикого оленя, — вот-вот повиснут они на моей шкуре и завалят меня, королевскую добычу.

Я только смеюсь:

— Зачем ты метишь в меня стрелой, охотница? Ибо уже пронзено мое сердце. Отзови своих собак, глаза твои резвее и гибельней — они давно уже затравили меня. Смотри: ветви рогов моих достигли неба и мечут искры пламени, меч мой раскален докрасна и жаждет упиться победой. Брось свое оружие, кликни псов — я, король-олень, паду перед тобою ниц, и горе тебе, моя строптивая и нежноглазая лань!

Немеющие пальцы ее отпускают тетиву, та дрожит, освобожденная; налучь и колчан втоптаны в мягкую почву. В ограде ветвистой короны моей лежит она с искусанными страстью темными губами, рыжие кудри ее спутаны, они — завеса на лице; струной напряглось, луком выгнуто ее тело, крепкогрудое и стройнобедрое, с сизыми, как гоноболь, терпкими сосками, с двумя ложбинами вдоль сильного стана, глубокой вдавлиной пупка, жесткой треугольной порослью лона. Шершавым языком своим я размыкаю ее колени, срываю печать и вонзаю клинок в ножны, истаивающие теплом, истекающие багряными и жемчужными женскими соками, чтобы охладить его и утишить… ощущаю под собой ее стон и тихое биение… Но тут стрела Дианы настигает меня и насквозь пронзает болью и истомой, как сама смерть. Невыразимая тяжесть втискивает меня в землю, смешивает, превращает в нее. И я становлюсь землей, что принимает в себя обильный дождь, содрогание и трепет новой жизни.

…Тьма. Только сверху, через стекло потолка, брезжит полуночное зимнее небо. Лунное колдовство еще не начиналось, но оно близко — вот-вот зальет всю комнату, одну в анфиладе малых гостевых спален верхнего этажа. Я приподнимаюсь на локте, шарю рукой по сбитой покрышке постели.

— Джошуа, не надо искать. Сейчас я зажгу свет, если хочешь.

Иола сидит в отдалении на кушетке, ее тело заключено в лиловый халат из негнущейся парчи: ворот, расшитый серебряной нитью, пояс в ладонь шириной. Босые ступни светятся на мрачном пурпуре ковра. В неярком свете ночника лицо у нее совсем детское: черновой набросок портрета, более изящный и верный, нежели прописанный маслом оригинал.

— Вот как. Вот, значит, как, — я комкаю, выдираю из-под себя простыню с полузасохшими бурыми и сероватыми потеками, кидаю оземь в ноги постели:

— Ты, выходит, пришла. Давно?

— Сама не помню. Я шла по улицами… пустынные, холодные улицы, будто все боятся этой ночи полнолуния. Только Шейн встретился почти у самого дома и поглядел сквозь меня. Я продрогла вся… и что-то тянуло меня сюда, ныло внутри, пока я не вошла и не поднялась по узкой лестнице. Тут было совсем темно, я шла и зажигала светильники на стенах, потом возвращалась тушить и снова зажигала… как челнок сную из комнаты в комнату… Дошла сюда и остановилась, хотя и раньше было все такое же. Сбросила все с себя и залезла под кунье покрывало совсем голая, чтобы скорее согреться. Халат я уже потом отыскала. А тогда — мигом заснула, сон только удивительный приснился. Про небесных единорогов.

— Значит, он догнал тебя, мой сон, нагнал и схватил. Дальше?

— Дальше… Вошел ты, бросил свою одежду на мою и лег рядом, застыл, точно мертвый, даже глаза открыты и не моргали. Я испугалась, стала целовать тебя в веки, чтобы их сомкнуть. Ты не помнишь?

— Помню, — я как через мглу рисовал себе параллельную цепь иных событий, сплетающуюся с моим бурным сновидением. — И я ответил тебе, но как сомнамбула. Этого тебе не хватило для полного спокойствия. Дальше?

— Я не хотела… Страшно. Я люблю тебя, но на мне запрет, понимаешь? Я ведь зачем отошла — мне надо было до того узнать, кто я такая.

— Да? По-моему, объект такого изучения всегда имеешь при себе.

— Во мне что-то набухало, хотело излиться, точно у женщины, которая вот-вот родит. Любовную азбуку мы учим так же просто, как и обыкновенную, я всё знала, и всё было не так, Ты крикнул гортанно, чужим голосом, отбросил мех, взвился и пал вниз, как коршун. Твое сердце дрожало в своей клетке, губы твои язвили. Я хотела увернуться и убежать, но ты удержал. Навалился, как подрубленный ствол… твои волосы набились мне в рот, я пыталась завопить, прорваться к тебе — невозможно! И эта жуткая тишина — кричи не кричи, а нет никого не только в городе — в целом свете.

— Так он, видать, и было, — угрюмо добавил я, — Ни Дюрры, ни нижнего этажа — замкнутая вокруг нас двоих пространственная капсула. Кто-то всласть подшутил над нашим келейным чувством. Вроде бы даже я. И что — я взял тебя, да?

— О-о. Я пыталась свернуться в комок, оттолкнуть тебя ногами — это такой способ женской защиты, которому учат Странниц. Но во мне самой что-то оборвалось, прорвалось… ты улучил именно это мгновение, с силой развернул меня, перекатил на себя и проник. Мое тело было теперь легким, как мяч, которым играет морской лев, и ему было все равно. И сила ушла, и страх, и я сама… и даже боли не было ни капли.

— Хоть это слава Богу.

— Но тут ты снова жутко, по-женски закричал, пронзительно и будто с облегчением. Будто взял эту мою боль на себя. И наши воды слились. Потом ты как-то сразу ослаб, упал навзничь и вытянулся, твоя хватка разомкнулась, и я смогла уйти.

— Недалеко же ты ушла, — я поставил ноги на ковер. Обнаружилось, что я голый, как обсосанный леденец, и такой же тонкий и пустой внутри. — Пойти под душ, что ли, авось в черепушке прояснится.

Она не ответила.

Вернулся я посвежевший и тоже в халате — купальном, махровом и коротком, как у борца в перерыве между схватками.

— Давай подытожим. Я тебя подманил колдовством. Раз.

— Но… — попыталась она возразить.

— Я не имел права посягать на бесплодную и даже ее хотеть, пускай бы весь свет меня к этому толкал. Им было наплевать на ихнюю мораль, мне мой кодекс вообще такого не запрещал, но ты ведь по своей воле от нас ушла.

— В лес, где кочуют леты и склавы. Там корень моей матери цыганки Мариан, и оттуда она пришла в круг Эйр-Кьяя. Я должна была спросить…

— Неважно. Это два. И третье. Я тебя изнасиловал, уж это с какой стороны не посмотри. Так что плохо мое дело.

— Джош, не болтай ерунды, — она встала, запахнув плотнее одежду. — Можно подумать, я доносить побегу. Предъявлю улики. Вот это, — она брезгливо пихнула носком ворох тряпок на полу. — Или синяки от твоих пальцев. Ты ведь так обо мне думаешь?

— Я о тебе вообще напрочь не думаю, — подошел, обхватил рукой ее теплый затылок, приподнял голову. — Я думаю о себе. Каково мне станет всю оставшуюся здесь жизнь ходить с неумытым моральным обликом? И натыкаться на твой взор, полный лебединой кротости и немого укора? И думать, что это из-за меня ты отправилась еще в одно добровольное изгнание. А то и скитаться с тобою по чужим путям вместо своих… — я, кажется, начал расходиться не на шутку и шатал ее голову из стороны в сторону, как маковую погремушку, чтобы вытрясти оттуда дурманные мысли.

— Джош. Перестань! Ну что, что же делать?

— Утром пойду к Джози или Шейну и попрошу, чтобы меня судили по здешним законам. Угробить не угробят — это физически нереально.

Иола чуть подрагивала кожей, как нервная лошадка, но постепенно успокаивалась, даже голову спрятала у меня в гриве.

Вверху на небо, наконец, выкатилась полная луна, похожая на луженый донкихотовский шлем, и залила мир своим фантасмагорическим и фосфорическим сиянием.

— Ну, а теперь… — сказал я решительно, разматывая пояс и извлекая ее гибкую фигурку из расшитой, коробом стоящей упаковки. — Теперь…

— Зачем это, Джош, ах, зачем? — вздохнула она и попыталась натянуть одеяние снова. Только я уже нес ее на руках назад к нашему ложу из кардинальского атласа, ее, мою опаловую бусинку с рассыпанного ожерелья, — и грудь моя и чресла насквозь проникались ощущением ее живого, пугливого, переливчатого тепла.

— Как это зачем? Грех только тогда вменяем, когда совершается в здравом рассудке и твердой памяти… с чувством, толком, расстановкой… с удовольствием и наслаждением…

— И я закрыл ее протестующий, смеющийся, пунцовый рот, ее плачущие глаза, ее напрягшееся и вдруг сделавшееся сладостно податливым тело своими поцелуями и самим собой.

И уже ни в явных мыслях, ни в глубине наших подсознаний не мелькали эти невесть откуда взятые слова: «Авраам и Сарра. Сестра и брат».

На следующее утро я потопал прямо к Джозиену — не в клуб, а в контору.

— Иола вернулась, — доложил я без подготовки. — И она моя жена.

— Ну, гора с плеч, — вздохнул он. — Это же сумасшедшая. Шейн говорил…

— Погодите выражать облегчение, — перебил его я. — Учтите, я сам шизик. В вашем мире все равновесие на шизиках держится. Хотят прийти — убегают, любят — приходится из них эту любовь добывать, как руду из штольни, и выбивать, как искру из огнива, истец молчит в тряпочку, а обвиняемый из дурацкой совестливости объявляет на себя розыск. Словом…

Словом, я расписал ему все как по нотам, кроме того, что я еще и рецидивист. Ну, и кроме кое-каких квазиреальных сомнений.

— И надо было вам это выкладывать, — он горестно покачал головой. — В самом деле из одной честности?

— Да нет, пожалуй. Девочка не в себе, тоски и пошлости нахлебалась. Утешить захотелось.

— Из суда выйдет комедия, фарс. Вверх ногами, вниз головой.

— Что и надо для того, чтобы снять стресс. А вообще, Джозиен, вам не приходило в голову, что святой Петр недаром именно так и распялся? Что все Христовы заповеди блаженства, все моральные нормы все перевертывают мир вниз маковкой противореча естественному праву и бытовому порядку вещей, хоть на первый взгляд именно этого-то и не скажешь? «Блаженны нищие», «отдай вору рубашку», «подставь щеку под заушение». Мы этого не замечаем, считая простым максимализмом, потому что уже сами в какой-то мере оборотные. Или ищем какой-то мелкий рационализм. А ведь это законы нравственного антимира, у вас здесь именно антимир, в котором вы должны удержаться. Выбрыки вроде униформы святого Патрика или перманентного Дня Смеха — рябь на воде, потуги без родов.

— Ну, если вы, учитель и обладатель трансферта, считаете, что это нужно для нашего Равновесия… — он так раскатил «р», что ясно было: буква эта прописная.

— Что именно я считаю — мое личное дело.

И верно, во мне копошилась не одна подспудная мысль. Нет, не о нас с Иолой. Просто обвиняемый традиционно получает слово, а мой процесс будет очень гласным и очень широковещательным. Если я верно понимаю моих учеников и им подобных, они руками-ногами ухватятся за такой повод легализовать и освятить супружеские отношения второго рода. Но мыслей этих я не муссировал, прятал от греха подальше: больно много нынче развелось телепатчиков.

— Необходимо особенно большое помещение, — поддакивал мне вслух Джозиен. — Строить, когда можно просто снять, нерентабельно — суды здесь вообще редки. Не будь зима, любая площадь бы подошла. Клуб Поло? Там не топлено, пыль кругом из этих… матов и снарядов. Крытый бассейн?

— Судьи по грудь в воде, одни парики торчат над поверхностью и мантии вздуваются пузырем, — с готовностью подхватил я. — Публика плавает, как рыбки в аквариуме, — абсолютно нагишом. Во исполнение приговора подсудимого тут же топят, как котенка в помойной лохани…

— Топить вас никто не собирается, мораторий же. Мы вообще приговариваем самое большее к бессрочному изгнанию… Концертные залы — камерные. Галерея живописи — узка, скульптуры — заставлена и резонанс там…

— Вокзал, где монгольские флаеры, — подсказал я. — Там даже ряды кресел в залах ожидания имеются.

— Решено. Теперь вот что. Тюрьму тоже нельзя соорудить так скоро, как вам хочется.

— Мера пресечения — подписка о невыезде. Домашний арест, — взялся я перечислять юридические формулировки, что застряли в моей ученой голове.

— Нельзя вам общаться с Иолой, а не выдержите ведь. Ни как со свидетелем обвинения, ни как с истицей, ни как с… невестой, что ли.

— Прелесть. Очень вам благодарен. Тогда вместо оков или цепей свяжите мне руки шелковой лентой или, как в испанской балладе, «тяжелой косой волос смоляных». Хотя нет, ведь моя нареченная стрижена и светловолоса.

— Отправим вас в госпиталь, там палаты одноместные и со всеми удобствами, — решил он. — Поставим караул у двери, чтоб по-взаправдашнему. Оттуда и до аэропорта рукой подать.

— И водоем совсем рядом, — почему-то добавил я.

Итак, сразу же после беседы меня упекли в кутузку, у двери стали двое сопляков с крикетными молотками на плече, а Джозиен отправился оповещать «центристов» и простую публику. Он вечно за других отдувался.

Прокопались мои сотоварищи по меньшей мере неделю, что было мне весьма тягостно: свиданки не допускались, кормили сытно, делать было решительно нечего, к тому же бездельные врачи (из неудавшихся Странников и школяров-практикантов) с такой силой штурмовали мой номер, что крокетных молотков не хватало. Пришлось призвать еще двоих ребят постарше с учебными мелкокалиберками. Однако один эскулап просунул-таки под дверь записку со столбцами записей — результаты каких-то своих анализов.

По истечении этого срока за мною пришли.

Сразу было видать, что все они как следует подковались в историческом плане, и можно было не ждать совсем уж трехгрошовой оперы. На меня нацепили ручные и ножные кандалы из моего любимого супердюраля — легкие и звонкие — и окружили плотным каре из толстенных копий с бутафорскими лошадиными хвостами у острия шириной в добрую лопату. Стражники из «среднего класса», то есть лет семнадцати на круг, отпихивали столпившийся народ тупыми концами своего оружия, при чем стройность каре всякий раз нарушалась, и ругались нарочито сиплым басом. (Я все гадал по дороге, сколько же порций мороженого они стрескали для достижения такого эффекта.) Зрители рыдали в голос, посылали мне воздушные поцелуи и забрасывали букетами. Кое-что осело на забралах моего конвоя. К слову, наряжены они были: двое передних угловых — самураями, двое задних — тевтонскими рыцарями с плюмажем на головном горшке, а прочие — конквистадорами с картины Веласкеса «Сдача Бреды».

Меня ввели в двери главного ангара, проволокли мимо ряда сдутых воздушных шаров (последнее потому, что я вертел головой и оборачивался на разноцветные оболочки и разноцветные гондолы). Затем шествие свернуло в зал ожидания.

Здесь уже все было о-кей: три расшитых золотом вольтеровских кресла для судей, за загородкой — моя скамья, алая бархатная с помпонами, барьер для истицы и свидетелей, и — зал, битком набитый школьниками, послешкольниками, персоналом и даже Странниками (их я отличал по неброской одежде). Меня провели, освободили от всего верхнего и усадили, заново пристегнув длинными наручниками к ножке моего сиденья. Самураи встали по бокам, держа сабли наголо. Я мельком переглянулся с Иолой. Она сидела в первом ряду, серьезная, красивая, в платье с треном и Дюрандой на коленях. Оставшаяся Дюрькина часть отягощала собой откидное кресло и свисала до полу, соединяясь с хвостом Иолина костюма, являя собой зрелище редкой живописности. Кто-то из секретарей сунул мне в руки тезисы обвинения — раньше было нельзя, исчезли бы эффект неожиданности и игра импровизации. Формулировки, в общем, приемлемые: «колдовство и чернокнижие», «создание опасного брачного прецедента», «насилие над волей свободной гражданки». Гм, я, честно говоря, побаивался, что предмет слишком деликатен для публичного рассусоливания. Но мои ребятишки были все-таки мои ребятишки. Мои — и целой шеренги истинных людей. Они знали, как и подшучивая соблюсти чужое достоинство. Так к чему тогда вообще весь этот раешник, спросите вы? Да чтобы Иолу успокоить, не испугав, милые вы мои!

А вот что у меня имеется и подкожная цель, о которой никто, даже я, не просвещен, это другое дело.

Итак, я сложил шпаргалину пополам и сунул в карман широких штанин дубликатом моего бесценного достоинства, по дороге зацепив за ту врачебную цидулку. Нечто заставило меня сохранить ее, а сохранивши — посмотреть в нее внимательней.

— Встали быстренько, суд идет! — возгласила молоденькая секретарша, своим черно-белым нарядом похожая на пингвиненка. По ухваткам я узнал ту самую нянюшку, которая выгуливала молодняк в день моего пришествия.

Вся троица юристов были мои старые знакомые. Судья — философ и поэт Саттар. Прокурор, Ким Хван, слыл человеком строгого и почти жестокого нрава: рассердившись на какое-то выдающееся озорство своего годовалого щенка-мастифа, схватил его одной левой за загривок, хорошенько встряхнул и уронил на пол уже прямо шелковую псину. Хозяина тогда выслали из республики аж на год, естественно, вместе с жертвой его воспитания. Вся Охрида говорила тогда, что за слом собачьей индивидуальности это еще немного. Адвокатом был самый молодой из троих. Его сегодняшняя функция комически совпадала с прозвищем: Дон Авокадо. И хотя он заработал последнее исключительно из-за любви к известному субтропическому плоду, маслянистому, как его волосы, и размером в тарелку, для моей защиты он был тоже как нельзя более приспособлен: ибо слыл хитрецом, был по-иезуитски изворотлив на диспутах и снисходителен в быту, а главное — как бульдог вцеплялся в свою главную цель и уже ее не упускал.

Все пошло своим чередом: Иолу привели к присяге и допросили («Правду, только правду и ничего, кроме правды, но если вам как женщине будет невозможно соблюсти — хоть предупредите. Любовная война — дело святое», — было написано на всех трех физиономиях.) Потом выступал Шейн, выгораживая меня. Прокурор упирал на то, что я злоупотребил своим профессиональным даром и конфессиональной лояльностью (это по вопросу об экстрасенсорике и чернокнижии), желая совратить потерпевшую на заключение брака и навязав ей его узы принудительно. Адвокат парировал: Джошуа не мог предвидеть ни результатов эксперимента, ни того, что этот эксперимент повергнет его в состояние, грубо говоря, половой тряпки. (А я-то до сей поры полагал, что насилие совершается в состоянии сугубого физического подъема.) Прокурор: Та-акой ас, как обвиняемый, должен мочь контролировать свои сны и не тащить в них любого, кто под руку подвернется. Авокадо: но ведь силки были расставлены именно на ту самую особу, а не на кого пришлось. Любой эксперимент чреват риском. Но если Джошуа пошел на колдовство из благих побуждений (да — плюс, нет — минус), если он пожелал спасти свою любимую из беспокойства (плюсик), а не из одной похоти, каковая тоже имелась в вытесненном состоянии (минусик), если потом связь причин и следствий неуклонно вела его от нарушения к нарушению, следует ли винить его или эту каузальную цепочку? Вообще, судьба то или рок, а рок — гибельный или благой?

Тут оба начали спорить уже не обо мне, а о том, вменяем ли человек во сне, в духе, в состоянии самадхи и фана и нет ли криминала в самой попытке достичь божественной благодати. Разделавшись с первым (не понял, как), принялись за второе: желал ли я с самого начала преступить запрет общины на брак с бездетной, освященный юридическими установлениями, национальными традициями, здравым смыслом и большой порцией нафталина пополам с нюхательным табаком? Нет ли перста Божьего в том, именно ему, лучшему из нас, довелось переступить через… Решили, что насчет перста обдумают в частном порядке, а вообще-то не желал, просто само собой сделалось. И хорошо весьма, что сделалось. На десерт коснулись деликата и интима: можно ли счесть насилием над некоей персоной исполнения ее, этой персоны, затаенных и подавленных желаний? («Да» — прокурор: следует уважать свободу воли; «нет» — адвокат: на хрена ей сдалась такая свобода, это же элементарная фрустрация.) Причинение ей испуга и шока? (Оба — «да».) Искупление вины вторичным поползновением? (Оба — «нет», а я от возмущения едва не взорвался. Кто им ляпнул, а?) Итак, счет ноль-ноль в пользу обвиняемого!

Я выслушивал эту бодягу и говорильню с выраженьем на лице, умеренно подыгрывая мимикой, чтобы скрыть свои настоящие мысли. Индуисты говорят: «Мы любили друг друга еще до этого рождения», я говорил подобное Сали, причем тут Сали, он не бог и Иола не богиня, чтобы нам обниматься во чреве матери. Но если врачи правы, то…

Гонг. Перерыв. Суд удаляется на совещание и перекусить. Авокадо нахально швыряет через головы моих камикадзе записочку:

«Джоши! Вам светит парадное бракосочетание во искупление позора и срама, а также шесть месяцев медового путешествия без права любимой работы, Больше сами не выдержим».

Я мгновенно прочел и схватил его за полу плюшевой мантии:

— Дон, глобальное решение будет? В смысле легализации браков с «пустышками»?

Кивок:

— За что боролись…

— До или после вынесения приговора?

— Как вы хотите?

— До было бы логичнее и как-то тверже, что ли. Закон ведь в обратную сторону не действует.

— До и будет. Насчет логики вы правы, учитель.

В антракте меня тоже кормят (Иола), и кушают за мое здоровье (Дюрька). Что-то мои любимые слегка приуныли, хотя Иола шутит:

— Вот и достанется тебе в жены кобыла в человеческой шкуре.

— А ей — выделанная человеческая кожа с… сюрпризом, — отвечаю я не то, что хотел сказать. Самому себе я боюсь признаться, что видел себя с рогом во лбу. Символ огня и мудрости, ха!

Опять:

— Встать, суд идет!

Я поднимаюсь и облизываюсь: не хочется толкать эпохальную речь измазанной в котлете губой, очень уж поэтической цитатою будет отдавать. Звучит то самое долгожданное определение и разрешение. В ранге закона: эти трое имеют право. Ну, естественно, подставили меня под ситуацию нарочно: коли уж мудрый Джош, учитель Джош сделал — и нам можно. Суд тоже кстати пришелся — порезвились.

«Отныне легализовать де-юре все браки между лошадьми и их смешанным потомством, людьми и их таковым же потомством, заключенные де-факто, ознаменовав их приличными случаю обрядами, и разрешать таковые впредь, обязав молодоженов в кратчайший срок приписывать к семье приемышей из числа детей Странников, не имеющих рядом с собою родителей».

Актуально. Рационально. Все зайцы убиты. Ма-лад-цы!

— Подсужденный, — кротко взблескивает на меня темными очками Саттар (нацепил для солидности, что ли). — Желаете произнести последнее слово?

— Еще как желаю, — говорю я и выхожу на авансцену.

— Уважаемые йеху! — начинаю я, и все умолкают, как оглушенные. — Да-да, я не обмолвился и рад, что мы с вами так чудно друг друга поняли. Не прошло даром то фантастико-филологическое образование, что я вам дал, и фамилию Джонатана Свифта вы уж больше не переврете. Я, поверьте, не дерзнул бы говорить резкости и снимать покровы публично, несмотря на то, что вы за мой счет решили свою проблему. А ведь могли бы с ней справиться и сами, не доводя дела до кризиса, будь вы похрабрей и поответственней. Но на мое решение повлияли некие добавочные факторы.

— Джош, зачем? — шепчет Иола одними губами, но уже сама отчасти знает ответ.

— Вы пошли, наконец, на разрешение и узаконение — не бесплодных, нет! — межрасовых союзов, исходя из твердой уверенности, что здоровые дети от них не появятся. А на всякий случай взяли под свой окончательный контроль то, что грозило вот-вот из-под него вырваться. Ведь можно сотней вежливых способов помешать появлению на свет хилого потомства, даже если оно не всё и не всегда такое, верно? И тогда расы, человеческая и конская, не смешаются более никогда. Лошади, оставленные без притока свежей крови, скоро потеряют свое превосходство над человеком прогрессирующим, человеком золотого века, и люди, обогатившие свой рассудок их эмоциями, будут им равны — или даже самую малость равнее. Так вы полагали.

Шум вырастал из глубины зала как бы темной, округлой волной, но я поднял руку:

— Двух вещей вы не учли. Первую из них я вам уже отчасти выдал. Именно ту, что дети лошадей и человека, подобные вам видом и обликом, — не каприз мутации, а стойкое и вполне здоровое направление развития лошадиной расы. Да как можно было думать иначе, зная истинную историю этой земли! Вторую… вторую я сам не знал до сегодняшнего утра. Ваши генетики, которых вы отчего-то держите в загоне, составили заговор, глубоко законспирированный и жаждущий трибуны. Я им эту трибуну и предоставляю.

Они, понимаете, докопались, что ваши кентавры, ваши перевертыши тщатся порвать цепь, связывающую физическую любовь и рождение, нарабатывая в себе способность к партеногенезу. Вот ее-то, частичную и ущербную, вы и наблюдали, и именно отсюда возникло мнение о болезненном потомстве. У лошади или женщины из так называемых цианов — а это не просто название особого племени — такое число и состав хромосом, что из него можно выкроить и девочку, и мальчика, и кобылку, и жеребчика. Муж при такой жене — нечто вроде восприемника, защитника и утешителя. Его любовь необходима ей для вдохновения, его семя, возможно, — для вящего аристократизма породы. Вот вам и третья раса, которая превзойдет вашу: своей изменчивостью, силой и гибкостью своих двух природ.

Я вздохнул, перевел дух. А они слушали, временно забыв об оскорблениях, которые я им наносил. Поистине, такого успеха я не имел у них отродясь!

— И еще слушайте. Вы изредка употребляете вместо «перевертыш», «оборотень» более вежливое слово «трансфертин». Это всё, по-вашему, гибрид человека и коня, который может не опасаться потомства от подобных ему телом. Вы постарались забыть, что и обычные здешние лошади, и вы сами — оборотни тоже! Это не стирается, только заносится песком времени, чтобы в один день взорваться внутри вас фейерверком. И тогда от любовного соединения двоякообразных, наконец, появится первый истинный трансфертин, разумное и одухотворенное существо, которое а потенции способно постигать и превращаться и в лошадь, и человека, и… да во все, что есть живого в обитаемых землях! И когда он появится — вы его не остановите, да и не захотите остановить. Он, может быть, уже появился в тех местах, которые вы не контролируете, где не давит на живых диктат вашей евгеники, вашей мышиной нравственности, в мирах, где к вам равнодушны, куда вы не смеете пройти в облике Странников, потому что Старшие закрыли их от ваших посягательств. В Лесу, например…

«В Лесу, откуда родом моя мать».

Я запнулся. Будто молния разорвалась в мозгу от этого слова — шаровая молния.

— Вот что, — закончил я далеко не патетически. — Я, конечно, такой же дурак, как и все прочие. Поверил врачам, да только наполовину. О том, что я сам вовсе не обычный конский оборотень, а мамин сынок с отцова благословения, я и без них давно догадался. Но вот Иола… Почему говорится, что Эйр-Кьяя, ее отец, несет в своей крови королевский знак? Да потому, что он также может сделать из себя клон и поместить его в женщину, которая выносит и родит его, не будучи биологической матерью.

И будучи настоящей матерью нам обоим, нам троим, добавил я про себя. Ибо Сали, наиболее совершенный человек из нас, — мой истинный брат по матери и брат Иолы по отцу. Матерью мне, Иоле, Сали — всему юному человечеству.

— Вот кто — моя жена. И вот кем будет наш сын, которого мы тогда зачали. Да, я ведь почувствовал его возникновение, когда мы были одним. То будет сын королевской крови, о которой вы любите шептаться тайком от меня. Нет, не король-владыка. Не живой бог. Не герой — просто человек как он есть. И он самим своим присутствием защитит себя от любых посягательств, в том числе ваших. Я кончил!

Они хорошо держали удар, мои… дети. Любая иная публика бы завопила, взорвалась и растерзала меня на клочки в приступе стадного возбуждения. Но передо мной были уже не обезьяны, уже существа Пути — и в это мгновение я их очень любил. Враз побледневших, спавших с лица. Спаянных лихорадочной мыслью.

Я почему-то полагал, что от имени их кипящего и возмущенного разума заговорит Ким, но поднялся судья.

— Джошуа-без-отца, — начал он почти без внешнего голоса. — Вашей магической силы хватило ныне лишь на то, чтобы во всеуслышание выкрикнуть секрет полишинеля, провозгласить грядущего сверхкентавра и то мнимое превосходство конской расы, которое сделало его появление будто бы возможным. Ведь мы не пытались ни соизмерять культуры, настолько между собой несхожие, ни прорицать. Вы бунтарь, Джошуа, и идете против устоев. Мы хотели раньше выслать вас с женой на столько времени, сколько понадобится нашей республике, чтобы утвердиться в своей самости и закрыть страну от поселенцев. Нам дела нет, что происходит в иных землях и иных мирах, лишь бы сохранить здесь человека. Мы селим и учим у себя людей, этих презираемых вами йеху, которые достойны лучшего имени, поверьте! — Саттар сорвался почти на крик. — Те, в ком явно проявится иная порода, будут уходить отсюда тоже — сами или с нашей помощью. Пусть они будут умнее, красивее, нравственнее нас и более способны к изменению себя и иной косной материи — это не наши ум, красота и мера. Такие существа станут процветать во внешних пределах. Все — кроме вас одного.

— Джошуа Вар-Равван оскорбил всех и каждого, — сухо продолжил эту речь Ким. — Он прекрасный фехтовальщик и не уйдет из города Охрида, пока не найдется хоть один из охридских детей, который будет желать с ним сразиться. Таков приговор, который не подлежит изменению.

— Не подлежит? Так растяните пергамент, на котором он, должно быть, сам собой написался, своими достопочтенными зубками, господа судья и прокурор, и добавьте, что Иола, первый по силе клинок Школы и Охриды, тоже пойдет через строй вместе с мужем.

— Глупая, — шепнул я. — Для меня это не беда; истинные трансфертины мгновенно возрождаются, я на себе пробовал.

— Для меня тоже. А обычных людей можно при большой удаче убить телесно, — со злостью проговорила она. — Насчет бессмертной души — не знаю.

— Мы с Дюррой зато видели, — сказал я, — лимб и все такое прочее. Потому я не хочу драться в полную силу. Да и тебе не советую. Придется пересчитывать этих фениксов до скончания века, пока им всем не надоест. Попытаться удрать я бы мог, но бесчестить свое имя неохота.

— Ради чего, спрашивается, ты их раздразнил, шеф, — Дюранда всхлипнула и утерла глаза кончиком хвоста. — Наговорил разных разностей, а это, оказывается, любой знает.

— Любой — это не значит все, змейка. Нужно, чтобы каждый слышал, что и для других это не тайна — тогда они будут сильны.

Хотел бы я знать, в самом деле, как я теперь буду существовать в ритме непрерывной дуэли. Я буду их щадить, это ясно, да и они со временем слегка охладятся. Ярость их поутихнет, но любому из них будет лестно скрестить шпаги, сабли, эспадроны… вертела… шампуры с великолепным, непобедимым, изострившим свое мастерство Дон-Жуаном Охриды и его прекрасной супругой. Они азартны, они не боятся ран, они по своей природе бойцы и игроки — и они ни в жизнь нас отсюда не выпустят, пока я сам не смирюсь!

Когда я дошел до этого логического вывода, я даже застонал не очень громко. Господи, хоть бы стряслось что-нибудь экстраординарное!

— Обвиняемый, если вы хотите обжаловать приговор, — донеслось до меня сквозь шум в ушах, — это имеет некоторый смысл, ведь вам все равно понадобится передышка, чтобы восстановить, отточить мастерство… график поединков…

Вдруг шум как бы уплотнился, сконцентрировался, отступил в сторону — и я услышал четкое и дробное цоканье копыт по мраморным плитам, по ступеням лестницы. Копыт, не знавших подковы…

В зал суда вступило трое. Роскошный чалый жеребец в белых яблоках, с белыми же гривой и хвостом — вылитый куст сирени. Сухая и изящная золотисто-рыжая кобыла без единого волоска иного цвета, сияющая, как золотой слиток. Оба в драгоценных наголовниках со страусовыми султанами и покрыты полупрозрачными попонами цвета изумруда, ниспадающими до самых копыт подобно водопаду. Третьей шла, придерживаясь за край попоны жеребца, некая дама неопределенного возраста и национальности: глаза подведены черным и оттянуты к вискам, из подобия светлой кружевной мантильи, в которую были убраны ее волосы, торчат высокие гребни, кожа — цвета светлого сандала. На ней красовалось с десяток распашных платьев, шелковых и батистовых, надетых одно поверх другого так, что они слегка топорщились: сверху белое, далее — бледной чайной розы, незрелой красной сливы, коралла, граната и черной вишни. Из-за этого она сама была как цветок — махровая гвоздика с терпким запахом старого вина, опущенная в бокал из матового хрусталя.

Все трое прошествовали к центру арены и там остановились, ожидая, пока публика вскочит и поклонится им. Я сделал то же, что и другие, но с некоторой заминкой.

— Мы так понимаем, что один только осуждаемый не догадался, кто перед вами всеми, — с суховатым юмором сказала эта то ли японка, то ли испанка. — Для полной ясности представимся: новый водитель Конского Народа Са-Кьяя, потомок мудрейшего Эйр-Кьяя, и главная его супруга Гвендолен. Сама не называюсь, я при них невеликая птица: переводчик с жеребцового.

— А почему не с кобылячьего? — вмешался кто-то шибко нахальный.

— Потому что тот, кто спросил, сам прекрасно знает: у коней, как и в некоторых древних человеческих культурах, существует два языка: женский, одновременно интимный и сакральный, и официальный мужской. Мы с вами не в будуаре… и, строго говоря, вовсе не в конюшне, чтобы так себя вести.

При этих словах первые ряды начали в темпе причесываться, приглаживаться и сдувать пылинки с соседей.

— Чтобы пресечь возможные в дальнейшем вопросы, поясняю, что хотя общение с конями идет на сверхмысленном уровне, звучащее слово легче фиксируется и от исполнения его труднее уклониться… как это понял уважаемый Джошуа, обнародовав некие общеизвестные тайны. А сейчас его величество будет говорить! — она повысила голос и хлопнула в ладоши.

— «Все, что здесь совершали и говорили его брат Джошуа и его сестра Иола — он знал, слышал и приветствует. Детям Странников, детям народов Хирья, Бет и Лет, Инд и Арья, Склав и Циан, а также многим иным дана была власть и опора на малом клочке земли, чтобы они учились милосердию, справедливости и умению видеть себя и вещи вокруг такими, как они суть на самом деле. Но власть их не распространяется ни на что вовне их коша, аула, республики или города, их соучеников и времени, пока длится учение каждого. Иола, сестра моя, ты исчерпала здешнюю науку?» — спрашивает король.

— Да, о Са-Кьяя.

— «Исполнила ли здесь то, для чего предназначена?»

— Да, брат мой.

— «Тогда стань рядом и возьмись за ремень наголовника твоей сестры и моей жены».

Во время этой беседы я слышал некий удивительный подстрочник — за произнесенным струилась благовонная река мысли, и понимание входило в меня беззвучно. Так, я знал — хотя в словах это не могло быть выражено — что «сестра» означало не столько кровное, сколько вселенское родство, однако оба смысла были ветвями одного дерева.

— «Теперь — Джошуа, брат мой возлюбленный.» («Ты узнал меня? — спрашивали прохладные токи, касания голубиных крыл, чистые запахи трав и цветов. — «Узнал, отвечал я, — но твое истинное имя есть тайна для меня, впрочем, как и мое собственное».)».

— «Ты не был учеником, но был Учителем, возлюбленным, сильным мужем. И бросил всем вызов, как воин. Считаешь ли ты, что завершил для них свое учение?»

— Так ли это важно, что я считаю, — пробормотал я вслух. — Нашумел, протер всем гляделки, наступил на общую любимую мозоль своими мокроступами и еще о соборную душу их вытер… заработал вот вместо орденов…

Я звякнул своими бутафорскими кандалами.

— Да снимите их, Джош, они даже не заперты, а защелкнуты, и вообще металл пластичный, — проговорил Дон Авокадо, сморщив свой латинский нос.

— Короче, — махнула рукою дама, — драться кому-нибудь из присутствующих есть охота? Потом в госпитале валяться, а врачи, кстати, Джошу вот как благодарны за сегодняшний денек. Едва выпустят вас из палаты — и снова по новой…

В рядах сдержанно засмеялись.

— Ил, может быть, сам Джошуа считает, что моральные долги следует оплатить звонкой и колкой монетой?

— Это уж как суд решит, — сказал я, — Мне этот стресс ни на какой бес не нужен. Однако приговор, как я слышал, окончательный, хотя обжалованию почему-то подлежит.

Теперь я почему-то говорил только с этой ряженой особой: Са-Кьяя молчал, но я слышал его смех где-то в глубине своих мыслей.

— Мы на решение суда не покушаемся, — пояснила эта мадам. — Мы пытаемся выяснить, кто еще в этой жизни не додрался. У кого кончик шпаги чешется или кое чего еще. Ведь без того сам приговор становится липой — не той, конечно, что так замечательно цветет, а иной, из семейства клюкв, отряд развесистые, вид иррациональные. Ну как, проголосуем, благо тут по крайней мере кворум всего полувзрослого населения? Или еще анкеты пустим среди ползунков?

Вышла пауза. Саттар спустился со своего возвышения и снял очки.

— Я отменяю приговор под свою личную ответственность, — сказал он. — Не хочу задерживать никого из Старших.

Золотая кобыла тихо проржала что-то — я понял, что она зовет меня к ним, Конскому Народу, что кочует вместе с цианами и онеидами. Туда, где будет ждать свое дитя Иола. «Возьмись за мой недоуздок», прозвучали ее слова, в которых была заключена огромная, как их мир, картина блаженной моей жизни.

— Хозяин, — робко дотронулась до меня Дюрра, — смотри, чего я захватила. Думала, вдруг снова искать будешь.

Я и раньше это заметил. Вокруг ее шеи, там, где у кобр кончается капюшон, было обмотано нечто черное. Моей змее пришлось исхитряться, чтобы так скрутить его и всунуть туда голову.

— Знак моего трансферта, — ахнул я. — Он снова изменил цвет.

Я снял его, расправил и надел узлом вперед. «Прости, брат, простите, сестрицы, — сказал я им, в мыслях возвращая им назад всю прелесть их открытого настежь мира. — Вы отлично знаете, что не это мой Путь».

— Ты иди к Иоле, Дюрька, — приказал я, — Береги мое дитятко сейчас и потом, когда оно родится. А я пошел, знаешь. Я ведь тоже йеху, куда мне в тутошние тонкие материи вникать и в здешнем раю прохлаждаться, меня кое-где совсем в другом месте заждались…

Чмокнул ее в шейку, поглядел на троицу чудесных спасателей — и зашагал прочь. Никто не остановил меня и никто не спрашивал. Вышел снова через ангар, так показалось мне ближе — а, может, дальше. Прошел по причалу и нырнул в леденющую воду.

«Эх, лошадиная команда, — подумал я устало. — Не могли пошире свое лето раскинуть. Пальто вон тоже за скамьей, верно, валяется, хотя на кой ляд мне нынче пальто…»

Я загребал все глубже, все сильнее, пока не окоченели руки и все тело. Воздух я выпустил, но удушье пока, на счастье, не приходило. Только перед глазами завертелись малиновые змеи и круги, как тогда, когда долго смотришь н белый снежок.

«Забавно, — подумал я, — научусь я когда или нет переходить по-настоящему? Уж больно хлопотное это дело — всякий… раз… заново… помирать…»

Эпилог. Космический карнавал

Сердце мое открыто всему сущему.

Мохийддин ибн-Араби

Мирок мессира Самаэля был и тем, к которому я привык, и совсем другим. Повсюду через слежавшуюся пыль выбивалась живая трава — но жирная и черная от копоти. Дымы стояли над пустыней вместо выбросов бледного огня, и едко разило битумом, асфальтом и дрянной соляркой, будто эту и без того печальную землю намеревались проутюжить катком и придавить широченной, в сорок полос, скоростной автомагистралью.

«Пыльная деревня» стояла на своем месте, к тому же чуток съежилась и подкоптилась. Зато население навстречу мне высыпало в увеличенном составе. Все здешние оторванцы и шмакодявки в замызганных комбинезонах; озабоченный и еще более сгорбленный господин Френзель; Джанна, рассматриваемая в полуторном масштабе, но такая же розовенькая и свежая, ничто ее не брало; Агния, серденько мое, да как же я про тебя и не вспоминал почти! Цербер Кирилл, здоровущий, толстый. Он так юлил вокруг меня, что я боялся, кабы с ним не случился вывих хвостика. Кирька не слишком-то похорошел с тех пор, как мы жили в одной конуре. Головы от трех разных пород: боксера, бультерьера и посередке — борзого кобеля, все презубастые, как инструмент допотопного хирурга. Шеи коротковаты: неясно, как он развернется при случае со своими зубками. Впрочем, как выяснилось, он был немножко огнедышащий. Горбины на спине? Естественно, то были крылья, кожистые, с перепонками; их подъемная сила была для нашего толстуна маловата, но кое-как обходился.

Я со всеми расцеловался.

— Дом и хозяйку блюдем, — сказал Френзель. — Сына Григорием назвали.

— Горгорием, — уточнила Джанна. — Говорят, нельзя еще прямо имена записывать, лучше с вывертом. — Джошик, пойдем скорее, я тут щи из трофейной говядины сварила, поешь свеженького и в постельку. А то прямо с лица спал, пока тебя по другим мирам растрясало. Хулиган мой снова в отлучке, так что захочешь вдвоем поразвлечься — и это можно. Мне тут без мужика совсем тошнехонько заделалось, а с другим кем вот он не велит, — кивнула она на главу государства.

Да уж, это была не та дистиллированная мораль…

— Я ни с какого конца не голодный, — ответил я деловито, — но щей поем. Рассказывайте, что тут творится.

— Известно что, — ответил господин Самаэль. — Эти, с серпентина, — ну одолели просто: каждый день по три атаки отбиваем по всему фронту и без счета попыток прорыва. Воздушной войны нет: Сеть стоит ниже, чем было при вас, Джошуа, а у них почему-то одни сверхзвуковые бомбардировщики и межконтинентальные ракеты.

— Биплан пробовали запустить. Фанерный, — один из мальков презрительно цыкнул через дырку в зубах. — Кирьке на один укус. Или плевок, что ли.

— Особенность их ведения войны — почему-то могут использовать технику лишь тех времен, когда они были убиты, да и то какую попроще. Абсолютно необучаемы, — продолжал Френзель, с писком хлебая варево из одной кастрюли со мной. — Вы же понимаете, что хорошо стрелять из бомбарды даже труднее, чем торпеду навести на цель, а танк куда приемистей тачанки. Но вояки с той стороны порой кнопку чужую — и то не умеют нажать: тупари безнадежные.

Все остальные тоже потихоньку таскали у меня куски. Еда не то что была по талонам — времени на нее никак не хватало.

Потом мы отправились на позиции. Границу наши подвинули ближе, вдоль нее курсировали пограничные псы, многие с крыльями и преогромные, но с одной, реже — двумя головами: Кирилл по-прежнему был уникален. Броненосцев, говорили, у нас тоже прибавилось, но все они небольшие. Купол по-прежнему зависал над туманным пейзажем, как летающая тарелка, и я спросил о нем господина Самаэля.

— Не работает, — ответил он. — Опасно стало, как Сеть подошла к самому жерлу. Да и никто не желает уходить в Зеленый Мир, наоборот — тамошние сюда приходят. Жаль, не выходит у них надолго.

Он ловко обогнул один из геотермальных колодцев («тандырный хлеб испечем», вспомнил я). Теперь лава стояла в них с краями.

— На меня навалили всех младенцев и во время стычек суют в самую середку моего мироздания, — пожаловался он. — В бывший Купол: там и стены толстые, и боковые галереи ого-го какие. Мол, уцелеете — начнете все сначала. Грудные сосунки там вообще постоянно живут. Знаете, а Баубо тоже воюет в отделе пропаганды: вылезет на самую линию фронта и начнет русские частушки петь. А то задерет подол… Хоть и чисто психическая атака, а на нелюдь все равно действует.

— Слушайте, я хочу вам помочь, и не одними своими байками, — сказал я, — Думал опять психистом, ан нет, получается.

— Поосмотритесь — решите сами, — ответил Френзель. — Мы никого не неволим. Возвращайтесь к Джанне: у нее поспокойнее, и мальчишку ее кстати повидаете.

Джанна как раз отловила своего первенького, вымыла с мылом и держала на руках, пытаясь уложить в кроватку. Он был в длинной ночной рубашонке, белокурый, как она, пухленький — точь-в-точь сусальный ангелок или амурчик с ренессансной картины.

— Папец явился, гип-гип ура! — завопил он неокрепшим баском и бултыхнулся на руках матери, как большая рыба. Спрыгнул с ее рук, пробежался по полу на своих четырех — и прямо ко мне: я даже отшатнулся.

Внутри он был хвостатый и чешуйчатый, как игуана: вся спина в бурых пластинках и грубом волосе. Если бы не мощная задняя опора, он мог бы передвигаться только на манер ползунка: ручки и ножки были пухлые и слабые, как у шестимесячного, хотя оканчивались двадцатью крепкими острыми коготками. Впрочем, и ползал он шибко: голова его запрокидывалась назад почти под прямым углом, что избавляло от необходимости пахать носом землю. Но что самое главное — он тоже был крылат. Тончайшие, как волоченое золото, перепонки простирались от когтя до когтя, вернее — от шпоры до шпоры, соединяя конечности с каждой из сторон, будто у белки-векши.

Но детали я разглядел позже, ибо Джанна решительно отодрала его от моей брючины:

— Папа устал. А ты мокрый, распаренный, заболеешь еще.

— А вот не заболею и завтра снова с Кирькой на пару полечу! — пропел он. — Сегодня троих железяк поджарили. Бульк — и нету. Кирька летит — снаряд в зубах, эти гады в него целятся, он, ясное дело, уворачивается, а тут и я незаметно подбираюсь с ведром очищенной.

— Голодранцы! — чуть не заплакала моя подружка. — Уже оба в войну по уши втянутые. Зажигалки тушат в воздухе — ладно, на них горелое затягивается чисто как на собаке. Трофеи собирают — тоже. Но лаву из колодцев таскать… не пущу, так и знай! Решетки на окна поставлю, дверь шкворнем подопру — сиди дома как миленький!

— Через дымоход улечу. И вообще — сама так и шныряет по окопам с патронными цинками на спине, будто тяжеловозиха. А от меня пользы больше в тыщу раз — не дает. Пап, а? Воздействуй.

— Хм. Во времена моей юности считалось, что война — не детское занятие, — начал я.

— А какое тут занятие детское? Не жизнь, а сплошная передовица!

Учиться грамотности, хотел съязвить я, но передумал. Сам такой.

— Ночью эти… железяки шастают? — осторожно спросил я.

— Не-а. Боятся. Ночью гейзеры в полную мочь работают и колодцы тоже булькают до самого неба. Отучились.

— Ну вот и спи до завтра, а утром потолкуем.

Самое простое решение — это решение отложить.

Среди ночи я проснулся — без Джанны под боком; увернулся от исполнения. Где-то на периферии гулко бухнуло и взорвалось, оттуда донесся тонкий, въедливый вой на одной ноте. Должно быть, кто-то сунулся, несмотря на почти полный минус видимости, и попал в кипящую яму или иную активную примету здешнего ландшафта. Чувствовал я себя погано, хоть курить начинай. Поворочался с боку на бок — сон не шел. Тут по полу цокнули коготки, и некто, посапывая, залез ко мне, лег с краешку и затаился. Я было решил, что Кирька, но то была не его манера. Когда ему ночью приспичит, он прыгает на матрас так, что вся койка трясется, и вполне профессионально выгребает меня лапой из теплого одеяла.

Тогда я замер тоже.

Вдруг тихий голосок:

— Пап! Ты спишь?

— Это ты, Григорий?

— Угу. Только меня никто так не зовет, а мальчишки чаще всего Горгончиком дразнят.

— Обижают?

— Что ты! Я у них герой воздушных сражений. Пап, ты теперь не уедешь?

Я обернулся. Его котячьи глазищи светились у самого моего лица.

— Куда мне теперь ехать, — ответил я. — Дальше преисподней вроде и некуда.

— Пап, мама говорит, что ты мне запретишь к колодцам летать.

— А что, воевать, кроме тебя, некому? Другие мальчишки что делают?

— Трофеи собирают. У нас все оружие трофейное или краденое. Эти типы когда сдыхают, в железяке один пар вонючий: ждешь, пока выветрится, лезешь в нутро и тащишь, что приглянется. А то и саму железяку буксируешь. Еще вместе с собаками летучие бомбы можно гасить, светляки такие. Они брызгаются, пока на парашюте, а ты в полете их брезентом собьешь, прихлопнешь — и обземь. А если сами хлопнутся — всю округу жидкой нефтярой зальет, тогда только и спасение, что землей засыпать.

— Понятно. Как я чувствую, твои крылышки нипочем без дела не останутся.

— Вот и деда так говорит. Песиков ему тренируй!

Я заинтересовался:

— Ты что, нашего Самаэля в деды произвел?

— Не-а. Того, что с аббатскими собаками. Дедушка Дэн. Он вроде твой собственный родитель.

Вот здорово! Никак, тут собирается весь цвет Странничества и Отшельничества.

— Знаешь, ты меня утром прямо к нему проводи, к этому монаху-расстриге.

— Провожу обязательно. Пап, а можно я здесь до утра побуду? Я… я не очень страшный? Ты не боишься, как вечером?

Этот чертенок всё, конечно, понял до тонкостей.

— Где уж мне бояться! В нашем положении, сынок, то еще роскошество — труса праздновать, — я протянул руку, нащупал под рубашонкой его нежненькое, голое пузо и шершавую, всю в панцирных струпьях, спину. Отрастил бы еще на шее, затылке и плечах, научился сворачиваться клубком, как броненосец… Хотя эти, факт, бьют кверху, как завещал один помирающий мафиози своему сыну.

— Слушай, какие ваши потери? Многие уходят?

— Не считал. Кто уходит, кто приходит, кто из старых возвращается, — ответил он солидно: отец про дело интересуется. — Собаки гибнут — это уж навсегда.

Утром мы навестили Дэна. Постарел он мало, только стал прытче в движениях и совсем перестал улыбаться. Мне, однако, обрадовался и сразу опрокинул на меня свой ушат проблем: те собаки, что привозные из Шамсинга, для атак не годятся, работают санитарами и подвозят боепитание; а местных выбивают. Между прочим, их родоначальники — сильные бродячие собаки из Пустыни, великолепные в борьбе с одиночками; поэтому они совершенно не умеют себя жалеть, когда на них лезет масса.

— Ты не пошел бы в инструкторы? Командные посты все заняты. Можно, разумеется, потесниться.

— Обойдусь. Мне, если честно, не до карьеры. А получится у меня без опыта, как ты думаешь?

— Должно. Чему учить, я покажу, а контакт у тебя, экс-психиста, должен быть с ними идеальный.

Так я стал инструктором, точнее — командиром подразделения собак-миноискателей, а потом — роты универсальных боевых псов. В самом деле, большинству из них надо было только объяснить, что нам, людям, от них требуется, а уж уловки и увертки они изобретали сами в зависимости от того, какой осколок исторической эпохи пер на нас в данный момент. Хватали и перекусывали пополам аршинные стрелы; жестким клубком подкатывались под ноги пешим рыцарям, бронированным легче их самих, а потом сбивали с ног и сдирали с них доспех алмазными зубами; сбрасывали под «пантеры» и бэтээры связки гранат и пакеты с тринитротолуолом, а сами ловко уходили от взрыва. Были под моим началом и псы-летяги. Огнем они только плевались, пускать длинную струю не умел никто, однако и надобности в этом не было: пламя оказалось липучее и проедало сталь насквозь, как термит. А вот наших человечков не брало: вековой иммунитет сказался. Но самое лучшее — звери тоже стали гибнуть куда меньше, когда им разъяснили, что именно вот этого нам от них не нужно.

Среди дня особенно сильно пахло смазкой огромной военной машины, и другие запахи наплывали — тошнотные, сладковато-приторные, жгучие. Бои пока шли на периферии, в темноте нам было куда отходить, однако ночи становились все более куцыми. Горгошины приятели кучковались вместе и повадились кормиться у Джанниной великой кастрюли, обильно снабжая ее съедобным полуфабрикатом, — а со мной вести разговоры. Того духовного полета, что видел я у детей Охриды, здесь не наблюдалось, их интересы крутились вокруг самого что ни на есть насущного: поставок снаряжения всех эпох, распределения военных трофеев, особенно смертоубойных, бинтов, корпии и синтетического клея для ран, еды и спирта. Я вспомнил мою монашескую житуху и развернул перед ними ее боевые страницы. Кое-чему они успели у меня нахвататься и раньше, втихомолку, в перерыве меж двумя моими душеспасительными сказочками, да и сами были от природы щедро одарены. Тем не менее держаться против наемников было им куда как непросто. Если бы еще те не были так разношерстны, так мало способны к командной деятельности, так первобытно тупы — и так жестоки. Как мне рассказали, во время первой атаки на границу они потоптали и размяли шинами и гусеницами с десяток своих же подкидышей, перерезали всех собак, что им попались, и передушили кошек. Здешние такое не прощали, хотя сами век проживали в обнимку с безносой косарихой.

Мои юные бойцы извозились и похудели за эти дни, но у них становились живые лица, а у наших противников — нет. Одна защитная оболочка снаружи: тараканья ржаво-черная скорлупа лат, бугристая и осклизлая жабья броня, безглазые чушки ползучих ракет, управляемых изнутри. Когда наш огонь прожигал насквозь, махина враз останавливалась, криков изнутри не доносилось: видно, нечему там было умирать.

Мы дожили до скромных побед. Но вот едва мы оттеснили неприятеля по всему фронту, отбили крошечный приграничный поселок и укрепили его отрядом местной обороны, как меня, Дэна и кое-кого из других Странников передислоцировали на другой участок, поближе к горам; там прорвались большие силы, гораздо лучше, по слухам, одушевленные и обученные.

— Будем взрывать мосты, товарищ, — сказал мне мой новый командир.

Он был не Странник, а только что с какой-то земной заварушки; поэтому звание и квалификация у него были выше моих, а конкретный адов опыт — ниже.

— Вместе с неживой силой?

— И те, которые ею заняты, и те, что нет. Ваши собаки в этом должны помочь.

Я помнил их методику из их художественной прозы. Минировать мост загодя нет смысла, обнаружат: поэтому дожидаются, пока на мост зайдет войско. И вот навстречу ему выбегает этакая лохматая дворняга — не такой пес, о котором идет слава, что службист он хороший, не овчарка там или эрдельтерьер. Ну, о наших мутантах вообще речь молчала. Но вот «малоценная особь», по выражению моего нынешнего начальства, — она свободно может пронести в поясе или потайном карманчике ошейника заряд с часовым или радиоуправляемым механизмом. Посередине моста бомба взрывается вместе с животным, полотно переламывается пополам, все и вся летит в воду.

— Вот этот мост еще не занят ими, — командир подал мне бинокль, — но силы врага будут на нем часа в четыре утра, уже поставил дозор и вовсю подтягивается. Взорвем у них под носом, отрежем путь на другой берег, а сами к тому времени уже переправимся в воду на плавсредствах и зайдем в тыл.

Я почти не слушал. Передо мной был тот самый мост на полдороге от Джубги до Агоя, — вспомнил я диковатые для слуха названия, — где мы вчетвером отдыхали в своей личной пещере. Я и ее увидел: и каверны в гранитных быках, в одной из которых мальчуган нашел монету, и булыги, что лежали около пляжа. На одной что-то розовело, и я не мог избавиться от мысли, что это купальное полотенце одной из наших дикарок.

— На такую стопроцентную гибель мои собаки не пойдут. Дайте им возможность придумать что-нибудь получше.

— Времени нет, — отрезал он, повернув ко мне молодое крестьянское лицо. — Пока они скрипят извилинами, нас всех в нашем же добре потопят. Разведчики говорят, что у самих «духов» не видели такой техники. А пойдет Рози, и с большой охотой.

Он был прав. Эта Розита была довольно хорошенькая сука, однако не стоило ее сравнивать ни с Вальтером из Леса, ни с Султаном Приграничья, ни с прочими питомцами Шамсинга. Даже на обыкновенный собачий взгляд она была дура дурой, и обучать ее было бесполезно. В толстой серой шубке с белым нагрудником, кареглазая и на диво ласковая, она была фавориткой Гвидо, Гвидона грозного и хитроумного, самого лучшего из моих подрывников — и вдали от нее он работать отказывался. Конечно же, округлилась она от такой любви в два счета. А так как беременность повлияла на ее аппетит, и без того капризный, Рози шлялась в поисках пикантных кусочков по всей округе. Кончилось это тем, что ощенилась она по ту сторону границы и с неделю как бегала через мост кормить. Мы собирались принести ее детей в расположение части, да никак не могли выследить: то некогда, то недосуг, а то и просто опасно. Сама-то она противнику, наверное, примелькалась.

Как сообщил мне мой командир, сейчас ее взяли на привязь. Я представил себе, как она рвется и скулит, вспоминая четырех шерстистых бегемотиков в травяном гнезде той самой кущи из ивовых веток, еще слепых и, наверное, жутко голодных. Рассчитано было верно: как только ее отпустят, она побежит, не ища броду, и даже не подумает избавиться от своего груза. И — все. Щенята тоже не жильцы. Кто их тут будет из соски выпаивать?

«Вашего согласия не требуется», — прочел я в глазах моего майора. И — «Вам что, собаки людей дороже?» Объяснять, что вместе с Рози я потеряю и Гвидо, и его побратимов, и свой личный авторитет среди прочих четверолапых солдат, ему не стоило: он прекрасно знал, что дезертировать они не станут, а остальное — гнилые сантименты. Читать ему краткий курс охридской этики, по которому его тактика сама по себе считалась поражением, у меня тоже не было охоты.

— Когда нужно взорвать? — спросил я, — Мы сделаем.

— Радиосигнал на реле времени, где бы оно ни было, пойдет в три тридцать утра. Под вашу личную ответственность, Джошуа. Какая-то непонятная у вас штука со временем: ни один будильник не заводится без встряски и ни один радиоприемник не дает точных сигналов, приходится комбинировать их самым идиотским образом. Ну, вы, надеюсь, не проспите — у здешних старожилов, говорят, пружины и шестеренки внутри их самих.

Он был прав. В ту ночь я сумел заснуть и мало того — увидеть последний мой сон.

В землянке горела коптилка — широкий язык пламени из расплющенной гильзы. Моя шинель валялась на топчане из занозистых досок, котелок был набит еще теплой печеной картошкой из артельного костра: мяса в мой ветеринарский паек не входило. И тут снова появилась она, как всегда, когда я оставался один на дежурстве. В первый раз я посчитал ее деревенской девчонкой, что живет по соседству. Только одно было непонятно: село отсюда километрах в девяти, осень стоит непролазная, а на ней один сарафанчик, да и то нездешнего покроя: узкие бретельки и пышная юбка. И к босым белым ногам никакая грязь не липнет. Косички тоже чудные: то совсем густы и черны, то вроде блестят, и тогда рыжий огонек в них прыгает, и в глазах тоже; будто смотрится она в невидимый другим костер… Я совал ей картошки, сало, даже шоколадку, что нашел в кармане убитого немецкого юнца, — не берет. Сыта, говорит. Укутывал тощенькие плечи одеялом — сбрасывала: мне тепло. И вела нескончаемые речи:

— Ты, говоришь, никого не убивал?

— Конечно. Я же доктор Айболит. Коровий и лошадиный. Сказали бы взять ружье — пошел, не сектант же, только вот нестроевой. Глаз почти не смотрит и колено не сгибается.

— Не о том мои слова. В бою убить — не убить никого, только ты этого пока не поймешь. Грязным словом вот убивают, и клеветой, и дурной славой, и горем. Потому что душа больше тела, а тело больше одежды.

— Не говорил я о людях худого и на гибель их не посылал тоже.

— Я не о них. Я о твоих лошадях говорю. Сколько их погибло — у ездовых, обозников, под казаками.

— Я их на передовую гоняю, что ли? Ну ты, девуля… Я, наоборот, кого могу, того лечу.

— Два миллиона лошадей за четыре года. Это уже сосчитано. А родить им потруднее бывает, чем человеку. И ты не спас, не защитил.

— Я тебе что, в любую дырку затычка? Что, я всех умнее, да? Тут люди гибнут и калечатся, друзья мои, а ты о животных беспокоишься. Кто главнее?

— Человек для того и старший, чтобы заботиться о младших. И только тогда глава, когда себя за них отдает и им служит, а не наоборот.

— С ума сошла. Такое вслух говорить?

Потому что подобное читал я в Писаниях, а это книга запрещенная.

— И вообще соплячка ты еще — мне тебя слушать.

Она раздражает меня несказанно; я почему-то знаю, что довольно сказать ей «уходи и больше не возвращайся» — уйдет и не вернется. Только вот прогнать ее для меня хуже смерти.

— Люди, — повторяет она чуть ли не с презрением. — Люди умирают за себя и свои прихоти. За свой род, племя, нацию, государство, которые им почему-то важнее себя. За идеалы, которые сами себе придумывают. За великолепные кровавые игры, которые захватили их больше, чем сама живая жизнь. Священная война. Священная весна — значит, приносят в жертву первородных, самых юных и красивых. Так именно вы решили про себя. Но кто дал вам право решать за других? Знаешь, за что умирают лошади?

— Ну… Мы их растим, заботимся. Занимаемся селекцией. Приручаем.

— И это ваши заслуги? Спроси об истинной их цене любую лошадь — жаль, ты не поймешь ее ответа. Вы холите их из тщеславия. Они же платят вам дружбой, в которой идут до конца, и не спрашивают этого долга дружбы с вас. Всю историю своей цивилизации вы изменяли животных по своей прихоти, отрывали от природы, привязывали к себе их новой слабостью и беспомощностью — и предавали. Счет этот теперь возрос: счет за скотов и диких зверей, погубленных из чистой прихоти и корысти, для ложно понятой пользы, просто ради ненависти.

— Чего ты с этим лезешь ко мне одному? Да, ты в ответе за тех, кого приручил, писал один француз, который погиб в небе месяц назад. Да, мы ответственны за все живое на планете — так ты говорила в прошлый раз и заставила меня согласиться. Но почему я один должен платить за весь блудный род человеческий?

Она засмеялась тихо и радостно:

— Кто спрашивает — ищет ответа. Кто ищет этот ответ в глубине своей души — вопрошает верно. Кто задает верный вопрос — уже этот ответ получил. Он уже есть — иди и смотри!

Девочка протягивает мне мое латунное зеркальце-самоделку. Собственно, это Федорово зеркало, для себя точил и полировал из снарядного осколка, только его ранили в челюсть, и он отдал его мне:

— Девушке подаришь, Данька. Они на тебя прямо клеятся, хоть ты от рождения еврей и хромой вдобавок.

Зеркало толстое, и на оборотной стороне выступили какие-то странные значки, не похожие на стандартное клеймо; то ли египетский крест с петлей внизу, то ли женщина с распростертыми руками, в юбке колоколом. Меня затягивает туда, зеркало упруго изгибается, выпуская на волю фигурку, что становится перед ним и — движется навстречу.

Королевская повозка ничем почти не отличается от соседних: вес ее сделан таким, чтобы два коня без натуги и скуки могли тянуть ее по дороге, форма и материал отточены веками — ни прибавить, ни убавить, а внутри она, как и прочие передвижные дома племени циан, являет собой предел возможного удобства. Нет никаких излишеств и почти нет роскоши: только на гвоздях развешаны ожерелья, наголовники, вальтрапы, покрывала и юбки Гвендолен, но это скорее необходимость, ведь она никак не меньше прочих молодиц любит рядиться. Благородная чета лежит сейчас на перине, великолепной цианской перине из «озерной травы» — водорослей, что пружинят и не сминаются, насыщены легким воздухом и дышат свежим, чуть йодистым ароматом, крыты семью полотняными простынями и семью покрышками атласными: столько их для почету да чтобы сладко было последний утренний сон досматривать и превращать в явь.

— Твое величество! — стучится поутру Нешу в хрустальное оконце. — Вставай, беда получилась.

— Одеваюсь уже, — отзывается Сали. — Что там такое?

— Кобыла жеребиться удрала. Та самая. Я ее сторожил-сторожил, да они же нашего глазу в такие времена не терпят, гордые. И вообразила себе что-то свое, я так думаю, с тех пор как перевернулась.

— Акушер говорил, что у нее двойня, и оба мальчики. Ох, ведь погибнет без помощи!

— Сали вышел из дверей в одной длинной рубахе и босой — земля по эту сторону озера мягкая.

— Постойте, — говорю я. — Конечно, где мне, рядовому коновалу, до акушера, но паниковать я не собираюсь. Далеко ей с такой ношей не уйти. Когда она отблудилась, полчаса назад? И еще с гаком? Ого. Ну, берем три направления и смотрим на отпечатки копыт… коней много, я понимаю, но у воды ходить и ваши орхидеи топтать они зря не будут. Кто найдет, кричит всех остальных.

Я не рассчитал своих сил. Нога почти прошла на благословенных лугах Цианора, но бегать с нею такой было трудно. С курц-галопа я перешел на вихлявую рысь, с рыси на шаг… Я плелся, путаясь носками сапог в густой траве, и на чем свет проклинал дурацкую стыдливость и мудрейшую способность по желанию задерживать роды, что досталась тутошним лошадиным дамам от их незатейливых предков.

И все же именно я, Даниил Рабинович, военветфельдшер образца тысяча девятьсот сорок первого года, раньше всех заметил большое ярко-рыжее пятно, похожее на здешнюю лилию. Надрывать глотку не понадобилось: оба моих сотоварища увидели ее моими глазами и вмиг очутились рядом.

Кобыла лежала неподвижно, точно мертвая, но при виде нас приподняла красивую сухую голову и попыталась заржать.

— Прелесть ты моя, — сказал я.

Она и в самом деле ничем не уступала самой Гвен Прекрасной, а ее шерсть, сейчас потемневшая от пота, на мой взгляд была гуще и изысканней тоном. Сравните червонное золото и его сплав с серебром…

Сначала я увидел одного ее ребенка, гнедого. Он уже поднимался на ножки, скользя копытцами по росе, и падал. Другой еще лежал. Он был схож мастью со своей матерью, только под его шкуркой будто трепетал темно-алый огонь. Хорошо разглядеть его я пока не мог — сочная и какая-то необыкновенная видом зелень скрывала его по самые ушки. Это зеленое вдруг раскрутилось и с трудом подползло к нашим ногам.

— Надо же, про верную змеюку позабыли, — с нервным смешком произнес Иешуа Сальватор Первый. — Дюранда! Дурашка моя славная! Как эти трое — живы?

— Они-то живы, шефуня, а я почти нет, — ворчливо ответила она. — Уф, умаялась! Первенький еще куда ни шло, легко дался. А вот старший никак не хотел в этот свет рождаться: тут мне и заместо брюшного пресса пришлось работать, и этими… как их… щипцами. Зато чудо какой ребенок получился!

Я бы этого не сказал. Масть мастью, но в профиль он оказался прямо-таки уродцем: какая-то шишечка или горбинка… Но когда мы подошли совсем вплотную, то поняли. Из влажных прядок челки выглядывал кожистый отросток, весь в светлом пуху, будто маральи панты. Он был еще нежен и мягок, иначе пропорол бы чрево матери своей, Руа-Иолы-Хрейи, священной рыжей кобылицы, супруги Небесного Единорога, чье земное имя — Иешуа-Сын-Своей-Матери.

Я проснулся, чувствуя, как позади закрывается мой сон — вложенные друг в друга шкатулки, костяной китайский шарик, через прорези в котором виден другой, еще более изящной работы. Глянул на хронометр: однако! Уже почти два пополуночи, а у меня еще ничего не готово.

— Мама твоя, — сказал Дэн вечером, прощаясь, — получила тебя лишь потому, что сама захотела. Насчет медицинского вмешательства мы придумали, чтобы казалось как у людей. А вот что ты будешь похож на меня, хотя я ни сном, ни духом не причастен, только был рядом все время, пока она носила и рожала — этого я не ожидал. Она, правда, догадалась: ведь то была не простая женщина, но хозяйка рождений, и ее замыслы отражались в тех, кого она принимала, зачинала из себя и выводила в мир. По-научному — открытость генетического фонда влияниям извне, усложненный партеногенез… А, тьфу на этот жаргон! Я, и верно, красив был в молодости, однако не понимал — ну почему от человека требуется непременно обезьянить, если он хочет считаться настоящим мужчиной? Почему детей не делают одним взглядом и желанием? Ну вот, отцу, если он даже не такой отец, как положено, захотелось сделать сыну подарок, вроде как талисман дать. Эти часы у меня армейские, от предка. Ходят до сих пор сносно, а в здешней среде, кажется, и совсем хорошо, даром что эмаль пооблупилась и минутная стрелка тю-тю, секундной обходятся. Зато с ними куда и когда хочется попадешь и оттуда живой вернешься.

…Рози прыгала, скулила, рвалась от столба ко мне. Я ее отцепил: привязана она была не на кожаный ремень, а на палку, чтоб не перегрызла. Пояс был у меня уже под курткой: я еще нарастил тесьму, но все равно он был узковат и туговат. Собаку я подцепил на тонкий поводок, и она резво потянула вперед.

Берег у реки каменистый, и мне пришлось оставить пояс в укромном месте и волочить Рози на загорбке — сама бы нипочем тут не полезла. Я же, исцарапавшись и набив синяки на локтях и лодыжках, достиг все-таки чистой проточной струи и спустил собаку на воду.

— Плыви к своим детям, сестренка, там напротив берег пологий. Да поторапливайся — испищались и обмарались.

Вернулся, надел пояс. Вообще-то зря осторожничал: не о камни, так о ферму моста заеду. Навстречу им я не выбегу, чего доброго, не так поймут; придется лезть вверх и там затаиться. Такая технология, однако! Хотя, с другой стороны, такой заряд ничем, кроме сигнала точного времени, не колыхнешь.

Быки были со щелями и неровные, их я преодолел без труда. Забил пару-тройку костылей, обмотав молоток тряпкой, а груз передвинув на спину. Дальше шли железные переплетения, насквозь ржавые и в темноте более величественные, чем Эйфелева башня. Тут я попотел, но в конце концов долез до перил, перемахнул их и залег за бортовое ограждение.

Войско живорезов, по наблюдениям, обосновалось на том берегу, где пещеры, но в стороне от них. (Надеюсь, Рози убережет своих сосунков и дальше, раз их пока не тронули.) Часовые, однако, и впрямь были уже на мосту. Опасался я их не очень: как правило, они экономят батарейки, свечные огарки, керосиновые лампы и стоят посреди утробной темноты, трясясь от страха в своих латах и скафандрах. Насчет скафандров — не красное словцо: видел я на одном такой — глубоководный футляр в виде башни с червяками для конечностей и без кислородного баллона. Если столкнусь с таким — притворюсь большою лужей. Силы внушения у меня было достаточно, чтобы изобразить и кое-что менее заурядное, но на скелет с розовым бантиком или ведьмака в отрепьях они среагируют куда живее, чем требуется. А вообще — я глянул на фосфорную цифирь моих часов — минут пять всего потерпеть осталось. Быть или не быть, вот в чем вопрос. Пояс в одну сторону, я в другую — то было бы славно, да нырнуть без шума мне труднее, чем играть в привидения.

Для верности я то перебегал, то полз от боковой фермы к центру моста, усердно притворяясь неодушевленным. Часовые были отменные ротозеи — из середины двадцатого века. Средневековые были бы куда опасней: не так учены, зато ближе к природе, коей был я.

Вдруг на меня смерчем накатился грохот моторов: раньше ожидаемого на мост пошла мотопехота в плоских шлемах, из-под которых виднелись какие-никакие, но физиономии. Человекообразные за рулем военной техники — это было ново и в духе дарвиновой эволюции. Они только что, по-моему, вынырнули из иного пространства, почему-то даже не успевши прогнить плотью, и огня не жалели. Я вжался в перила, но фары их «цундапов» и «Яв» уже были рядом, и хорошенько притвориться я не успел.

Твари соскочили со своих рогатых машин, сгребли меня и без комментариев начали дубасить. Они были так злы, так безразличны ко всему на свете, кроме своей злобы, и так ограничены ею, что даже обыскать и обезвредить меня не подумали. Я видел прямо у своего лица их одутловатые и бледные рожи, век не видевшие земного света, их пустые гляделки…

И — ну и дурость! — мне стало нестерпимо их жаль. Жаль их несостоявшихся жизней, которые вот-вот прервутся, так, по сути, и не начавшись, жаль той крупицы, той малой капли человеческого, что теперь будет обречена на вторую, вечную и уже бескомпромиссную смерть. И пока они вполне умело и профессионально делали из меня бифштекс с кровью, я почему-то пуще всего боялся, что мой груз вот-вот взорвется: от исполнения урочного часа или — чем черт не шутит — просто от тычка. Ну что же, пусть они йеху, звери, скоты — добрый хозяин всякую скотину жалеет!

Тогда-то, парни, я и совершил самое эпохальное и великолепное свое идиотство.

Я поднялся с колен, куда они меня сшибли первым же ударом, выпрямился во весь рост, выплюнул себе под ноги кровавый сгусток вместе с половиной зубов и начал:

— Эй, подонки! Смотрите мне в глаза!

Они замерли с раззявленными ртами: пси-оратор я был еще хоть куда, хотя ни дикция, ни вид мой никак не соответствовали дипломатическому регламенту.

— Я плачу все долги и дарю вам всем подарки! Вам, обезьяноподобные, — жизнь!

Почему-то они вусмерть перепугались, попрыгали в седла и газанули. Следом дали деру и часовые, со звяком побросав трехлинейки: один неблаговидный запах остался.

— Тебе, старый крещеный чертяка — мир на твоей земле!

— Руа, Иола, Агнесса — девочки мои рыжие! Чтоб сыны ваши были для всех времен сразу!

— Дюрандаль, а тебе крылья, чтоб животик о камни не царапать!

— Сали, а тебе…

Тут я снова почувствовал его, совсем близко, как свою яремную вену, как обволакивающий меня запах и прикосновение свежести, теплый аромат лаванды и сухих розовых лепестков, исходящий от чистого постельного белья за минуту от того, как тебе проснуться враз и окончательно…

— А мне — отдай себя, — сказал он этим теплом, и свежестью, и ароматом.

— Что ж, бери, хоть меня мало осталось — всего роздал!

Вот в этот момент она, сволочуга, и сработала. Я ничего не почувствовал — только багряное, огненное, рыжее облако, что взметнулось вместо меня пучком стрел, замедляясь и закругляясь наверху в форме гриба… куста… дерева… Я был распят на этом дереве и сам был им, деревом, чье семя было брошено в землю раньше всех веков.

Сикомора. Под нею лежала нагая прелестница и заманивала египетского солдата на любовь. Когда он провел с ней ночку и очнулся без нее поутру — ах и увы! Где копье его, где круглый щит и широкий меч? Где львиная шкура, знак офицерской доблести, где кошелек и фляга с пальмовой водкой? Гол он был, гол и беззащитен, ибо сделала его воровская девица таким, каким он родился на свет.

Дерево Бо. Сидя под ним, мудрец из царского рода вопросил себя: как людям избежать растерзания своими страстями? Что есть ложь и что есть истина жизни и почему застланы наши глаза майей, призраком? И увидел после борения своего с демоном великое, сияющее и тихое, как глаз урагана, благостное и порождающее Ничто, которое есть Всё и поистине избавление от страданий.

Смоковница. Юноша мудрый, именем Нафанаил, учил под нею, раскидистой, когда души его коснулся тайный зов Другого. А когда Другой напомнил ему: «Я видел тебя под смоковницей» — это было как знак общей тайны, как символ нового братства. Оно засохло, то дерево, и с ним увял его мир. Но иной мир расцвел вокруг иного дерева, что вышло из вечного корня. Под нм текут чистые воды, корень его достает до сердца мира, и широко ветвится оно; плоды его с чистым маслом — для насыщения, листья — во исцеление народов; сок его — его кровь, и кровь — вино и млеко. Все руки на нем, и руки — ветви его на всех. Воистину, соединяет оно все народы и все языки!

И я — Иешуа — был этим деревом. Я взмыл к ячеистому куполу Сети и пробил его со звоном, как пальма — крышу тесной оранжереи. В неукротимом своем полете коснулся крестового перекрытия Храма в горах и растекся по нему ветвями. И слился с ним, и пророс сквозь синее небо… Белые львы и единороги с мечами во лбу, точно прорисованные алмазом на матовом стекле, собрались вокруг и приветствовали меня. А один был Конем, рыжим докрасна, будто апельсин-королек, словно шелк алых парусов, как восход зари в ночи Аль-Кадра, Ночи Могущества. Рог его рассыпал звездные искры. Дева, в пламени пышных волос, сидела на нем верхом, ноги ее были белы и крепки, как сердцевина пальмы. И Пес, похожий на льва, лежал у копыт, и Пернатый Змей обвивался вокруг изумрудным своим телом и хвостом.

Я отлепился от ствола и пошел к ним — с трудом, ибо при каждом моем шаге что-то взрывалось в нижнем мире фейерверком. Дыбилась земля, плясали горы, как овцы, и холмы, что ягнята под дудку пастуха. Изо стен аббатства Шамсинг, точно из жерла вулкана, истекало и пузырилось лавой нечто пестрое, казалось — убежало варево из самой большой монастырской кастрюли. Только это были цветы… что там, деревья, полные сразу цветов и плодов, ковры кустарников, охапки колосящихся трав. Они наполняли землю, пока не осталось на ней ни одного угла пустого и обделенного. Рвались, как хмурый плащ, тучи, разодралось в клочья само синее небо, и из просветов наземь спускались летучие кони. Гроздья звезд летели из-под копыт сияющим и благоуханным снегом. С высших зеленых небес вылетали радужные ящерицы, похожие на гигантских бабочек, и дули на звезды, чтобы белое пламя их не жгло, а согревало. Вселенский карнавал крутился огромной шутихой, сжигая унылые краски и возвращая миру его многоцветную первозданность.

Тут я дошел.

— Ну, поехали! — произнес я историческую фразу.

Теперь мы трое собрались, и наши геральдические животные — тоже, хотя мы их слегка перепутали. Я восседал на Дюрандали. Крылья она получила неважнецкие в смысле подъемной силы, хотя такой раскраски, что павлин бы обзавидовался. Однако благодаря им ей замечательно скользилось по воздуху в полуметре от земли или, скорее, от облаков, этаким шлейфом; так что я вполне мог не подбирать ноги. Моя супруга, как и вначале, восседала на рогатом жеребце. По справедливости, его надо было уступить нашему Сальватору: как-никак, именно он выручал всех нас в критические моменты, и пожинали мы плоды его побед. Но он воспротивился:

— Я ж не полководец какой-то. Мне по чину вообще осел положен, как единственному миротворцу среди вас, вояк и поединщиков. Да и этот самый младший Кьяя одних женщин слушается.

— Так что, слетаем на пицундский рынок середины семидесятых прошлого века и изловим там ишачка покрасивее? Рукой подать, — сострил я.

— Зачем? Я лучше Вальтера подседлаю. Уши у него длинные? Длинные, хотя и не выше лба растут. Хвост с кисточкой? С кисточкой, ибо в детстве не купировали некие гуманисты. Упрям он, как природный осел? Упрям. И еще горлопан и полнейший неслухолух.

— Ну, ты полегче, а то копытами залягаю и рогами забоду, — ворчит Валька, — не посмотрю, что старый приятель, в моей шкуре побывал.

…Мой брат и тезка, мое второе «я». Моя сестра и жена. Радость и Покой. Они и я сам, они — я сам. Мы и наши облики, мы и наши дети прошли через все времена и соединили их. Мы… мы перевернули землю!

…Потом мы начала спускаться в Город. Он наполнял собой долину подобно облаку, сотканному из лилий и жемчугов, и как облако, так и он ежесекундно менял очертания, оставаясь самим собой. Дерево произрастало на его главной площади: высокие корни составляли основу шатра, где, играя, прятались между цветущих лиан маленькие дети. Звонкая вода струилась из-под них, разделяясь на двенадцать прядей. А вдоль берегов собрались они все. Мой Дэн с его йоговской лысинкой и его коллеги; монахи ближнего и монахи дальнего боя; монахини-цветочницы и монахини-фруктовщицы. Двенадцать — те, кто приходил ко мне днем, и в то же время члены королевского совета. Некто в белом мундире и широких золотых лампасах, с фонарем в руке, как Диоген; фонарь потух — видно, поиски истинного человека закончились. Под руку с ним — еще один незнакомец; из-под френча, застегнутого на все пуговицы, виднелся алый воротник цыганской блузы и черные шальвары с сапогами, на голове был венец, который смахивал на перевернутую грушу. Еще я заметил старичка в черной рясе с коробчатым поясом пурпурного цвета и в таком же кардинальском берете с помпоном. Он к нему, видимо, не привык и то и дело снимал, потом вытаскивал изнутри тафью того же цвета и прикрывался ею, чтобы не надувало в тонзуру; осознав торжественность момента, однако, спохватывался и возвращал берет на место. И так без конца.

Тут же господин Френзель, ужасно сконфуженный, но одетый, наконец, единообразно, во что-то оливковое, стоял в обнимку с двумя девушками в серьгах и монистах и говорил, кивая на кардинала:

— Вот, интриган старый, закрестил меня так, что теперь все евреем считают, когда имя мое исправилось. Да я ж самый натуральный цыган! У меня, может быть, на душе красная рубашка надета!

Множество лиц, и все они смотрели не на нас, а в небо. Там продолжалась феерия: раскручивались колеса, брызжущие разноцветным шутейным огнем, и, развернувшись совсем, оказывались драконами. Четыре прямых рога их были как корона, крылья — расписные китайские веера. Они то играючи взмывали вверх, то подлетали на бреющем к земле и подхватывали детей и детишек Леса, Степи и Пустыни — полетать вместе. Иногда кто-нибудь из ребятишек с радостным визгом падал с крутой ребристой спины, и тогда Кирька или Горгончик, изловчась, водворяли его за шиворот обратно.

…И цыганка была тут — в громадных золотых серьгах, осыпанных алмазами, в торжественно-синем платье с пышной многоярусной юбкой и в такой же мантии, с тончайшим белым платком на светлых косах… Она вовсе не была старой, просто молодость ее неиссякаемо длилась с начала веков и времен.

Она обернулась к нам. Вокруг нее кипело море радости, но глаза ее, изменчивые, как небо в грозу, были мудры и слегка печальны. Мы все отразились в них, сливаясь в один образ и становясь единым. Поистине! Она, как и иные Старшие, меняла облики, властвовала над стихиями и лепила времена и пространства, как глину, — но ее сущность, в отличие от их существования, оставалась одной и той же. Она была всеми Родильницами, я — всеми рожденными в Бытие.

— Мама, — произнес я совсем тихо.

© Copyright: Тациана Мудрая, 1998

Content

Тациана Мудрая
Карнавальная месса

Пролог. Дети Марии

Книга Джошуа Вар-Равван

Книга леса

Книга пустыни

Книга степи

Эпилог. Космический карнавал