Тациана Мудрая

Геи и гейши,

или Философические прогулки Белой Собаки с ее Человеком

Adventure most unto itself

The Soul condemned to be —

Attended by a single Hound

Its own identity.

Блуждать внутри себя самой

Душа обречена

С Поводырем — Бродячим Псом,

И этот Пес — она.

Эмили Дикинсон, 2001

Я в соке конопли. Я в зернах мака.

Я тот, кто кинул шарики планет

В огромную рулетку Зодиака.

Максимилиан Волошин

Предуведомление автора

Говорят мне и повторяют, что пишу я исключительно и типично дамские, иначе говоря, женские романы. Немудрено: ведь, в конечном счете, я и сама есть какая-никакая, а женщина. Впрочем, понятие женщины как «слабой», «прекрасной», «лучшей», «греховной» и пр. половины человечества в нынешние смутные времена сделалось довольно-таки расплывчатым. Вернее будет тогда говорить о вездесущем женском начале, второй, темной, части человеческого естества, средоточии хаотических и влажных стихий, помышлений и интуиций… А тогда что же, собственно, представляет собой любовный роман, произнесенный от имени этого начала, и что являет он миру?

Женский роман — это…

…Стопа чудесной, глянцевой, желтоватой бумаги из тростника в изголовье моей постели, бумаги настолько изысканной в своем совершенстве, что жаль нарушить ее светоносную поверхность, ныне вмещающую в себя мириад образов, даже единственным касанием упругой волосяной кисти или тонкого извитого калама, обмакнутого в темно-бурую тушь — пусть даже висит на конце его, в воображении моем подобная капле, та точка под буквой «ба», которая, начиная собой басмалу, разворачивается потом во весь тварный мир. И пусть сама тушечница, в которую следует опустить сие писчее орудие, скрывает в своей непроглядности тысячу нерассказанных историй (я так и вижу, как жадно они толпятся в глубине и рвутся к витающей в их небесах черной точке, эти золотые рыбки вымысла): кто, хотела бы я знать, осмелится без душевной дрожи соединить две бездны, светлую и темную, что призывают друг друга; слить волшебство магической жидкости с ясной и твердой логикой писчего папируса?

…Мерцание голубых звезд не исчерна-синем экране моего старенького компьютера, предваряющее собой четкие строки директории. О Нортон Коммандер, чье иконописное воплощение ныне — капитанская фуражка на обнаженных мозгах! Сколь милее мне твое ночное небо — наивных облаков и сладчайшей голубизны, что занавешивают самое главное из твоих окон, пряча за собой голодную бездну твоих суровых глаз!

…Сияющий под нагим ночным куполом огромный диск цвета юного серебра, тимпан полной луны, в который бьёт мой полетный голос, одинокий среди множества голосов и гармонично слитый со всеми этими голосами; голос, рождающийся во мне, когда мы собираемся в круг ради ночного бега, подняв головы кверху, к редким и темным — серое по серому — вытянутым в струну облакам, а потом мчимся плечом к плечу по морозной и звонкой осенней степи, ритмично ударяя в нее крепкими лапами (quadripedante virum quantit tungula campum), — голос, ритм и тот благостный беззвучный ответ, который бывает нам всем дарован.

Я поднимаю свой замысел как древний материк, почивший на дне океанских вод; он куда больше, чем я могу вместить, но он должен родиться через меня, из меня — даже если это порвет меня в клочья.

О благие и божественные тени Сэй Сёнагон и Мурасаки Сикибу, стоящие по бокам моего родильного ложа, — молитесь за нас!

Пролог

Имя — ШЭДИ

Время — Великое Безвременье

Сакральный знак — Звезда

Афродизиак — альраун

Цветок — фиолетовая астра

Наркотик — бханг

Изречение:

«Мир — куча отбросов и место сборища псов; и хуже пса тот, кто не держится от него в стороне. Ибо пес берет из него, что ему нужно, и уходит прочь; но тот, кто любит мир, никак не отделен от него».

Суфийский хадис

В то лето, в самую что ни на есть жару, какая настигает наше срединное человечество именно в первые дни августа и никогда более не повторяется, — ибо дальнейшая часть лета всем похожа на осень, кроме осеннего многоплодия, — внезапно поднялась и стала на небе, надо всеми домами, дымами и туманами, во всей красе своей Полынная Звезда: то ли беззаконная комета в кругу расчисленных светил, то ли взрыв сверхновой, подобный тому, что угробил динозавров, то ли просто знамение Суда. Свет ее днем стоял вровень с солнцем, которое казалось бывшим как бы на ущербе, ночью же затмевал багровую луну и сам ощущался каким-то жидковато-желтовато-лунным, слегка в прозелень. Пахла Звезда давно утерянной Прародиной Людей — странников, забывших свой исток, — иссохшей степью непутевых их жизней, плоской, мелкой водой наполовину пересохших речушек, пылью заброшенных троп и нависшей надо всем этим угрюмой вороной тучей, что брюхата снегом, дождем и градом. И была эта Звезда страшна, как беззаконная и поруганная любовь. От одного лишь вида ее, одного ее взгляда загорались торфяники и мусорные полигоны, взрывались негорючий метан и инертная окись азота в зловонных подвалах, закись же азота совсем не веселила. От всего того в оседлые души проникали и навечно поселялись там тревога и затаенная боль. Всё созданное человеком неторопливо и неуклонно обращалось в прах, из чего в свое время и было поднято; и длинные белесые струи тонкой известковой пыли ниспадали со стен дворцов, университетов, министерств и прочих высоток, внизу смешиваясь с трухой и ржавью прогнивших крыш. Особенно при этом страдали — в качестве наиглавнейшего достижения цивилизации — лаверны, ретирады, санузлы, туалеты, ватерклозеты, уборные, сортиры, гальюны, толчки, нужники и сральники всех видов и степеней совершенства: и в сем был глас божий людям, дабы покидали они издавна угретые и насиженные места и уходили вдаль в предвидении еще большего страха.

И се — население отчего-то принялось штурмом брать паспортные столы и ОВИРы, посольства и консульства, таможни и контрольно-пропускные пункты, своим нутряным, бессознательным разумением полагая, что за бугром обычная тишь и благодать, лад, покой и порядок. Никак не доходило до него, что Звезда — она ж таки для всех Звезда. И содрогались — доныне прочные — границы государств от невиданного на них напора, как починяемый черною ниткой белоснежный гондон бедного студента, отощавшего на скудном своем сексуальном пайке.

Наконец, все ограды и преграды, проволоки и полосатые версты рухнули, и встречные потоки вконец ошалелых человеческих особей обоего пола хлынули навстречь друг другу, топча и круша, завиваясь в водовороты и заливая собой жизненное пространство.

В мире поселился ветер. Он сыпал стеклом автокатастроф и песком руин, свиристел в пустых оконных проемах, наслаивал тяжелую пыль у порога настежь распахнутых взломом дверей, вносил в останнее жилье смуту и разносил окрест черную сажу очагов, белую золу пожарищ.

И безумствовали датчики и счетчики Гейгера, потому что каждая частица земного праха была живой и смертоносной, целой и одновременно распадающейся: а в первую очередь был такой частицей сам — всякий и каждый — человек.

Когда первые порывы утихли, толпы народа в каком-то полубеспамятстве поплелись по дорогам и бездорожью. Казалось, им не нужны были еда и питье, тепло и кров, сон и отдых, — однако то и дело отделялись от их массы песчинки, расплывчатые фигуры в некогда элегантном и добротном тряпье, что несло на себе отблеск былой славы, садились на обочину, бортовой камень или просто в чахлую траву — и как-то незаметно, быстро и тотально смешивались со всеобщей пылью. Этот процесс стал обыкновенным и привычным и уже никого не изумлял.

Только одна вещь могла еще повергнуть в шок даже тех, кто сподобился напрочь потерять удивление. В местах не столь отдаленных, сколько пользующихся дурною славой, куда издревле принято было ссылать всевозможных маргиналов (а именно тех, кто оказался на белых полях великой и героической летописи эпохи, на окраине жизни и за околицей села), — в этих проклятых судьбою местах жилось мирно и до удивления спокойно. Почти так же мирно и спокойно, как и прежде. И хотя это был покой безнадежности — «черная нирвана», — такое было известно здесь с начала веков. Ибо Звезда местного значения, маленькая, но ужасно зловредная, воссияла над этими пространствами не менее чем два, а то и три десятка лет назад. Мирных коренных жителей пришлось второпях эвакуировать с одними только носильными вещами, посадив в крытые армейские воронки, и почти сразу же опустевшую экологическую нишу заполнили привозимые теми же грузовыми транспортами добровольно-принудительные изгои, отбросы и отщепенцы. Тунеядцы с ярко выраженным художественным вкусом, духовные алкоголики и наркоманы, представители различных интеллектуальных, сексуальных и религиозных меньшинств, вконец денатурализовавшиеся (от слова «денатурат») бомжики, химики и ботаники (князь-Федоры-чьи-то-племянники), байкеры, хакеры, кракеры, а также квакеры, мормоны и трясуны неожиданно обнаруживали здесь свою Мекку, и многие запускали в эту землю корни. Поселенцы по мере сил и возможностей повымели ядовитую пыль, повыскребли до основы светящийся в сумерках грунт, растопили остывшие котельные (дворницкого и истопницкого умения многим из них было не занимать), почистили колодцы, канализационные отстойники и овраги со следами массовых захоронений, прибрали к рукам бывшее чужим, а теперь ничье отчаянно фонящее достояние. Наконец, самые смелые сообразили прикормить кое-кого из не вполне одичавших собак и время от времени затевали с их помощью облавы на всякую бывшедомашнюю скотину: телок и бычков о двух головах, овец-девятихвосток, цыплят-переростков, что лягались точно страус и оттого жили так же долго, как и он. Самые отважные развели в сквериках и палисадниках огороды, на которых произросло нечто уж и совсем невообразимое, но зато вкусное и совершенно без нитратов и химикалиев.

Однако самым первым подвигом народных умельцев из тех, что почитай что голыми руками содрал с земли радио- и химически активный слой и насадил по голой глине картошку, такую мелкую, что годилась лишь на самогон, было создание невзрывоопасного и экологически чистого перегонного аппарата. И теперь первач выходил такой ядреный, что копыта сами собой откидывались; да и вторичные картофельные продукты оказались немногим хуже.

В здешней наполовину деревенской, наполовину городской жизни был свой неповторимый колорит, шарм и даже обаяние. Зона бывшей великонародной стройки своими циклопическими строениями выжимала из архитекторов и строителей все творческие соки, поэтому бытовой сектор обыкновенно довольствовался пятью вибропанельными этажами без лифта, балкона и мусоропровода. Зато рядом были огороженные решеткой газоны и детские площадки, куда привычно перекидывалась не совсем еще изжитая деревенская энергия старо- и новопоселенцев. Климат здесь, кстати для них, был близок к субтропическому с неявно выраженным парниковым эффектом Последнее происходило по причине плохо изолированных отопительных труб. Во время эвакопаузы их и то не отключали, чтобы не лопнули от неожиданных морозов: а ну как зима внезапно нагрянет, да еще ядерная? Так полагало высшее начальство. Но зимы никакой не наступило, напротив: кусты и травы расцвели навстречу гостям невероятно пышным цветом.

По всем этим причинам жизнь в городке Большой Полынов (таким было его официальное имя) настала почти патриархальная. Население преуспевало в паразитизме: продуктовые склады, в отличие от Бадаевских не погоревшие, оказались полны по завязку, скот на воле плодился куда лучше, чем на ферме, овощи-фрукты были свеженькие, ну а вернейшее средство от всякой заразы, как гласит народная мудрость, можно гнать не то что из картофельного гороха, а вообще из табуреток. Крошечный заводик по переработке утильсырья подновлял запас стеклотары, прессовал ее осколки в кирпич для мелкого ремонта — осыпь с обелисков цивилизации решительно оказалась для того непригодна. Впрочем, и то неживое, что удавалось худо-бедно воскресить, все равно вскоре тихо тощало, истончалось, исходило потом и перхотью, как безнадежный больной. В отличие от большого мира, тут все получалось тихо… Лихой пассат дальних странствий и то боялся залетать на здешние улочки, а сквозняки местного значения лишь бороздили на них пыль; ну, еще иногда побелка с потолочной панели просыпалась в чашку кофе, игриво притворяясь синтетическими сливками.

Охотнее всего здешние воздушные течения донимали бетонный указатель на шоссе, где было выбито наименование, по странной иронии совпавшее с именем той главной Звезды, что в ту пору еще не вставала посреди небосклона, хотя многое предсказывало ее явление народу: даже и то, кстати, что ветерки постоянно играли в проемах и выемках надписи, как на большом органе, отчего проходить мимо ночью — и ясным днем тоже — было жутковато.

Народ здесь мало-помалу выковался особый, своим беспросветным пофигизмом отличный и от «сабров», и от первоушельцев. В местах, где люди дошли до точки и до ручки и не надеются ни на какие перемены в своей карме, твердо уяснив себе, что любые изменения — лишь рябь на воде омута, такое получается скорее как правило, чем как исключение. Крепко хлебнули все они рисковой житухи в местах прежнего обитания, иные — совсем детьми; но здесь огня, адреналина, риска не было, сама опасность была рутинной и привычной. Оттого эти люди либо сидели сиднем в месте, где выпали в осадок, либо плавно и не без изящества опускались на дно, доводя свою прежнюю непутевую жизнь до логического завершения. Тщетно пытались на первых порах некие доброхоты из общества прав человека забрать их назад в хорошую жизнь; неополыновцы постоянно возвращались к своим ларам и пенатам в ореоле радиоактивного нимба — к божкам разоренных домашних очагов и диоксиновых помоек. Бывшие шестидесятники упорно пребывали в своем диссидентстве, активные геи — в пассиве, амнистированные сектанты — вне лона Единой Ортодоксальной Апокалиптической Церкви, что к тому времени намертво срослась с государством. Их даже всеобщая и действительная апокалиптическая заваруха не колыхнула. В самом ее начале, разумеется, и радио вещало, и ТВ центровало, и даже специфические рекламные листки чудесным образом наполняли почтовые ящики. Но весь этот аудиовизуальный ряд был лишь на порядок тупее (а, может статься, наоборот, — выше в своей ирреальности), чем привычный сюр тутошней жизни, и на фоне постоянного хэппенинга воспринимался типичным повтором знаменитой постановки Орсона Уэллса о высадке марсиан или — на худой конец — третьей чеченской войной. Далеко в стороне горели обездоленные города, двигались по притихшим сабвеям и хайвеям тающие на ходу толпы, в глуби саженых лесов нарождалось от вольнолюбивых тощих собак и фосфорических кошек юное, дерзкое и совершенно бессовестное потомство — а здесь пасторальные козлята и овечки резвились под дудку электропастуха, вьюн карабкался по стенке, чтобы окружить лаской березку, что произросла на балконе из лучшего цементного песка, и некая ушлая старуха с гордостью показывала соседкам добротную связку серых мухоморов, которую насушила на зиму для своей большой родни… Рассаживались с утра пораньше по шатким стульям и гнилым скамейкам упитанные тетки в элегантно-мешковатых пальто, бывшие в употреблении дамы и сухонькие, юркие бабульки, с трогательной слезой в глазу и голосе вспоминая, как участковый в былые годы называл их, бдительных ко всякому чернозадому чужаку, — старой гвардией и супругами декабристов…

Бывало, они и спорят между собой слегка о глобальной политике, но вполне умиротворяются видом среднего поколения, что ведет в кустах глубокомысленную беседу с толстой бутылью чего-то буро-светлого, и видом младшего, с небывалой силой поддающего по истертому ручному мячу. А позади всех них процвели кусты вялой сирени: внутри кустов наблюдается некая полость, где насыпаны одноразовые стаканчики и шприцы, неоприходованные осколки винных бутылок и мятые пластиковые пузыри пивных, образцы непарной обуви и мягкая ветошь, использованная для протирки и подтирки: мать-природа убирает все с феноменальной скоростью, но на мобильной картине это почти не сказывается. Днем в каверну вечно шастает ребятня — строить дома из картонных коробок, играть в аптеку, школу или магазин (ритуальные игры, лишенные конкретного наполнения), но чаще — чтобы отлить без захода в собственную квартиру, ключ от которой болтается у них на цепочке рядом с крестиком. Ночью же в уютной лиственной пещере располагаются бомжи-профессионалы из тех, кого в пустующие дома то ли мифическая мафия не пускает, то ли самим западло.

Поговаривают, что в начале начал и старушки, и детки, и бомжики тусовались вокруг некоей Скамьи с большой буквы — отличной лежанки из дубовых брусьев, обладающей солидными кирпичными устоями и такой широтой, что поперек нее вполне можно было уложить — с целью последующего воспитания в духе этих самых устоев — чадо не самого нежного возраста. Впоследствии и эту скамью, и все прочие такого же склада взломали и выкорчевали от страха перед всякой швалью и пьянью; но, по логике земных причин и следствий, именно тогда эти шваль и пьянь особенно сюда повадились. Что сиреневые кусты и до того не пустовали, это ясно. Однако теперь и дневная, и ночная, и вечерняя смены стойко крутились вокруг изъязвленных кирпичных тумбочек, что торчали из земли, как зубы из гнилого рта. И каждое утро дежурные сиделицы, внося на площадку перед домом съемные доски, могли наблюдать рядом со своим законным местом еле живой труп с бутылью самопального тоника по одну свою сторону и аптечным пузырьком спиртовой настойки боярышника по другую. Пытался, значит, человек поправиться после загульной ночи, да мало в этом преуспел; бывает. Сиреневые тетушки даже сочувствовали: коль и дороги наши расквашены, и мужчинские носы, так, значит, сам Бог человеку квасить велел.

Архитектурные стили в сей пятиэтажной Аркадии (где и я побывал) с самого начала были отмечены некоторым однообразным разнообразием, и разнообразие это множилось. Панели «в шашечку» вдруг, прямо-таки в одночасье, оказывались без оной, зато перед дедовской избой, которая ненароком затесалась в строй, появлялся оригинальный настил из метлахской плитки; обвалившийся подъезд, с запоздалым шиком сложенный из стеклопакетов, совсем в другом месте оборачивался шикарной бомжатской конурой, бидонвилли из забытых в незапамятные времена вентиляционных колодцев облепляли наспех побеленный жилой термитник, точно опенки — гнилой ствол, и держались подольше и покрепче основного строения. Почему, спросите? Потому, может быть, что их делали для себя и под себя? А, возможно, крупные дома успели схватить и куда большую дозу, что сказалось на их физическом и душевном здоровье: кто знает?

Словом, население, сидя на острове просроченных консервов и концентратов посреди разливанного винного моря, обрело тут неколебимую и устойчивую благодать, добытую подручными средствами из доступных материалов.

Но не забудем, что в каждой благодати гнездится червь, а любая идиллия чревата диссонансом. В нашем Городе Звезды червем и диссонансом был Шэди.

Вот теперь мы, наконец, и взяли быка даже не за рога, а прямо за яйца. (Отсюда еще одно определение дамского романа, до которого я кстати додумалась. В нем наблюдается отсутствие матерных и нецензурных по определению слов, то есть слов, маркированных как ненормативная лексика. В мужском романе, особенно диссидентском, мат размечал границы между дозволенными и недозволенными цензурой областями текста и поэтому был ограничен внедрением литератора в табуированные области, запретную зону, не подлежащую литованию. А женщина в литературе с самых первых своих опытов находится за колючей (сиречь, тернистой) проволокой — и это невзирая на шокирующий опыт мадам Жорж и троицы, почитаемой в лице Шарлотты, Анны и Эмили. Ненормальность самого факта женского творчества гвоздем засела у нашего брата (тьфу, нашей сестры) в подсознании и повлекла за собой его (творчества) актуальную ненормированность. Женщина пишет, как и спивается, без удержу: оттого и у меня, многогрешной, возвышенная лексика и изячные периоды стремятся плавно перетечь в унитазную лирику, сдобренную не вполне тантрическим сексом.)

Так вот, об этом Шэди.

Между обеими волнами — репатриантов и диссидентов — на месте катастрофы не должно было, в принципе, оставаться ни единой живой души. Собаки и прочая скотина при этом не учитывались — души в них, как было определено ранее, никакой нету… Кстати, а была ли оная у того двуногого, что сей вывод сформулировал? И у тех, кто специально приезжал отстреливать поневоле брошенную хозяевами живность?

Тем не менее, новопоселенцы и редкие возвращенцы в Большой Полынов тотчас же обнаружили одного персонажа, который ухитрился то ли сделаться самой первой ласточкой, то ли невесть где спрятаться от обслуги автофургонов с красным крестом и вовсе не священным четырехбуквием. Впрочем, последнее предположение было сразу отвергнуто — из старожилов его не признал никто. Позже такая же участь постигла и первое: неясно, по какому разряду вольнодумства могло проходить у народных властей существо безгласное и безвидное настолько, что хоть плюнь на него и разотри!

Собственно говоря (и в противовес сказанному выше), таких особей обычно не обсуждают, ибо в упор не видят, как не видят за собой тени даже при ярком свете: той тени, по имени которой либо сам Шэди себя назвал чужеземной кличкой, либо нарек его какой-то умник, а он, по своему обычаю, не возразил.

Был он, Шэди, то ли стар, то ли молод, вроде мужик, но кое в чем и баба; тощий, темнозракий, с голосом без оттенков и звучащим едва ли громче шепота. Лицо его с неявными чертами было измято, как бурая крафт-бумага для посылок, с которой попытались удалить адрес отправителя и имя адресата, прежде чем, перевернув, использовать вторично. Глаза были круглы и пусты, точно плошки, и мерцал на дне их только язычок живого пламени, точно от обрывка фитиля. Было ли это пламя тем, что напоследок его согревало, или это он был тем обрывком, тем остатком пищи, которую пожрал внутренний огонь — таким глубокомысленным вопросом полыновцы не задавались.

Одет Шэди был тоже неказисто, в стиле унисекс: тонкий серый джемпер с горлом был поддет под какую-то дебильную вязаную жилетку с костяными пуговицами, застегнутыми на левую сторону, и рисунком в виде грязно-белых оленьих рогов на темно-синем фоне и заправлен в брюки с центральной молнией, наполовину скрытые жилеткой. В сильные холода все это исчезало под длинным войлочным анораком совсем без застежки, в теплое время убирался жилет и, кажется, носки из тупоносых, как у дитяти, башмаков, но в любую погоду, постоянно и неизменно, на длинноволосой голове Шэди пребывала потертая плюшевая шапочка без козырька. (Именно шапочка; не кепка и не бейсболка, что у местных питухов шли в придачу к мешковатому тренировочному костюму и разнокалиберной пиджачной паре.) Цвет шапочки можно было с натугой определить как брусничный с искрой или наваринского дыму с пламенем. Этот головной убор слегка выделял Шэди из прочих, равно как и его неправдоподобная учтивость. Впрочем, за учтивостью, как и за шапочкой, не было видно настоящего лица.

А еще Шэди был замечен в том, что водицы жизни не принимает ни под каким видом, мяса коровьих и прочих мутантов — ни под каким соусом, хотя хлебом из трехколосной пшеницы и морковкой, что вырастала тут похожей на мандрагору, вовсе не брезгует, а, напротив, потребляет с усердием. И то сказать: лопать всякому охота!

В общем и целом, костюм и обычай Шэди кое-как пытались доказать тутошнему обществу, что он хотя и не в доску, но свой; однако это доказательство не очень-то принималось обществом. В разнообразии съестных, одежных и архитектурных обычаев Большого Полынова четко просматривался некий алгоритм, Шэди же, при сходстве отдельно взятых реалий, в целом никак ему не подчинялся.

Кстати, об архитектуре. Поселился он тоже на свой манер: и как все, и с вывертом. Не в доме, не в халупе из консервных жестянок, а в деревянной избушке возле кладбищенской водонапорной башни, которую в давние времена собрали на живую нитку ради съемок боевика «Смиренная обитель», но не сожгли, не взорвали и не истребили никаким иным образом. Видимо, по закону здешних парадоксов, домик стоял крепче крепкого именно потому, что не был завершен, предназначаясь на заклание; тогда как капитальные постройки, рассчитанные максимум на века, а минимум лет на пятьдесят, моментально обращались здесь в труху.

Итак, Шэди закрыл пустые оконные глазницы самодельными щитами, набросал сена поверх черепицы, кое-как укрепил дверь на веревочных петлях (руки у него росли хотя и малость не оттуда, но все же не совсем из жопы) и стал помаленьку жить да гнить. Так, как и прочие, но всё-таки очень непохоже.

Сам о себе он никому и ничего не рассказывал, но не видно было, чтобы и таился: на реплики отзывался вполне осмысленно, хотя и вроде эха. Собственное мнение можно было выбить из него разве что ударом кремня по огниву — но кто здесь кремень? Чахлая поросль интеллигенции, чьи корни произросли в вазонах коммунальных кухонь и на газонах печальных хрущоб? Любители крепко порассуждать над стаканом или чашкой? Посконные и домотканые философы? Несмотря на некоторую ухватистость к земляному и навозному труду, которая теперь проявилась кое у кого, из деревни вышло разве их семя, да и то причудливым — через утробу опальных аристократок и поэтесс — был его путь к нынешнему воплощению. Наивные искатели Шамбалы на Алтае, Асгарда в Ростовской области, Юмалы на Енисее? Они видели в небе радужных павлинов, а Шэди был муравьиным братом, невзрачным серым камешком под их ступней. И где здесь огниво? Ведь даже самые яростные мыслители и самые напористые любители излить, что накипело, пасуют перед тряпкой, которая с видимым равнодушием вбирает в себя их душевную влагу и мокроту, перед неплодородной землей, что не дает навстречу им никакого ответного ростка.

Так что беспечные жители чернобыльской пустыньки в конце концов махнули рукой на чудика Шэди, на эту тень, отнюдь не андерсеновскую и даже не шварцевскую. Требовать внимания этого существа (в рамках известной формулы «Вася, ты меня уважаешь?») их почему-то не тянуло; и хотя лишь постоянный ступор, вызванный наличием разнообразных активных излучений, мешал им перейти от неприязни к открытой войне, в конце концов они с истинно национальной щедростью предоставили ему право жить, как он хочет.

На окраине из окраин.

Тут надо сказать, что в известном отдалении от кладбища находилось еще более угрюмое место: та самая бывшая стройка века, цитадель с обвалившимися перекрытиями, со следами локальных взрывов и тотального пожара, хаотическое нагромождение блоков и балок. Величественный остов ядерной империи с трех сторон был заключен в раму леса, подозрительно пышного, рослого и вечнозеленого; четвертая сторона выходила на примыкающее к кладбищу рыжевато-бурое поле, по траве и кустам которого прокатилась первая и самая сильная волна катастрофы. Так что мертвецы раньше живых были предупреждены о грядущем Суде.

Но вовсе не поэтому место, выбранное Шэди для проживания, считалось нечистым. Что вечная осень на поле! По сравнению с ядовитой зеленью леса она казалась чистой романтикой. Что кладбище — на нем мирно, спокойно и стоит удивительная тишина. Зато вот из лесу то и дело доносится перекличка неких нечеловеческих голосов, а по временам — жуткое хоровое вытье, как будто вурдалаки разгулялись.

Виной этих звуковых явлений, равно как и плохой репутации места, были собаки.

Нет, не те, что приручены: лес по привычке числила своей вотчиной стая огромных сторожевых собак специальной выучки. Эти псы, которых при всеобщем исходе не бросили на произвол судьбы и даже обиходили на особый манер — у них была своя «будочная казарма», которую утеплили, и автоматические кормораздатчики, в которые загрузили большое количество специального витаминизированного мяса, — были настолько же умнее обычных ротвейлеров, доберманов, колли и далматинов, насколько дворняга смышленее породистой собаки, но смелость их превосходила и культурную норму. Они принципиально не одомашнивались, из принципа любились только со своими, игнорируя городских дам и кавалеров, а с человеческим цивильным населением не контактировали вообще. В скором времени эти русланы, принужденные к странствию, эти гвидоны, брошенные на необитаемый остров, обернулись отдельным племенем, вполне самодостаточным. Некоторые черты, которых не было у первоначальных восточноевропейских овчарок, гигантских терьеров и кавказцев, причем черты повторяющиеся из поколения в поколение, позволили бы спецу-кинологу определить в них особый подвид собачьих и, возможно, даже особое семейство. Неизвестно, были ли среди этих собак с самого начала белые или светло-кремовые с легкой рыжиной и почти без пятен другого оттенка: ведь отбраковка шла не по экстерьеру, а по рабочим качествам. Но теперь эта масть доминировала.

Отношения с внешним миром у этих псов строились по принципу холодной войны: самопального оружия они не боялись, будучи профессионалами, человеческими объедками и всем, что пахнет людьми, брезговали, в город не ходили — разве что подразнить кобелей или, совсем уж изредка, умыкнуть иную молодую невесту; жили же охотой и рыбной ловлей. Они окончательно переселились в лес, когда какой-то неизвестный герой отважился поджечь их домики и раскурочить кормушку, и на землю отцов своих никого не пускали, угрожая зубами и когтями.

Как уже показано, Шэди, живя на отшибе, все-таки не был вполне одинок: горожане часто заходили если не прямо к нему, то на кладбище проведать родственников. Поэтому многие в некий субботний день были свидетелями того, как огромная и лохматая собака характерной светлой масти выступила из леса, не торопясь прошла через опаленную поляну и направилась вдоль кладбищенской ограды прямо к его одинокому пристанищу. Такой был у нее вид — величавый, кроткий и одновременно грозный, — что никто не посмел сказать ей ни полслова и даже косо глянуть в ее сторону, а тем более — поднять на нее руку. Было, однако, замечено, что собака слегка прихрамывает на правую заднюю лапу, что в общественном сознании сразу и как-то диковинно соединилось с легкой левосторонностью самого Шэди — по принципу то ли «два сапога пара», то ли «муж и жена — одна сатана». Ибо хотя Шэди и был не очень явным мужчиной, то собака зато оказалась явной самкой, мощной и поистине матерой: как, например, бывают матерые вдовы, заправляющие всем домом после смерти кормильца.

Шэди на тот час как раз выбрался из своей декоративной избенки и уселся рядом с крыльцом на приступке, расстегнувшись навстречу последнему летнему солнышку. (Из последнего замечания можно вывести, что со времени Великой Пертурбации прошло две-три недели или, по крайней мере, целое, но неясное число лет.) Приблизившись к нему, собака уселась напротив и с молчаливым вызовом поглядела ему в глаза. Собственные ее глаза были почти что черные, разительно отличающиеся от обычных серых, карих или голубых, как у хаски, и, по свидетельству очевидцев, смотреть в них был чистый ужас. Вообще-то изумительное дело! Хотя встреча этих двоих происходила при очень малом и весьма отдаленном стечении народа, несомненных очевидцев оказалось десятка три-четыре, а через час не осталось человека в Полынове, который не был осведомлен о случившемся до тонкостей.

— Ты пришла ко мне, — полуутвердительно сказал Шэди.

Отчего он вообще забрал в голову, что лесные псы могут кем-то заинтересоваться, да еще так целенаправленно, никто не понял. И почему тогда именно им, голубоватым дохляком, а не кем-то еще? Однако выглядела эта сцена как сговор или обмен мыслями под гипнозом.

— Ну, ты не голодна, это ясно, — продолжал он. — Тогда что же?

Собака чуть повела взглядом в сторону поляны, откуда пришла, затем снова вперилась в собеседника.

— Ты желаешь, чтобы я пошел с тобой — пошел туда, где не проходил никто из людей.

Те же свидетели потом уверяли, будто удивительная псина кивнула, что маловероятно: зачем внешние речеподобные знаки умеющей объясняться мысленно? Если же она не могла говорить, а Шэди сочинил ее реплики от расстройства воображения, то ведь кивать собаки и подавно не способны. Куда большего доверия заслуживают утверждавшие, будто собака слегка вильнула своим пышным и тяжелым хвостом, разложенным на траве наподобие опахала: интернациональная собачья повадка, любому псу ясно, что довольна.

— И прямо сейчас, верно? Вообще-то мне все равно, когда.

Шэди послушно поднялся с угретого места, надвинул на уши свою дурацкую ермолку, застегнул свой несуразный жилет и, даже не озаботившись хоть чем-то припереть дверь, исчез из истории города Полынова на веки вечные. Люди, какие случились, из-за своей оторопи провожали его молча, местные же дворняги и ухом не шевельнули ни на него, ни на его спутницу: случай по меньшей мере беспрецедентный, ибо пришествие «псов с той стороны», как правило, повергало местное собачье население в состояние визгливого шока. Правда, затявкал на них, вынырнув из-под низа кованой калитки, некий злофактурный и мелкотравчатый кобель из тех, кто всю жизнь ловит ворон, но ни одной пока не поймал, тем более белой: но с дурака какой спрос?

…Через редкий и будто покореженный кустарник и траву, усыпанную круглыми и точно кровяными засохшими метами, шла натоптанная тропа, слегка пружинящая под ногами: когда-то был здесь молодой ельник, и ребятишки первое время рыскали тут под Новый год в надежде отыскать и вырезать елочку, пока старшие не подрубили эту инициативу под корень. Сами старшие, было дело, ходили по тропе сами, они и чуть подальше осмеливались забраться — на опушку, где стояли те же редкоиглые елочные скелеты, но уже сильно вытянутые в длину. Искали обыкновенно отбившуюся от стада дурную овцу, бутылку старинного фасона, а, собственно, одних приключений на свою задницу, потому что каждый из нас на донышке души немного сталкер. Однако яркая зелень, которая была окружена поляной и скрыта в глубине ельника, всех повергала в страх и трепет. Ибо утесненная, выродившаяся жизнь была подобна их собственной и оттого не вызывала у обитателей фронтира ни протеста, ни опасений, а изобилие — да что там! — неправдоподобное здоровье глубокой тайги безусловно питалось какой-то иной силой и из неких иных источников, чем люди вообще и их мир в частности. Символ нагло вторгшегося иноземья — вот чем была «зона повышенной радиации», где, впрочем, если бы хоть кто-то удосужился принести счетчик… Впрочем, сие не наше дело.

Сузившаяся нить тропы — не для ног, для лап, отметил Шэди про себя, а, может быть, и для ног, но только охотника и следопыта — уходила здесь в подобие плотного и как бы даже округло стриженного газона из мягких мхов, почти в нем теряясь. Черный ельник сменился светлой, в нежнейших иголках, лиственницей и сосной, на каждой ветке которой зеленела свежая кисть с тугой шишкой внутри. Пахло здесь незнакомым временем года и уж, во всяком случае, не осенью. Человек ступал след в след с собакой по причудливо изузоренной земле, где поверх подушек из кукушкина льна было раскинуто легчайшее плетение мелких звездчатых цветочков кислицы; какие-то крошечные лиловые кисти и алые коробочки семян с любопытством смотрели сквозь густую сеть плауна, что крался по-пластунски; а стоило Шэди поднять голову, — стволы, одетые лишайником, как серебром по черни, уходили вверх и раскидывали над ним готические своды, почти не пропуская солнца: их мощные ветви были напряжены в некоем усилии, как нервюры храма.

Ему было легко наблюдать за собой и своим восприятием леса как бы со стороны. Сам он страха не ведал, как вообще все равнодушные; не ощущал, строго говоря, и себя самого. От рождения (если оно вообще имело место — ведь сам он того не помнил и, можно сказать, при сем не присутствовал) ему, однако, были свойственны не столько фатализм и приглушенность эмоций, сколько почти трагическое непонимание того, как следует «в норме» воспринимать окружающее и реагировать на него с позиций приличия и морали. Это непонимание с годами плавно перешло в мимикрию, довольно-таки сносную: миру требовалось, хоть и не вникая, подчиняться, а внешние законы подчинения Шэди уже вывел и следовал им практически безошибочно. Окружающий народ при виде тихого, безвредного и «ничего такого» не желающего человечка ломал себе голову, гадая, что у того за душой, однако ж не гневался и даже особенным дурнем его не считал — так, себе на уме. Никто из них не подозревал, что из Шэди каким-то образом был вытравлен инстинкт самосохранения, самый мощный и глубинный изо всех, и поэтому человек-тень жил исключительно ради перемен, как большинство живет ради покоя, обостренным, как у зверя, чутьем отыскивая место, где должно было вскорости произойти нечто значимое или знаковое. Именно это чутье привело его в город, именно оно поставило на пути Белой Собаки, и теперь, вдали от испуганных толп и нескромных взглядов, Шэди тихо наслаждался приливу долгожданного удивления.

Дальше по пути встретились и обступили обоих путников купы низких деревьев в алых шариках ягод; листья были иззубрены фестонами, будто край средневекового костюма. Лианы и плети свисали с крон, трогая лицо человека вкрадчивым касанием кошачьей лапы, наросты на пнях звучно лопались от одного его приближения. Имен их он не знал, а они сами не торопились ему сообщить: но он чувствовал их дружелюбие как дар, которым они не удостоили бы никого другого из живущих. Ибо люди наполнены не чем иным, как собой и своими сиюминутными заботами и злобами, а Шэди изначально был точно темный контур, оставшийся на белой бумаге после того, как из нее вырезали чей-то силуэт.

Стало светлеть. Осколки солнца заплескались наверху; небесный купол, бледно-изумрудный, колыхался огромным аэростатом, то сжимаясь, то расправляясь и рождая в себе прохладный ветер. Шэди с собакой шли на север, как бы пытаясь зайти ветру за спину. Человеку показалось, что они оба никак не могут обойти тот саркофаг, которым накрыли погибшее здание, потому что свинцовый гроб этот невидим. Мысль была на редкость дурная, однако совершенно завладела его сознанием: он так и не понял ничего, пока деревья внезапно не расступились.

Это оказались пальмы со стволами, обросшими грубым волосом, и жесткими веерами там, где у дерева ожидается прическа; безукоризненно ровные, но чуть более коренастые, чем те, с какими принято сравнивать стан красавицы. Такие, как помнил Шэди, растут на чистом и сухом песке; а здесь просека вся была покрыта дерном, влажным и ярким. Из-за того дерна, решил Шэди, и из-за розоватых деревенских вьюнков на пальмах он не сразу заметил перемену декораций.

Шэди и собака переглянулись.

— Мы пришли куда надо? — спросил он. — Или еще нет? Послушай, не могу я с тобой разговаривать, когда ты для меня без имени. Ну, я думаю, как-то тебя называют твои хозяева… или братья по стае… Но ты ведь мне этого не скажешь, чтобы я тобой не овладел. Чушь собачья, однако. Погоди, давай так: ты будешь для меня… ага, придумал: Белладонна. Вот какое имя подходит к твоим черным очам: Белладонна Прекраснозракая. Ты как те прелестные итальянки; только они закапывали себе в глаза атропин, чтобы расширить зрачки, а в твоих и без того утонешь. Согласна?

Собака засмеялась, оскалив острые белые зубы, и прибавила шагу.

— Ну, если ты так настаиваешь, идем дальше, — вздохнул человек. — Хотя я бы еще немного полюбовался на славянские аканфы и пальметты.

Просека быстро расширялась — собственно, это с самого начала была аллея. Траву прижимали плоские пластины камня, потом они стали ложиться все теснее; наконец, их сменили полированные осколки как бы упавшей наземь и разбившейся мраморной плиты. Изменилась и растительность. То, что раньше казалось лесом, было оазисом в земной пустыне и таило в себе сад, который вызревал в утробе леса подобно плоду, питаясь его соками, обволакивая себя его покровами, оборачивая чужую жизнь в свое изобилие. И двое путников затерялись внутри этого сада.

ПЕРВЫЙ МОНОЛОГ БЕЛОЙ СОБАКИ

Дорога домой всегда вполовину короче дороги из дома, потому что идут двое: я и моя царская добыча. Двое, которые двигаются внутри одного пространства, накрепко им соединенные, но делят время пополам — и поэтому каждый в своей половине видит не то, что другой. То есть это он видит что-то свое, я же — и это, и кое-что из наслоившегося на его картинку или просвечивающего сквозь нее. Многозначность символа всегда присутствует там, где мой человек способен усмотреть разве что плоскую аллегорию, а иногда — вообще натурализм или соцреализм. Вот и сейчас…

О, мой Сад! Каждый раз с горечью оставляю тебя, такой живой и полный прорастающих из тебя смыслов, иероглиф твоих ветвей, насталик их узорной вязи, зыбкий орнамент на плотном фоне Леса… В том мире, куда я выхожу из тебя, из моего Дома, моего Леса, мире, на первый и беглый взгляд повторяющем твое великолепие, — там латексная маска дрянного трюкача, дублирующего кинозвезду, натянута на скелет того, что пыжится и тщится изобразить из себя реальность. И сами тамошние жители носят свою плоть как маску Красной Смерти из новеллы безумного Эдгара, закрывая ей безобразную и фиглярскую суть того, чем они ныне являются. Сами они, впрочем, не догадываются, чей костлявый образ носят в себе.

Риторика и чистой воды словоблудие. Довольствуйся тем, что имеешь на сей час — не остов, как в большинстве случаев, а тень: зримую пустоту внутри чехла из костей и мяса, студень из первичной протоплазмы. Стоит туда ударить молнии, — и зародится некое подобие жизни.

Нет, правда, он будет еще посимпатичнее многих моих симпатяшек. Даже и не Homo Erectus в классическом смысле этого слова — человек вставший и эрегирующий — а постановочная площадка, приятно безликая. Поэтому он и не пугается теперь. Ведь Сад вместе с тем, что в нем зарождается, так прекрасен и совершенен, что не вызывает у двуногих ничего, кроме ужаса: он слишком несоразмерен им, в нем нет снисхождения к простому гражданину…

Вот моя Тень разевает рот и дивится — кажется, и его проняло, только суть этой красоты доходит до него дольше, чем насморк до жирафа. Нет, не уверена, что это подходит для наших целей: больше подходит, чем его предшественники, согласна, но все равно — он скорее терпим и приемлем, чем желанен.

Ну а если совсем по-простому, — мне нравится брюзжать, потому что в подушечке правой лапы едва не застрял осколок. Дожидаться, пока заживающая ткань сама вытеснит стекло наружу, не было времени — мы работаем внутри очень узкого интервала. Как это сказал поэт Бродский о тюрьме — недостаток пространства, возмещенный избытком времени? Поскольку у нас не тюрьма, а совсем напротив, делаем логический вывод. Сделали? Ну и чудно.

И вот вместо того, чтобы часик погодить, пока я не регенерирую, пришлось тащить из себя эту пакость зубами. Хвала моей телесной гибкости и изворотливости и чтоб не спалось, а бурно икалось во гробе тому, кто эту чекушку в полном и обоюдном смысле раздавил! Вся чинность момента пошла насмарку: пришлось делать вид, что не хромая лапа, а шлейф за мной волочится, а когда не вышло — придать себе нечто мефистофельское. Вообще-то народец поддался гипнозу, только моей прямой жертве оказалось все по фигу. На интерес, однако, купился. Ну, на подъем он легок, ничего не возразишь, но вот ходок никудышный. Озирается вокруг, рефлектирует, пытаясь осмыслить здешние реалии через те, что раньше были ему известны, вместо того, чтобы принять все наши чудеса как данность. Тормоз, ну чистый тормоз!

Ладно уж: он вроде как мой будущий хозяин, а хозяина ведь не выбирают, ни верхнего, ни нижнего…

Сад раскрывался перед обоими странниками наподобие чашечки гигантского цветка, что сам состоит из цветов, но более мелких и окрашивающих каждый из его лепестков в иной оттенок. Такое чувство возникло у Шэди оттого, что сквозь сектор, доступный взгляду, он видел весь оазис — как бы с вышины воробьиного полета, — и в пышных белых подобиях астр, что расстилались перед его ногами, угадывал великолепие всех цветов радуги. Все времена весны и лета, все плодоносные широты и изобильные долины дарили ему одному свою красоту — а он не мог назвать по имени и самое малое изо всего. Деревья с округлыми глянцевыми листьями цвета меди удерживали на ветвях кремово-золотистые чаши живого алебастра и оттого казались живыми канделябрами: пленительный и дурманный аромат лился из чаш. Цветущие копья, скипетры и трости янтарного, чайного, винного оттенков колыхались при каждом дуновении теплого ветра, рождаемого шагами пришельцев в густом воздухе. Гибкие плети охлестывали стены и подносили к лицу Шэди оливково-глянцевые шишечки своих плодов; мелколистые пряди, ниспадающие долу, касались кожи. А дальше мосты изящно перегибались над бурлящими прохладой потоками шириной в малый женский шажок, узкие иззелена-пурпуровые ленты свисали со скал в воду, шелест листвы и лепет струй разносили пряные благовония. Птички, похожие на пестрых жуков, бурно трепеща крылышками, целовались на лету с цветами втрое их крупнее, но не такими яркими. Миниатюрные дракончики с четырьмя рогами и усатые, извивались и парили над водой, в струе свежего воздуха, топорща полупрозрачные летательные перепонки цвета жемчуга, перламутра и маргариток.

— Так же вроде не принято, — рассеянно подумал Шэди, оценивая флору и фауну. — О колибри я еще слыхал. И о кецалькоатлях.

Поражен этим зрелищем он, однако, не вовсе не был, имея, как уже было сказано выше, несколько смутное и необязательное представление о принятом, разумном и уместном, он отдавался восприятию с наивностью и невинностью почитай что грудного дитяти.

И снова к нему вернулось ощущение сада как «цветка из цветов» — как впечатление формы, рожденное из шквала первоначальной неоформленности. Лепестки секторов разделялись стенами, вначале совсем низкими, едва ему по колено, и сплошь поросшими жестким мелколистым кустарничком. Сходясь к центру, они одновременно поднимались и становились выше и легче, воздушнее, высвобождаясь из густоты зелени и образуя ряды полукруглых арок, подобие виадуков. Широколистые лианы, перебрасывая свое узкое цветущее тело с одной арочной дороги на другую поперек их течения, создавали впечатление сети или паутины. Из-за каменных стен выглядывали деревья, простирали руки над дорогой; мускулистые, напряженные стволы и округлые ветви, увитые лавром, точно стан победителя в схватке, и плющом, как тирс вакханки, соединялись в почти непроницаемые своды, которые контрастировали с былой прозрачностью, и Шэди еще острее, чем раньше, в лесу, почувствовал себя внутри иной и властной жизни.

Подвесные мосты, стремясь вперед, смыкались в некоей возвышенной точке у самого горизонта, и Шэди, в котором внезапно проснулось чувство меры и числа, догадался, что перед ним подобие огромного колеса о восьми спицах.

— Так вот, значит, куда ведут все наши пути, моя прекрасная леди, — пробормотал он. Мы как пророк в китовом чреве, пророк по имени Иона. Объяли меня воды до души моей… Библия и Кэндзабуро. Читала ль ты их на ночь, Белладонна?

Собака не ответила.

Ибо все дороги Сада, взлетая и преодолевая земную тяжесть, вели к его сердцу и обрывались у его преддверия — порога здания, которое Шэди сразу же прочел как правильный восьмигранник очень простых форм, увенчанный крутым, однако необычайно соразмерным куполом. Восемь входов вели в него и восемь арок, подобных тем, что были в виадуках, но более изостренных вверху и еще более летучих. Издали Дом казался массивным и тяжелым, но вблизи, когда глаз начинал различать детали скользящего изумрудно-синего орнамента, что заливал поверхность гладких стен, монолитная глыба превращалась в нечто еще более зыбкое, чем морская вода или крона тополя под ветром. Но в то же самое время Дом казался на диво цельным и завершенным, подобно тому, как застывает в своей неповторимости мимолетное мгновение, схваченное кистью живописца. Это был, благодаря орнаменту, воплощенный знак, более того — знак знаков, как Сад был цветком цветков; ключ к Саду и одновременно самый драгоценный его плод. Однако об этом последнем Шэди едва догадывался.

Войдя в арочный проем, что нависал сверху прихотливыми зубцами, путник внезапно не обнаруживал свода. Купол, отодвигаясь от внешних стен вглубь, повисал едва не в воздухе, становясь как бы ясным, голубовато-белым небом с синими прорезями звезд. Здесь начинались открытые галереи. Из их необычной формы математик мог вывести, что их образует правильная шестилучевая звезда, вписанная в восьмигранник таким образом, что между нею и внешними стенами остается некоторый промежуток, узкая цепочка проходов из ячейки в ячейку, которых было, впрочем, вовсе не шесть, а ровно двенадцать, так как внутри каждая делилась пополам широкой стелой. Сад опрокидывал и сюда свое изобилие, заплескивал травянисто-зеленые и пестрые волны и, отхлынув, оставлял клочья пены в округлых и плоских гранитных вазонах и высоких алебастровых водоносах: мелкую цветочную поросль, кусты и даже крошечные деревца росточком в локоть. Тончайшая резьба одевала светлые стены до самого верху и через их гребень уходила вовне: в ней были те же кусты, деревья и травы.

— И снова всё безымянно, — произнес Шэди. — Нет, какой дом! На паука похож. Не обидно ему будет, что я так о нем думаю, Белла? Пусть лучше он будет Teuhis, осьминог, как на той критской голубовато-зеленой вазе, которую я так любил в детстве разглядывать. Это, кстати, была картинка в главе о критской морской богине. Осьминог. Октопус по-гречески. Да, так звучит неплохо и даже с тем юмором, который сопутствует истинному почтению и почитанию.

На сей раз белая собака не осталась вполне безучастной. Она взмахнула хвостом в знак согласия и мягко ухватила зубами кисть человека — в знак того, что им следует не останавливаться здесь, а углубиться во внутренние покои.

В самых углах звезды были необычные двери, створки которых были расположены под углом: двери из бука — символа скрываемой тайны. Каждая вела в узкую комнату наподобие треугольника или луча, совсем небольшую, но с зыбкой, туманной пеленой вместо противоположной стены. Снаружи сюда проникли только свет, тень и благоухание. Потолки были из полупрозрачных пластин белого мрамора, и вверху метались и трепетали тени то ли больших птиц, то ли пальмовых ветвей.

Растений в вазах стало заметно меньше, но они были тщательно ухожены неким садовником-невидимкой. Зато прибавилось множество искусных вещиц — некоторые из них были совершенно непонятного назначения. Полы были застелены коврами восхитительно теплых, золотистых тонов; бронзовые светильники, состоящие из трех полукруглых дуг, расположенных в одной плоскости и укрепленных на высокой ножке, горели чистым пламенем, бросая отблески на металл и кожу, дерево и ткани. Здесь уже ощущалась телесность купола — он оплотнился, его солнечная и снежная белизна сгустилась до яркости, а синева прорезей — до малевичской черноты.

И снова двое вышли отсюда и погрузились в туманную завесу; она расступилась и сомкнула за ними стену как бы из полированной слоновой кости. Таких стен было три: и когда Шэди оторвал от них глаза и поднял кверху, бескрайний купол внезапно ринулся к нему, но завис неподвижно, как крыло парящей над гнездом птицы, как надутый парус, полный попутного ветра: сам он недвижен, но мир стремится мимо него.

Здесь было тихо, строго и чинно: в наборных полах чередовались цвета черного янтаря и белого меда, вдоль стен расположились горделивые кресла с высокими прямыми спинками и жестким сиденьем, жаровни со рдеющими углями были поставлены на три ножки в виде звериных лап.

Убежище от ветра и снега, бури и толп. Намеком на это было некое смутное шевеление, ропот в звездном воздухе, но его перекрывало и заглушало другое — будто ритмично пульсировало в глубине чье-то огромное сердце.

Шэди глянул туда и увидел скрытое от него раньше: в самом центре, упираясь в необозримую вышину купола и распространившись во всю его ширь, стояла колонна — фонтан из бурливых струй и радужных бликов, водопад из искрящейся лазурной воды. Постоянное мерцание и игра не давали понять, течет вода сверху вниз или снизу вверх — а, может быть, двумя встречными потоками, то сливаясь, то расходясь, или, возможно, во все стороны сразу, как колесница Иезекииля. По мере того, как Шэди вглядывался в колонну, из ее центра выступало нечто более темное и определимое, то исчезая, то как бы толчком приобретая форму рыбы, шпаги, ключа, овечьего руна, виноградной грозди, кубка, лебединого крыла, орлиного пера, драконьего гребня и львиной гривы. Сменив, наконец, все образы, это утвердилось в форме книги.

Да, разумеется, то была книга, раскрытая как раз посередине, изогнутая двойной волной и утвержденная на подставке; поперечное сечение подставки напоминало косой, так называемый андреевский крест.

— Удивительная вещь, Белла, — полуспросил Шэди. — Я должен что-то сделать с нею?

Пока он произносил эти слова, вода прекратила струиться и застыла, подобная тончайшему льду, так что книга стала совершенно доступна взгляду. Страницы ее отливали благородной и нежной смуглотой, как кожа красавицы, впитавшая в себя южное солнце. Знаки, составившие книгу, были цвета голубиной крови, светлого изумруда и темного сапфира, корицы и гвоздики; они были прихотливы, как рисунок старинного булатного клинка или извитых древесных жил. От всего этого Шэди почудилось, будто теперь они с собакой испытывают дрожь — и стоят не на полу, а на упругой кроне дерева, дерево это раскачивает ветер, и трепет проходит от листьев до самых его корней, умолкая лишь в невидимой и неведомой глубине. «Смотри, — сказало нечто в сердце Шэди. — Знаки и их узоры делают Книгу сердцем Дома так же точно, как орнамент на его стенах превращает сам Дом в сердце мира. Но тебе пока не дано понять, каким образом это действует. Ты полный невежда в чтении знаков».

Крона дерева всколыхнулась: Шэди инстинктивным движением испуганного ребенка протянул руку к незыблемости Книги, точно ища в ней опору. Лед обжег ему пальцы; Книга закрылась и ушла в туман. Ветви под ним подались, расступились, в районе мозжечка будто подкрутили винт, в утробе ухнуло — и он, судорожно вцепившись в пышную собачью шерсть, провалился в нижний ярус, как мизерная человеческая фигурка культовой игры «Персидский принц из Госплана».

Очнулся он, все еще держась за Белладонну и, более того, обнимая ее за крепкую, как дубовый ствол, шею. Хотя под ноги подвалилось нечто каменное и жесткое, никаких видимых повреждений он не испытал, ни физических, ни моральных, ни даже психических.

Вокруг было то ли совсем раннее утро, то ли недозрелый вечер, то ли просто такое состояние души. У самых древесных корней, что приподняли собой землю, булыжники валялись вразброд; чуть дальше они сгруппировались и обрели некую тягомотную регулярность, оборотясь граненой мостовой. Вообще-то нужно было обладать тем даром ясновидения, который робко и спорадически прорезывался у Шэди, чтобы угадать особый порядок каменной кладки — фасонистые дуги и полуокружности — под слоем добротной грязи, от которой сразу же хотелось стать на ходули, поближе к небу, и никогда больше не слезать. Строго говоря, даже и неба здесь почти не было: второй этаж выросших на узкой улочке домов конкретно навис над первым, третий над вторым, а еще выше, уже в совершеннейшей щели, — без передыха, густо и стремительно ползли поджарые волчьи тучи.

Дома стояли темно, тесно и молчаливо, как провинциалы, ждущие начала публичной экзекуции или открытия универмага.

— Занесло нас с тобой, псина, — пробормотал Шэди. — Не знаю, как ты, а я безусловно предпочел бы предыдущую картину. Затхлое средневековье и засилье инквизиции: того и гляди выплеснут тебе под ноги вчерашний суп или засандалят по башке ночной посудиной.

Это был первый в его жизни проблеск юмора: в ответ ему потянул знобкий ветерок, заворочал жестью вывесок, и они зашелестели, заболтались на своих шестах, как сухие листья мирового ясеня Иггдразиль. Шэди слегка передернуло: однако надо было что-то предпринимать. Он коснулся бедром теплого собачьего бока — на счастье — и двинулся вперед мимо то ли беспросветно сонных, то ли непробудно мертвых лавок, зашитых толстым железным шкворнем поперек двери и ставен, затянутых панцирной сеткой проемов, за которыми прятались подвальные оконца, слегка приподнятых над уровнем мостовой чугунных щитов, под которые медленно сползала густая подножная грязь.

Внезапно он обнаружил, что буквально уткнулся в вывеску, такую же, как все прочие, но подвешенную чуть пониже. Вывеска имела форму распяленной для просушки звериной кожи — хвостом-правилом кверху, мордой книзу. Морда имела от природы свое выражение: умно-дурашливое и добродушно-хамское, — однако тусклый свет из оконной щели бросал на нее оптимистические блики, выставляя в неоправданно розовом свете.

Свет! Тут только Шэди осознал, что город только что выдержал ночную осаду — или сам вырвался из темной крепости ночи — и вот это первое или даже единственное в городе горящее окно как раз салютует в честь такого события. Открытие пронзило его до глубины печенок.

— Харчевня «Бродячая Собака», — беззвучно произнесла вывеска, и Шэди не удивился, что хитро заостренный готический шрифт отчего-то стал совершенно ему понятен.

— Тут и дальше написано, Белла, — сказал он. — Может быть, это самая первая в этом мире реклама.

И с великим почтением продекламировал:

«Еда без отравы,

Сон без блох,

Обслуга без недомолвок,

Все — за интересную цену».

— Мне не столько цена интересна, — сказал Шэди в пустоту, — сколько удельный вес той копейки, что нечаянно завалялась у меня в кармане.

Говоря это, он повернулся к двери, которую слегка зажало между ставнями — правым, светящимся, и левым, черным, — по причине избыточной широты, явно рассчитанной на двух драгунов верхами, причем драгунов, поддатых вдребезину. На челе у нее было пропечатано крупными и уже далеко не готическими буквами:

«Вход без собак категорически воспрещен!»

— Это как следует понимать — буквально, фигурально или символически? — задал Шэди вопрос самому себе.

Поправил для храбрости свою шапчонку и с третьей попытки втолкнул дверь вовнутрь (наружу она вообще не открывалась).

Интерьер оказался не слишком средневековый (впрочем, средние века, по утверждению медиевистов, бывали очень и очень даже разные), — но просто черт-те что и сбоку много всяких бантиков. Пол устилали тростниковые циновки толщиной в средний гимнастический мат. Изо всех дубовых и почти неструганых стен выпирали факелы абсолютно дикарского вида: подобие дырявого ведра на длинной швабре. Их пламя раздувал сквозняк, невесть откуда взявшийся (скорее всего, он был тот самый, что неотступно преследовал Шэди), и по стенам бегали сполохи, похожие на чудищ волшебного фонаря: змеи, кентавры, псоглавцы, рогатые монахи, ухмыляющиеся и плачущие личины… С обратной стороны каждого ставня висели занавески, пошитые из рядна и отороченные рюшками. Полукруглые консольные столики на одной массивной ножке были отодвинуты к стене, противоположной выходу, а табуреты — задвинуты под них. Помещение своими пропорциями вполне напоминало бы вагон плацкарты, если бы сверху, с высокого потолка, с обруча бывшей люстры не свисало грубое подобие рыболовной сети, напомнив Шэди сильно провисшую цирковую страховку, подвешенный кверху ногами труп или рыбацкий зал дефицитного ресторана «Будапешт», где Шэди играл некогда свадьбу, возможно, — свою собственную. Еще в том зале, помнится, был холодный камин, а в нем — огромный рыбацкий котел, в котором не в меру разрезвившиеся гости грозились шутя сварить жениха, чтобы сделать из него настоящего мужа. Тут Шэди глянул направо: очаг, облицованный по фасаду диким камнем, присутствовал и здесь, в нем гудело буйное пламя, чьи рыжие языки лизали чье-то обширное чумазое днище. Затем Шэди поглядел налево: там шевелилась густая тьма цвета лучшей в мире сажи, будто в полутораохватной печной трубе, однако было можно кое-как различить стол в окружении приземистых стульев. По мере разглядывания стол прояснялся: он был округл и огромен, но нимало, впрочем, не напоминал легендарный артуровский. Представляя в плане нагой, неприкрытый и слегка иззубренный овал, он воплощал в себе идею не равенства и коллективизма, а, напротив, индивидуализма в сочетании с сугубой иерархичностью. Форма стола напоминала лист дуба или, что будет гораздо вернее, той рябины, что, по песне, всё искала к дубу перебраться и прислониться, только не судьба ей была. Вторичных листиков, вытянутых в длину и слипшихся в основании, было ровно тринадцать: шесть по правую руку, шесть по левую, а один, главный, торчком стал в самом дальнем конце, напротив той выемки, где у нормального листа бывает пришпилен черенок, и явно предназначался самой главной персоне. Поверх каждого из отпочкованных столиков лежал куверт: салфетка нарочито грубого полотна, сложенная вчетверо, фаянсовая миска, в миске деревянная ложка с круглым концом, а по бокам — двузубая вилка и разделочный тесак для мяса и овощей.

Могучая старуха, что расставляла приборы и заодно смахивала со стола пыль и объедки предыдущей трапезы, разогнулась и вышла на свет, надвинувшись на Шэди всем корпусом. Это был явный и ярко выраженный тип бабули-оторвы, крепкой в кости и моложавой, подтип — убивательницы всех будд и пожирательницы священных коров, амплуа — заядлая старая чертовка, что не верит ни в сон, ни в чох, ни в птичий грай.

— И чего это тебе тут занадобилось, человече? — вопросила она грозно.

Тут он ее разглядел во всех подробностях, и немудрено! Ростом она была выше его на целую голову и куда шире в груди и плечах: не женщина, а целый монумент. Кожа бела, как мамонтовая кость, выветренная и обожженная морозом, глаза своим пронзительно-язвительным цветом заставляли вспомнить о синильной кислоте, нос был длинен и слегка загнут книзу, чтоб не сказать крючковат, а на голове — целая охапка желтых с проседью кос, что были пришпилены добрым фунтом черепаховых гребней, нефритовых шпилек и заколок из тусклого серебра. Стан крепок, как грот-мачта, длиннопалые руки ухватисты, точно грабли, на которые часто наступают, а талия, которая отчетливо не просматривалась, была облечена платьем из той же поскони или мешковины, что шла здесь на все житейские надобности. Платье это было связано также в виде сети, хотя пожиже и поузорнее потолочной; на грудях, нацеленных прямо на зрителя, как двуствольный пулемет, топорщилось ожерелье из круглых и плотных бусин древнего, темно-желтого янтаря длиною до пупа, как на восточном идоле. От пола старуху отделяли некрашеные тряпочные сандалии с высокой подошвой, той же тряпкой и обтянутой. Всеми чертами и совокупным обликом напоминала наша кабатчица сытую и злую кошку, поэтому не стоило удивляться настоящей кошке, а вернее — вороному коту исключительной красоты и мощи, что выделился из тьмы, сверкая глазищами цвета хозяйкина ожерелья, и стал к ноге, скептически фыркнув на пришлецов.

— Что, — повторила хозяйка, — никак немтыря Бог послал? Я с тобой говорю.

— Я, собственно, по объявлению. Чтоб с собаками вот… заходили.

— Люди с собаками, а не собаки с людьми. Фармацевт ты, что ли?

— Не понял вас, добрая женщина.

— Ну, шальные бабки у тебя водятся, рыцарь прискорбного образа? Что-то не похоже. И за душой один ветер, и в кармане штанов ничегошеньки, и в самих штанах, да и вообще не лицо у тебя, а сплошное общее место. А теперь скажи мне откровенно, кто кого привел, ты собаку или собака тебя?

— Да мы, наверное, вместе с Белладонной, — начал Шэди без большой уверенности.

Кот при этих словах встопорщился и хрипло мяукнул, показав белые иглы зубов; между ними мелькнул яркий огненно-красный язычок и тотчас же исчез.

— Цыть, Ирусик, — махнула рукой кабатчица. — Женка она славная, Белла-то, а этому сморчку только плюс, что имя ее угадал, — правда, совсем махонький плюсик, не больше его личного интимного инструмента.

— Так собака все-таки необходима как пропуск? — продолжил Шэди.

— Можно было бы просто надеть башмаки с маркой «Тихие Щенки», — ответила старуха, — мягкие такие и ноские до чертиков; но больно дорого, такому, как ты, ввек не потянуть.

— Как ваше почтенное имя, добрая хозяйка, и имя вашего уважаемого кота?

— Ишь чего захотел! Говорят тебе сами — не слышишь, а не хотят сказать — домогаешься. Да ладно, только ради Беллы скажу. Звать меня Аруана, хотя не только так, а еще на несколько ладов; но тебе всё равно, ты по-взаправдашнему и одно это имя произнести не сможешь. А кот, раз тебе это нужно, — прямой потомок того, что встретился кельту Маль-Дуйну и его друзьям в их плавании, и носит гордое и старинное имя Ирусан.

При этих звуках, очевидно, ласкающих его сердце, кот приосанился, поднял щекастую голову и померялся взглядами с Шэди. Тот отвел глаза — поистине, все кошки прекрасно умеют ставить человека на место!

— Ну вот, — продолжала старуха, — ты удовлетворился? Больше ничего не потребуешь? А то все лопухи и слабоумные, что сначала забредают в эти места, а потом прямым ходом сваливаются мне на голову, — при этих словах Аруана подбоченилась, — всем, буквально всем, представь себе, требуется пить-есть, спать-отдыхать и еще чтоб им девицу пятнадцати лет отроду под бочок положили, как царю Давиду.

— Говоря по чести, и я бы не отказался от всего этого, кроме разве что последнего, — ответил Шэди, — только у меня нет чем заплатить.

— А у меня нету мела, — отрезала Аруана.

— Я ж не мел ем, добрая женщина.

— Да и я им только на черной доске пишу, если кто мне задолжал, — объяснила она, — но вот как раз сегодня кредит хотя и был, да куда-то вышел. И очень надолго. Так что гони наличность!

— Денег у меня нет.

— А откуда ты взял, что я деньгами беру?

— Принято вроде у людей.

— То, что принято, ты за порогом оставь! Да и сам ты непонятно зачем тут околачиваешься, только и кайфу, что на мозги мне капаешь. Спрашиваешь, да все не о том. Эх, кабы не Белянка…

— Тут Белая Собака повернулась к Шэди, деликатно и с некоторой долей отчаяния тронув его за штанину. Он понял.

— А чем у вас платят, госпожа Аруана?

— Таки допер до сути, — хмыкнула она. — Самим собой платят, парень. Да ты не робей, мы ж не каннибалы какие-нибудь, а простые средневековые граждане. Получается так: у каждого человека есть только одна твердая валюта — он сам, при каждом таком ходячем желудке есть мозги, которые хоть чего-нибудь да сообразят, а мозги лучше всего работают, когда человек в отключке: иначе говоря, спит и от себя придуманного отдыхает. Сон у нас, заметь себе, совершенно бесплатный, ибо вся корысть наша в сновидениях. А еще — в сказках, рассказках, притчах, фантазиях, небылицах, стишках и прочей легковесной чепухе, которая в миру почти не имеет веса — как говорится, ни съесть, ни выпить, ни поцеловать. За них мы накрываем на стол: как говорится, один вид информации в обмен на другой.

— Сны я вижу какие-то лоскутные и еще серым-серые, — с печалью произнес Шэди, — писать стихи и фантазировать никогда толком не умел, а небылиц в моей жизни и вовсе не случалось. Вот если рассказать вам, как я здесь очутился? Глядишь, и сам пойму.

— Уж этого мне вовсе не надобно, — сказала хозяйка. — У всех вас одно и то же: возжелали сразу подняться ввысь и ухватить заветное, ан нет — не далось! Но не беда: тому, кто стремится стать выше себя самого, приходится сначала спуститься в свои низы — ведь и чтобы в гору подняться, нужно пройти через глубокое ущелье. Вот только и нового в этом нет ничего.

— Есть у меня история о том, как мои родители встретили друг друга в годы войны. Отец был в армии, и послали его через всю нашу землю укреплять дальнюю границу государства. А маму туда отправили для трудовой повинности — также через всю страну, только с другого ее конца. Хотя нет, пожалуй, с третьего: земля наша, однако, шибко длинная и протяженная! Потом говорили мне они, каждый родитель тайком от другого, что была у отца невеста, а за мамой молодой морячок ухаживал — только не в пору пришлось и то, и другое, а когда настигла их обоих, маму и отца, их главная нужда, никого рядом не оказалось.

— И счастливый был брак? Благоприятный ли для зачатия? — спросила Аруана с двусмысленной улыбкой.

— Да, наверное. Ссор не было, я здоровенький был в младенцах, дом зажиточен, работа радовала. Только вот я, наверное, оттого и пуст, что в благое дело соития ни один из моих родителей не вложил всего себя, а лишь небольшую частицу. Хотя, быть может, не совсем это плохо. Отец в молодости был страшный жизнелюб, но со временем это выродилось в животную страсть к существованию; мать же мечтательна и нежна сердцем — а стала исполнена уныния. Я счастливо избег первого, зато во второе окунулся с головой.

— И в этом нет решительно ничего особенного, — покачала головой хозяйка. — Тем более, не ты сам пережил и их встречу, и влюбленность, и оскудение чувств, которое я вывожу из твоего рассказа, — а тебе о том рассказали. Однако не видится ли тебе некий перст в том, что ради производства тебя на свет понадобилась одна из самых страшных войн в истории? Ради того, чтобы сорвать мужчину и женщину с насиженных мест, вырвать их из обусловившего их контекста и заставить соединиться в тебе, на первый взгляд не стоящем таких хлопот и затрат?

— Я как-то не думал о себе из такого угла зрения, — пожал плечами Шэди. — Разве я такая важная персона?

— А как же иначе? — Аруана уперла руки в боки и перегнулась назад, отчего ее бюст вместе с животом нависли над его тощей плотью подобно уступам скалы. — Да ведь ни один из людей не ведает, кто он есть и какой замысел претворяет в жизнь. Ты — живой символ, буква на обложке никем не прочитанной книги, которая и есть ты истинный: так сказать, книги о настоящем человеке, написанной вовсе не Борисом Полевым. И самое скверное, что так мог бы ты и по жизни пройти, не повстречавшись со своей единоличной и одновременной всеобщей Книгой, не прочтя в ней истории о себе самом, не выпив ее вина и не одев ее своей живой плотью.

— Я ведь вина не пью, почтенная женщина, — отвечал Шэди, — и вообще по необходимости вегетарианец. В городе Полынове все, кроме травы и молока, было нечистое.

Она даже рот раскрыла на такую невиданную тупость — что, впрочем, соседствовала в нем с неслыханной прозорливостью — и с безнадежной миной переглянулась со своим котом. В этот критический момент некто снова налег на дверь снаружи и вышиб ее с громогласным комментарием:

— Как это может статься — вегетарианец в одной твердой форме? Чушь собачья и кошачья.

— Тем более, — вторил другой голосом гораздо более тихим и вежливым, — у нашей милой Арауны большая часть информации записана именно на жидком кристалле. О вине я не могу судить из своего личного опыта, но чай тут есть и крупнолистовой, и мелкий, и из трех верхних зеленых веточек: так сказать, в формате ин-фолио, ин-кварто, ин-октаво и даже со шрифтом бриллиант.

С этими словами на сцене явились сразу три новых персонажа. Широкий в кости верзила, белобрысый с проседью, носил поверх шикарной черно-бурой рясы с пролысинами и подпалинами совершенно удивительный защитный жилет, долгий и многокарманный. Его спутник, казавшийся гораздо его моложе, смуглый и слегка женоподобный красавец с черными кудрями и странно застывшим темным взглядом, держал на жесткой привязи великолепную длинношерстую борзую палевой масти, расчесанную на прямой пробор и с длинными девичьими ресницами. Огнедышащий кот Ирусик снова фыркнул, но вроде как с одобрением, и отступил за кулисы.

Верзила выдвинул из-под ближнего полустола табуреты, сам уселся покрепче и заботливо усадил красавца, показав борзой место у ног последнего. Затем сунул руку в левый верхний карман своей одежки, вытащил оттуда крошечного, длиноногого, как паучок, и совершенно голого щенка (это будет уже номер четыре), поместил на стол прямо перед собой и весело рявкнул:

— Арауна, сей минут кофе со взбитыми сливками! Кофе для меня, сливки для сеньориты. И, смотри, побольше! Потом, две порции блинов с черной икрой — одну Идрису, другую — его исламской псине. Только водки к блинам им не давай — он сам признался, что непьющий.

— У тебя опять новая, брат Леонард, — заметила старуха.

— Прежнюю в люди вывел, — ответил он с гордостью. — Умница такая, что на лету любую науку схватывает. Ну, да и наука моя не больно тяжела, не чета Идрисовой: компаньонка ведь не поводырь.

— А им вы, значит, отпускаете без кредита и предоплаты? — вполголоса заметил Шэди, когда хозяйка харчевни промчалась мимо уже с полным подносом.

— Они, Мастер Лев да Горный Барс, мне самой в свое время кредитов надавали — ввек не расплатиться, — буркнула она. — Вообще-то сие и подавно не твое дело, верно?

Тем временем щенька взахлеб поглощала сливки, куда Леонард искрошил еще и здоровущий собачий сухарь. Борзая кушала из рук хозяина деликатно, как подобает собаке хорошей породы, в то же время с живым интересом наблюдая за хозяином и другими гостями. Странным было, что сам Идрис не пытался встретиться с нею взглядом, как обычно делают заботливые хозяева.

— Он что, слепой, Идрис? — спросил Шэди между делом. — Странно.

— Ишь, дурень дурнем, а интуиция работает, — ухмыльнулась хозяйка. Как-то незаметно они очутились рядышком на одной скамейке, а Белладонна положила голову старухе на юбку. — Это я не об Идрисовом зрении — надо самому быть слепым, чтобы не замечать его изъяна — а о том, что ты верно угадал характер здешних мест. Излечить глаза ему тут плевое дело, он сам не хочет. Видишь ли, Идрис любит и умеет обучать псов-проводников для слепых, с этой же Зюлейкой они так крепко подружились, что повсюду желают ходить вместе. А их брат мусульманин никак со своими собаками не разберется: то они для него наследие проклятого зороастризма, так что и в дом их пускать противно, то в хадисы их помещают, а в Коране и вовсе целая глава посвящена верному псу семи эфесских отроков. Но если человек без пса как без глаза — тогда все проблемы побоку. Только я, с другой стороны, не понимаю, что за выгода Идрису держать в поводырях крылатую молнию.

— А у тебя, Арауна, тоже новенький, — вдруг влез в их беседу Леонард. — Как поступим: будем предлагать ему в кости перекинуться на его личную жизнь, никак себя не сознающую, или он игрок иного склада — сам с собой?

— Перескажи то, о чем мне упомянул, — женщина толкнула Шэди локтем в бок, — только другими словами.

— Да это неинтересно, — начал отнекиваться он. — Только зря время потратите.

— Не тебе судить, что для нас зря, а что не очень, — возразила старуха. — Тем более, что у тебя лично тут будет преизбыток не только времени, но даже пространства, если заслужишь: вот и развернешься в них.

Шэди крепко вздохнул и начал:

— Понимаете, мои отец с матерью сошлись как будто по чужой воле, и не по любви, хотя по симпатии и по взаимному хотению. Ну и привнесенные, как говорят, факторы. Солдат тянется к женщине — если убьют его, так пускай хоть память, хотя бы малая частица его останется на земле. Сама женщина — ну, я думаю, земные помыслы, вроде того, что женихов всех на войне повыбьют… а после ухода мужа на действительную не один ребенок, еще и продуктовый аттестат останется, после гибели — пенсия. За этими мыслями прячется и более возвышенное: сохранить в себе живое тепло, держать при себе юную жизнь и греться об нее, не быть на земле одинокой. А все-таки соединяются двое ради чего-то помимо любви, иного, чем сама любовь, и души никакой в это нечто не вкладывают — только в свои чаяния. Не в ребенка, а в свое желание ребенка. Вот дитя, нарождаясь, и не берет ничего от душ обоих — одни гены. Я ведь послушным был, мягким в детстве — это мне так легко давалось! И так велика была моя ущербность, что я был лишь тем, кем хотели меня видеть другие. Потом, взрослым, я прочел, что так быть не должно; личность мягкой и уступчивой не бывает, она ведь должна утвердить себя в мире. Но то я в книжках прочитал и головой понял, а внутренность моя с того не наполнилась. Вот кто я — полый человек. И — бесполый. Хотя в бывшем когда-то у меня паспорте было обозначено совсем иное…

— Что ты пуст, — ответил на это Идрис, — это хорошо. Лишь пустое способно воззвать к полноте и ею насытиться; только отказавшись и став вне самости — возможно ее приобрести. Ведь только посмотри, какую только чепуху вы, внешние люди, не считаете собой! А что до того, к какой конкретной половине твоего отряда двуногих ты принадлежишь, — поверь, никто из нас не заставляет тебя четко в этом определяться.

— Я не понимаю ваших слов.

— Тем лучше их сохранишь в себе: не будет соблазна пересказать своими словами.

— А все-таки недурной экземплярец! — с долей восхищения сказал брат Лео, наблюдая за беседой. — И повесть свою заметно обогатил, и сам при этом поразвился и порезвился. Ара, слушай, да накорми его хоть чем-нибудь для вдохновения, чтоб в чужие плошки ему поменьше смотрелось. За мой счет, что ли.

Он сгреб собачонку, которая тем временем отполировала свою посуду до золотого сияния, и запихнул обратно в карман — одна остроухая мордочка наружу.

— Ибо к пороху или гремучему газу также подносят запал, — добавил Идрис. — Кто знает об этом лучше меня?

— Да будет вам, — кивнула старуха, — И накормлю, и напою, и спать уложу за счет заведения: не такая уж я Бабка Ёжка. Только вот не соображу, чего бы ему поднести из нашей специфики, чтоб его тут же на месте родимчик не хватил.

— Хм, это задачка, — богатырь почесал в затылке толстенным пальцем, согнув его в крючок. — Ежевичной настойки? Не дозрел. Хлебца с добавкой из толченых рожков спорыньи — либо на части разорвет, либо, неровен час, антонов огонь прикинется.

— Или разродится прежде времени, — фыркнула хозяйка.

— А если конопляного семени? — продолжал он.

— Небось не канарейка, — отвергла это предложение Арауна.

— Мескаля с мескалином? Питьевого пейотля? Пелевинского тампико из тампаксов? Кофе с зернами кардамона, что так любил Борхес?

— Кардамона не завезли, а кофе — никакой арабики, один робуста, — махнула она рукой. — Какао вот хорош: с перцем, солью и добавлением самой чуточки чарса.

— Я к такому не привычен, любезная локандиера, — сказал Шэди ей на ухо. — Разве что с сахаром и молоком. И вообще вы сплошные вариации на тему алкалоидов исполняете.

— Это наш умник про наркотики догадался и про любовные зелья, — хохотнул Лео. — Да не стыдись, кума, а то ишь какой румянец пал на бело личико! Знай, что вся наркота родом из религии, как бледная спирохета — из шерсти лам, а микроб черной лихоманки — из вырубленного тропического леса. Все хорошо и полезно на своем месте, дурно лишь уничтожение древней флоры, фауны и верований. Ибо то, что остается без глазу, призору и хозяина — паразитирует на чужих хозяевах и этим мстит.

— И к тому же любая опасность — близость любви и смерти — истончает пленку между нашей мнимой жизнью и настоящей, которую мы лишь угадываем через туман, — добавил Идрис.

— Через мутное стекло, приятель! Да; всем этим путь не пролагается, но направление намечается — как стрекалом погонщика и этим… жалом в плоть.

— А, помимо прочего, мы даем тебе не еду и питье твоего мира, но их метафору, которая, правда, будет куда действеннее того, что изображает, так что еще неизвестно, какая из двух реальностей оригинал, а какая — зеркальная копия, — подытожила старуха. — Главная напасть на вас, людей, что вы слишком многое в мире понимаете натуралистически, а не метафорически, и в своей конфессиональной деятельности так же. А ведь не ничего вреднее для живого религиозного чувства, чем наклонность к сугубому буквализму… Но даже если вы кое-как становитесь на верный путь и прозреваете картинность, аллегоричность, символичность и образность всего тварного, то полагаете в своей простоте, что образ — это так, нечто художественное, бесплотная красивость и не более того.

— Я совсем запутался, добрая женщина: что, по-вашему, истинно, а что нет? Одного я не хотел бы: искушения соблазном.

— Да кто тебя спрашивает, нежить, чего ты хочешь, а чего нет!

— Вот что, Ара, — примирительно сказал Леонард, — дай-ка ему молочка с бхангом, такого, как на индийской свадьбе натирают, и будет с него.

— Жених, тоже мне, — хмыкнула Аруана, — алхимический и алфизический.

Однако густое и сладкое молоко в большой и плоской деревянной чаше все-таки появилось. «В самый раз и Белле полакать, — подумал Шэди, — хоть какая она мне невеста».

Пока он пил, ради удобства усевшись за столик, парочка собачников тихо смылась. Шэди вздохнул чуть свободнее — умствования попа и мусульманина изрядно его тяготили. В харчевне тоже стало как будто просторнее: сеть подобралась кверху, люстра никак уже не напоминала висельника, факелы разгорелись ярче, а котел вообще засверкал, точно небольшое светило.

— А знаете, Арауна — или Аруана все-таки? — произнес он в куда более развязном тоне, чем его обычный, — я вспомнил одну историйку, которая случилась со мной, и к тому же случилась не во сне, а на самом деле. Правда, история не бог весть какая складная, а дидактики в ней и вовсе ни на грош.

И он начал рассказывать новеллу, которую прилично будет озаглавить -

ИСТОРИЯ О ЗЕЛЕНОМ ШАРИКЕ

Случалось ли вам, голубушка, в детстве дружить с девчонками? Конечно, я соображаю, что вы, по логике вещей, сами были одной из них, в отличие от меня; ибо я чисто номинально и по факту наличия некоего потенциально прямостоящего органа считался мальчиком и мужчиной. Нет-нет, я имею в виду только то, что девочки — да и девушки, и вообще все женщины — между собой не дружат, а водятся: дружба — понятие, имеющее хождение только внутри сильного пола. Как говорили раньше, дружат марсиане, водятся и дружатся венерианки, а вот мосты между обеими половинами юного человечества не наводит почти никто. Брак — иная материя, это для взрослых, да и то неизвестно, мост это или меч… Вообще-то я неспособен ни на что, кроме общих мест, вы уж простите меня.

А вот мы попробовали дружить: я и моя одноклассница. Ну, я, конечно, был ее кавалер без страха и упрека, трубадур и портфеленосец. А школьные портфели тех времен бывали тяжеленные: учителя требовали иметь полный комплект на пять-шесть, а то и семь уроков, а еще обувная сменка, и физкультурная форма, и завтрак… Ранцы тогда уже изобрели, но они практиковались только малолетками. В пальто ее втряхивал на глазах у всего класса, сидел если не за одной с нею партой, то прямо сзади — и вовсе не для того, чтобы сдирать диктанты или контрольную по тригонометрии, можете мне поверить: хотя уж если так вышло, отчего не попользоваться? Вот сочинения она писала шибко нестандартные, и пользы классу от них не могло быть никакой.

Мир ее фантазий приоткрывался — с самого, впрочем, уголка, — по малейшему поводу: в пересказах прочитанного, изложении исторических событий, в рисунках и поделках. Чуть что — и ее несло без удержу. Кое-кто из наших вид спорта устраивал из того, что заставлял ее фонтанировать, но всерьез к этому относился, похоже, один я.

К восьмому марта всем девчонкам дарили мимозу, как булгаковской Маргарите, о которой, правда, мы узнали куда позже. А я — цикламен вместе с луковицей. Специально выращивал: на цветы у меня рука была легкая. Любимой учительнице приходилось наши с ней отношения защищать перед всеми одноклассниками и даже почти всей школой — в качестве эталона истинной дружбы. Простим ей недогадливость, взрослые ведь порой бывают так наивны!

Дорога к дому длилась полчаса и шла по довольно необжитым местам, так что я считался еще и ее телохранителем. Ну, она, по правде говоря, сама была не из робких, но ведь это как раз бывает самое опасное — раззадоривать всякую шваль. А платила она мне — вы угадали, да? Рассказами. Жаль, я забыл почти все их — они были мимолетно связаны с теми предметами, которые она подбирала на дороге или видела вокруг, и ушли вместе с дорогой к дому и самим домом. Помню я гниловатые сквозные заборы, ветхозаветные тротуары из темно-рыжего кирпича, вбитого в землю, со мхом в зазорах, широкие метлы кленов, которые подстригали каждый год с почти маниакальным упорством, да сосновый лес и кучевые облака в прогале улиц… А еще проходили мы мимо старой фабрички пластмасс — такой, знаете, по части мыльниц и целлулоидных кукольных головок, которые пришиваются к тряпочному туловищу. Она не оправдала себя и захирела еще до войны, когда нас не было на свете; остался один подвал. На его месте решили строить медицинский центр, но пока она служила центром только местного фольклора.

И вот моя подружка тоже стала накручивать свои фантазии вокруг избитой детской темы — какие там, в заброшенной подвальной яме, остались замечательные игрушки. Строго говоря, не такие уж полетные это были фантазии: некоторые мои одноклассники — да и взрослые — пробовали отыскать там кое-что втайне от местной общественности. Я же боялся: и ступенек туда нет, и лестницу-то волоки на глазах у всего поселка… Что-то было в этих рассуждениях фальшивое — будто я боялся признать истиной тот факт, что просто так, без какого-то выверта или волшебства, в настоящий, вовсе не этот, подвал не проникнуть. А потом, видите ли, почтенная дама: сделать — означает полностью довериться россказням, чтобы после сразу же их разрушить. Вы понимаете меня?

А игрушки — ох! Были там, значит, волшебные кубики, картинка из них, если сложить ее по особым правилам, оживала и двигалась наподобие мультяшки. Из мозаичных деталек можно было, если повезет, сложить панораму, в которую можно войти, как в пруд, а из конструктора — целый город, деревья, дома, мебель в домах. Все как в жизни, только совсем маленькое. Ну и куклы, конечно, — они были не из тяжелого папье-маше, как мои, а из легкого, упругого и теплого материала, похожего на те розовые изнутри раковины, что нашел на морском берегу в самое счастливое для тебя лето; наряды для этого карликового народца лежали в отдельных коробках, и все это по росту, изящно стачанное, связанное и сшитое. Моя подружка пыталась повернуть мои мечты к космосу летучих блюдец и вселенной механических чудес, но я не поддался. Я хотел только того, что видел рядом с собой — того, но в то же время не такого.

Убогие желания, скажете вы, — и будете правы. Но когда разговор идет промеж двоих, все это кажется таким сочным, таким живым! Ведь оба мы имели в виду нечто большее, чем бывало сказано, — и каждый свое; но в главной идее вымышленной и в то же время «такой-как-надо» жизни мы соединялись.

Она не выдержала первая. Не век же ей было тешить мое себялюбие — она в мечтах строила для себя куда больший мир, отличавшийся от моей интимной вселенной широкими физическими просторами и мысленными сквозняками. Ей не хватало слов, чтобы передать это мне, хотя и через те образы, на которые я вынуждал ее, ко мне проходило какое-то понимание. «Послушай, мне надоело играть с тобой в неправду, — сказала она в конце концов. — Зачем ты меня все время на это подначиваешь? И добро бы только на вранье — в конце концов, не я, а ты сам хочешь себя обмануть. Это похоже на то, что карлики, лилипуты выдумывают своих… микропутов вместо того, чтобы расти вместе со своей вселенной. Мы как страусы: уходим в малое внутри себя, чтобы не видеть большого».

Я не понял ее — или понял слишком хорошо. И разобиделся ужасно! Иногда так не хочется слышать, как дают вещам их настоящее имя — кажется, что тебе плюнули в самое заветное, в лучший уголок твоей души. Ну, это я сейчас так сложно говорю, а тогда я поступил куда проще: разревелся от незаслуженной обиды, бросил к ее ногам ее портфель и мешок с обувью и ушел…. И с такой вот злости схватил я нашу лестницу (Господи, они ведь при каждом доме были — на крышу лазить и снег чистить!), притащил ее к тому подвалу — а вечер только начинался, мы учились во вторую смену, — запустил внутрь и влез. Совсем просто.

Да нет, ничего там не оказалось особенного, я и не ждал. Пространство, которое мы щедро наполнили своими детскими желаниями, было пусто: пахло сыростью и подземельем, куда более обширным, чем то, что было на виду. Я зажег фонарик… Знаете, тогда многие из наших зачитывались одной детской книжкой из серии «Библиотека приключений» — о том, что подо всей нашей столицей проложены ходы, которые соединяют старинные тайные каморы и убежища с современными туннелями метро и выходят в дальние пригороды. В одном таком глубинном тайнике, как утверждала книжка, была запрятана легендарная либерея, которую привезла царю Ивану в приданое невеста его Зоя, та, что стала в православии Софией, жизнь обменяв на книжную мудрость. С тех времен и вплоть до наших лет книжники без конца наделяли эту библиотеку в воображении своем любезными их сердцу пергаментами и папирусами, инкунабулами и манускриптами, каких не то что не было — и быть не могло в наследстве христианской царевны из древнего и распутного рода.

— Так всегда бывает, не правда ли, — если вокруг идеи без конца копятся пылкие желания, в самом конце воцаряется тьма и первозданный хаос. На месте Вавилонской библиотеки — Вавилонское же столпотворение и смешение языков, — хихикнул Ирусан, страстно и пламенно облизнувшись.

— Котик-Бегемотик ты мой умнейший, — рассмеялась старая ведьма. — Сам ты кот-столпник, кот на колонне, берегущий добро неведомого хозяина, — таким ты явился этим старинным кельтам. Наверное, и эту библиотеку ты стережешь, вот и наводишь тень на плетень. Мечтания любителей книг, хотя и ложные, группируются всё же вокруг истинного мира и истинной библиотеки, что заключена именно в столбе, вознесенном к небу. И эта колонна, подобная округлой ячейке сот, множится в правильно заданном ритме и, напротив, покоряет себе хаос и хтонические силы.

— Погоди, хозяйка; мы забыли, что Тень нас не может понять. Так что же, ты так-таки ничего не нашел в том подвале, человечек? Кроме запаха разложившейся и протухшей мечты?

— В том-то и странность, что нашел, — Шэди растерянно улыбнулся и развел руками. — Когда я стал светить фонариком, возле одной из стенок блеснула зеленая с золотом искорка — вот как твои глаза. Янтарь и нефрит. То был шарик из мягкого и полупрозрачного материала, слегка теплый, будто его только что выпустили из рук. Много позже я всюду видел похожие игрушки; но этот имел отличие. В нем крутились и переливались восемь ярких лучей, восемь спиралевидных смерчиков, которые в центре сходились в точку, а ближе к поверхности расширялись воронкой.

— В разрезе — точь-в-точь круг на шиитской мечети, только там цвета иные, — сказала Аруана.

— Не знаю… Вихри выходили за пределы шарика, разлетались, диковинно переплетаясь, а я смотрел, как зачарованный, и для меня не было ни времени, ни страха. Только когда мне показалось, что шарик стал расти, я испугался. Вот, подумал я, если в нем окажется собрано все то, что мы с подружкой вымечтали и пожелали в глубине своей души, невысказанное вслух, и это все сейчас выкуклится, вырвется из оболочки наружу. А мало ли что тебе в голову придет или на душу ляжет — ведь там бывает и жестокое, и неправильное, и просто несообразное… Тогда я уронил шарик наземь, бережно подкатил к прежнему месту — чтобы не расплескать и не обидеть, — и даже землей присыпал. Чтобы никому его больше не отыскать. И стало мне легко от моей утраты.

— Ну, а великая и ужасная ссора наша с той поры тоже ушла в песок, словно ее и не было, — вздохнув, закончил он.

— Скажи, а имени своей приятельницы ты не запомнил? — спросила старуха.

— Имя? Да… А знаете — нет. Какое-то совсем простое: Нина, Марина, а может быть, Тата, — Шэди сморщил лоб.

— Ладно, не напрягайся. И без того сумел ты мне заплатить в то время, когда и не думал о том, — сказала она. — И, заметь, не только меня потешил, но и кое-что в сегодняшнем нашем бытии поставил и утвердил на прочном основании. Знай, что тот зеленый шарик был семечком, из которого пророс Большой Дом, Огдоада, Октопус, как ты его обзываешь. И ведь занятный ты человечек, с какой стороны ни посмотри, даром что собою неказист. Ну, наговорился, а теперь пойдем баиньки.

Она подхватила его вялое, размякшее и послушное тело подмышками, выдернула из-за столика и поволокла по коридору непонятно куда: то ли в сторону вселенской тьмы, которую воплощала королевско-артуровская зала, то ли в сторону света, которую олицетворял камин: словом, в некое подсобное помещение. Кот и собака шествовали позади с неторопливым достоинством.

— Погоди-постой, — возражал он, заплетаясь ногами и языком. — Пришел я — было прямо и открыто в два конца, а теперь стол и очаг сомкнулись вроде бублика или баранки.

— Баранки? А, это я в тебя теста не доложила. Говорила же нашему Лео — давай я ему к молоку еще и крендель с маком положу, а он: почему тогда не пирожок с героином? Шутники тут все, — скептически хмыкнула она. — Да ты ползи, а то оставили тебя на слабую женщину, а у меня силы в руках уже не те, что в молодости, когда могла сутки подряд бамбуковым коромыслом ворочать или своей тугой косой размахивать.

Так, не спеша и отдуваясь со всех сил, добрались они до спальни, всю площадь которой занимала величественная, поистине ****ская кровать, представляющая собой чудо эклектики: укрытое западноевропейским старомодным балдахином черного гербового шелка на витых дубовых столбах, с горельефами в стиле храма Каджхурахо на обеих спинках, с жестким синтоистским изголовьем и индийской книгой для новобрачных рядом с ним, это ложе было поверх матраса из лучшей маковой соломы накрыто пышнейшими простынями цвета сливочной помадки, в кружевах и прошивках. Аруана свалила в них свою ношу, по пути как-то сумевшую растерять абсолютно все защитные оболочки, одновременно выдирая из-под нее одну простынь и укутывая с головы до ног. Завершив работу, старуха и сама устроилась в ногах постели, притянув к себе кота и уютно придремывая.

— Считай, что ты обусловил свое и оправдал наше существование, о Забытый на Страшном Суде, — произнесла она, обращаясь к нагому и бездыханному телу. — Из не вполне живого сотворил истинную жизнь теплом своих рук. До нынешнего дня не выпадало такой удачи на долю держательницы Дома.

— Не дома, а подвала, — пробормотал Шэди, бескомпромиссно проваливаясь в спячку. — Долговая яма тут, что ли? Однажды я служил в конторе на таком месте, куда раньше злостных банкротов запирали: крутая узкая лестница и по всем дверям засовы. Еще там однажды свет вырубили…

— Вот-вот, именно что вырубили, — повторила она со своей обыкновенной интонацией. — Тебя. А теперь иди по следу, ищи таких, как ты сам, моя Тень!

— Где, интересно, я их найду, — пробормотал он, налагая свою тяжелую руку на собаку, что заворочалась и вздохнула, укладываясь под ней удобнее. — На необитаемом острове, что ли? Или в горном селе, где даже радио нет и куда слухи о войне в низинах доходят через два года? Нет: в таких местах люди дружные, как в Японии, что вместе остров и гора. Трясет ее что ни дело, вот люди и сделали крепость из себя самих. В земле правды нету, так зато она есть в людях. Или в толпе поищу: чем она больше, тем полнее одиночество того, кто не хочет потерять в ней себя и стать каплей в океане вместо того, чтобы отразить в своей капле весь океан…

— Ба, да ты, засоня, умнеешь прямо-таки на глазах; видно, мастерица я варить зелье, — ответила Аруана и погладила по шерстке верного Ирусика. В полутьме и полусне она показалась собаке и ее человеку не такой уж старой, а голос ее — совсем звонким, как у молодухи.

— Но нет более полного одиночества, чем то, что настигает тебя в высоком и протяженном городе, где в доме тебя теснят стены и потолки, а вне дома — другие тела, полагающие, что и сам ты не более чем тело… Или еще вот война, когда закончился бой и каждый остается наедине со своей собственной, незаемной смертью.

— Что же, а ля гер ком а ля гер, — сказала женщина. — Пусть будет война. Да ты спи, спи давай.

ВТОРОЙ МОНОЛОГ БЕЛОЙ СОБАКИ

Октопусик мчится через время, поглощая пространство и, как лузгу от семечек, выплевывая случайности человеческих судеб… неплохая звукоподражательная аллитерация, только чего-то ее многовато. Все, что вбирает в себя Благородный Осьминог, делает он самим собой. И пульсируют, обозначаются в нем, как в рисованной буддийской янтре, фигуры разной формы и — если смотреть сверху — разного цвета: восьмиугольник травянисто зелен, шестиугольная звезда иззелена золотиста, и всю ее насквозь пронизывает ее яркий красный огонь срединной триады. Там же, где бьет кверху округлая струя, где она расплескивается куполом, чтобы снова ниспасть и свиться, посреди переливчатых жемчугов возникает оттенок царского пурпура. И как восьмиконечное знамя Богородицы неопалимой Купины, как восемь лепестков лотоса вокруг чашечки янтры, цветет вокруг всевечный Сад, проникая во внешние приделы Дома, горит чистой смуглотой плоти и праведно алеющей кровью его сердце вокруг той Книги, что возвышается на своем резном постаменте, подобная ключу мироздания. Играют краски, меняются смыслы, ибо все в мире есть знак и символ, знаки эти множественны, и неисчислимы связи между ними. Все — литературный прием, все — троп и тропа, синоним и омоним, полисемия и полифония. Мандала разве не то же, что мандорла, сеть не то же, что связь, а связь не то же, что религия?

Недаром все религии перетаскивают друг у друга тайные, многозначные, каббалистические знаки и смыслы, сообщая им свои оттенки значений и оживляя такие, что им самим невдомек; на этой сокровенной и прикровенной связи держится любая ортодоксия. Религии враждуют деяниями своих членов, но наперекор этому связи упрямо множатся. В самой войне мнений — и не только их, но и прямого оружия, — люди с помощью того, что ими произносится, протягивают друг другу руки: о сладкие сети любви! Не люди говорят слова — это слова говорят людьми и через людей. За этой игрой и прихотью только и можно увидеть первозданный, грозовой смысл тех имен, что были вручены богом Адаму. Глубочайшее и бездонное море смыслов, которыми нужно играть и которыми нельзя играть безнаказанно. Ведь бродят бешеные волки по дорогам скрипачей, и бездна призывает бездну, волны обеих доходят до души, в них захлебывается сердце, и тьма смыкается над головой дерзкого. Тьма находит на тьму, тьма тьму покрывает, и внезапно рождается свет.

О купина моя! Горишь и не сгораешь, губишь и живишь; и как идеальная огранка бриллианта, будто александрит — камень священной императорской крови — высверкивают наверху, над домом, два четвероугольника, наложенных друг на друга, края их слегка вогнуты, будто парус, это знак полета и устремления, и сияние огромным зеленопламенным цветком исходит от них вовне, освещая Сад и Лес, лес — и всю Землю.

В знаке Стрельца

Имя — ИБИЗА

Время — между ноябрем и декабрем

Сакральный знак — Орел

Афродизиак — миндаль

Цветок — гиацинт

Наркотик — малина наговорная

Дерево — тополь, populus alba

Изречение:

«Фантазия — всего лишь часть, хотя и немаловажная часть, того, что принято именовать реальностью. В конечном счете неизвестно, к какому из двух жанров — к реальности или фантастике — принадлежит мир».

Хорхе Луис Борхес

Действующий пейзаж представлял собой заснеженные горы, понизу закутанные в полог хвойного леса. Вдали солнце проваливалось меж двух вершин: солнце было ярко-рыжее, точно камень гиацинт, а снега белые, как одноименный цветок. Небо этой великолепной и многозначимой постановочной декорации пересекал клин диких гусей-казарок, улетающих на юг; они посылали земле свои крики, издали походившие на лай белошерстых и красноухих египетских собак, которые почуяли дичь. Гуси пересекали едва народившийся лунный круг, сквозь который просвечивала еще почти дневная, но более густая синева. И недаром: все казарки издревле посвящены были лунной богине Иштар и таинственному цвету ее покрывала. На склонах гор, в мирных долинах рос мак первого, ноябрьского посева, и хотя он далеко еще не созрел и даже не набрал еще цвета, добрые поселяне уже предвкушали в нетерпении, как весною будут острым ножом надрезать коробочки и собирать темные жемчужины его благодатной смолы. А у подножья гор, у самой тропы ничего не было, только тонкой натянутой струной трепетала и пела под холодным ветром сухая трава. Словом, был некий условный конец осени в неких условных исламских широтах, и если знаки его несколько перепутались, то лишь потому, что их не вспомнили, а измыслили тут же на месте.

Он — или уже она? — шел по тропе, что петляла посреди каменных глыб, иногда попадая своими грубыми башмаками в лужу с мутным известковым настоем, и камуфляж висел на нем как мешок из его собственной плохо приросшей к нему плоти, а ружье с куцым стволом пересекало грудь комбинезона. Объектив этакой штуковины служит явно не для того, чтобы любоваться туманными и романтическими далями, а для вещи более грубой и прозаической: ловить их и распинать на своем кресте. И Шэди не переставал дивиться отыгранной им — или все-таки его предшественницей — роли, несмело выглядывая с обратной стороны ее глаз, робко съеживаясь внутри непривычно большого и кряжистого тела. Как будто взяли и подменили все мои чувства, думал он. Мой рассудок знает, как ловить цель и нажимать на курок, помнит азарт и злой страх, но он — не я, мне никогда не суждено было стать даже военнообязанным, я же не убью и курицы, не говоря о том, чтобы ее съесть. И разве я знаю, что такое лошадь, восклицала в культовом романе времен моей юности некая госпожа Кокнар (говорящая фамилия, однако), и разве я знаю, что такое сбруя — особенно такая, что на мне самом?

Пушистая собака (всем бы овчарка страхолюдной местной породы, только покрупнее и ушей не обкорнали) догнала ее и оскалила зубы в хорошо прочитываемой усмешке.

«Да не обкурилась я, — с досадой подумала Ибиза, расплываясь своей личностью по всем окрестностям и закоулкам своего тела, — ни анашой, ни сеном. Неоткуда было взять. Вот психику как следует зашибло. Нет, Бергман ни шиша не смыслит в смерти: только представьте себе, черный субъект в черном плаще и еще в шахматах знаток. А как насчет грязной и лопоухой белой суки?»

Она, как в дурмане, чувствовала нытье в правой части живота. Раньше то была горячая клякса боли, после которой она сразу же провалилась вниз, пробиваясь телом сквозь колючки и камни с острыми ребрами, и вырубилась. Слово кстати, не ее, это жаргон сверстники Ибизы изжили назад тому лет двадцать. Говорят, всё, что ты переживаешь за несколько минут, отделяющих тебя от полной потери сознания, не уходит в долговременную память, стирается. «И тут некто огрел меня по голове чем-то тяжелым, после чего я потерял сознание» — наглейшая выдумка борзописцев. Только я знаю о себе чуть побольше, сказала Ибиза: от того склона до речного берега — несколько почти блаженных секунд полета, камушки там округлые и даже вроде мягкие… хотя тогда уже был во мне тот пришлец, который сидит теперь во мне, как пес в будке и червяк в яблочной сердцевине, и боится нос высунуть наружу, чтобы птичка не склевала. И ведь, пожалуй, именно этот трус починил дырку в кишках и остановил кровь, и это он двигает теперь моими ногами… левой, правой, левой, правой, шагом арш… осваивается понемногу, забирает себе в качестве трофея мой опыт, этот альбом батальных зарисовок… впитывает чужое, точно разовая гигиеническая салфетка. «Мягкий комфорт бумаги Лотус». Своего дерьма у него, надо полагать, нехватка. А, ну его ко всем чертям! Он так прозрачен и переимчив, так легко впадает в шоковое состояние, что сам вот-вот в ней, Ибизе, исчезнет, растворится, как порошок в аперитиве. Ага, вот и чудесно: твоя жизнь, мой странничек, теперь моя жизнь, а какая по счету — вторая, седьмая или девятая (последняя, если верить господам Олди) — замнем для ясности.

Деревня вынырнула из сумеречной дымки, когда Ибиза вышла на дорогу, что вела к ней — и больше никуда. Дома за плотными заборами, которые забрызгали или нарочно вымазали грязью, были слепы. Все имело тут один оттенок: тощей бурой земли. Поодаль старинные четырехугольные башни торчали из горного склона, будто зубы дракона, посеянные враждой в эту землю, распаханную копытами и колесами, сапогами и гусеничными траками, — самой давней враждой на земле и многими, за ней последовавшими.

— Дома совсем нежилые, — подумала вслух Ибиза. Так было вроде веселей — слышать хоть чей-то голос. — А ведь и следа нет ни бомбежек, ни зачисток, ни пожаров. Не знаю, нравится мне это или нет, только уже не выбрать, верно, псина?

Дорога тем временем впала в улицу чуть пошире прочих, улица перешла в площадь. Это была площадь мечети, с трех сторон окруженная айванами, как бы комнатами или террасами под сводом, но без одной стены, и они сразу же сомкнули свой нарядный строй за спиной женщины, как бы не желая выпустить ее обратно. Сама мечеть, которая стояла за дальними воротами, имеющими вид толстой квадратной пластины, была небольшая, но вся в удивительных узорах. Ее лазурный восьмигранник сторожили два минарета, и острые башенки небесных маяков взлетали в небо с той отвагой, что проистекает лишь от истинного смирения — того смирения, что никогда не будет сродни ни тоске, ни самоуничижению.

Впрочем, как и в любом сне, контуры здания и его окрестностей не удерживались в одной форме, изменяясь самым лукавым образом, и даже подойдя вплотную и разглядывая то один, то другой айван, Ибиза не смогла решить, что же, в конце концов, перед нею: торговые ряды, медресе, баня-хаммам, чайхана или даже кабак наподобие той таверны среди руин, о которой писал Нурбахш: хозяином такого заведения обыкновенно числился либо опальный персидский маг, либо христианский священник. В более спокойные времена жители заполнили бы всю площадь с прилегающими к ней дворами своей повседневной суетой, а теперь их или не было в селении вовсе, или попрятались все за стены своих дувалов — глинобитных семейных крепостей.

— А вдруг именно здесь осталась жизнь, — громко подумала женщина.

Ей почему-то представилось, что замкнувшееся вокруг нее пространство, чего-то от нее ждущее, — это пространство и есть конечная цель ее томительных поисков по ту и эту сторону жизни, ее стремления отыскать не подвергшееся утеснению и истреблению и даже не могущее его испытать. И эта неущербленная жизнь сразу выдаст себя благодаря особому вкусу и аромату, которые ни с чем не спутаешь, даже не испытав до того ни разу.

Теперь стало очевидно, что перед нею именно таверна, скорее — чайхана: купол и минареты как бы исчезли или зазвучали приглушенно, под сурдинку, а причудливая арабская вязь над входом, подобную которой она до того могла разобрать только с великим трудом, вдруг сложилась в слово «Китмир».

Кивнув собаке, чтобы та осталась наружи, Ибиза вошла. Хотя стреловидный проем айвана был широк и объемен, внутри оказалось темно, как в пещере. Суфа, низкий помост, который занимал почти все пространство комнаты, была укрыта замечательно роскошным ковром: белый узор на ярко-голубом фоне представлял собой вариацию на тему если не райского древа, то, по крайней мере, гигантского сложного листа от него. На фоне резного контура переплелись ветви, каллиграммы и бутоны цветов. Потолок был высокий и округлый, и прямо из его центра свисала безумной красоты семиярусная люстра, на первый взгляд мало здесь уместная.

— Салам алейкум, — поздоровалась она с темнотой на всякий случай.

— И тебе мир и благословение Божие, — ответили ей оттуда.

Темнота поразвеялась, как всё, на что смотрят с пристрастием. На круглых кожаных подушках у дальней стены сидели двое, скрестив ноги, и пили из толстобокого фарфорового чайника, поочередно подливая друг другу чай на донышко малой пиалы. В этой восточной церемонии были задействованы двое. Первый был широкоплечий и рослый старик-дервиш в высокой шапке-кулах размером с сахарную голову, и латаном-перелатаном, совершенно невообразимом тряпье; второй — не совсем молодой красавец в слегка потертом, но еще нарядном шелковом кафтане цвета фазаньей шейки и темно-гранатовых шальварах. Через плечо красавца был перекинут ремень какого-то музыкального инструмента, похожего на арфу.

— Что делает здесь, в собрании мужей, эта женщина, ради которой ты, Энох, погрешил против языка и канонических формул своей религии? — без особой напористости спросил дервиш. — И не напрасно ли ты приветствовал в ее лице правоверную?

— Но первое исключает второе, о брат мой Лев; на всякий случай я призвал на ее голову лишь ту благодать, которую всевышний равно изливает на любую травинку, а тайного смысла арабской речи, не вполне ведомого людям, не коснулся. Ибо перевод не бывает так могуч, как оригинал… Но все же я угадываю в ней именно правоверную и к тому же воина Аллаха, хотя то, что делает ее таковой, видишь один ты — не я, — говоря эти последние слова, красавец смотрел мимо Ибизы.

— Что именно, брат Энох?

— Закрой глаза и прислушайся: скрип кожи и шорох грубой ткани, позвякивание железа… О, я забыл, что уши у тебя тупее, чем даже мои пальцы: вот из-за чего я не поменялся бы судьбою с людьми, что обладают в равной мере всеми пятью чувствами.

— Ну да, ты ждешь, что в тебе проклюнется шестое, — как ждут все поэты.

— Присмотрись повнимательнее, — продолжал Энох, не обращая внимания на шутки собрата, — нет ли у нее под шароварами некоего трико очень вульгарного покроя и белого цвета? Или такого цвета, что был белым до ходьбы по здешней грязи?

— А и верно: что-то там внизу светится, между штаниной и башмаком. Скромность моя, не дерзая заглянуть выше, полагает, что это носочки, — хмыкнул дервиш. — Ну ладно: об этом признаке ты догадался, а кое в чем ином твердо уверен. Так?

— Не в чем, а в ком, — улыбнулся Энох. — Она так сопит и чешется у входа, что даже ты, я думаю, понял.

— О Белла Донна, Белла миа! — воскликнул дервиш. — Покажись-ка, душенька! Что, не желаешь портить исламского благолепия? Хвала моему приятелю — поистине видит он куда лучше всех имеющих исправные гляделки и по одному по этому воображающих себя зрячими.

— Искательница странствующих и верная подруга нашего красноречивого пса, что дал свое имя этому пристанищу. Так же умна, как он, потому что получила в дар умение говорить, и даже умнее, ибо пользуется этим даром очень редко.

— Конечно, умнее: для Китмира его уподобление человеку было чистым даром за его верность. Ведь кто из отроков мог его выучить, сам подумай — они же спали все! — ответил дервиш. — Разве что телепатически. Но все же разум бледнеет перед умением любить, а в этом умении оба наших прекраснейших четвероногих равны.

— О добрые потомки святых эфесских отроков, которые, пробудившись от сна своего, закупили продуктов на все свои чистые антикварные денежки и открыли в пещере съестное и питейное заведение! — воскликнула Ибиза, которой поднадоели хитросплетения их разговора. — Осмелюсь обратить ваше сочувствие на мое горло, которое пересохло так сильно, что голод занимает меня куда больше, чем желание завалиться на хоть какую-нибудь условно чистую и не совсем жесткую плоскость. Ибо скажу вам правду: во рту моем и желудке не ночевало ни крошки и ни капли в протяжение тех двух суток, что я торопилась сюда из неведомых краев. Если вы так благожелательны ко мне, что снисходите до беседы с женщиной, то уделите мне чаю хоть на донышке самой маленькой пиалы.

— А от полной чашки не откажешься, о певчая птичка с пересохшим горлышком? — вкрадчиво осведомился дервиш.

— Оставь ее, брат, и не смейся, — сказал красавец. — Она знает наш обычай: самый почетный чай со дна чайника и на донце пиалы. Что до меня, то я согласен хоть целый вечер подливать в ее пиалу чай из нашего нескудеющего сосуда, который сам себя подогревает и меняет в себе заварку по вкусу пьющего.

— Как на безумном чаепитии имени Льюиса Кэрролла, — вставил дервиш.

— Ты слышала наши прозвания, — сказал Энох, когда Ибиза утолила жажду. — Скажи теперь нам свое.

— Забыла, — растерянно произнесла она. — Ибиза — не имя мое, а прозвище, в честь места, куда улетают на зиму дикие гуси. Ведь я сама — дикая или лунная гусыня, moongoose, и еще стрелец, стрельчиха, так как рождена в этот лунный месяц, месяц Стрельца, и всеми видами оружия владею едва ли не с рождения.

— Лунная гусыня — значит, наемница, — кивнул дервиш. — Не беда: и тебе, если ты вернешься, и твоим родным надо же на что-то существовать. Идеалы, знаешь, не кормят, да и греют плоховато. И лучше принимать плату за кровь и смерть, свою или чужую, чем быть насильственно, самим фактом своего рождения в мужском поле, обреченным на присягу и верность без права самому выбрать.

Они как-то незаметно уселись рядом с ковром уже трое — Белла лежала внутри у самого порога, вытянув лапы перед собой и всем своим видом показывая, что лучше места нет на свете.

— Прекрасный чай, — похвалила Ибиза, — и лепешки с кунжутом душисты в меру. Хотя мне больше по душе миндальная горечь и миндальная нежность.

— Такой чай пьют вприкуску не с сухим миндалем, не с миндальным тестом и не с кунжутным семенем, но с искусно сплетенными, затейливыми историями, — ответил на то Энох, — а ты пока не рассказала ни одной.

— Откуда мне взять эту историю — из моей жизни? Она и впрямь затейлива, но по сути мелка. Не знаю я, что выбрать.

— Все же хотел бы я узнать хотя бы частицу ее, — настаивал он, — быть может, пригодится для одной из моих касыд. Ведь сказано же, что стихи нередко растут из прямого сора.

— Да, я забыла, что ты сочинитель песен и, следовательно, поэт, — ответила Ибиза. — Может быть, поэтому глаза твои не видят?

Она говорила так прямо, ибо почувствовала, что это обстоятельство нимало не будит в нем боли — но скорее гордость наложенной метой.

— И для того, чтобы тебе уподобиться в веках великим — Гомеру или Абу-ль-аля- Маарри, который в четыре года знал Коран наизусть, а в шесть, когда потерял зрение от оспы, слагал стихи недосягаемого для прочих совершенства…

— Но, скорее, муэдзину первого поколения, — вмешался в их диалог дервиш, — выбранному из слепорожденных: иначе со своей вышки ему слишком хорошо было бы видно все, что происходит внутри дувалов, а мусульмане ох как ревниво относятся к своей частной жизни! Потом уж только стали брать с них клятву о неразглашении, как с христианских исповедников.

— А ведь и правда: одним из моих предков был муэдзин, или, как у нас принято говорить, азанчи, — сказал Энох. — Он дожил до весьма преклонных лет, потому что был чист телом и праведен душой, и мы, мальчишки, пуще любых лакомств и приключений любили слушать его рассказы. Голос у него и в глубокой старости был красив, звучен и совсем как у молодого. Вот одна из его историй.

И он рассказал собравшимся легенду, которую мы бы назвали -

ИСТОРИЯ О СОСТЯЗАНИИ АЗАНЧИ

Горы, — так начинал эту историю мой прапрадед, — вполне равнодушны к смене времен: так сильно они связаны с вечностью. Жители иных сел, высокогорных или затерянных в таких глухих ущельях, что туда можно добраться только раз в году, в промежутке между таянием снегов и ниспадением летних дождей, иной раз только через годы узнают о создании нового царства, союзе его с другими или о войне, опустошившей долины. Но действительно важные и насущные известия они передают и получают очень быстро — как здесь говорят, на стреле азана. Происходит это благодаря особым, почти волшебным свойствам — силе и, главное, полетности того голоса, что пять раз на дню сзывает их на молитву. Это куда более древняя и всеобщая традиция, чем может показаться: вспомните говорящие тамтамы Африки и колокола Британии, что числом своих ударов, мерой и созвучием боя оповещают округу о смертях и рождениях, имени, поле и возрасте тех, кто приходит на этот свет или покидает его. Ибо человеку в его ближней жизни нужны только ближайшие к нему новости — кто и на ком женится или выходит замуж, когда отбывает торговый караван, настало ли время пастухам отогнать стада и табуны в горы, на весеннюю траву, или же вниз, на зимнюю тебеневку; где угрожает сойти лавина или опасно разлилась вода, какие тропы открыты для пешего странника и какие — для конного… Безумие войн и буйство цивилизаций, капризы мировой политики, катастрофы всемирно известных фамилий и крушения репутаций, падения комет и парады юных звезд — словом, все те лоскуты жизни, что с такой охотой вздевают газетчики на свои острые перья, — сущая чепуха по сравнению как с самым простым и насущным, так и с самым вечным и неизменным. Потому и думается мне, что тамошние азанчи не так уж грешили, сплетая в своих летучих посланиях первое со вторым: ближний мир ведь так нуждается в благословении дальнего. Сам имам на пятничной проповеди, бывает, начнет с Корана, а кончит тем, что сосед соседу неблагочинно бороду повредил. К тому же, посылая по воздуху свои хвалы, нагруженные новостями, муэдзины соблюдали пристойную очередность и хитроумно изменяли тон и тембр своих призывов. С почти забытых тех времен, когда все они были слепыми от роду или потерявшими свет мира в младенчестве, изобрели они прихотливую систему звуковых образов, знаков и оттенков, словесных кодов и сокращений, которую могли передать и уловить только весьма изощренные голос и слух, и постоянно ее совершенствовали. Сам азан при этом звучал во всей его полноте и соразмерности, силе и красоте: лишь иногда расцвечивали его течение причудливые звуковые арабески. Так река стремит свои воды через купы яблонь, абрикосов и черешен, сквозь пышные травами и цветами луга, так под рукой искусного каллиграфа буквы перетекают в узор никогда не виданных на земле растений.

Когда перестало хватать слепцов — ибо жизнь стала более мирной, а врачи искусными, — умению плести на расстоянии звуковые узоры начали обучать зрячих мальчиков, не лишая их, разумеется, навсегда света очей, но ограничивая его во время обучения, иногда надолго. Делалось это, чтобы развить чувствительность к мельчайшим и прихотливейшим оттенкам звука. Но все равно: разные дети и отроки различно принимали это умение. Оттого и стало прекрасной необходимостью проводить среди них состязания, чтобы из лучших певцов выбрать наилучших и наидостойнейших. Только один из десяти претендентов обыкновенно получал право быть настоящим азанчи, истинным азанчи, азанчи-устадом, мастером своего дела. Прочим также находилось почетное занятие: из них получались примерные чтецы Корана и имамы, глашатаи, предводители на свадьбе и ином празднестве, уважаемые и любимые учителя детворы. Такие люди гордились уже тем, что погружали язык мелодических знаков в нижние слои жизни, даруя благо всем людям и в то же время созидая основание для высшего, верхнего искусства. И всё же им самим это порой казалось если не прямым нечестием, то нарушением пути, данного им Аллахом, коему они оказались не под стать.

Надолго запомнилось людям одно из подобных состязаний, на котором — в этом была особенная трудность — соревновались те, кто уже начал поистине помогать своим учителям. Им нужно было пропеть все пять азанов, сопроводив их верными молениями о здравствующих и упокоившихся; а поскольку негоже, особенно ради соревновательства, валить все призывы и молитвы в один мешок, то на каждого соискателя уходили ровно один день и одна ночь.

И вот всеобщее восхищение вызвал у всех — и ценителей, и судей — один молодой азанчи, у которого даже не пробивалась пока юношеская бородка. С двух лет, по слухам, умел он переговариваться с птицами на их языке, в три года сложил первый свой бейт, то есть двустишие, а уже в четыре мог бы называться хафизом, хранителем благородного Корана, если бы не скромность, заставлявшая его скрывать от многих свое изустное знание великой Книги. Так вот, когда начал он выпевать свой утренний призыв, призыв к салат-ас-субх, все одновременно узрели, что светлая молитва-благодарение лучше глухого ночного беспамятства, ибо прозрачно небо за дальними вершинами и снегами, и видны сквозь его полог одновременно звезды и заря, и река, спускаясь с гор, звенит камушками в своей пляске, точно кашмирская танцовщица — ножными бубенцами; и курится острый кизячный дым, предвещая теплый дух свежеиспеченного хлеба, призывая хлебопашца и страдника послужить ради него. И все это, вместе взятое, — хвала и молитва Господу.

И когда в надлежащее время провозгласил тот азанчи призыв к молитве послеполуденной, салат-аз-зухр, воплотились в его словах зрелость дня и полнота творения, игра и ликование солнца, сладкий пот на челе труженика и сладостный дух земли, данной ему, чтобы ее лелеять. Все это также была хвала и молитва.

Салат аль-'аср, молитва повечерия, предварялась азаном, что звучал наполненностью и завершением трудов, благой усталостью и предвкушением земных благ, праведно добытых и честно сохраненных; и кротко сияло небо, обнимая притихшую долину, и зыблилась граница между радостью дня и печалью вечера, между смехом и грустью, и мгновение это медлило в своей прелести и красоте, не осмеливаясь уйти, — но само время покидало его в своем беспрерывном течении. И пели вместе со всем живым миром люди, вознося ввысь свою молитву и хвалу.

Молитва сумерек, салат-аль магриб. Ей придал чудесный азанчи аромат очага, покой хранимого дома и окружил ее малыми, будто дети, мирскими радостями от трапезы в кругу домочадцев, любимого, ради одного сердца, ремесла, от женских ласк и ребяческих шалостей: так могучий напев жизни окружен бывает извивами и переливами иных музыкальных тем. Но внутри самого азана, в главных и неизменных его словах и мелодии звучал зов иных пространств, и мир на этой земле казался стократ приманчивей оттого, что уже тянуло в дальнюю, неизбежную дорогу, а сама дорога начиналась в пламени и золе домашнего очага, уводя в мечтания и сны как в предварение иного, завершающего пути. И во всем этом также была хвала и молитва.

Азан к салат аль-`иша, азан к молитве ночи, что есть самый таинственный черед в кругу молитв. В нем — покой и тревога сна, защита от тревожных дум и прельстительных тяготений; малая смерть в ожидании вечного воскресения, трепет и упование, мечта и свершение, открытость и прикровенность. Ибо сам Аллах посылает своих ангелов охранять тех, кто уходит в сон, как в неведомое море, унося в своей груди лишь хвалу Ему и устремленную к Нему молитву.

Таковы были пять молитв, к которым призвал молодой азанчи, и были они такими лишь оттого, что он сам окрашивал их своими красками. И к каждому азану искусно и почти незаметно, одними как бы бликами и намеками были приплетены новости, соответствующие их настрою: утром — кто родился, днем — кто пригласил гостей на пир, вечером — кто готовится к пути или уже стал на него.

Собрание знатоков готовилось уже чествовать его как первого и победителя. Однако самый старший из троих судей, совершенно седой, чернокожий и слепой старец, такой древний с виду, будто именно он был тем первым муэдзином из рода зинджей, кого назначил сам Пророк Мухаммед — мир ему и благословение Божие в райских садах, где его нынешнее пристанище! И возразил сей азанчи:

— Так не годится. Азан должен воспарять к небу, а ты нагрузил его мирской заботой сверх должного и принятого. Азан должен быть подобен увитой плющом стреле, а не птице с подрезанными маховыми перьями.

— Я сказал бы иначе, — ответил ему юноша. — Азан — чаша, которая наполнена человеческими печалями и радостями, дерзновениями и свершениями, которые мы подносим к небу как нашу жертву.

— Разве мы можем дать Аллаху что-то, чего у него до того не было? — скривил старик уста в усмешке, не злой, но и не доброй. — Разве Он не богат воистину — зачем ты делаешь из Него нищего? Любой другой азан из тех, что звучали тут наравне с твоими, чище, изысканнее и не отдает богохульством.

Все удивились таким обвинениям: ибо и некоторая отягощенность бытом была здесь приемлема, почти узаконена, и удивительно было слышать от человека столь мудрого, как этот старец, — подобные рассуждения о дозволенном и запретном. Ибо успевает за долгую свою жизнь человек уяснить себе, что у каждого своя вера и множественны пути к ней, един лишь Бог, и Он же стоит в конце всех путей.

— Возможно, другие азаны изысканнее и уместней моих, — возразил юноша, — но они пусты и не законченны.

— Пустота жаждет наполненности, точно кашкуль дервиша, и ладонь нищего открыта небу. И вот — чаша и ладонь всегда наполняются. Разве следует делать последний стежок на шелковом ковре-сюзане, проводить последний штрих в подписи? Нет: ведь только Аллаху завершение, и поистине Он завершает, — сказал черный старик.

— Просить милостыню стыдно, учитель, — ответил ему юноша. — Недаром наше обычное пожелание — «Да не будет твоя ладонь повернута кверху».

— Видно, твоей гордости такое не по нраву, — вмешались в спор уже многие из тех, кто не судил и не оценивал, а лишь присутствовал, и заговорили они на разные голоса. — Да, верно, мы молимся о том, чтобы не обнищать, потому что нам нужны земные блага для тех, о ком наша забота: для стариков, детей и женщин. Но разве не нищие по сути мы все — перед лицом Богатого, разве не ждет Изобильный Благом хотя бы малого нашего указания на то, какое из Его благ нам даровать? А то, что мыслишь ты, — и верно, богохульство, да к тому же и святотатство!

И разъярились они, как часто разъяряется людское множество от слова, брошенного в его тесноту, — множество, подобное плотному деревянному строению рядом с огнем спички. Но тут уже вмешался старик азанчи, со слова которого все и началось, и чтобы в сердце своем они не перешли границы, потому что люди в толпе куда менее рассудительны и справедливы, чем взятые поодиночке, сказал им:

— Не за святотатство должно нам порицать его. То — между ним и Аллахом. Все, чего хотим мы, — не позволить ему стать мастером и учить других раньше, чем сам он окончит учение. Не видел он ничего, кроме впадины, окруженной горами; ему неведомо, как в пустыне люди простирают руки к небу и подставляют рты, чтобы уловить мельчайшую каплю дождя, который идет раз в три года; как, устав от изобилия растений, что переплелись между собою подобно борцам, от тысячеклювого щебета птиц, поднимает человек леса слух свой и очи к небесной пустоте и наполняет их синевой и молчанием. Так пошлите его в паломничество!

Он один — и, может быть, кое-кто его сотоварищей — понимал глубинную суть дела. Не во внешних словах и страстях была она. Азанчи должен уметь сплести канву, на которую может лечь любой узор; юноша же сам его создал — и настолько совершенным и законченным был этот орнамент, что восхищение помешало бы другим осмелиться на сотворчество. А ведь канва не должна быть красивее тканого узора, и даже узор мастера из мастеров должен быть достаточно пуст, чтобы побуждать иных к большему совершенству, но не преграждать их тягу к нему как бы плотиной. И еще видел искушенный мастер: все прочие были цветной галькой, что выявляет свою красу от простого касания морской воды, талант же юного азанчи был подобен камню смарагду, огранка которого — дело трудное и жестокое. Но только огранка, снимая поверхностный, как бы стеклянный внешний блеск, открывает миру глубину истинного сверкания.

— Как это вышло, Энох, что ты сам рассказал мне притчу вместо того, чтобы получить ее от меня? — спросила Ибиза. — Не для того ли, чтобы показать мне мое сходство с твоим героем: ведь моя свирель, играя, тоже достигает отдаленной цели и также несет в себе слово Аллаха, только вот исполняет ее и Его волю один лишь Азраил. Или, может быть, это твоя собственная история от начала веков?

— Неужели похоже? — ответил Энох вопросом на вопрос.

— Не понимаю я, что похоже здесь на правду, а что нет. Да, кстати, что же, в конце концов, случилось с твоим живым изумрудом?

— Ты просишь о конце истории, как все люди: изволь. Во влажных лесах, где за деревьями не видно неба, истосковался он по просторам степей, в пустыне — по влаге, которой бывает насыщен сам воздух. Протянул он ладонь и увидел в ней каплю дождя, — ответил он с юмором, неизвестно к чему отнесенным. — А в капле той оказался меч Пророка по имени Зульфикар, «молниеносный».

— Знак войны, — покачала головой Ибиза. — Такой и я получила.

— Знак можно прочесть на любой манер, согласуясь с одной лишь твоей внутренней жаждой и алчбой. Какая же нищета погнала тебя, женщина, стоять за чужую землю против людей своей крови и своей веры?

— Уж не кошельковая, — усмехнулась она, — хотя слышала я такое про себя. А одно простенькое обстоятельство: наше государственно-патриотическое усердие сделалось в последнее время таким сильным и выразительным, что легко превозмогло не только рассудок, но и простую справедливость. На безусловную справедливость моих ответных мер я, кстати, не претендую: просто официозу необходим противовес.

— А что сказал на это твой мужчина?

— Его место у огня всегда было пусто. Во мне, как видишь, нет ничего, что бы в глазах мужчины оправдывало мое присутствие рядом. Дубовата, грубовата и мужеподобна: чаю заварить — и то не умею.

— А кто, спрашивается, умеет? — неожиданно спросил дервиш по имени Лев или, попросту, Леонард (чье присутствие в предыдущей беседе было сведено к минимуму). — Никто не умеет. Если верить основательно затертому анекдоту, вся соль в том, что мы скупимся на заварку, греем свою холодную воду до теплого, а не до горячего градуса, да и завариваем явно не то, что требуется: скажем так, чайный ларчик или чайную бумагу вместо чайного листа.

— Твои слова, уважаемый Лев, напомнили мне одну сказочку о чае, которую я услышала в краю моего детства, — с некоторым лукавством начала Ибиза.

— Слушай, друг Энох, у нее, оказывается, было детство! — сказал дервиш музыканту.

— Ну да: прошло оно в Городе Прекрасных Яблок, который был стерт с лица земли великим ее трясением, — пояснила Ибиза.

— Вот так всегда: начнут за здравие, а кончат за упокой, — недовольно сказал дервиш. — И где твое так называемое детство и юность продолжились? Если не в Алма-Ате, то в Ташкенте, небось? Эх, брат мой, придется ее для сердечного веселия особым нашим напитком подпоить — тоже чаем, но с малиной, редкой в этих местах, где лишь колючая куманика ползет по земле, как партизан. Эта наговорная малинка — что ни ягодка, то рубин или рдеющий уголь, и что ни лист, то зеленый шелк, — исправно бодрит мозги, язык развязывает и кстати помогает от всех болестей на земле:

От простуды и унынья,

От злокозненной печали —

Лишь от смерти и от тленья

Чай поможет вам едва ли.

Так говорил дервиш Леонард. И, отхлебнув из пиалы редкостного чайку, начала Ибиза свое повествование, которое уместно было бы назвать Историей Рефлектирующей Туристки, но мы дадим ему имя -

ИСТОРИЯ ЗАВАРЩИЦЫ ЧАЯ

За каменными оградами, сложенными всухую, на деревенский манер, хотя вокруг уже давно простерся разросшийся город, идет своя интимная, потаенная, скрытая от чужаков жизнь. Когда галопом пробегаешь по местам, сакральным для туриста, вряд ли уловишь это внутреннее биение; самое большее, чего ты удостаиваешься от местного жителя, — это налитой с краями пиалы супа, неправдоподобно вкусного, золотой, круглой и обширной, как солнце на небе, лепешки поверх этой пиалы и рассказа о том, как однажды, лет пятьдесят тому назад, потревожили прах и сдвинули с места череп величайшего из земных завоевателей, перенеся его в столицу заглавного государства, самого равного между равных государств, отца между девочками-сестрами. Как один главный из главных патологоанатом, по имени Герасимов, которому захотелось через пять сотен лет посмотреть в лицо завоевателю, нарастил вокруг костей царственного черепа мясо и кожу, в тщеславии своем уподобив себя Аллаху, Кто Один может делать такое без опасений. И как сделал за то Железный Хромец авейшу (это слово знал Майринк) всем народам мира, захватив своей душой их души; отчего и началась самая страшная изо всех земных войн.

А когда ты отбиваешься от стада и, не торопясь, идешь по улицам, душа города незримо входит в тебя через суету улиц и гам базаров; это не авейшья, но благое овладение. Стоит свернуть с исхоженной тропы к туристскому водопою в любой боковой проулок, и открывается перед тобой мир, полный взвешенного очарования, аскетический и в то же время роскошный благодаря особому чувству меры, сиянию и значимости каждой, пусть и самой малой детали. Прямоугольники пиштаков, своды айванов, похожие на планетарий, рассеченный пополам, как яблоко (космическое яблоко, достигшее своей зрелой поры), или булыжная мостовая, с обеих сторон которой глухие стены в полтора человеческих роста — и тишина: тишина совершенно невероятная в городе шумном на азиатский и европейский манер одновременно. Эту тишину здесь называют рибат, благое растворение, благое одиночество души И когда оно шаг за шагом, капля за каплей и крупица за крупицей накапливается в тебе, в конце тупика вдруг возникает крутой взлет синей волны, беззвучный грохот синевы. Огромные изразцовые купола в тончайшем узоре, который льется своими углами, звездами и зигзагами, всеми оттенками своего небесного цвета… На той вышине, куда они взлетели, узор этот даже не виден, только угадывается; но ведь и главный орнамент сосуда, как говорят, здесь прячут вовнутрь, чтобы он оттуда управлял жизнью вещи… Это угадываемое — не плотный и густой ультрамарин христианских луковиц, но изумрудное, травяное великолепие весенней земли, которое колышется под ударами теплого ветра: оно опрокинулось в небо и небом возвращено на землю.

Когда ты устанешь и подчинишься настолько, что услышишь, как неслышный рибат звучит, ты узнаешь удивительные истории, что случаются за глухими стенами дворов. Вот одна из них.

Это произошло в одном из тех кварталов, что ограждают себя от взоров чужестранца и тем шокируют его не меньше, чем закрытые волосы и лица здешних женщин. Но те, кто так прячется, вовсе не бирюки: просто они норовят поселиться лицом к лицу с соседом, и оттого им приходится показать миру с его суетой хорошо защищенную спину. Если улица — метафора мусульманского ада, а купола дворцов, медресе и мечетей — неба, то сады, которые хозяева разводят во внутреннем, потаенном дворе, — это земное воплощение истинного рая. Невзрачные и безликие женские паранджи на пороге такого двора выворачиваются наизнанку, сбрасываются, попираемые ногами, и наружу показывается оперение гурий. Мужьям и братьям гурий тут нечего сбросить, помимо маски публичной благопристойности и сдержанности; здесь они перестают играть роль и становятся просто теми, кого любят. Только дети и старцы повсюду равны себе — и за стенами, и в них: первые — потому что не успели испортиться от соприкосновения с миром, вторые — оттого что уже сумели эту порчу изжить.

Чаще всего в таких замкнутых четвероугольником дворах, куда выходят все двери и соединяющие их открытые галереи, селятся люди одного цеха, приверженные к одинаковому ремеслу. Называется такой двор словом рузак.

В том рузаке, о котором пойдет речь, занимались резьбой по дереву: изготовляли двери, сундуки, ларцы, подставки под книги и даже целые колонны. Вся жизнь тут проходит посреди хитро сплетенных узоров. У одного такого мастера средних лет и его не очень молодой жены родилась дочка по имени Фатима. Ну, не та, конечно, которая стала красильщицей, и не та, что начала с прядения веревок и кончила тем, что стала сооружать шатры для калифов и падишахов; но вполне возможно, что их сестра. Девочка выросла такой хрупкой и малорослой, что не годилась — по пословице — даже резцы подносить. Поэтому единственной ее цеховой обязанностью было следить с безопасного расстояния, как кипятится вода для чая в полукруглом и блестящем латунном котле, прогревать близ очага чайники — зеленые, голубые и цвета темной розы — а потом засыпать туда чай, заливать его кипятком с помощью особого ковшика и настаивать: на всю отцову артель. В одном большом чайнике напиток, как известно, получается не душист и не вкусен, да и сам чайник выходит неподъемным. К тому же каждый человек любит чай с какой-нибудь особинкой: вот и старайся одному зеленого листа подсыпать, другому лепестков гибиска, третьему крепче заварить, четвертому — послабее, но зато чтобы духом жасмина так и обдавало. А для начала нужно еще и с сухим чайным листом суметь договориться по-доброму, ведь он тебе, как-никак, душу свою вручает. Что удивляло — у Фатимы вскоре начало получаться не просто хорошо и удачно, а так, как не выходило ни у кого, и с каждым днем становилось все лучше и лучше. Выросши, она стала делать все сама: и воду до ума доводить, и чай выбирать — да не одного, а нескольких сортов, — и дрова покупать особые. И с огнем говорила, разжигая его, и с котлом, когда начищала и на огонь ставила.

Отец и мать старились, Фатима взрослела. Уже многие — и юнцы, и зрелые мужчины из тех, кто пил ее чай, — заглядывались на нее: в том рузаке не было принято, чтобы женщина слишком пряталась в покровах, ну а пресловутая паранджа везде считалась одеждой уличной и оттого нечистой. Полагали о Фатиме — и полагали верно, — что та, которая столь прекрасно заваривает чай и так изысканно им обносит, уж наверняка сумеет и дом вести, и детей воспитывать. Ведь именно умение понять и пробудить ту животворную силу, что кроется в чайном листе, и почке, и цвете, — первое, по чему определяют природную хозяйку.

Но Фатима всем отказывала: молода еще. Позже, когда умерла мать, а отец совсем отошел от ремесла, она говорила: «Мне нравится мое дело в артели: нравится подносить чай всем мастерам без различия, а в свободное время любоваться их работой, вбирая в себя запах древесных соков, и аромат сухих плах, и курчавость стружки, и узоры. А муж будет ревновать или вообще отберет меня у моего ремесла, уведет от моего отца, из моего двора и даже квартала».

Еще позже, когда уже умер отец Фатимы и в истинном раю возликовала простая и честная его душа, говаривала она: «Ничто, кроме моего дела, не даст такого простора моим мыслям: когда чай кипит — я их слышу, когда траву заливаю — их собираю, настой выдерживаю — превращаю в одну, соединяющую меня с истинным Творцом ее, а по пиалам разливаю — делюсь». Разговоры эти были необычны для женщины, да и жила Фатима не как обыкновенная ханум: одна, если не считать родственниц и их детей, подруг и их детей — и просто невесть откуда взявшихся ребятишек, которых Фатима же и приводила в свой рузак, чтобы найти им еду, семью и дело. Но никто из них не оставался при ней самой и не прикипал ей к сердцу.

К тому времени Фатима стала зрелой женщиной, очень зрелой, и разговоры об ее замужестве сами собой отпали. Ее уважали, как всех много поживших на свете матерей, хотя не было у нее иного дитяти, кроме чая. И никто в большом городе не мог сделать такое чудо с чаем, как делала она семь раз на дню.

Город рос, растекался, как озеро, хорошел; спрос на резьбу и прочие художества увеличивался. Тамошние люди, дай только им волю, готовы были все вокруг себя рисунком одеть, вплоть до высоких деревянных подошв своих сандалий. Как говорится: из узора пить и есть, узором одеваться и узор в землю впечатывать. Рузак Фатимы прославился более других рузаков их квартала-махалля, а квартал резчиков стал впереди всех других подобных кварталов. И много, слишком много работы навалилось на Фатиму. Конечно, и раньше приходили к ней ученицы и помощницы, но не очень надолго: иная выйдет замуж, имея при себе наилучшее изо всех приданое, что стоит любого махра от мужа, иная откроет — одна, хотя много чаще под крылом муженька — чайхану: да и в сам рузак все чаще приходили и без заказа для мастеров — просто полюбоваться на работу, выпить чая и положить рядом с опрокинутой пиалой монетку. Не то чтобы у Фатимы покупали ее труд: просто считалось, что чай дарит удачу, а монетка эту удачу прибивает к месту. И ни одна заварщица в городе не могла по-прежнему сравниться с Фатимой в ее деле, а, стало быть, чай ее больше, чем какой иной, был подателем благ. Слава Фатимы, однако, была почти безымянна: мало кто знал ее иначе, чем в лицо, а мыслями своими, что приходили ей на ум во время работы, делилась она во всей полноте только с маленькой, слабой, как и прежняя Фатима, девочкой, дальней своей родней. И когда, наконец, дряхлая Фатима взяла окончательный отпуск от трудов своих, насытившись днями своими на этой земле, оказалось, что лишь эта кроха, которую боязно было подпускать к круто кипящей воде и яростно пляшущему огню, — одна она владеет добрым колдовством Фатимы.

И радовались люди, что нить не прервется; и говорили, стоя у погребальных носилок, покрытых дорогим халатом из синего атласа, халатом, который купил отец Фатимы, предвидя истинную ее свадьбу:

— Ее чай в крови всех нас: в крови и плоти наших сыновей и в семени их, что наши дочери облекают плотью и слагают наземь, как драгоценную тяжесть. В силе рук, в нежности пальцев. В отточенности резцов и благородстве узоров. В непроницаемости одетых ими оград, в полетности куполов. Он — душа всего нашего бытия.

— Отличный рассказ; недаром я тебе такого редкостного чайку наворожил, — сказал дервиш.

— Сама себе удивляюсь, что это на меня нашло, — улыбнулась Ибиза; локоны ее от тепла жидкого и жаркого рубина завились с концов, будто човган, каким ударяют по мячу в поло, и по обеим сторонам лица легли как бы рога мускусного быка, глаза расширились и засияли. — Чай этот, и верно, необыкновенных свойств и добродетелей.

— Каждый, однако, повествуя — повествует о себе самом, хотя бы немного, — заметил Энох. — Бесполезно спрашивать у тебя, не одинокой ли ты прожила свою жизнь и не знала ли ты мужчины, что подошел тебе, как фигурный ключ к замку старинного ларца и ключ от города — руке победителя.

— Да, бесполезно, потому что я не скажу, — рассмеялась Ибиза.

— Ты что? — толкнул его локтем Леонард. — Она же говорила, что ей нечем привязать мужа к своему очагу.

— Это разные вещи, брат. Притом еще, что она хитрит. Скажи, не от него ли — от мужчины, про которого тебе нечего нам сказать, камень в твоем перстне и сам перстень?

— Это мой собственный амулет — имя ему гиацинт, как цветку. Вот скажи теперь, муслим, верно ли, что растительное царство возникает и прорастает из каменного, как думали ваши философы? А если нет, то зачем одно царство берет на себя имена другого?

— Ты, может быть, сама такова: ушла в камень живым огнем, а выросла из снегов в виде первоцвета, — ответил Энох.

— Возможно, однако этого я не помню. Хоть сама война — дело шумное и грязное, за ним для меня всегда стояла та лазурная тишина и ясность — и она была первым, что показали мне, когда я проснулась. (А всего прочего — ярости, пекла и смерти — не было; и не было пути к деревне — то был отзвук, отблеск прошлого, пустая картинка и того, что за порогом, что наложилась на это бытие, поняла она внезапно.)

— И вот что я помню, продолжила она. — Когда я лежала навзничь, лицом к тишине юных небес, оттуда пришел звук как бы рога, тихий, но ясно слышимый сердцем. И спустилась к самым моим глазам нить паука — их много летало по осени, хоть сейчас для них уже поздно. Нить была пряма, тонка и семицветна, подобно радуге, и небо стократно умножилось такими нитями, что легли по нему кругами и наперекрест; в пересечениях и переплетениях этой сети заблистали капли росы. Каждая капля отражала в себе всю землю, но несколько иную, чем другие; так они разделяли ее, объединяя, и сливали, разделяя. Это было так необыкновенно и так… просто! Как хорошие стихи, право слово; и, клянусь, я их слышала, эти стихи. А в сердцевине сети, как округлый золотой слиток, стояло солнце, сияя той же небесной голубизной изнутри: это была небесная мать, великая Мать-Паучиха, что выпускает из себя плетение ажурных паутин и раскачивается в них, как в гамаке. И говорил мне голос из глубин души моей: «Нет на земле ничего безобразного, и все сравнения уместны. Ничего — кроме самого человека, что убивает ради того, что ничего не стоит, и раскачивает свою лодку в бурном море, и в любой битве восстает против самого себя. Стань истинным воином! Убей саму войну! Неси в себе мое послание!»

— А потом? — спросил Лео.

— Потом я встала, зачем-то подобрала пустой автомат без рожков и пошла сюда. Что-то еще было… нет, того не помню. Я как дитя: ничего не помню и не знаю, даже того, где мы трое — еще на этом свете или уже на том.

— Посередке, — хихикнул дервиш. — Трое в улете, не считая собаки.

— На истинном, — серьезно сказал Энох, почти его не слыша. — Во всяком случае, куда более истинном, чем тот, который ты вообразила себе. Но все же в одном из миров игры, царственной игры, великолепной игры, которую обещали тебе в миг твоей тишины, хотя ты вроде того не помнишь. Игры и стройного танца. Ведь жизнь и смерть — обе танцуют. Хочешь сыграть с самой собой в саму себя — настоящую?

— Я тебя не понимаю, однако слушать приятно. Сыграть — отчего же нет! Потерявшему всё — терять уже нечего, а кое-что авось и выиграется, — ответила женщина.

— Но, возможно, ради игры тебе понадобится переодеться, — полуутвердительно сказал Энох.

Эти слова она едва слышала, внезапно уйдя в туман, отчасти сходный с тем, из которого она появилась.

— Пей свой чай! — слышался ей хор двух или трех голосов. — Пей непентес, сок забвенья, и забудь свою… свою душу забудь! И ищи человека!

ТРЕТИЙ МОНОЛОГ БЕЛОЙ СОБАКИ

Каждый и каждая из нас, Псов и Псиц-Искателей, мечтает об Идеальном Хозяине так же точно, как любой потенциальный Хозяин мечтает о Прекрасной Даме, Вечной Возлюбленной — сияющей точке, в которой сходятся все благородные помыслы. Мечтает, и страшится ее согласия, и из-за этого страха никогда не находит достойного соответствия тому архаическому прообразу (пра-пра-пра-образу), что записан в его подсознании. У нас — иной идеал: мы стремимся в теплые руки, которые, принимая тебя от матери, кладут на влажное тельце незримую печать своим запахом — раз и навсегда. Это вроде бы человек, но не такой, какие они на самом деле: ведь люди — хозяева несовершенные. Мешают нашему превращению в Истинных Собак, как в начале первого ледникового периода помешали группировке разрозненных собачьих племен в Единую Всесобачью Стаю. Причина этого — различные точки притяжения для нас и для них. Это лишь мы стремимся сгруппироваться вокруг Великой и Прекрасной Самки, поклонение которой человек у нас позаимствовал. Самому же человеку как мужчине (а человеческая женщина как таковая для них по сю пору курица-не-птица… продолжите сами) позарез требуется строго индивидуальным образом укрыться в родимом лоне, что так неожиданно и предательски его извергло: вот извращенный и в чем-то ребячески-трусливый образ его секса. Он боится умереть — и оттого не любит, но воюет; боится рождаться на свет — и низводит Высокую Родильницу до уровня сексуального символа: сексуального, однако вовсе не эротического. Ибо секс и эрос скорее антиподы: первое — профанация и святотатство, совершаемые над вторым. Хотя, может быть, секс — изрядно поблекший символ эроса в здешнем бледном мире? Эрос же и для людей более высокая сфера деятельности, символ рая и райской неповрежденности плоти.

О райский сад естества — порой мы сами не догадываемся, чьи фонари в нем светят!

В знаке Козерога

Имя — ОЛИВЕР

Время — между декабрем и январем

Сакральный знак — Пастух

Афродизиак — «снежок»

Цветок — одуванчик

Наркотик — теобром

Изречение:

«И молча поверьте в обман,

Чтоб истине стало накладно».

Глеб Горбовский

Кожаная подушка под нею была какой-то уж очень крупной и неуклюжей, и сидела она на ней, спустив ноги до пола. Странное было ощущение: будто никогда и никуда она не выходила отсюда, из умеренно переполненного поезда столичной подземки, пока длилась та ее, прошлая жизнь и читала ее саму, как книгу. Или, пожалуй, годы войны и мира, поездок по Ближнему и Ближайшему Востоку и сражений в Горной Стране были фоном для невероятного чаепития с двумя мудрецами в позаброшенном селении. Но, скорее всего, и то, и другое существовали в виде тонкого налета на ее теперешнем бытии. В последнем утвердило ее отражение в рекламе «Зовиракса» в виде овального зеркала, повешенной чуть наискосок («Поглядите на себя! У вас на губах герпес?») Герпеса не было, как, впрочем, и никаких амазонских черт: тонкое лицо в круге пышно-каштановых волос, худощавая фигура, затянутая — по наисвежайшей моде — в подобие черного сюртука, из-под которого высвечивает золотистый парчовый жилет; бежевые кюлоты, точь-в-точь как у Милены Фармер в клипе «Либертинка», и тонкие белые чулки туго обтягивают стройные ляжки и мускулистые икры балерины. В вырезе жилета и вокруг кистей рук с длинными, сильными пальцами музыканта или поэтессы, — кружева изысканной, едва ли не ручной работы. Довершают костюм тупоносые туфли на низком каблуке — единственная по-настоящему практичная часть модного наряда, на которую она специально выбила разрешение у начальства. Зима, разумеется, в южном городе еще та, снег тает еще в средних слоях атмосферы, — однако на асфальте постоянная скользкая изморось, плавно переходящая в изморозь, а то и в прямую наледь.

«Переутомляюсь. Это ж надо, какой сон связный и длинный, а всего полчаса как пересела на ветку. Благо, была бы я на кольце — там хоть час, хоть два катайся, и не заметишь, — подумала она. — Удивительная штука этот сабвей, в просторечии андерграунд! Тут на всех находит, по-моему».

Она вспомнила, как недели три подряд встречался ей по пути на работу некий меланхоличный субъект, что восседал на высоком ящике из-под метровского огнетушителя в самом низу эскалатора и медитировал, мутно и кротко взирая на непрерывный поток людей, низвергающийся сверху на перрон. И ничего — сходило ему: никто не забирал и даже не тревожил. Но то был взрослый, а значит — не из сферы ее профессионального интереса, поэтому она тут же выбросила эту неуставную картинку из головы.

Она выпрямилась и огляделась вокруг: что-то до боли знакомое приникло ко слуху.

Горизонт был стиснут рекламными идиотизмами, что совершенно открыто и по-хамски предлагали: «Мы обуем всю страну!» или рекомендовали для отмывания денег стиральную машину фирмы «Ардо» с боковой дверцей, исполненную в виде бронированного банковского сейфа. Люди в рваном ритме модного аудиодиска раскачивались на кожаных петлях, клевали носами на толстых сиденьях (неприятное занятие, однако необходимое: увидишь какую-нибудь старушку — поневоле из мягкого места выдернешься), валились кулем друг на друга — сидячие и стоячие в равной мере, — однако снова выпрямлялись. А между ними лавировал, как угорь, покачивая стройными бедрами и выкликая нечто звонким своим альтом, юный джентльмен голубых кровей. Ханский огонь светился сквозь белую кожу овального лица, горел в шалой синеве глаз под крутыми и тонкими дугами темных бровей — ресницы были такие же темные и густые, совсем девчачьи, и оттого казалось, что он черноглаз, — вздымался русым пламенем кудрей, мягких, тонких и от здешнего вечного сквозняка струящихся кверху. Лоб под этими кудрями был высок и крут до ненатуральности — лоб мыслителя, шута или обоих вместе взятых. Знак неверности, дурачества, мысленных завихрений и безудержного фиглярства лежал на нем с рождения, как клеймо, которым Бог метит своих шельм и блаженненьких: и недаром к пальцам юнца липли, то и дело отскакивая на своих резиновых веревочках и снова возвращаясь, полупрозрачные мячики с юркой зелено-красной спиралькой в глубине — то снова была одна из его проказ и каверз.

Он же сам был — его светлость Оливер Твист, или попросту Олька Твистер, тринадцатилетний торговец всяческой чепухой, благороднейший жулик и почетный член Екатеринозаводской шутовской гильдии, ради которого старшая инспекторша по делам несовершеннолетних который день подряд отирала бока, ради маскировки затянутые в модный прикид. Кличку свою получил подкидыш Оливер, до того по всей форме поименованный в соответствии с популярным в кримомалолетней среде романом Диккенса о безродном мальчишке, вовсе не в честь мистера Твистера — миллионера, другого любимца детворы, и даже не из-за дорогого мороженого в виде двуцветной завитульки с офигенным запахом, которым увлекался в ранней молодости, — а просто так, ради балды. Ну, Олька, положим, — это потому что хорош собой, точно девка, а «твистер» значит почти то же, что «дансер»: ведь старинные танцы у него выходили еще похлеще новейших. Но ведь когда все до тютельки объяснишь, неинтересно становится!

Помимо мячиков-прыгунцов — волоконная оптика разового пользования или ручное северное сияние — толкал Олька под Рождество канительные парики и бороды совершенно ни с чем не сообразного вида и цвета, а на Пасху — крашеные деревянные яички с аббревиатурой ХВ, крестом на одном боку и котячьей мордахой на другой: так сказать, кот воскресе. Приторговывал сомнительной яшмой или нефритом в виде шаров, что переливами оттенков напоминали неведомую планету — бурые очертания неоткрытых материков виднелись там на фоне застывших серых и зеленых океанов, но были и сплошные красноватые марсианские пустыни, и полностью водные, иссиня-черные обители. Сбывал Олька свои цветущие миры совсем задешево, а когда замечали ему: «Фальшивые, наверно, задаром достаются», — огрызался:

— Ну ясно, задаром. Сам нашел, сам открыл, сам отшлифовал. Никому платить не пришлось.

Впрочем, настоящей обиды в его голосе не слышалось — ни в коем разе. Даже когда громко возмущались той ловкостью, с какой он попутно обчищал со своих клиентов всё, что плохо лежит, висит или карман оттягивает. Странное дело — видеть-то видели, но за руку не ловили и ни с какой наличностью в кармане он не попадался. Так что хотя уверены были в нечистоте его помыслов и побуждений на все сто двадцать процентов, но доказать не могли.

Да и попрыгунчики его были делом не вполне законным: ярко горели и переливались они только в Олькиных умелых пальцах. И парики вносили в мысли неуместную путаницу, а иногда такую же неприличную ясность — хорошо даже, что линяли после недели интенсивного ношения. А вот его каменные поделки, как поговаривали, свое пагубное влияние могли оказать на владельца лет через десять, когда проявится их естественная радиоактивность и он вдруг заболеет «бродяжьей лихорадкой» — недугом похлеще знаменитого коровьего безумия.

Вообще-то об Ольке и слава такая ходила, что вор и прохиндей, попросту оттого, что уж больно легко и просто доставались ему земные блага — как пальчиком манил. Очи его — чистейшая небесная эмаль, сияющий голубой карбункул — были так непробиваемо чисты, что ныне покойный педагогический мэтр Макаренкович (по прозвищу Биг-Мак) не засомневался бы, что с таким глазами ни воровать, ни плутовать, ни химичить каким бы то ни было образом ну никак невозможно. И горько бы ошибся. Нет, разумеется, он был бы прав — ровно настолько, насколько бывают правы все мэтры и светила — только в частном случае Ольки его правота решительно дала бы сбой.

Ибо Олька имел в душе и ее двойном зеркале мир, мир нерушимый и незыблемый, никак не обусловленный его физическими деяниями. Юный Меркурий, проворный и неуловимый, как ртуть: кто-то из его воспитателей неосторожно поместил эту античную реминисценцию в бурливый Олькин мозг, там она укоренилась и вовсю пошла развиваться. Мальчик он был не по годам начитанный: еще до первого своего побега из детдома опустошил всю тамошнюю библиотеку, что досталась государственному учреждению от прежних, перемещенных хозяев. И вот выбрал он себе самых знатных воровских покровителей: сначала, естественно, Прометея, с чьей дерзкой у самого Зевеса покражи есть пошла вся земная цивилизация, и Диониса, у кого было некое приключение сначала с виноградной лозой, а позже — с морскими пиратами; потом — китайского бога воров, от которого (или прямого его потомка, что звался «Праздным Драконом») считал себя духовно и непорочно зачатым. В завершении списка стоял, разумеется, сам Меркурий, иначе Гермес, которого Олька уважал особо, разделяя это чувство со всем европейским Возрождением. Бог-покровитель воровства, торговли, музыки и прочих фокусов-покусов был, между прочим, сам деточка хоть куда — и буквально с пеленок: соперник самого Аполлона, патрон арфистов, иллюзионистов и престидижитаторов, который упас у Солнцеликого его коров и мудрейшую черепаху исхитрился выманить из ее панциря (и вовсе напрасно валят последнее на Терпандра), мудрец и алхимик Гермес Трисмегист (в Олькиной авторской транскрипции и интерпретации — Трижды Маг). Сниженной ипостасью Гермеса считал не в меру начитанный Олька знаменитого раблезианского Панурга: как и последний, бряцал иногда колдовским алхимическим золотом (во всяком случае, множеством звонкой мелочи) в карманах штанишек; золотом, что легко превращалось в сухие листья — в смысле того, что в чепуху, — ибо тратилось еще легче, чем приобреталось.

В минуту покоя и интеллектуального безделия любил Олька вот в таком настрое пофилософствовать о смысле своей пропащей жизни, но этот настрой долго не держался — на неделе у Ольки было не только семь мусульманских пятниц, но и семь христианских воскресений, после которых он возрождался со свежей зарей во всем своем великолепии: шут и трюкач, Божий скоморох, стрекозел-попрыгунчик, а также гроза и гордость детской комнаты полиции, куда иррегулярно попадал. От его трепа у комнаты дружно вяли уши, что на порядок снижало активность воспитательного воздействия. Его даже воспитать не очень желали — просто любили, но любовь сия была безответна, потому что ни силой, ни даже добром сделать с ним нельзя было ровным счетом ничего. Упечь назад в детдом — нельзя: на воле он ухитрился обзавестись какой-то дальней родственницей, которая никак не хотела подписать по форме ни документа о мере пресечения, ни уложения о взятии шалуна под опеку, однако и от опекунства не отказывалась напрочь, видимо, имея в пребывании Ольки на воле свой корыстный интерес. Засадить в тюрьму тем более было невозможно из-за малого Олькина возраста, в колонии же для несовершеннолетних его не могли удержать ни одна дверь и ни одно забранное решеткой окно. Вреда от кратковременных пребываний его под замком, к счастью, никакого не проистекло: вся криминальная грязь отскакивала, как от стенки горох. Олька умел так задурить головы принудперсоналу и более крутым в беззаконии товарищам по отсидке, что сам выходил из тамошних вод сухим и из злой утробы невинным, аки агнец из чрева материнского, а вот им любое поползновение на Олькину смазливую личность выходило боком.

Пребывания были столь кратки, помимо прочего, и из-за того, сам состав его преступлений был аморфен и нелегко определим: предъявить суду можно было разве что злостную школьную непосещаемость. С успехом наворовывая себе на приличную жизнь, Олька безошибочно угадывал изо всех вещей те, что уже надоели хозяину или безнадежно повисли на балансе предприятий: старомодную мебель, громоздкую бытовую технику, которую не осмеливаются выбросить вон из дома, детали, произведенные в часы аврала или в честь субботника, надтреснутый прабабушкин антик, которым побрезговали и коллекционеры… В общем, каждая из таких Олькиных авантюр или аватар называлась на местном жаргоне почтительно: «Внеурочный приход итальянского Санта-Клауса» — и долго обсуждалась устными и письменными литературными источниками.

Всё то, что пер, вытягивал по лестнице и бросал из окон, тащил Олька в свой специально оборудованный, вычищенный, отлаженный под одного себя подвал. К слову, из-за своих специфических наклонностей он не имел ни официального места жительства, ни родных, видимых вооруженным глазом, — кроме, разумеется, упомянутой выше бабской личности, бюрократически упертой и вообще полумифической. (А имел — не жил бы, твердо были уверены все детские инспектора в округе.) Среди подвальных реликвий, по непроверенным слухам, особенно выделялись:

— слоноподобный телевизор в футляре из почти настоящего дубового шпона, который после травматического знакомства с Твистом с перепуга стал брать вместо юридически положенных ему четырех каналов аж двенадцать и для круглого счета еще один, абсолютно несуществующий в природе;

— универсальный музыкальный центр, к которому Олька присобачил цветомузыку от главного екатеринозаводского фонтана, синтезатор и медиа-программу, выломанную из погорелого «Пентиума», неясно как случившегося в его многообразной жизни;

— рыкливый холодильник двадцати лет отроду, который во время сеансов старческой дрожи и колотуна сбивал хозяину на завтрак, обед и ужин нежно любимое последним сливочное крем-брюле с орехом и ванилью;

— простонародная электроплита на четыре конфорки, которая — после шапочного знакомства с тем же легендарным «Пентиумом» — наловчилась готовить раз в семь быстрее и в девять — вкуснее, чем было принято в хорошем обществе.

По еще менее проверенным слухам, стены подвала были сплошь оклеены афишами тех музыкальных групп и солистов, искренним поклонником которых был Олька. Прочий интерьер был выдержан в том же стиле; на шкафу в непринужденной позе сидел трофейный скелет (невольный дар одной из тех школ, где Ольку пытались научить уму-разуму), люстрой работала хэллоуинистая тыква с алчно горящими гляделками, намекая на интернациональные связи, пол был окрашен в стиле и тоне рекламы кока-колы (или, что то же, национального флага), почивал же юный хозяин в прикольном буковом гробу западного образца: широком, с крышкой из двух половинок, а внутри — белая атласная обивка и мягкий подголовник, обшитый золотым позументом. Последнее казалось особенно шокирующим: сам факт спанья — ладно, для святого подвижника спать во гробе вообще рутина, но когда такой гроб и такой юный аутсайдер…

Все вышеизложенное стало известно читателям некой скандальной газетенки, что каким-то образом вмылилась Ольке в доверие. Статья, которую журналист с претензией поименовал «Интервью с вампиром», по закону подлости осрамила уважаемых городских копов и ментов даже не на весь город — на всю область, на весь край, на целую страну! Вот и поручено было кое-кому в спешном порядке отыскать смутьяна и по любой мало-мальски стоящей причине — наехать, припереть к стенке и прижать к ногтю.

Первое, как мы видели, уже произошло. Второе, если понимать буквально, — тоже.

Она выдохнула воздух, чтобы живот подтянулся, и поднялась навстречу, перекрыв проход.

— Торгуешь, я вижу. И лицензия наверняка имеется, ты ведь такой. А мне одну свою фиговину не продашь?

— Хоть все, сударыня. Только и платите соответственно количеству. Как и прочие.

— Сколько это?

Олька назвал. Женщина сунула ему деньги не считая:

— Говоришь, все? Давай все — и сразу. Учти, проверять буду все подряд, а не выборочно. Поговаривают, шарики у тебя одноразовые, как баян наркомана, и не у всех зажигаются.

— Жизнь тоже штучка одноразовая, сударыня Зенобия. А насчет красоты, долготы и даже многоразового употребления — это уж как кому подфартит, — юнец улыбнулся как мог обаятельно, а уж мог он — закачаешься!

— Вот даже как? Тогда пошли проверять вместе: и красоту, и оборотистость, и продолжительность срока… Пойдем-пойдем!

Следующая станция метро ценилась посетителями за особый — и даже будто бы целебный — воздух и по соображениям эстетики. Розоватые мраморные плиты ее облицовки были выпилены из развалин трехъярусного храма, что стоял неподалеку. На фризах и облицовке скамей с подлокотниками и высокой спинкой, закрученной в виде свитка или бараньих рогов, еще сохранились древние рельефы: цветущая яблоневая ветвь, смоковница и виноградная лоза.

— Фокусы показываешь, — сказала Зенобия (это имя сразу и без сомнения к ней пристало). — Дразнишь гусей. Левый ботинок с витрины зачем увел?

— Фирма обанкротилась, дом сносят. А обувь раздвою, правого близнеца ей сотворю. Шучу!

— И торгуешь одним браком.

— Вовсе нет! — возмутился он. — Ведь вы еще не проверяли? Что беру недорого — это не доказательство. Товар настоящий, только и ему настоящий человек нужен: с особенным талантом. Типа… типологичным.

— А прочие человеки тебе что — типа быдла?

— Ну… прочие, какие ни есть, тоже чему-то у меня учатся.

— Ладно, к делу.

Зенобия вытащила один мячик из связки, встряхнула и уронила до земли. Тот подскочил, и в нем послушно завертелись круги, постепенно тускнея и будто выгорая.

— Вот, об этом я и…

Она не договорила. Темно-вишневый шарик, подхваченный ее рукой, вдруг снова разгорелся — и вспыхнул уже во всю силу: будто дунули на уголек, спрятанный за шестью зелеными створками. Мерцающие блики упали на растительный барельеф, и оттого показалось на миг, что сквозь округлый мрамор пробивается иная, живая и сочная жизнь: ягоды смотрят наподобие глаз, завитки усиков протянулись, как древесные змеи в полете, а изгиб подлокотника покрывается чешуей, точно хвост рыбы или русалки.

— Уй, как у вас это здорово выходит! — присвистнул Олька. — Никогда и ни у кого такого не видел.

— Ерунда. Просто с кем поведешься, от того и наберешься, — буркнула Зенобия.

Сделалась пауза.

— Остальные — такие же?

— Должны быть. Только я теперь сам не знаю, чего от них ждать, — сила-то была ваша собственная, и вы ею, наверное, игру из целой связки перекачали.

— И это тоже ерунда. Слушай, ты ведь всех наших раком поставил: и начальство давит, и своя личная обида гложет. Это я о статье этого… как его… Влада, что ли?

— Понял.

— Мы и так невеликие ангелы, но все-таки без рогов и когтей. А вот как только тебе четырнадцать летом исполнится… Понимаешь, что это?

— Начало эры уголовной ответственности, — кивнул он.

— Вот-вот. В иной разряд попадаешь, — подтвердила Зенобия. — Жить-то, как прежде, не сможешь. И вообще — как ни сиди мышью в щелке и тараканом в запечке, а выкурят и тогда сполна сквитаются.

— Не найдут. Профиль сменю, фас тоже. Да, а почему вы меня предупреждаете? Вы же сцапать меня хотели попервоначалу. Или нет?

— Одним срамом другой не покрывают, — сердито ответила Зенобия. — Славный подвиг, нечего сказать, — на мальчишку облаву устраивать!

— Тогда спасибо. И, знаете, сеньора Зено… Пойдемте ко мне. Разговор есть, правда.

— К тебе нельзя: не знаю я, где тебя искать, — и не надо. Хватит и того, что писаку этого пустил. В нашу контору нельзя тоже. А вот ко мне домой пока можно.

Она знала, что говорила. Квартира, которую она за гроши снимала в дополнение к своей официальной, была «чистой» в том самом, им обоим необходимом смысле: зато во всех прочих — грязноватая, захламленная, а уж обставлена явно с чужого плеча. Никто ее не знал, а отследить пока ленились — сотрудник ведь еще не преступник.

— Кофе будешь? — задала она дежурный вопрос. На кухне было слегка порасчищено — любимое, что ни говори, место. При нынешнем дефиците времени где готовишь, там и ешь, где питаешься, там и за книгу берешься, а с иной книгой в руках самое милое дело — поскорее заснуть.

— Что вы, я еще маленький. Говорят, кое-какие извращенцы пьют его с молоком или сливками, только я с детства какао пью, оно полезнее. А вы разве не любите? Вон на полке начатая банка. Один мой приятель меня выучил делать классный шоколад — с корицей, гвоздикой и щепоткой соли. Хотите, сварю?

— Вот пойло, наверное.

— Нет, без дураков! Читали у писателя Уэллса роман «Пища богов»? По-гречески пища богов — это теобром, а теобром значит как раз какао в бобах. И если давать детям пить теобром с грудного возраста, то вырастет из нас новая раса гигантов.

— Ну, все на свете перепутал.

Олька сделал обиженную паузу, но почти тут же продолжил с оттенком мечтательности в голосе:

— Наши предки ведь и были гиганты. Смотрите: легенды об атлантах и лемурах, об Адаме и Еве в исламском раю… Гигантизм плоти есть символ величия духа.

Последняя фраза прозвучала бы совсем по-взрослому, если бы Оливер не скорчил рожу.

— Я вот какао пил с тех пор, как себя помню.

— То-то и заметно, — отозвалась она саркастически.

Но неугомонный отрок уже что-то сыпал в кастрюльку, молол в пыль на армянской ручной мельничке, растирал в пальцах, нюхал и, наконец, собравши вместе, залил кипятком и поставил на открытый газовый огонь. При этом он напевал на мотив известной детской песенки следующие удивительные слова:

«Разродилися стихом

Тридцать три коровы:

Пейте, детки, теобром —

Будете здоровы!»

Вышло у него, и в самом деле, нечто непревзойденное по цвету, вкусу и аромату: пены вздыбилась целая шапка.

— Так ты зачем меня приглашал? — сказала она, выпив три четверти кастрюльки и заметно тем умягчившись. — Сообщить, куда собрался податься? Этого мне не нужно. Хоть в шайку «крутых».

Олька покачал головой:

— Туда — точно не пойду. Хоть я, в натуре, потомок всех диккенсовских добродетельных преступников сразу: и тезки Оливера, и Николаса Никльби, и Дэвида Копперфильда, а в придачу — Барнеби Реджа.

— Угу. Насчет последнего ручаюсь, — сказала Зенобия, которая как следует читала у Диккенса только эту одноименную повесть. — Профессии у тебя ведь нет никакой?

— А у вас в тринадцать лет какая была? Выпускной класс музыкальной школы?

— Нет, тогда я уже с фортепьяном расквиталась и ушла в школу верховой езды, — ответила Зенобия. — Дзюдо стала заниматься. Стихи еще сочиняла — в год по чайной ложке.

— Надо же! Так начать — и так кончить.

— А это еще не конец, — она поглядела на мальчика с некоторым лукавством.

— У меня — тем более: вся жизнь моя одно сплошное начало, — отозвался он. — Сказать секрет? Есть у меня профессия. Семейное ремесло, ужасно традиционное и одетое пылью веков. Только нельзя назвать, какое: счастье спугнешь.

— Помочь не требуется? Пока в самых верхах, знаешь, не спохватились. Поговорю кое с кем, квартиру выдадим из спецфонда для выпускников детских домов. Твой хитрый подвальчик туда перевезем. В другой город, конечно. Знаешь, это даже лучше всего — тогда ты из нашей компетенции прямым ходом уплываешь. А принимать меры не надо — значит, и мстить будет не с руки.

— Теобромическая логика. Вы чувствуете, Зено?

— Это что я добренькая? А-а. И ты поплывешь, и я уже плыву с твоего шоколада. Ты чего туда втер и намешал, прохвост малолетний?

— Ничего дурного, правда-правда. Это вы сама перенервничали, а теперь отходите.

— Но о квартире я со-о-бражаю туго, — ответила она, чуть притормаживая на отдельных слогах, но в целом куда более плавно и ритмично, чем обыкновенно говорят люди. — Пропишем в соседнем населенном пункте — и с концами… то есть без таких концов, что цепляются. А с пропиской и работу себе отыщешь. Не в подземелье же твоем тебя регистрировать?

— Э, нет. Еще не было человека на земле, который бы меня прикнопил к определенному месту на карте родины. Не той мы породы.

— Знаю я, из какой, — в голове Зенобии кружилась метель, а, может быть, звезды водили бесконечный хоровод. — Только слова на язык не идут. Расскажи ты вместо меня, ладно?

И он стал по-своему перелагать притчу, которая и в самом деле была ему до боли знакома. Начал он так:

— Разумеется, все мы родом из детского дома, кроме тех, кто родом из детского сада. Что до меня, то такое дитятко таких родителей в самый раз кое-кому показалось упихнуть на казенную кормежку и о нем позабыть. Нет, то не сами мои родители такое сообразили, а те, кто над ними гласно и негласно надзирал. Ах, да вы что, совсем молоденькая и не знали, что это бывает сплошь да рядом? И что мои папа и мама прекраснейшим образом были тогда живы, тоже не знали, да? Ну конечно: ваши братцы и сестрицы по полицейской форме наивны, как груднички, и вообще не подозревают, что таких детей, как я, любят не только дальние родственники, но и ближние и ближайшие. Да что там — родственники! Целый клан. Семья. Но о том как-нибудь в другой раз.

— А кто был крестным отцом клана? — спросила бдительная Зенобия.

— Фей довольно молодых лет — не более двух-трех тысячелетий, я думаю… Так вот, в детдоме было принято ночью, когда дежурные няньки уже заснут, рассказывать друг дружке истории — и непременно чтоб позаковыристей и пострашнее. Я так думаю, няньки все-таки нас подслушивали, потому что лучшие из наших страшилок получили всенародное хождение. Вашим детполицаям, конечно, тоже их доля досталась.

Тут он приступил прямо к той повести, которая в узком пенитенциарном кругу была известна как

ПОВЕСТЬ О НЕПРИКАЯННЫХ ДУШАХ БОМЖАТСКИХ

Во времена всеобщей народно-государственной лопоухости эта категория — я имею в виду бомжа, — возникшая незадолго до того в результате естественного отбора и видовой конкуренции и тогда же поименованная, пополнялась спонтанно и очень бурно: за счет пострадавших от опрометчивого присвоения казенной жилплощади с последующей ее продажей «не в те руки», от локальных конфликтов, что сгоняли с отцовских земель, из-за передела границ и последующего притеснения бывших притеснителей, от железнодорожных войн и непланового переселения народов. После того, как все новички вынужденно поставили на себе долгий и тягомотный опыт бездомия, частью повымерев, частью эволюционировав, — правительство, наконец, решилось подвернуть рукава, взяться за гуж — и вынести окончательное решение этого вопроса. Вначале оно пыталось (через головы тех благотворительных организаций, на чьи хрупкие плечи и тощий кошелек эти дела опирались раньше) чистить, мыть, стричь, кормить бомжей и бить на них вошь, так сказать, не отходя от кассы, — то бишь места их временного непрописания — но бомжи тотчас же, на глазах, пачкались и вшивели снова. Пробовало оно поселять их в общежитиях, невзирая на протесты местной общественности, — удирали. Тогда оно догадалось: изобрело микрогабаритные квартирки, оснащенные высокочастотной духовкой, душем вместо ванны и откидной кроватью, и стало до упора набивать их бомжами. А потом запирать — метафорически — за ними двери и выкидывать проблему из головы.

Однако упрямый, как дворняга, бомж никак не желал замиряться и акклиматизироваться: крутая селекция отобрала из рядов бесхозного люда наиболее стойких, закоренелых и свободолюбивых.

Хм. Одно время на стенках метро были такие душещипательные плакаты: «Заведи себе друга» и «Каждой семье — свою собаку». Еще там был изображен полупарализованный пес, по-моему, черный сеттер. Ну, насчет тех, кто брошен, потерялся и к тому же болен, всё верно: подбираем и усыновляем по мере сил и способностей. А вот с потомственным дворянами этот номер не проходил. Западло им было менять вольную жизнь, пусть краткую и впроголодь, на комфортную тюрьму, куда к вечеру забивается вся человеческая стая. И рвались такие псы на улицу — к своим дамам, соперникам и полноценной собачьей действительности.

Бомжам удирать было некуда. С улиц и дорог их приловчились гнать, институт паломничества по святым местам еще не успел в полной мере возродиться после долгих лет запрета, а пеший туризм требовал завидного здоровья и солидного первоначального капитала. И вот бомжи, как и беспризорники прежних огненных лет, не желали без проблем выживать на одном месте и тихо, плавно мерли.

От них оставались привидения….

Духи не вынесших избыточного комфорта бродяг почему-то не могли первые сорок дней оторваться от места своего последнего пребывания; и хотя в светлое время суток отчасти обретали желанную свободу передвижки, ночью какая-то невидимая вожжа или лонжа тянула их назад. Но ведь, учтите, в их квартирках сразу же поселяли «телесников» — так воздушные бродяги стали, по слухам, называть между собой тех, кто еще покамест не вышел из своей грубой оболочки.

В конце концов привидения пораспугали почти весь контингент поселенцев более смирного характера — всяких там одиночек и временно перемещенных личностей — и заново их переместили, правда, не так далеко, как самих себя: до ближайшего дома престарелых или до родных, пристрелянных и обстрелянных мест. Да, собственно говоря, все нехорошие квартирки через месяц с небольшим стали бы вполне хорошими, если бы жильцы второй волны как-нибудь перекантовались; но поскольку их стены пустели снова и снова, в них сразу же вселялись первоначальные жильцы — прочно и навсегда.

С выходом в эфир и астрал бесплотники обретали, как вскоре им стало понятно, свободу и способность к мгновенному передвижению. А все-таки снова и снова манило их нечто в былую их тюрьму. Что это было — возможно, неизжитой реликт коммунального бытия? Стремление злорадно увенчать свое торжество? Или вновь забота юности — любовь?

Сбился я на поэта Пушкина. Вот что выходит, если в школе заставляют зубрить наизусть немеряно. В общем, стали наши газообразные бомжи заниматься сексом. Уж как это у них выходило, не могу судить: но вот факт — появились у них такие же сыновья и дочки. Когда родителям приспичивало полетать, оставляли они свое потомство на всяких бесчувственных старушек, которым уж не страшны были ни привидения, ни привиденские детки. Тем более, сникерсов последние не требовали и памперсов, соответственно, не пачкали; и хотя днем они были невидимы, ночью вовсю начинали светиться, вроде как пенек на болоте, и оказывались необыкновенно хорошенькими на личико. Ну, уж это вовсе не из ранга запредельного — какой младенец не бывает хорош собой!

Вырастали эти дети точно такими же, как их родители; семейные проблемы настигали их тем же порядком, столь же непреклонно и неумолимо. Бомжедухи, наполнив собой и своим поколением один дом, целым роем летели в следующий, делая и его умеренно негодным для проживания. Разумеется, такие вещи скрывались по мере сил, власть предержащих; скрывалось и наличие ограниченного телесного контингента, способного к совместному существованию рядом с бомжами и их потомством и даже им всем сочувствующего. И вот, подобно упомянутому рою или снежному кому, вырастала и множилась популяция безродных и бесплеменных космополитов, легковесных, носимых лишь ветром и своей собственной прихотью, что не имели корней и уже ничем не были подобны степенному обывателю и в своем доме обитателю, жрецу сала и хлеба прожевателю.

— Одного не понимаю, — спросил сам себя Оливер. — Почему космополиты? Корни-то у них в их собственном дому, значит, оставались всё-таки. Или они поначалу из чистой вредности назад поселялись? А если урожденный мертвец получился домоседом, он что — и днем оттуда не двигается или, наоборот, железно меняет характер на противоположный? Я о детишках говорю.

— А поскольку мертвых спокон веку было куда больше, чем живых, а оседлых больше, чем странников, ясно, куда дело гнется, — ответила Зенобия ему в тон. — Ты Пелевина не слишком начитался?

— Так то не совсем я, — ухмыльнулся Олька. — Это фольклорное.

— Ну уж это ты напрасно. Каждый отвечает за историю, пущенную им в оборот, как если бы сам ее сочинил. И, кстати, о смерти, которая наполняет и переполняет мир: помнишь свои прошлогодние камушки?

— Не то слово. Были бы мы с вами в моем подвале — целую горсть бы отсыпал.

— Так это и есть твоя будущая профессия? Камни обделывать?

— Скорее хобби. Одно в логическом ряду увлечений. И знаете, почему?

— Стоп! Ты уже рассказывал вместо меня, теперь дай мне вместо тебя выступить. Это по праву моя собственная история, и не закупоривай ее во мне. У меня теперь все дома, а когда все дома — это и есть счастье и удача, как говорится в одном знаменитом мультике про домовенка.

И она рассказала ему историю, которая родилась из ее головы внезапно и вся целиком, как Зевесова дочка. Мы назовем ее -

ИСТОРИЯ О ЗЕМНОМ ВЕГАНЦЕ

Был человек, который славился своим умением примечать жизнь там, где другие в глаза ее не видывали, — и даже в том, что, казалось бы, мертвее мертвого: и пропасть этого знания все расширялась. Постепенно и последовательно заделался он вегетарианцем (и при том почему-то и вина не пил, хотя ради получения вина ни одно живое существо убивать не требуется), потом веганцем (это, к вашему сведению, вовсе не инопланетянин с Веги, а просто усиленно вегетарианская особь, которая не желает красть молоко у теленочка, яйца у девственной несушки и такая вся из себя праведная, что смотреть на нее стыдно). Однако в душе своей тот человек был и оставался полным джайном: даже невидимых глазу микробов и то жалел.

Вот однажды шагал он по горной дороге, попирая задумчивой стопой пыль и щебень. Вдруг со склона покатился камешек, прытко так покатился — и прыг прямо ему под ноги! Человек поднял его. Булыжничек оказался похож на яйцо — хотя, по правде, то был скорее шар, чем овал. Чуть шероховатая корка на нем была удивительно нежной, почти как собственная человечья кожа, и прямо прильнула к руке: непонятно было, берет камень тепло или, напротив, отдает.

Долго носил человек свою находку в кармане, время от времени ее ощупывая; и казалось ему, что своей теплотой она говорит с ним, причем по-доброму. Ему стало везти в жизни: камень послушно взял на себя роль талисмана. «Может быть, — думал человек, — это происходит по той причине, что я живу в мире с природой, ничем не притесняя ее и не ущемляя; вот она и не мстит мне — ни через свои стихии, ни через других людей, ни через мою собственную ущербность. И камешек этот — знак мира.»

А был у него в приятелях один ювелир-камнерез. Увидел он волшебное яйцо и говорит:

— Послушай, а камешек этот не так прост, каким кажется. Это же оникс, и если мое чутье верное, оникс хороший. Дай я его распилю пополам и посмотрю, что внутри.

— Да ты что, погубить его решил? — возмутился наш веганец.

Так взволновался он потому, что уже знал, как его талисман реагирует на его слова и даже мысли: когда ему что-то нравится, то теплеет еще больше, а когда что-то вызывает его недовольство — холодеет в руке и делается почти как лед. (Ну, может быть, это ладони у нашего земного веганца были с неедения такие низкотемпературные и к любому телу чувствительные — я не спорю.) А при словах приятеля ему показалось, что он до раскаленного угля дотронулся — только жар на сей раз был хоть и нестерпимый, но не жгучий и буквально рвался изнутри, потому что камешек от него резко шевельнулся в своем вместилище и издал резкий, звонкий звук.

— Что это? Давай-ка его сюда. Эге, а яичко-то треснуло! — воскликнул приятель.

— Он живой, я ведь говорил тебе, — ответил веганец. — И боится, не хочет гибнуть.

— Слушай сюда, чудик: по-твоему, цыпленок убивает свою белую колыбельку, пытаясь выродиться на свет Божий? Тому, что в камне, тоже не терпится показать всему миру, какое оно есть, развернуться, чтобы его увидели; будучи скрытым — открыться, неведомому — быть познанным. Вот, гляди, — трещинка, и такая ровная! Можно сказать, в самый раз под распил подгадала.

Он был закоренелый прозаик, тот ювелир, и нашего веганца удивили неожиданные стихи.

— Ладно, попробуй, — согласился он почему-то сразу и легко. — Камень уже все равно не тот, что прежде.

Однако тогда, когда его талисман вернулся к нему из мастерской его приятеля в виде двух почти правильных полушарий — а то был, как и догадался резчик, светло-коричневый оникс, в точности напоминающий распил выдержанного, как столетний коньяк, доисторического дерева, — владелец его пришел в благоговейный ужас.

— Теперь мне будет казаться, что это я сам срубил дерево, — признался он приятелю.

Тот лишь отмахнулся:

— Эффектная штучка для серег или подвески — строгая, лаконичная. Только я вот что думаю: ты ведь ни одной из моих работ как-то не сподобился видеть. Для тебя камень — просто одноцветное или пестрое пятно. С таким невежеством надо бороться, дружок, и до полного его уничтожения!

Он привел веганца к себе в мастерскую и начал вынимать из ларцов и ящиков различные изысканные вещи и заготовки для них: вставки, пластины, пустые оправы из золота, серебра и платины, грубые и причудливые кулоны, оправленные в сталь, кожу или дерево, целые картины, написанные самой природой. Большинство картин вначале походили на творение абстракциониста или пуантилиста, являя собой паутину трещин с яркими точками в узлах, выразительный хаос цветных пятен — но глаз нашего веганца постепенно учился видеть иное. Древесный опал нежно-соломенного цвета показался ему пустыней, в белизне другого опала прорастали, ветвясь, темные, как бы влажные от дождя деревца. Теплая матовая чернота снежного обсидиана была чревата холодными звездами; в разломах яшм появлялись и исчезали странные космические картины иной жизни, но иногда то был просто побуревший дагерротип, от времени ставший почти неразборчивым. Плакучие ивы над брошенным прудом угадывались на нем, разваленная гать черед обмелевший пруд, извилины тропок на привядшей осенней траве и на одной из троп — чья-то согбенная фигура.

Всё то были еще соизмеримые с разумом чудеса; агаты же сразили веганца наповал. На одном из них, вкрадчиво и как бы маслянисто блестящем, был мир глубокой зимы: скудное белое небо и пышная белизна земли, а в прогале среди их обоюдного света темнели два узких темных пятна: речная полынья, точно сабля, брошенная в сугроб, и полускрытый снежной шапкой домик на речном берегу. Была здесь и весна: тихий, мокро зеленеющий луг и набухшее грозой небо над ним. И лето: озеро под облаками, ровные линии тихих волн, камень в воде, парус на горизонте. Больше всего, однако, было здесь осени: чернь и золото рощ, тусклый хризолит кустарников — можно сказать, самоцвет в самоцвете.

Раньше видел наш веганец всякое искусное ремесло: и малахитовые шкатулки, и объемные фигурки, составленные из многих поделочных камней, подобранных в тон изображаемых лица, кожи, шерсти и одежды, и многоцветные, благородные флорентийские мозаики, янтарные шкатулки и панно. Не трогала его их красота и искусность, но вот внезапно открывшееся ему естество камня прилегло к самому сердцу.

— Здесь же у тебя в зародыше, в семени весь прекрасный и украшенный мир, — сказал он другу. — Четыре времени года, и небо, и море, и суша, и все растения. Что же мне делать? Явную жизнь я старался не притеснять и не ущемлять по мере моего разумения. Та же трава ведь как волосы: сколько ни стриги, а снова вырастает. И яблоко сгнивает на земле без пользы, если ты не пропустишь его через себя и не удобришь. Это явное: только что делать с потаенным? То раскрытое: но как следует поступить со скрытым?

— Ну, ты же не я, — ответил ювелир. — Какая беда камню, щебню и пыли, что ты их коснешься или наступишь на них? Ты делаешься лучше, избегая деяний, я — совершая их, потому что лишь так могу я учиться. Ты сквозишь вдоль струй чудесной этой жизни, они ласкают и омывают тебя до самого сердца. Я же вскрываю, разламываю, овладеваю магическим яйцом, в котором загустела тихая жизнь, медленная жизнь, жизнь мертвая. Я как повитуха — выпускаю наружу то, чем яйцо беременно: запись, рисунок или символ, знак или крошечную иконку. И из этих частей мироздания складывается и расширяется целое. Может быть, я каждым своим деянием возвращаю земле нечто из утраченного ею по вине людей — цветок или куст, вещь или путь.

— Но ты все-таки применяешь насилие, — вздохнул веганец, — а это пагубно.

— Что делать! Камень — штуковина твердая, — улыбнулся друг. — Почти как наше чисто человеческое упрямство. Знаешь, возьму-ка я у тебя эти камушки обратно и оправлю: красивые сережки получатся для твоей девушки, но лучше пока сам их носи — у мужиков нынче и не такое в моде, особенно тех, что с Веги.

— И что — надел он эти серьги? Тяжеленные ведь, наверное, — озабоченно спросил Олька.

— Вот уж чего не знаю, того не знаю. История на том кончается.

— А как дальше жил этот чудак, инопланетник этот?

— Да, наверное, плюнул на свои причуды или хотя бы поумерил свою прыть: если всё уходит в камень и из камня рождается — чего уж нам бояться, правда?

— Чего — нам — бояться, — медленно повторил Оливер. И вдруг аж подпрыгнул:

— Сударыня Зенобия! Знаете — давайте на пари, что у меня все выйдет в тютельку так, как мне надо. Я о том сейчас звоночек услышал.

— Пари? — переспросила она, не вполне понимая.

— Ну да. Допустим, вы оставляете мне те деньги, что уже дали, а больше мне и не потребуется, — и я скрываюсь с ваших глаз лет, скажем на семь или, того лучше, на двенадцать. Хорошая цифра двенадцать, правда? Вот тринадцать — уже в своем роде рубикон, как говаривал один мой знакомый капеллан — тоже, кстати, по происхождению из ментов. Ну, а после этого срока я обязательно дам о себе знать. Только не уезжайте… или ладно, зачем условия ставить, когда сама наша жизнь такая нерегулярная. Но если удачно состыкуемся — тогда я вам все козыри на стол выложу и все свои секреты: и что у меня за семейное ремесло такое, и отчего я всего, что мне нужно, добиваюсь. Вот тогда решите, прав я был по жизни или нет. Можете меня хоть посадить — только уж поздно, я думаю, будет.

— Заинтриговал. О деньгах, кстати, и речи нет: за твой теобром с меня, может статься, еще сверху причитается, — с невероятным для себя добродушием сказала Зено. — Ты ставишь на кон свою тайну. А с меня чего возьмешь?

Он посмотрел на нее с непередаваемым лукавством:

— С вас… да ничего. Пожатие руки и поцелуй. Холодный, как говорил Дон Командор, мирный… Только настоящий, взрослый, не как малыши чмокаются. Больше нам обоим ничего не потребуется. И не спрашивайте, с какой стати я это сказанул и понимаю ли сполна… Не понимаю, честно вам признаюсь. И вообще — с меня пока хватит, если другим не проболтаетесь.

— А не боишься, что заложу?

— Ни чуточки. Уж такой я дурак, потерянный в Господних просторах, а с дурня, известно, все взятки гладки.

Через двенадцать лет снова был январь, только в других широтах, и вечерами метель уже завивала свои струйки, хотя дневное небо оставалось ясным. Зенобия не удержалась на месте — сдуло ее этим ветром, выдуло из умеренно субтропических стран. Она почти забыла о том шутовском пари; и когда в почтовом ящике оказался щегольской длинный конверт с ее новым адресом, писанным полузнакомой рукой, с недоумением надорвала его по краю.

Там оказалась контрамарка. Билет, причем демонстративно единичный, был на выступление популярной группы сложно определимого жанра: ее выступления изобиловали дешевыми цирковыми спецэффектами, пение в духе кантри перемежалось тягомотной прозой, юмор был слезлив, как честерский сыр, а патетика стоила грош в базарный день. Однако, по мнению многих знатоков, через эти наслоения по временам брезжило нечто, стоящее на грани между гением и безумством — словом, просто стоящее (с ударением, падающим на первый слог). Сама она в знатоках не числилась и ни на какие шоу из принципа не ходила: постаревшая, обабившаяся и унылая Орлеанская Дева с такими же унылыми бабскими стереотипами…

Имена солистов также ничего ей не говорили ни прежде, ни теперь: однако в имени их главаря — Николас Копперфильд — мелькнула беглая ассоциация с чем-то давно прошедшим: книгой или кумиром и звездой прошлых лет, великолепным фокусником и не менее блестящим позером…

— Знак с того берега реки, — сказала она почему-то вслух. — А вот возьму и в самом деле пойду, нечего нам терять, кроме своих седин.

Группа показалась ей на удивление хорошей — хотя, может быть, просто из-за того, что тогда правило бал всеобщее громогласие. Публика реагировала так себе: слегка раскачивалась в заданном ритме, увлекая за собой Зенобию — она и не заметила, как все поднялись со своих мест и сомкнулись плечом к плечу. Но когда появился он, гибрид отца-руководителя, диджея и человека-оркестра в одном лице — толпа дружно и радостно взвыла. Его тонкая фигура — белая рубашка, черное трико, волосы, вздыбленные над бледным лбом тремя летучими прядями, — царила и повелевала стихиями. Вокруг него закручивались радуги, туман сугробами стелился под ноги, стены извивались в пароксизмах света и тени, крупные, точно рождественский гусь, нежно-сиреневые снежинки мерцали в вышине ясными звездами… Зенобия не могла понять, откуда на стенах и потолке появляются такие странные пейзажи — будто из обоих миров сразу: здешнего и нездешнего, — пока ее не осенило, что лучи прожекторов благодаря какому-то техническому хитроумию просвечивают насквозь или отражаются от прозрачных пластин поделочного камня, проецируя и удесятеряя то, что там увидели. Это зачаровывало.

А посреди великолепия жестикулировал, паясничал, рыдал, откровенно жил в полную силу небесный скоморох, звонким ребячьим, слегка гортанным голосом повторяя припев:

— И ни на один вопрос ты не найдешь ответа,

Если не найдешь его в себе.

Нервные смешки на грани всхлипа перебегали по залу. «Я пью одно заката красное вино в зеленом кубке летних гроз и голубом — метелей», — доносилось до нее, и еще что-то об эфире небес и любовном зелье снегов. Она не понимала, почему эта чушь так ее трогает и отчего она все это время не переставая смеется — негромким, легким, победительным смехом. И все вокруг смеялись — не над ним уже, этим изящным шутом, благородным шутом, шутом голубых, дворянских, барских кровей, как великий Шико, шутивший при дворе двух французских королей, Анри Третьего и Анри Четвертого, — а над всем мирозданием: смеялись смехом Гомера и богов. Добрый клоун, факир и жонглер…

Вдруг ее и его глаза встретились, взгляды столкнулись. Тотчас же музыка оборвалась, участники необыкновенного шоу опешили, но тут же пришли в себя — видно, такая манера заканчивать выступление была им не в новинку — и яростно заплескали в ладоши.

Уже на пути к раздевалке, одновременно торном и тернистом, когда Зенобия, не понимая, чего от нее хотели и что, собственно, уже с ней произошло, — плелась в общем русле, чья-то невидимая рука придержала ее за локоть, и невероятно знакомый мальчишеский басок прошептал, горяча ухо:

— Ну, каково? Я к вам домой раньше вас приду, не испугаетесь?

— Так это ты меня позвал, Постой, Олька, ты где?

— Кумира место — средь его поклонниц, — хихикнул он, — любви терзанья длятся целый век. Не говорите сама с собой так громко: народ мой ко всякому привычен и не шибко удивится, но лучше бы ему сейчас того вовсе не делать.

Уж как вышло, — возможно, и безо всяких чудес, а простым велением дорогостоящего личного автотранспорта, — но Олька сдержал слово. В комнатах Зенобии вовсю горел свет, напомнив ей об ухватках бывалого замочного оператора, и тощий силуэт выросшего Оливера отпечатался изнутри на занавесках.

— О, как вы похорошели, — певуче воскликнул он, высвобождая ее из тяжелой куртки. — А вот я так только вырос, чтобы не сказать — удлинился.

— «Я чуть живой бард, пронзенный твоей стрелой,

Я враз онемевший оллам,

Я филид, песенка которого спета.»

Ни на стихи, ни на ритмизованную прозу это степенное поминание ирландских поэтов не было похоже и вообще не походило ни на что, кроме как на самого Оливера в его несценическом воплощении.

— Нет нужды быть галантным с бывалой старой перечницей.

— Зачем так себя обзывать? Я подумаю, что вы хотите зажать тот проспоренный поцелуй, о котором, может быть, вы помните.

— Помню, представь себе. Самое яркое воспоминание в моей жизни. Однако почему проспоренный? Я не собираюсь так просто сдаваться. Ты мне еще докажи, что преуспел. Подумаешь, народ заводишь в публичном месте и казенном доме: это дешево.

— Я вот-вот состоюсь как личность.

— Примите мои нижайшие поздравления.

— Нет, милая Зена — королева воинов, — ответил он, с неожиданной серьезностью выбираясь из этой их шутливой перепалки. — Или вы не поняли того, что я вам показал, или вообще полагаете, что нужно добиваться успеха, а не своего истинного воплощения. Успех — внешний и необязательный знак Великого Делания себя самого… Кстати, как насчет чашечки-другой моего фирменного теоброма? Я еще присобачился закладывать в него имбирь и тертый мускатный орех. Некоторые люди считают это полнейшим идиотизмом, но с такими я просто не делюсь своим продуктом.

— Да у меня ничего такого нет.

— А я умный — с собой принес.

— В общем, — говорил он чуть позже, когда они оба сидели в главной комнате за чашкой круто заваренного шоколада, — как говорится, настало время нам объясниться начистоту. То, что я сегодня делал, — это лишь одна из граней нашей семейной традиции, причем хотя и самая очевидная, но далеко не самая интересная. А числимся мы по гильдии фокусников: пребываем в ней с момента основания. Гильдия это весьма древняя и уважаемая, хотя нередко бывала записана в черные списки церкви и правительства: юридически оформилась в первом веке нашей эры, корни же простираются вообще в бесконечность. И тем не менее, наши родовые секреты и фокусы даже из старейших членов гильдии никто понять не мог. Хотя и незатейливы с виду.

— Секреты — это нормально.

— Ну да, только, как бы сказать, — не такие всеобъемлющие. Понимаете, нам все время приходилось выдавать то, что получалось само собой, за результат хитроумнейших технических достижений. И тогда, особенно в восемнадцатом, девятнадцатом и вплоть до середины двадцатого века, находились ремесленники, которые искуснейшим образом имитировали эту показушную сторону номеров, добивались поверхностного эффекта и заявляли поэтому, что разгадали нашу тайну и что, более того, мы обманщики, если пытаемся уверить толпу в потустороннем значении наших деяний и жестов. Все шиворот-навыворот! Ну, их подделки не имели истинного веса, ибо не объединяла их та единая идея, которая всегда чувствуется в творениях одного мастера. Уловки и ухватки им требовались всякий раз иные: то ложку сделают из легкоплавкого металла и гнут якобы взглядом, то сквозь человека палку пропускают, чтоб, напротив, в горизонтальном висе не прогибался, — а мы-то эти пустячки нашим единым принципом творили.

— И к тому же фокусник ведь не обманывает.

— Ну да, разве только тем, что выдает себя за фокусника.

— Это парадокс?

— Он самый. Да слушайте! Вначале нас пытались обокрасть, потом уничтожить и лишь в нашу просвещенную эпоху перестали принимать всерьез. И хотя не одна конкуренция делала нас чужаками даже среди своих и не одна сомнительность репутации ставила против целого мира — мы, вопреки всему, до сих пор сохраняем нашу ментальную и трансцендентальную целостность.

— Ну и оратор же ты. Какую?

— Обыкновенное волшебство. Мы внутри нашей гильдии — совершенно иное. Семья; я верно тогда выразился, хотя наши способности передаются не только с генами и не только путем брака и любви. Кстати, наши браки должны заключаться не по расчету, даже не по сердечному согласию, а непременно по любви, иначе дитя не приемлет дара и рождается самым обычным. Ведь и сын наложницы не приемлет первородства — хотя Агарь была не простая наложница, скорей египетская принцесса в изгнании… Ну, это лирическое отступление. А наш дар — это магия, но не белая и, уж конечно, не черная. Ведь и магия подразумевает научение и овладение, а мы просто иноприродны. Самой магией мы иногда пользуемся, как и простой техникой, чтобы замаскироваться. И еще мы камуфлируем себя тем, что семья пребывает в рассеянии: ведь регулярные аномалии всего заметнее в массе.

— Вот почему родные так длили твое сиротство, — догадалась Зенобия.

— Ну да, нам ведь сначала приходилось общаться лишь время от времени, а потом этого времени попросту не хватало, — пояснил Оливер. — Понимаете, нам с самого начала известна суть вещей, хотя ее обычно скрывает поволока, муть, облако Держишь в руке кончик нити и постепенно разматываешь клубок; но вот что в его сердцевине — того и мы, Семья, не ведаем.

— Солнце, — вдруг сказала Зенобия. — Белый Свет.

— А, вот вы — видели, — он был рад, но, похоже, не особо удивлен. — И что с того? Из одной бесконечности попасть в другую — это радость, но не так много в тебе меняет. Главное — не самому пить из чаши, а разливать: вино ли, или чай, как это ни назови. И вот я делюсь моим волшебством, чтобы не иссякал его источник. Знаете, я ведь и тогда, в детстве, не так брал, как отдавал: платил людям за взятое у них удачей, везением, тем, что угадывал их талант, а иногда просто деньги подкладывал, если уж больше ничего с ними не выходило. Но то были шуточки. Теперь нет у меня той щенячьей самоуверенности, и все чаще мой близнец смотрит на меня из зеркала с кривой ухмылкой. Я отыскал себе, как вы советовали, иное прикрытие…

— Видела. Впечатляет.

— Визитка, которую мы предъявляем свету и полусвету, неплоха и скоро будет еще лучше. Я сколачиваю свою группу — пока потихоньку, только для полупрофессионального исполнительства: голоса-то все, включая мой собственный, не природные, а сделанные, да и музыканты мы не сановитые, а скорее самовитые. Но это не беда, так и полагается: и что смеются над нами — тоже правильно. Смеющийся открыт и беззащитен перед тем, что ты хочешь до него донести и в него вложить. А влагаем мы — не искусство, которое мы культивируем, не искусность — ею мы не обладаем; но то, что суть мы сами. Это и есть наше послание. Мы хотим, чтобы настал театр, как в дни Великих Дионисий, чтобы каждый из наших сопричастников умирал и рождался внутри нашего действа, как в те древние времена.

— Как вы делаете это — ритмом? Стихами? Мелодией? — спросила Зенобия.

— Да, но не только. Сегодня я всё скомкал — увидел вас и побоялся выпустить, упустить силу. Обыкновенно я, когда народ досыта напляшется, сочиняю, импровизирую прозаические новеллы и бросаю их в зал этакими не совсем завершенными — они доходят, допекаются в каждом на свой особый лад. Вот то, что я хотел сказать всем, а судьба велела подарить вам одной.

Он допил чашку, опрокинул ее на блюдце в знак того, что с него довольно и даже на гуще он гадать не собирается, и начал историю, которая была им же названа -

НОВЕЛЛА О ПОФИГИСТЕ

Как-то однажды в мае разразился сильнейший дождь, и все прохожие, что прохаживались на свежем воздухе насчет себе подобных, стали срочно искать себе крышу. Лишь один человек под дырявым зонтиком брел себе неторопливо, не изменяя шага и не вбирая голову в плечи, как черепаха, и вода щедро и беспрепятственно струилась по его длинным волосам, стекая с их концов на лицо и плечи.

— Что же ты? — кричали ему со всех сторон. — Беги с нами.

— Стоит ли так спешить, уважаемые? — говорил он, посмеиваясь. — Разве кругом не такой же дождь, как здесь и теперь?

Его не понимали и, смеясь, показывали на него пальцем.

Дождь тем временем оборотился ливнем. Деревья суетились листвой, как болтливые кумушки, побитая трава приникла к земле, а тяжелые струи хлестали по земле, как цепом, и обмолачивали людей, точно снопы на току. Хорошо еще, что большая часть людей уже попряталась — местные разбежались по домам и семьям, чужаки сгрудились под карнизами и навесами, боязливо поглядывая на взбухшее серое небо. А наш путник всё брел и брел куда-то без видимой цели, меся дряхлыми подошвами своих башмаков обочину раскисшей дороги и обходя стороной самые безнадежные лужи, и капли весело барабанили по остову его зонта.

— Смотри, размокнешь, точно бублик в кипятке! — кричали ему вслед.

— А мне по фигу: размокну, так мягче стану, — отзывался он. — Все в мире дождь; все, как он, приходит невесть откуда и снова уходит непонятно куда.

Так он шел и даже напевал себе под нос какую-то незатейливую мелодийку.

В другой раз, поздним летом, его вместе с другими захватил ураган. Пыль клубами неслась по середине улицы, горделивые тополя и старые, коренастые березы ломались пополам, как простые щепки, с крыши срывало железный лист, со стен — фанерные щиты, и они скакали по мостовой, будто гигантские лягушки. Даже кресты с иных церквей сронило наземь со страшным грохотом и переполохом. Всех живущих уже давно разогнало по более-менее тихим углам; однако те, кто ж таки высовывал из задернутых гардин свой робкий нос, божились, что своими очами видели всё того же неизбывного странника. Он будто бы пролетал по улице верхом на желтом смерчике, похожем на песчаную змею, и драный зонтик был ему вместо руля и ветрил.

— Хоть за столб уцепись, — пытались они крикнуть ему сквозь стекло и плотную ткань. — Ветер такой, что и убить тебя ему недолго!

— А мне по фигу, — отмахивался он на лету. — Во всем мире нынче ветер; но страшен он лишь тем, чья голова в облаках, а корни в земле. Я же — мелкая пушинка, крылатое семечко: в какую землю уронят, в той и прорасту.

Вынесло его из города в поле, а в поле ветру уже не стало обо что ударить человека и ударив — загубить; только и мог он, что нести путника по своей воле-прихоти. Но велика ли цена такой воле, если тот, кто испытывает ее на себе, упрямо не желает ответить на вызов?

В третий раз, когда на дворе стояла уже настоящая зима, разразилась нешуточная вьюга. День сравнялся с ночью, вечер — с утром. С кровель рвались кверху белые рукава, взлетали заполошно кверху, сугробы кипели, как морская пена, над ними роились и кишели огромные снежные мухи, а посреди всего хаоса синяя метель разворачивала рулоны и трубы своих шелков, свитки своих письмен, опуская их с низко стоящих небес, и фонари бросали в нее пучки стрел, золотые копья своих лучей. В свете фонарей видели те, кто смотрел из темных окон, некое подобие сахарной головы или небольшой горки рядом со стеной; гора эта еле подвигалась против ветра. Когда метель перестала и выглянуло ясное солнце, гора подтаяла и обвалилась книзу — то снова был путник, весь мокрый от костей зонта до калош.

— Зайди куда-нибудь, обсохни и погрейся, — посоветовали ему. — А то простудишься. Еще и покормят тебя, если повезет.

— По фигу, — усмехнулся он. — Солнышко высушит, солнышко и излечит. И не голодный я вовсе.

С тем и убежал от своих доброхотов.

Катящийся камень не обрастает мохом, бродячий человек — домом. Наш герой не обзавелся ни семьей, ни крышей, ни корнями, ни якорем. Когда же ему указывали на эти обстоятельства и предлагали изменить жизнь к лучшему, отвечал своим обычным присловьем, порою слегка его раскудрявливая.

Тем не менее, находились люди, которые кормили его и укрывали от непогоды и злополучия, и становилось таких больше и больше с каждым годом.

Простой голыш, который постоянно шлифуют морские волны, может иногда сделаться не хуже иного самоцвета. Вот и наш странник — ничем не болел, почти не старел и казался едва ли не моложе себя прежнего.

Всякий идущий оставляет след на земле: он же, казалось, летел над нею. Зло к нему не прилипало, добро он принимал и творил походя. Выслушивал все жалобы — и не выдавал ровным счетом ничего, кроме своей коронной фразы: «Это всё по фигу!» и сопровождающих ее мотивов. Почему-то сие служило отменным утешением. Шли к нему и с тайной, иногда до того стыдной и неудобь сказуемой, что ему приходилось угадывать ее и проговаривать самому: тайну эту забирал он себе, и она пропадала в его душе, как жаба в бездонном колодце, а по поверхности кругами расходилось его коронное: «По фигу, фигушки, на фиг! Заводи себе новую помойку вместо пропавшей, только больше в ней не копайся, а сразу выкинь!»

— Не боишься ли ты, самозваный пророк, что попадешь в ад? — упрекали его.

— Ад мне по фигу! — отвечал он неизменно.

— Разве ты не надеешься попасть в рай? — возражали ему с ехидцей.

— Неунывающий уже имеет рай в самом себе, а что до прочего — то по фигу! — отвечал он снова. — А если мой рай во мне, то и я, смотря наоборот, нигде кроме как в нем.

Любая перелетная птица, даже та, что отстала от клина, когда-нибудь находит землю своих упований. Вот и его занесло, нежданно для него и негаданно, на ту улицу и в тот переулок, где жила его любимая. Был он ей предназначен от самого своего рождения, только не знал о том.

Вышла она на порог своей калитки, калитки в глухом заборе, вся закутанная в покрывала, ибо хотела его испытать, а, может быть, не хотела сразу убить всем цветением красоты своей. И первым, что она произнесла, нежно смеясь, было:

— Неужели и я тебе буду по фигу, упрямец?

— Нет, — покачал он головой и улыбнулся в ответ. — Все прочее, и верно, было для меня сущей трухой, потому что я, еще не отыскав, уже знал тебя.

— Знал? Что ты называешь глаголом «знать»: питаться вымыслами? Собирать свидетельства моих верных? Видеть из-под накидки краешек узкой моей ступни?

— Она окрашена огнисто-рыжей хной, и каждый ноготок ее точно полумесяц; на мизинце — золотое кольцо, на щиколотке — золотая цепочка, что выдает себя дивным звоном. Ароматы твои мне знакомы; по следу благоуханий твоих шел я за тобой повсюду. Ты — великая тайна для меня, это я у тебя как на ладони, — отвечал ей странник. — Не равны мы в этом и никогда не сравняемся. Но зачем мне лезть тебе в сущность глубже, чем ты захочешь? Ведь я не насильник.

— Вовсе нет: ты добр, умен и красноречив, — сказала возлюбленная. — Переступи порог и взойди ко мне в сад.

— Я бы с радостью. Только… только разреши, я еще немного повременю тут, по эту сторону порога. Так радостно было искать тебя и желать тебя, отдаваясь на волю дождя, снега и ветра!

Рассказал это Оливер и задумался.

— Выходит, поиск лучше находки? — спросила Зенобия.

— А томление чем-то богаче исполнения желаний, — кивнул Оливер. — Тогда, когда мы обменивались историями, я был поражен вашими речами, теперь же — красотой, которую не умерили годы. Но я был шальным мальчишкой — теперь я повзрослел и знаю: никогда человек не стремится к тому, что у него перед глазами, для утоления жажды необходима влага лишь далеких колодцев. Никогда не достигнет он того, к чему стремится прямо, и возьмет лишь то, что мудро отставлено на обочину его стремлений. Так суждено ему провести эту жизнь, и это хорошо.

— Я всегда это чувствовала, — сказала на это Зенобия, — оттого и согласилась на твое пари.

— Я искала ученика, а нашла учителя, — сказала она опять.

— Вы нашли, а мой поиск только начинается, — ответил на это Оливер. — Я так же, как и мой герой, пойду по следу неких изысканных ароматов, которые чую я один. Они — это вы и в то же время не вы вовсе. То, что есть в вас от Прекрасной Возлюбленной, и то, что есть от нее в любой женщине. Эх, вот кого мне жаль — моих домодельных биттлзов: судьба им чуток захиреть. Ну, до конца, я полагаю, не пропадут — у меня ведь уже двойник появился, дублер, как у мистера Икса, славный такой парнишка, и в чем-то он меня даже сильнее. А вообще-то сожалеть о том, что оставляешь, — без пользы.

Сказав это, он поцеловал женщину и удалился, а куда — не знал никто.

Зенобия же вышла из дому на голубой и лиловый снежный простор, вдохнула синеву неба и улыбнулась в лицо солнышку. «Он прав, — подумала она, — я совсем молодая. Не еще и не снова, а вообще и всегда. И такой останусь до смерти и даже когда умру».

ЧЕТВЕРТЫЙ МОНОЛОГ БЕЛОЙ СОБАКИ

Золото на голубом и голубизна, оправленная в золото, зачаровывают всех моих странников, скрыто или явно присутствуют во всех их стихах и снах. Два океана, стоящих лицом к лицу: степь в ясной желтизне своих песков и глин, в зыбких полумесяцах барханов, в тусклых звездах солончаков и блистающих звездах озер — эта степь несет на себе знак синевы, купол храма, выложенный синим, сплошными узорами затканным, нарядным изразцом; естественный купол неба, страшная в своей наготе, бездонности и прикровенности лазурь (ибо на ней ни облачка, а за ней, в глуби ее, скрыт черный космос) — эта лазурь пронзена золотым острием. Небесный глаз, око льва, Солнце — прореха и прорезь в небе, через нее, как сквозь средневековый гобелен, прикрывающий нишу соглядатая или дверцу потайного хода, некто глядит на нас.

Там, где синева куполов опрокидывается кверху, на небо ложится блик. Если прямо глядеть на солнце, стоящее в своем полуденном часе, видишь эту синь, как бы смешанную со слепящей белизной.

Там, где огонь неба падает на голубую воду, точно остров, расцветает сад. Сад зелен, остывшее солнце красно.

Золото и синь, смешавшись, дают белый свет. Свет пронзает: это Стрела и Меч.

Слияние зелени и алого дают тьму порождающего лона. Лоно поглощает: это Чаша.

Меч должен быть соединен с Чашей, чтобы родить Крест.

— Неплоха твоя история, — сказала ей Аруана. — Садись-ка, моя воительница, за тот большой стол. Как там зовут тебя, Ибиза или Зено? Глотни-ка своего любимого теоброму, авось определишься. Какао одно может насытить человека, если варить его по всем правилам, — так, кажется, говорил на этот счет Джером Клапка Джером. Авось и фантазия твоя не еще единожды взыграет.

И Аруана, и сама стрельчиха претерпели очередную метаморфозу: пожилая дама подобралась, точно борзая, лицо сделалось худощавым — щеки впали, нос загнулся чуть более. Фигуру и голову ее гостьи окутали шали и вуали довольно фантастического вида, которые перепутывались, наслаивались друг на друга, истончались, выказывая и одновременно пряча удлиненные, гладкие формы. Посреди этого буйства темнели как бы две парные темные ягоды, а вверху горели глаза да пунцовый рот манил, как орхидея, — рот, целованный верховным магом по имени Оливер.

В знаке Водолея

Имя — ДАЛАН

Время — между январем и февралем

Сакральный знак — Скала

Афродизиак — полынь

Цветок — лаванда

Наркотик — ежевика

Изречение:

«Я буду странствовать именем Бога

В обличье оленя, в обличье коня,

В обличье змея, в обличье короля».

Гаэльская поэма в переложении Роберта Грейвза

Перед самим же Оливером в это время простирались пологие холмы, выцветающие под вечным солнцем долины и разломы старых гор — перекрученные, искрошившиеся, ставшие дыбом слои. Патетически обнажены были хребты, мускулы и связки этой земли, дальний кряж вздымался каменной гривой, и оттого казалось, что когда-то, еще до сотворения нашего мира, пал здесь оземь древний дракон, проломив своей тяжестью землю; шкура истлела в клочья, кости сокрушились, и печаль крови его пропитала собой скалу, проникла в источники.

Дракон был, однако, живуч — нетерпеливыми глотками пил он воду близкого моря, но не мог выпить всю, только натягивал на себя ее покрывало; другой, глубинный морской дракон сразу же оттягивал волну назад к себе.

«А, может быть, все наоборот: не он упал — земля эта некогда вздыбилась в напрасном усилии взлететь и застыла. Кобылица, единорог, пегас, крылатый змей — всё, что тебе угодно, можешь ты узреть в застывшем кипении этих форм», — подумал путник.

Но хотел ли он, ожидал ли увидеть в картинном хаосе порядок, посреди живописной дикости — архитектурную строгость?

Здесь, между морем и горами, стоял дом. Первое, что бросилось в глаза, — удивительная башня, половина рассеченного скалой восьмигранника, вылущенного из камня или приникшего к ней, погруженного в нее, как прибрежный Змей. Основание ее омывалось тяжелыми волнами. В башне чувствовался порядок, но ближе к скале этот порядок исчезал, растекался скопищем всевозможных пристроек, кубических объемов, протяженных галерей. За горами и домом, как бы устав от борений, пытающихся придать ей форму — или стереть ее совсем и создать заново, — земля легла ровной полынной степью. Туда смотрели высокие, вытянутые кверху окна башни, полукруглое навершие увенчало каждое из них, а дикий виноград затянул завесой.

Внизу же, как в древней Иудее, где винной лозе был присвоен статус дерева, ее священная поросль имела могучий ствол, ветви же, снизу подпертые шестами, образовали арки. Сами ветки уже сбросили почти всю буро-красную листву, зато, опираясь на них, ползла и поднималась к неяркому солнцу миниатюрная копия винограда — искрасна-черная ежевика, что провялилась, несобранная летом, и сама стала как изюм. Лоза переплелась тут с шипами, сок легко мог смешаться с кровью.

Предвестие весны в этих краях было похоже на сухую, уравновешенную осень. Козы, местные сатиры и сатирессы, обитавшие в этой земле еще с овидиевых времен, бродили вокруг дома, пощипывая привядшую на корню, но еще — или уже — зеленую траву, и слушали флейту-дудук, на которой играл хозяин дома и виноградника. Пел он о старинных метаморфозах и о совсем свежих ранах, скорбях и печалях, и рыдала его флейта надрывным человеческим голосом, вспоминая об извечном проклятии Каина, из-за которого издевкой и позором оборачиваются для человека все величавые начинания его. А путник слушал, будто в его жизни не было ничего иного, кроме этой тоскливой мелодии, и коз, и пурпурно-зеленой листвы, и бледного стекловидного неба, на которое художник навел тонкой барсучьей кистью вечернюю зарю. У ног их сидела благородная белоснежная псица, знакомая путнику по иным его похождениям, и тоже молчала и слушала.

— Был у меня друг, — внезапно заговорил хозяин, — в честь его названа моя дуда своим именем.

Его собственное имя, как догадывался пришлец, было Гоаннек, а, может быть, Далан; потому что был он морским божеством или его воплощением. Это он зародил в этих землях жизнь своей игрой; но море всегда было единственной стихией, в которой он ощущал себя самим собой.

Наконец, Далан отложил флейту, выпрямился и встал. Тяжелое, коренастое тело облегала грубая хламида кустарного холста с такой же опояской; она еле достигала колен, штанов или чего-то подобного под ней не усматривалось. Буйные рыжеватые кудри придавливал раскидистый венок из местной полыни, похожий на жгут сапожного мастера; однако сам хозяин был царственно бос. Зеленые, как прибрежная вода, глаза пристально уставились на гостя.

— Дом, подобный моему, — заговорил Далан с элементом некоторой внезапности, — должен расти не по идеальному плану, спущенному на нас верховным архитектором, а как хочется ему самому; по тем внутренним законам, что записаны в нем изначально, и по логике его собственной жизни. Логику задаем ему мы, его жители, но закон диктует моя башня, эта половина сот и ячейка Вавилонской Библиотеки. Две логики, два закона, две певучих архитектурных темы, сплетаясь, создают нечто куда более сложное, чем спонтанное стремление любой биологической жизни размножиться по своему образу и подобию. И как Вавилонская Лотерея, которая воплощает игру жизни в смерти и смерти в жизни, дом мой двоякосмыслен: он неподвижен, как гора, от которой отделился, но растет он на скрещении дорог, будучи построен вопреки обычаю тех, кто боится жить растворенным на все стороны света, чтобы его не украла смерть. Войди же в эту дверь, странник: обитать здесь — всё равно, что находиться в пути.

Над входом в башню было высечено двустишие:

«Дверь отперта. Переступи порог.

Мой дом открыт навстречу всех дорог».

Когда Оливер и Далан исполнили начертанное и вошли, они обнаружили внутри все восемь полных граней: окна, выходящие на внешнюю сторону, были холодны и прозрачны, изображение в них двоилось, как в оптическом горном хрустале, а те стекла, что должны были быть, по идее, обращены в глухую скалу, пропускали сквозь свои витражи — лиловые, пурпурные, изумрудные, цвета янтаря и меда — неожиданный, чудесный, теплый свет, мгновенно исцеляющий болезни духа и плоти. Еще были там книги по всем стенам до самого потолка, что заполняли все промежутки между оконных проемов и уходили в глубину примыкающих к башне помещений; тончайшие гравюры и акварели, дубовые лесенки, что вели на галерею, опоясывающую стеллажи и стекла ровно посередине, и в купол, венчающий башню матовой стеклянной шапкой. На одной из стен таинственно улыбался горельеф шумерской или египетской царевны. В углу стоял шахматный столик с насиком, умной восточной игрой. Посреди же залы утвердился стол дубовый, на котором стоял графин с жидким рубином персидских поэтов и два чеканных серебряных бокала.

— Садись напротив и выпей моего вина — оно из ежевики, но, право, не хуже того, что так любили Хафиз и Хайям, и того, что получается из утомленных солнцем гроздий, идущих на херес и токай. Здесь, промеж гор и соленой воды, круглый год стоит сухое тепло, и виноград бродит, неподвижно вися на ветке, пока оседает на нем пряный, чуть солоноватый налет; эту свою способность дарит он и ягоде, что у первых христиан символически его заменяла.

— А теперь скажи, кто поставил тебя на дорогу, что привела тебя ко мне, Оливер? — спросил хозяин, когда выпито было всё вино и все приличные случаю слова были произнесены. — Подобное вырастает обыкновенно изо всей жизни, как ее итог.

— Я бы мог буквально передать тебе сеть событий, вытканную из интриг и авантюр, скрещения клинков и стеснения объятий, сплетения рук прекраснейших женщин с моими руками и сплетения моей судьбы с иной кармой — но она будет не вполне достоверна, потому что сквозь шальную пену дней лишь смутно проглядывает чистая вода того смысла, который имеют события, и закона, что ими всеми управляет и равняет в строку. К тому же я не могу не присочинить даже невольно. Нет, лучше поведаю я тебе притчу, которую я сложил под конец моей тамошней жизни.

— Ты прав: события, по сути, так мало значат. Легче очертить словами и образами некий символический контур, пустое пространство, где поселится неизрекаемая истина: занятие это противоположно тому, что творит исламский каллиграф, заключая изречение в форму корабля, льва или дерева (которые суть знаки силы, пути и соединения земли с небом), что рисует правоверный индуист, сплошь заполняя фигуры Кришны и его подружки Радхи священными мантрами.

— Зато как две капли похоже на вырезанные из черной бумаги силуэты твоих друзей, что прикреплены здесь к белым настенным щитам, — добавил Оливер. — Глубина человека ведь неизмерима и невыразима, почти как глубина Бога, которого увидел Малевич.

— Да, ты верно заметил: ведь если исламский писец пытается, подобно нынешнему Сезанну, взорвать наружную оболочку реалий, явив миру их потаенную суть, если кришнаит видит мир заключенным в прозрачный контур божества, что означает его упорядочение извне, то я, будучи по природе склонен к катафатическому богословию, к восхищению и похищению священных истин, происходящему как бы ненамеренно, не люблю игры с открытым огнем и тому же учу своих единомышленников.

— И я также намекаю, обхожу стороной, темню, путаю и кружу, как окольная тропинка, не показывая, а лишь указывая на сияющую пустоту внутри кольца моих троп, тропов, метафор и намеков, надеясь, что пустота ответит за меня своим собственным голосом… Иначе говоря, я человек дороги (как ты — обитающий на перекрестке дорог): а что такое дорога? Она, по сути, всегда пуста, даже если по ней шествуют толпы, потому что каждый держит путь сам по себе, по своей воле, а если испытывает давление чужих тел и воль и поддается этому давлению, то и двигаясь не идет никуда. Дорога ведь прежде всего — внутреннее изменение. Дорога — всегда притча: ее делают люди, которые истинно идут. Дорога — всегда абстракция: девственные плиты, что ровным слоем придавили землю — еще не она, заброшенный проселок или сухое русло реки — уже не она, однако все русла, большие дороги и проселки суть прообразы земных странствий, как земные странствия — прообраз небесных…

— Ладно, — перебил себя Оливер, — чтоб не философствовать на пустом месте, я приступаю к обещанному рассказу. Называется он -

ПРИТЧА О КОРОЛЕ

Как поэт на склоне дня, и я выхожу на свой тернистый путь, чтоб найти себе облегчение.

Ибо половина моих горестей и болестей проходит, когда я выступаю в свой одинокий поход. Исцеляющей микстурой для легких становится пыль ее обочин и бровок; дали, то яснеющие, то туманные, — бальзам для глаз, цокот копыт, гудение моторов и чириканье птиц — елей для слуха; а прохладный ветерок, что целует меня в расстегнутый ворот куда слаще влюбленной девушки, одевает меня всего новой кожей. По-настоящему, то есть физически, а не метафизически, пустых дорог все-таки не бывает на свете, что бы я ни наговорил тебе по этому поводу: ведь если ты взял путь, как в старые времена брали крест, ни попутчики, ни противопутчики не мешают твоему одиночеству и тому стоицизму, с каким ты принимаешь долю, назначенную одному тебе. Ну а если ты встречаешь того, кто не просто делит с тобой утоптанную множеством подошв и несуразно вытянутую в длину поверхность, но сам есть часть твоего пути, — это истинная встреча, это подарок тебе.

Вот и в тот раз я издалека увидел его сутулую старческую спину в голубенькой рубахе. Ее пересекали узкие лямки плечевого мешка, больно уж старорежимного — той поры, когда их делали из холщовой наволочки и веревки, что намертво схватывает два соседних угла и, перекидываясь на оба противоположных двойной скользящей удавкой, туго затягивает горловину. Торба, что маячила перед моими глазами, была, однако, сшита в худшем случае из тканного в узор гобелена, а в худшем — из персидского ковра ручной работы и сделала бы честь самой Мэри Поппинс: яркое пятно на фоне выцветших одежек. Вглядевшись, я понял, что поперек лямок была положена еще и куртка какого-то несокрушимо пурпурного оттенка (и, кажется, такой же музейной работы); на голове моего предшественника увидел я забавный колпачок о двух рожках с махорками на концах — точно такой, какие модны нынче у подростков.

Он, кстати, двигался куда элегантней, привычнее и быстрей меня: посох, которым я бы на его месте толкался о землю, а он на моем должен был бы, наверное, подпирать дряхлую грудную клетку, играл и танцевал перед ним в воздухе, как тросточка щеголя-англомана. И, тем не менее, расстояние между нами уменьшалось вместо того, чтобы увеличиваться, а дорога, этакая серая в яблоках бетонная полоса, показалась мне широченной рогаточной резинкой, которая, сокращаясь, грозила прямо-таки вмазать нас друг в друга.

Я не выдержал и окликнул его: «Эй!»

Мешочник обернулся. Лицо у него было обыкновенное: бледноватое, без определенного возраста, хотя с довольно морщинистым выражением, и очень живое. Не бродяги, скорее — кабинетного сидельца, который неожиданно рискнул переменить образ мыслей. Глаза были небольшие, однако темные и чистые, будто глубокий колодезь с ключами на дне. Глаза дурачка, которому, как известно, случается всех умников за пояс заткнуть.

— Вот хорошо, что догнали меня, — ответил он. — Можно сказать, прямо к обеденному столу поспели. А то рюкзак с его припасом уже порядочно стал оттягивать мне плечи.

Мы сошли с дороги на травку. Самого стола он, конечно, не достал, но скатерку вытащил, причем довольно хитрую: с одной стороны непромокаемая пленка, с другой — прямо-таки вылощенное камчатное полотно. А поверх скатерти поместилась такая уйма мисочек, чашечек, плошек, ложек, вилок и стаканов, кажется, с самого начала уже полных доверху, что его тара имени Марии Благодатной вполне оправдала свою богатую наследственность.

— И что вы делаете на дороге? — спросил он, когда мы отчасти разделались с едой.

— Трудно сказать. Иду, куда она, сердечная, меня выведет.

— Как замечательно! И я тоже. Значит, нам по пути. А какой смысл вы вкладываете в это ваше занятие?

— Тоже не знаю. Просто время от времени живу таким вот манером. Вы тоже?

— О, я жду вестей или, может быть, какого-то особого знака. А знаете, как говорят: чем больше ждешь, тем выше шансы, что тебя найдут и подберут. Вот только немногие робинзоны автобусных стоянок это понимают.

Сентенцию эту, которая показалась мне странноватой — я даже хотел его спросить, кто кого, по его мнению, нашел, он меня или я его, и кто должен подобрать нас обоих, — мой собеседник завершил широким взмахом руки, держащей вилку с нанизанным на нее маринованным корнишоном. Огурчик сочно плюхнулся прямо на штанину его брюк.

— Святой Кевин Хакер! Это ж мои выходные! И притом единственные. Ну, не такая беда: мы их сейчас песочком. И самую малость алхимии…

— Интересно вы побожились: имя что-то очень знакомое. Простите, а к какой церкви вы принадлежите — не к той ли, где и я крещен?

— Вполне возможное дело. Наших кругом пруд пруди, но свой своего не всегда узнаёт. Сказать вам наше кредо?

— А это не тайна?

— Ну, мы же не секта, а открытая конфессия. Слушайте: вся информация, необходимая обществу и его отдельным членам, должна быть бесплатной; человек по природе своей творец, поэтому ты обязан творить прекрасное из той информации, которую получаешь, отдавая это прекрасное другим; всё это может изменить твою жизнь к лучшему, но не это твоя главная цель.

— А какая? — поинтересовался я.

— Само служение. Само творчество. Сама информация. И сверх того нечто, о котором бесполезно говорить тому, кто этого не чувствует, и наивно — тому, кто уже это познал. Святой Кевин Митник был первым, кто сформулировал сие in breve, то есть вкратце, и, значит, первым епископом и учителем церкви.

— Оригинальный у вас подход к канонизации и субординации, как я посмотрю.

— Не надо удивляться: главное, что существует служение, именно поэтому можно говорить и о священстве. Диаконы — спецы по связи и взаимопониманию — именуются у нас фрикерами; викарии и простые священники — крекеры (это раскалыватели, щелкунчики частных программ всего живого, а вовсе не сухого печенья, как вы, может быть, подумали, хорошо пообедав), ну а хакеры, то есть епископы, которых я уже упоминал, — это экуменисты: они смотрят на проблему вселенской связи с высоты птичьего полета, переводят один код в другой, сопрягают уже прочитанные программы, работают над их преобразованием, взаимопорождением языка и его грамматики, явления и его алгоритма. Вы понимаете меня?

— Пожалуй. Я сам немного попутался в компьютерных сетях, а к тому же все мое поколение вышло из «Игры в бисер», как поколение неистового Виссариона — из гоголевской «Шинели».

— Тогда я продолжаю. Мы воюем на два фронта. Внутренняя направленность этой войны охранительная: мы отстаиваем право на частную жизнь, то есть на закрытость определенного слоя информации для посторонних. Внешняя направленность — за свободу того знания, что выходит за пределы личного интереса: военного, политического, социального и прочего. А то у нас в глобальном масштабе порядок залезания перевернут: у государства всё под замком, зато семейную жизнь на просвет видать. Знаете, как говаривали в старину: о прокладках с крылышками на всю страну вещаем, а как до майонеза «Кальве» — так сразу: у женщин свои секреты… Общее знание должно служить частной сфере, а не наоборот.

— Вполне с вами солидарен. Особенно по части дамской гигиены. Да, но ведь такие общие принципы, как ваши, абсолютно ко всему прикладываются, ведь всё что угодно можно счесть информацией.

— Ну да, то, о чем я говорил, — это конкретная сфера, в которой мы наводим порядок и применяем наши общие принципы: но не более того. Закрытость ведь попросту мешает нам делать наше главное. Мир издревле, изначально оплетен сетями, паутиной, незримой связью, и по трепету нитей можно догадаться, какое знание проходит через нее и в каком направлении. О, этот инстинкт охотника! Я беру то, что хочу, но его не убывает; вхожу во все двери и сквозь любые запоры — и не нарушаю их целостности. Вот когда чувствуешь себя тем, кто ты есть от рождения — аристократом духа.

— Да, теперь я понимаю, где вы нагуляли себе такой книжный цвет лица.

Мимо тем временем бойко проскакивали мощные автомобили, обдавая нас пылью за неимением грязи. Я еще подумал, что их стало куда больше, чем до сих пор, будто расплодились гетерогенным путем, и что прав был Лев Гурыч Синичкин насчет дорог, ох как прав! Всем бы хороши — да транспорт мешает.

— А это вон наши духовные пролетарии, — объяснил мне мой сотрапезник. — Интеллигенты наши — те в смысле денег бывают их побогаче. Но — достаточно умны, довольно искушены, чтобы не желать лишнего: не то что эти… Ибо нельзя окружать себя оболочкой вещей, если хочешь ощущать мир — биение всемирной паутины — всем существом и обнаженной кожей.

— Как трогательно, — сказал я. — И я так временами думаю. Мы с вами, верно, близнецы.

— А как вы бы себя определили, если начистоту?

— Вор и шут.

— Ну, а я — хакер, что тоже в известном смысле вор — и король. И впрямь вы — мое отражение в зеркале! Ведь не может быть ни короля без шута, ни шута без короля; король — шут в горностае, его дурак — король в рубище. Зачастую приходится воровать только ради того, чтобы отдать.

— Я ворую только то, что не нужно людям, и высмеиваю их амбиции по отношению к миру и их месту в нем, — сказал я.

— А я король интеллектуалов и оттого имею максимум средств для того, чтобы жить как хочется. Так и живу.

— То сидите в Сети, то в затрапезном и поистине шутовском виде шляетесь по дорогам — словом, занимаетесь сомнительными вещами.

— Э, милый мой, шутовство — лишь прикрытие серьезности нашей души, хакерство — только орудие, оружие, мастерство, которое само по себе не может быть ни дурным, ни хорошим. Выбор между этими двумя категориями всегда остается за тобой: ради самой возможности выбора — причем на поле самом что ни на есть широком, — и затеяли мы свою игру.

— Мы?

— Вы и я; ваши друзья и мои… подданные, — он улыбнулся при этом последнем слове.

— Король — и среди пыли и грязи, — сказал я.

— Король-шут, — уточнил он. — Назначение шута — превращать в пустяки и бирюльки все то, чему люди придают излишнее значение. Шут проходит насквозь, ударяя по любому символу и оставляя позади любую икону. Ведь икона — всего лишь значок на экране, сокращающий путь: опытный мастер может обойтись без нее и не заплутать.

— Мы оба играем, — ответил я, — потому что всё лучшее в мире мечено знаком игры.

— Протяни мне свою левую руку, — приказал он, открывая мне навстречу свою правую ладонь.

И я увидел — почувствовал, — что она всеми чертами, резами и завитками, всем дактилоскопическим узором, как в зеркале, повторяет мою.

— А потом всё оборвалось, — полуутвердительно сказал Далан.

— Ну да, и вообще то был сон — и логика, ускользающая логика сна, и наполненность его образов, что сохраняет и помимо слов свой тайный смысл в течение нескольких секунд после того, как ты проснешься — или перейдешь из сна внутреннего в сон внешний и всеобъемлющий.

— Тогда скажи мне: сейчас ты бодрствуешь или видишь сон, в котором мы оба — снова одно? Одна сущность, исполняющая обе роли в диалоге? — спросил хозяин Башни.

— Ты говоришь загадками и парадоксами, Далан.

— Но ведь и ты тоже так умеешь, Оливер. Разве ты не узнал меня? Король и его шут — они одинаково одеты в пурпур.

— Мои тряпки мало похожи на императорское одеяние, — усмехнулся Оливер. — Впрочем, как и твоя античная туника и твои босые ноги.

— Это еще что — босота и нагота! Кое-кто пожелал нацепить на меня это паскудное германское изобретение — штаны, и хорошо еще, что не с замочком, какие одно время были на статуях Микеланджело, и не нарисованные, как на его же фресках в Сикстинской капелле. То была некая Дейша-Сионицкая, хорошо, что не гейша. И с сотоварищи. Ну, я им всем показал Страшный Суд!

Оба рассмеялись.

— Мы близнецы. И вот единственное различие между нами: ты вольно бродишь, пьешь на скатерти долин из кубка метелей бурю, из голубой чаши небес — солнечный эфир. Ведь это ты — тот приснившийся тебе король дорог, сетей и тропинок. Я прикован к перекрестью дорог, морских и сухопутных, ибо отдал свой дом, только чтобы его не потерять. (Знаешь, его хотели реквизировать. Что за жуткий новояз!) Однако в результате этого чисто символического действия — потому что дом и так и эдак принадлежал поэтической братии — я стал к нему прикован. То, чему суждено, приходит ко мне, но лишь оно, и мир мой обеднился из-за отсутствия случайного.

Потом вышли они из дома, от его готических роз и геральдических лилий на его витражах, и направились к морскому берегу. Одна скала напоминала лицо, обращенное к морю, и Оливер вспомнил новеллу Готорна о Каменном Лике, одну из тех, которые особенно были любимы им в юности и потому подвергались сугубой переработке во время сценических выступлений. Ветром и временем были высечены из камня благородные черты.

— Этот лик, походит на всех людей мира, не походя ни на кого в отдельности; однако я часто говорю, что он — мое изображение. Так становишься лучше — подгоняя себя по идеальный образец, подставляя по ветер и снег, дни, недели и годы самого себя, — заметил Далан.

— У него должна быть своя собственная история, — отвечал ему Оливер.

— Да, и не одна: я знаю их все, — откликнулся Далан. — Они замкнуты, как в шкатулке, в стенах моего Дома; я отпираю его, когда мне вздумается, и выпускаю их по одной — птенцов, которые отрастили крылья, сладкоголосых птиц моей молодости.

— Расскажи!

— Сегодня будет… — помедлил хозяин, — эта сказка двух стихий, двух природ человека: воды и земли. Но, может быть, и всех четырех.

И он поведал Оливеру историю, которую потом назвали -

ЛЕГЕНДА О СТАРЫХ КОРАБЛЯХ

В отдаленные времена, когда селились тут эллины, а викинги навещали сии златые и винноцветные берега, приплывали они либо на хищных пиратских ладьях, длинных, поворотливых и узких; либо на пузатых и остойчивых купеческих суднах. Носы кораблей украшали фигуры всяких чудищ, богов и героев, вытесанные обыкновенно тем же топором, что и гнутые борта ладей: весьма грубо, но выразительно. Фигуры эти были съемные. Корабли-воины чаще носили изображения всяких фантастических животных, рогатых и клыкастых; торговля шла под более мирными знаками.

И вот в киммерийской гавани стали борт о борт, почти касаясь друг друга лопастями весел, два корабля из разных флотилий. Ладья для набегов была украшена изображением того змея, что стережет мировое древо, золотолистый ясень Иггдразиль; но казался этот змей, хотя и в чешуе, точно в броне, вовсе не так свиреп, как его оригинал. Видно, так помыслил о нем корабел или приказал ему тот ярл, на чье золото строилась ладья, потому что не так любил этот ярл ввязываться в сечу, как мирно ходить в чужие земли. А нос «купца» венчала пышноволосая девушка. Как у греческой богини победы, Ники Самофракийской, складки ее хитона или плаща вздымались, точно крылья; и так же не было у нее головы, а может быть, только лица: волосы, сливаясь с развевающейся тканью, живым покрывалом окутывали ее плечи и стан. Удивительная то была фигура, и безумным считали того художника, что осмелился не вырезать, а лишь наметить ее.

Основой статуи девы, по легенде, послужил виноградный корень… Ты не веришь тому, что у лозы может быть такой огромный корень? Но ведь у той кисти, что трое мужей принесли на шесте Иисусу Навину, должна была быть могучая опора в виде воздушной ветви, а у той ветви и того ствола — такая же мощная опора в земле.

Пути обоих кораблей потом не раз скрещивались, и они хорошо узнали друг друга.

Случилось так, что судно со Змеем вынуждено было вместе со своей флотилией отбивать торговый караван от пиратов теплых морей. Судна-драконы сражались храбро; говорят, их носовые чудища изрыгали пламя из пастей. Устрашенные, корабли чужаков оставили караван в покое и почти невредимым: однако один «купец» затонул, да и боевые ладьи были сильно побиты.

Корабельный Змей смотрел вниз через толщу воды и видел там русалку. В бликах солнечного света ее длинные волосы колыхались, словно водоросли, и оттого Змею казалось, что он наконец-то видит ее лицо, прекраснее которого нет на свете.

И вот русалка отделилась от погибшего судна и, послушная немому зову, поднялась к поверхности. Маленькие руки ее ожили, выпростались из складок одежды и заплескали по воде, двигая за собой узкое и стройное тело прямо к носу ладьи. Потом они протянулись кверху и обняли чешуйчатое страшилище за шею.

Так зародилось племя морских змеев, перевертней, которые могли быть, из-за двойственной природы своего естества, подобны и людям, и драконам, казаться моллюском или раковиной, зыбкой водорослью или незыблемой скалой.

— А эти двое — они больше не расставались? — спросил Оливер, когда они вернулись в башню.

— Ну, если бы это было так, то была бы куда более невероятная история, чем сказка, которую ты сейчас выслушал, — ответил Далан. — Не забывай, что Змей был прикован, а Дева обрела свободу… Однако — посмотри!

На одной из книжных полок стояли две небольшие фигурки, что были когда-то ветвью или корневищем какого-то культурного растения, но были обточены ветром до состояния кости, морем — до крепости камня, временем — до состояния первобытной дикости. Одна из них походила на одноногого дьявола или, скорее, сатира с рожками и добродушным выражением морды, другая — на девушку в тончайшей сети длинных прядей, полностью скрывающих ее наготу.

— Когда-то они рядом стояли в моем кабинете, потом я подарил доброго черта одной милой поэтессе, чтобы он ее охранял: ведь именно в этом было его предназначение. И вот теперь время снова соединило обоих, — объяснил Далан. — Видишь ли ты в этом нечто помимо перста судьбы?

— Взаимное и всевечное тяготение живого к живому, — подумав, ответил Оливер. — Любящие, разлучаясь, делят между собой двоякий символ своей любви. Земная любовь проходит, истончается; ей уже не нужно охраны. Однако обе половинки символа притягиваются друг к другу, ибо сохраняют в себе то, что людьми утеряно. Таково предназначение символа — соединяться. Только обе половинки символа в разлуке изменились — раньше соединение их не имело души, но теперь, когда они впитали множество различных чувств, связанных с любовью и разлукой, оно стало воплощать нечто высшее и земной любви, и земной дружбы, но покрывающее их обе. Символ вещи сам стал вещью.

— Ты прав. Так вот, собственно, лишь теперь началась история того прибрежного Лика, которую я обещал тебе…

То была история под названием -

ЛЕГЕНДА О ЛИКЕ СКАЛЫ

Двойная, многозначимая, смутная природа была во всех потомках Зверя и Девы, и неясные желания томили их: но тяготения к другому они не знали, потому что производили мириады потомства своего, как холодные рыбы. Были они различны своим обликом, однако тем, что досталось им от предков — жаждой неведомого — наделены почти одинаково.

И вот один из этих морских королей грузно выполз на сушу в этом самом месте, но не погиб под солнцем и без пресной воды — драконы живут долго и умирают нехотя, — а лишь окаменел. Застыл в неподвижности, оберегая каждую каплю жизни в себе. Это был своего рода водяной сфинкс или химера: тело у него было рыбье, торс — коня, а лицо — человеческое. Лицо неотступно вперялось на воду, и там, вдали, где его взгляд сливался с поверхностью океана, видело отражение солнца днем и луны — ночью. Солнца дракон-сфинкс не любил: именно его свет, пронзительный и неотступный, заставлял его кости плавиться в теле и тело — погружаться в глубь размякшей земной толщи. Зато ночью ему удавалось разгладить зыбь и волны силой своих колдовских зелено-алых глаз. Тогда будто самый дорогой елей изливался на морскую гладь, и в ней отражались во всем своем неомраченном великолепии луна и звезды. Это зрелище наполняло душу чудовищной твари миром. Особенно созревшая луна четырнадцатого дня казалась ему зеркалом чистейшего волшебства, помещенным посреди великого зерцала мироздания.

Дракон полюбил смотреть на луну и угадывать в ней черты некоего лица: ровные дуги бровей, прямой нос, чуть улыбающийся рот и глаза, полузакрытые в томной усмешке. Это могло быть луной, но также и его собственным отражением, удаленным и совместившимся: ему казалось, что у его морского двойника женские черты, это сходство усиливалось с каждым новым полнолунием, и раз от разу все больше становилась очарованность змея лунным ликом. Днем же он чувствовал, как закипает в нем от немилосердных лучей неясная и неведомая ему до сих пор ярость: то все накопленные веками холодной жизни родовые страсти искали себе выход через него.

Земля эта, оттого что многие морские драконы селились неподалеку, всегда стояла нетвердо на своем основании. И вот однажды, в канун одного из полнолуний, солнце так накалило броню нашего дракона и так распалился он от неведомого ему желания, что утес, которым стало его туловище, рассыпал в воду камни, мелкие и побольше, и прибрежное море вскипело.

Ночью же там, где луна всегда отражалась в воде и, сливаясь с нею, отразился лик дракона, из дальних вод поднялась белая женщина: в руках ее был округлый камень, похожий на яйцо. То, как говорят, была морская дева — любимица луны: их внешность от природы неярка и лишена определенных черт, и поэтому испокон веку их тянет ко всему, что имеет вид и форму, чтобы довоплотиться и завершить себя. Нужно ли говорить, что лунноликая была похожа ныне на каменного дракона?

— Ты ударил меня камнем, — сказала она, — я почувствовала его силу и крепость через многие соленые воды.

— То был не камень, — ответил лик, — а мое желание, что не находило себе ранее цели и предмета.

— И вот теперь я зачала дитя от твоего слепого желания, — продолжала дева. — Дитя, зачатое меж двух зеркал, неба и воды, двумя не ведавшими друг о друге тварями: морской и сухопутной, прикованной — и вечно плывущей по воле ветра и волны.

— История нашего рода повторяется, — ответил дракон. — Когда на свет появится дитя, принеси его ко мне.

Он был достаточно умен, чтобы сразу же понять, что всё это время любил одну любовь и страдал не от любви, а от ее невоплощения; а теперь он стал и так мудр, что кровь его смогла успокоиться, черты разгладились, чешуи сомкнулись, и внутри навеки поселились — не прежний холод влажных глубин, не огненный полуденный бес, но лунная прохлада и тишина.

На этом кончается история Лика.

— Но ведь это не всё? — спросил Оливер. — Ты сказал, что должен был родиться ребенок, а ребенок — всегда новая легенда.

Собака, что также слушала, расстелив по полу светлый шелк своей шкуры и пышный плюмаж хвоста, при этих словах поднялась и направилась к одному из низеньких столиков, что стояли у стен, взяла в зубы ларчик из можжевельника, узкий и плоский, как пенал, и поднесла хозяину дома. Далан отколупнул крышку толстым ногтем: внутри покоились четки или бусы из крупного серого жемчуга удивительной красоты и правильности, и было их ровно тридцать три, по одиннадцать в каждом из звеньев, отделенном от других двух розоватой коралловой пронизкой. Вместо кисти также была расширяющаяся книзу раковина, белая и с алой сердцевиной, что походило сразу на плоть и кровь.

— Вот верное изображение той истории, которую ты просишь, — сказал Далан. Пальцы его скользнули по ряду бусин, лаская их, и он начал историю, которая, в свою очередь, называлась -

ПОЭМА О ДОЧЕРИ СТИХИЙ

Да, ты прав: конечно, там родился ребенок, дочь. Волны принесли к подножию Лика Скалы маленькую девочку, что в море чувствовала себя куда лучше, чем на суше. Но, истинное дитя гор и вод, она, едва начав ползать, карабкалась по отвесным склонам безо всякого страха и вреда для себя — так ловко, будто была змейкой или ручьем, струйкой ветра или шаловливым языком костра. Земля и вода, воздух и огонь находились в ней в счастливом равновесии. Пока она кувыркалась и играла в лоне материнских вод, казалось мне, что она вовсе и не рождалась; несколько позже, когда потемнели младенческие кудри, я дивился рыжим волосам, что выдавали земную суть и одновременно служили знамением особой человеческой породы. Своевольна она была и своенравна, однако всё то, что как бы танцевало в ней, было истинным покоем — ибо застывшая неподвижность, которую мы часто принимаем за него, называется совсем иначе: смерть.

Мать дарила ей перламутр и жемчуг шести цветов: белый — знак истины, голубой — неба, розовый — любви, серый — печали, черный — смерти и золотистый — воссияния в горнем мире. Только седьмого цвета, незнакомого человеку, не нашла она, как ни искала. Я же приносил четыре вида халцедонов: коричневый сардер, алый сердолик, вишневый карнеол и серовато-голубоватый сапфирин — последний для оберега. Еще бирюзу — для отваги, что дает она сердцу: ослепительно синюю, зеленую, голубую и белую. И в том, и в другом можно было угадать знаки четырех стихий. В ту пору не носила девочка ничего, помимо просверленного и нанизанного на нитку: имя же ей было Рахав.

Когда же подросла Рахав и стали вожделеть ее земля и вода, молния и ветер, одел я ее в пурпур и виссон: раковины багрянки давали алый цвет, чтобы окрасить тончайшие и редчайшие волокна другого моллюска — биссуса. На суше подобная материя делалась изо льна, красилась кошенилью из телец каких-то червячков или тли и все равно считалась царственным убранством.

Я говорил тебе, что виноград — для тех, кто созрел для вина любви, а ежевика — слишком слабый его аналог? Вот так и дитя наше Рахав была слишком слабым залогом мимолетного супружества.

Всеми драгоценностями одарили мы ее — только не было у нее седьмой жемчужины, которая достается тому из морских драконов, что зачнет дитя по любви: переливчатого, как опал, и твердого, будто алмаз, драконьего жемчуга, животворящего огня, собранного внутри малой луны. Рахав томилась от этого, и не имели для нее цены никакие украсы. Я же не знал, чем помочь: ибо не по желанию и не по упорству, а по предначертанной свыше судьбе достается такой жемчуг жаждущему его. Найти жемчужину могла лишь сама Рахав вместе с тем, кто полюбил бы ее. Но как найти ей мужчину и как их обоих соединить?

Тогда я прибег к нашему старинному колдовству: с помощью неких трав мы умеем приостанавливать и даже уменьшать рост у тех, кто еще не завершил его: ты помнишь такие сказки. Ни цветка Дюймовочки, ни персика Момотаро не было у меня: я положил Рахав в плетеную корзинку и отдал на волю Матери Матерей, зная, что та убережет ребенка из своего рода лучше той, что родила. Волны качали плетеную колыбель, как кораблик с девизом на борту: «Sin Miedo», что значит «Без страха»; запахи имбиря, корицы, гвоздики, муската и миндаля, сладостные как любовь, горькие как разлука, нежные как смерть, плыли ей навстречу с дальних островов.

Нашла ли она? Нашли ли ее? Не знаю. Я прикован к дому, как мой первообраз — к камню. Ты мой двойник: ведь мы и есть король и шут, только кто из нас первый, кто второй? Ты моя воля, Оливер. Нарекись именем, соединяющим нас в одном звучании и одном смысле.

— Дэвид, — ответил Оливер. — Это имя похоже и на твое, и на прозвище человека, который предшествовал мне, и я уже носил однажды вторую половину этого прозвища. Поверь, я знаю ту, о которой ты говоришь, с младых ногтей, как будто сам ее родил. Ведь все влюбленные в мире сначала зачинают возлюбленную в сердце, и поэтому она всегда разрывает его на части, когда является восхищенному миру. Я до смерти поражен твоей тоской, Далан. Я буду искать ее за нас обоих.

— Садись рядом со Стрельчихой, плут гороховый, — сказала Аруана. — Напутал ты, однако, по своему шутовскому обычаю и обыкновению: отдал свою самость другому и потом разделился. Кто теперь что будет делать — отец ли сидеть за столом, а его друг — искать невесту или друг — тюрю хлебать, а отец — искать свою Морскую Деву? Такое мне не вроде по мозгам и уж точно — не по нутру. Зря я, видать, тебя отозвала: ну уж пусть так и остается.

ПЯТЫЙ МОНОЛОГ БЕЛОЙ СОБАКИ

Святое братство небесных воров: Прометей, Дионис, Меркурий…

Непонятно, безнравственно, но факт: воры часто добиваются куда больших успехов в деле божественной икономии (в ином греческом произношении — экономии), чем жестковыйные праведники. Недаром экономика теснейшим образом связана с торговлей, и у начала обеих стоит Гермес, божественный плут. Он украл Аполлоновых коров, положив тем начало мясному и молочному животноводству; ухитрился обманом вытрясти черепаху из ее панциря — и стал прародителем и покровителем музыкантов. Украл небесную Изумрудную Скрижаль — и вот алхимики, гностики, химики и ересиархи всех мастей по гроб ему благодарны. Не будь его, не было бы ни наук, ни ересей. А без ересей — на каком точильном камне тогда правила бы себя религия? Без прогресса — как бы мы поняли, насколько отошли от своего естества?

Дионис унес с Олимпа виноградную лозу. Стать богом для пьяниц — вроде бы нехорошо, но ведь он еще и прообраз Христа (вспомним приключение с пиратами, которые приковали его к мачте и чуть не убили): именно благодаря ему, а не Митре-Быкоубийце, образ Мессии прорисовался таким кротким. Христос — Виноградная Лоза, Источник Божественного Хмеля… О, какой суфизм!

Сам Иисус тоже как-то раз поименовал себя вором. Это не кощунство: ведь на всех благородных ворах лежат отчетливые знаки неразрывной связи — шута и пророка, владетеля и раба, короля и жертвы. Разные грани одного и того же бриллианта, две стороны одной монеты.

Знаки избранничества на эту амбивалентную роль неявны. Не всякий избранный может их вынести: легче иной раз распяться, чем стать объектом насмешек. А если (и почти неизбежно) — и то, и другое? Можно ли лучше почтить царя, чем сделав из него трикстера и скомороха?

Иисус смеялся сам, и с совершенно серьезной миной — это многих впоследствии сбило с толку. Прометей был серьезен и не занимался сочинением парадоксов — вот оттого, может быть, и кончились его благодеяния таким жутким провалом… Нет, все-таки никого из знаменитых воров богам не удавалось прищучить по-настоящему: они всегда добивались своего — если не прощения, то перерождения. Хуже всего пришлось опять-таки Прометею. Он же принес на землю не пылающую благодать, а символ вечной войны человека с природой, которую с тех пор человек ведет без малейшего успеха, ибо в ней и победа, и поражение одинаково порочны и безнадежны.

Разумеется, Христос куда более удачливый вор, чем Прометей и Дионис. Ибо единственное, что стоит воровать с неба — это небесное спокойствие.

Судьба его двусмысленна, как его чудеса (по-гречески знамения, по-арамейски — аяты) и речения.

Ибо единственное, что пророки отнимают у людей, твердо стоящих на этой на земле, — это душевное равновесие и умственное благодушие.

В знаке Рыб

Имя — РАХАВ

Время — между февралем и мартом

Сакральный знак — Рыба

Афродизиак — миндаль

Цветок — черная гвоздика

Наркотик — дурман Datura Ciedien

Изречение:

«Это твой мир, — сказал он. — Ты — человек этого мира… Нет способа избежать делания нашего мира. Поэтому воин превращает мир в свои охотничьи угодья… Воин подобен пирату, который не колеблясь берет и использует все, что хочет, но воин не возражает и не оскорбляется, когда кто-то берет и использует его самого».

Карлос Кастанеда

Шагая по суше как по воде и по воде как по суше — потому что крепко задумался, настолько, что забыл, что возможно ему и что прилично, — разговаривал Дэвид сам с собой:

«Сначала определим, что я ищу, — решил он. — Как с надрывом пелось в одной старинной песенке, мы ищем, мы ищем потерянный рай. Но в некотором смысле мы его и не теряли, потому что у нас его отродясь не было. А в известном плане мы его уже нашли, ибо нам необходимо искать что угодно, лишь бы в итоге сотворить самих себя, и рай — самый чудный предмет для поиска, не считая разве Святого Грааля, и итог этого поиска — создается одновременно с ним: а силой ли нашего желания или нашим личным преображением, уже не так существенно».

Тут он потрепал по холке верную Беллу и продолжил:

«А еще говорится, что потерянный рай — повод к робинзонаде и ее пролог. Не будь грехопадения, так и сидели бы мы в благословенной земле, будто редька. Но не всякое странствие — робинзонада: ведь последняя непременно желает острова, хотя бы такого, как покинутая нами Киммерия. То, что получается, когда море навсегда заливает узкий перешеек, превращая сушу в болото и пуская по болоту бурные волны, воспел писатель Аксенов в „Острове Крым“. А другой, Стивенсон вроде, посмеялся над мучениями бедолаги, который вообразил себя покинутым на плевом островке, с которого можно было перейти на материк, едва замочив концы панталон. Он еще сам звался „Покинутый“ или „Похищенный“, словом — найденыш. Ведь все Робинзоны — найденыши, их же, в конце концов, находят. Или, на худой конец, эмигранты, как самый первый из носящих это имя. А если погрузиться вглубь веков, так и у того самого первого Робинзона отыщется изрядная уйма прототипов! Дитя из корзинки Моисей становится царским любимцем, изгнан в пустыню, возвращается вождем и учителем народа бродяг; некто Живой, сын Сущего, Хайй-ибн-Якзан — появляется на своем острове в виде младенца, упрятанного в ящик (прямой царевич Гвидон); будучи вскормлен ланью, постигает все науки и даже любовь Божию к себе прямиком из природы, обретает друга, оставляет свой остров ради проповеди и возвращается на него снова, как, впрочем, и тот, что Робинзоном звался. Да и самый великий из обретенных в корзине, то бишь, в плетеных яслях, — получает царские дары и почитание от пастухов и магов, повзрослев, уходит в пустыню, возвращается ради проповеди, креста и венца, но в конце концов также поселяется на своем истинном острове. И остров этот на небесах — не есть ли воставленный и сызнова обретенный рай?

Таковы все истории чудесных найденышей, царских детей из корзины (а в том, что герой Дефо слишком уже взрослый, винить следует совмещенного с ним матроса Селкирка), ибо вообще все дети приветствуются на этом свете как цари и странники, что приносят духовные дары и уходят в далекую даль, быть может, в самую смерть.

Решено: я придумаю историю о таком найденыше, и будет она мне компасом и путеводной звездой. Это та самая сказочка, которую Оливер задолжал не в меру красноречивому Далану, ответившему своей троицей на одну его повесть».

И Дэвид начал рассказывать себе самому, и не было у него аудитории, кроме Белой Собаки, которая, впрочем, оказалась вдумчивым слушателем. Сказка называлась -

ИСТОРИЯ ЗНАКА В КОРЗИНКЕ

Когда Оливер был моложе и легкомысленнее и не тянуло его шататься по магистралям, трассам и проселкам, любил он в перерыве между своими выступлениями и их обдумыванием (так сказать, меж нотным станом, эстрадой и роялем в кустах, потому что во время сочинительства он вписывает в свою комнату правильный треугольник, пытаясь одновременно исполнить и закрепить мелодию, текст и миманс, приходящие к нему неразлучной троицей) — любил он ездить в трамвае или на троллейбусе, который идет неизвестно куда, и не спрашивать ни у кого из пассажиров о маршруте; как будто заблудился и не желает преодолеть свое заблуждение. Садиться, не смотря и не вопрошая о номере, сходить, не слушая механических воплей радиогида, бродить по городу, что способен и не такую трамвайную вишенку проглотить и косточки от нее не выплюнуть, — счастливо потеряться до того самого времени, когда найдет на стены, стогны и башни тьма и зажгутся чаши фонарей. И так же наугад и наощупь возвратиться в знакомое место, а оттуда — в свою гостиницу. Там он находил не кров, а новую идею. Ибо -

Ни в облаках, ни на торном пути

Блудным сынам не судьба затеряться;

Если решат в кой-то век возвращаться,

То лишь затем, чтобы снова уйти.

А судьба их — поджидать, где и когда стукнет им в маковку точно костяным старушечьим пальцем: насиделся — пора место сменить!

Были места, которые прошли мимо Оливера, и те, которые он запомнил, но найти более не мог и не пытался: ведь никакое место не остается тем же, что прежде, и искать в нем былое — все равно, что в живом любить одно лишь то, что умерло. Были встречи и разговоры — иногда простые обрывки фраз, — что застревали в уме Оливера надолго, а иные скользили мимо, как лист с осеннего дерева: и причин ни тому, ни этому не находилось никаких, потому что причудливо тасуется колода, говорил Воланд, и прихотливо сплетается пряжа, сказала бы Арахна.

Однажды летом из пряжи сложился вот этот узор.

Оливер проходил рядом с крытым балконом второго этажа, который нависал прямо над входом в продуктовую лавочку. Вдруг, едва не стукнув его по носу, с балкона упала, повиснув прямо перед глазами, и заболталась на упругой нити крошечная корзинка из стружек. Вначале Оливеру пришло в голову, что это некто сильно продвинутый в западном направлении делает таким образом покупки в лавке. Однако жизнь тогда была повернута на твердый восток, корзиночка оказалась размером с половинку огурца, и за другой конец нитки держался малец лет пяти от силы. Он, смеясь, дернул свою снасть кверху, как бы проверяя, не съела ли какая-нибудь летучая рыбка его наживку. Самих рыбок он, пожалуй, разглядеть не мог из-за ширины балконной обрешетки: тем более головка его была повернута к двери, откуда юный женский голос несердито ему выговаривал. Потом женщина тоже засмеялась и подошла к сыну: вместе они привязали корзиночку к перилам, не выбрав лески, и ушли внутрь дома.

Оливер торопливо зашарил по всем карманам. Как у всех некурящих, у него там бывали конфетки, как у всех вечных мальчишек — разнообразная пустяковина. Но сейчас, как назло, ничего не нащупывалось, и Оливер пустил свой особый дар наудачу, как коня в пургу. И вот его пальцы нащупали в борту пиджака, в капсуле, которую актеры держат для бутоньерки из живых цветов, фиалок, например, или орхидеи, нечто инородное и твердое, похожее на яйцо. И вытащили на свет целлулоидную куколку в прозрачной оболочке — так сказать, киндер и киндерсюрприз в одном лице. Куколка была сотворена очень изящно и тонко, в старинном духе. Личико было очень выразительно — хмурило бровки, но в то же время явственно улыбалось; на пальчиках ножек и ручек был выделан каждый ноготок, каждая складочка; попку украшали аппетитные ямочки, однако же удивительней всего было, что в то время, когда пол игрушечного мальчика символически обозначался хохолком, а девочки — челкой, у этого кукленка был не только пупок (последнее допускалось моралью, но не всегда проходило по ГОСТу), но и то, что пониже пупочка. Некое раздвоение в форме округлой буквы «W» или малой омеги показывало, что пупсик замышлялся как девочка.

Похоже было, что пластиковое дитя как-то сунули ему в качестве талисмана, но обстоятельства этого дела совершенно стерлись из памяти Оливера. Он вздохнул, с некоторой печалью поцеловал кукленка в носик, опустил в корзинку и ушел, нимало не заботясь о его дальнейшей судьбе. Дитя закачалось в упругости новой колыбели, как спящая птица на волне; временами его слегка подбрасывало, будто семя в решете сеяльщика, но тут же возвращало на место. Тут ему казалось все кстати и впору; можно было особо о нем не тревожиться.

Позже Оливер пытался угадать, чем закончилась его шутка. Нашел ли мальчуган игрушку или ее подобрали совсем чужие люди? Скорее первое: Оливер не верил в человеческую бессовестность и потому никогда не бывал ею глубоко уязвлен. Так же точно собака кусает лишь того, кто испускает мерзкий запах страха. И сохранил ли мальчик талисман, которому его даритель склонен был придать, по зрелом размышлении, некий едва ли не сакральный смысл? Оливер хотел думать, что сохранил: он полагал, что на иных вещах есть незримая метка их предназначения.

…Мальчик удивился, но не очень: в его возрасте все события в одинаковой мере кажутся чудом, и чудом добрым. Такие дети, как он, еще не успевают заучить назубок нормальное положение вещей и руководствоваться им в жизни; все вещи потому приносят им чистую радость. Он был прекрасно наивен: жил, ожидая чего-то, не выражаемого никаким словом, и вот это нечто пришло… Не так наивна была его мать, хотя и в ней мимолетом угадал Оливер похожую натуру. Груз многолетней и почти бесцельной начитанности тяготил ее, жажда учить бурлила ключом: и вот она получила изумительный предлог для выдумки и поучения.

Так началась долгая-предолгая сказка про девочку-лилипута, девочку-эльфа, которую мать рассказывала ребенку каждый вечер перед сном, никак не доводя до конца, переделывая по мере того, как рос ее сын и становился отроком и юношей, возвращаясь к прежним эпизодам и расцвечивая их по ходу дела новыми фантастическими подробностями.

Всё, что выдумала она, было прямым развитием темы, заданной Киммерийцем.

…Крошечную корзинку с плетеной крышкой, подобие жемчужной раковины или скорлупки грецкого ореха, вынесло из бухты в открытое море. Стихия была к ней ласкова и не бурлила вокруг даже тогда, когда шторм нагонял крутую волну. Это было похоже на «глаз урагана», тихое место в самой сердцевине водного смятения. Киты и дельфины по капле поили ребенка своим молоком, солнце сушило пеленки и грело, не обжигая, а в полдень, когда оно не могло удержать силы, альбатрос простирал между ним и колыбелью свои крылья. Делали они это больше для того, чтобы оказать честь — девочка ведь была не обыкновенный ребенок, который сосет рожок и портит пеленки, а семечко, крупица жизни, что ждет своего часа: хотя она, должно быть, ради благодарности, становилась иногда настоящей и притом — нормальных для младенца размеров и пропорций. Веки ее были, однако, всегда плотно закрыты от солнца, лишь луна способна была раздвоиться в ее зрачках, луна и еще звезды, которые присутствовали при зачатии Дитяти Моря.

Море так полюбило свою ношу, что готово было баюкать ее вечно. Все же оно, как ни пыталось, не могло вполне соблюсти себя в покое: вулканы извергали огонь на его дне, тайфуны прокатывались по прибрежным землям из края в край, обрушивая в океан свою ярость, с неба спускались воронки смерчей — надо всем этим не властна была его воля.

Но с ветром у него был союз — он, как и само море, был просторен и обладал разумом. И вот однажды в самый шторм ветер прибил колыбель к борту парусного судна. Нет, конечно, не разбил и не повредил нисколько… Да, корзина к тому времени или для того случая стала большой, но по-прежнему не пропускала воду и даже стала еще плотней и крепче. С корабля заметили ее, спустили канат с крюком и подцепили за ручку, что была на крышке. Нет, лучше — спустили шлюпку и бережно подняли из воды колыбель… раскрытый белый лотос… раковину… или нет, еще лучше — подобие тростниковой лодки, как мы с тобой видели в фильме про Тура Хейердала, только гораздо меньше. Но, знаешь, я подозреваю, что в море, когда никто не мог заметить колыбель даже издали, она становилась огромной и самой всамделишной перламутровой раковиной, в которой дитя спало наподобие розовой жемчужины.

И вот моряки доставили на борт нашу живую жемчужину и отнесли своему капитану, который стоял, как и полагается, на мостике: но никто, ни матросы, ни сам капитан, не осмелились никому повторить историю, которая тогда прозвучала. И сами постарались забыть то, как в разгар шторма подняли они на борт морской подарок — и буря сразу же умолкла.

С тех пор дитя стало жить на судне простым найденышем, каких, в общем, не так и мало. Ведь и брошенных человеческих детей приносят на судно с берега вместе с котятами, щенками и обезьянками… Однако прошло время, прежде чем эта девочка впервые попала на берег: рейсы в то время были длинные. Росла она, дорвавшись до людской пищи, прямо с необыкновенной быстротой, в молоке почти не нуждалась — в трюме держали козу и козленка, но ведь козье молоко не очень вкусное, хотя и полезное до ужаса! А училась ото всех и всему, и благословение и благоволение Божии — так говорили матросы — исходили от нее так явно, что корабельный священник, недолго думая, окрестил ее Херувимчиком, Черубиной. В раннем детстве она и впрямь была как пухлый ангелок-путти, но едва чуть вытянулась и пошла по палубе развалистой моряцкой походкой, запрыгала по снастям, — ее тут же сочли истым бесенком, правда, веселым и не очень злокозненным.

Плавучий дом, сливший в себе все лучшее, что когда-либо изобретали корабелы, был создан неким святым чудаком, смертельно уставшим от засилья плавучих железных коробок. Своей красой и быстроходностью он превосходил чайные клиперы былых времен, был остойчивей датского корабля-купца, поворотлив, точно боевая ладья викинга, и как у любого из древних суден-драконов, мощный киль его втягивался в брюхо, не мешая заходить в мелководье. Помимо внешней массы парусов, позволяющих ему в самый мертвый штиль ловить дуновения ветра, носил он внутри себя мощные моторы, солнечную энергию для которых накапливал аккумулятор. А еще был не только резв, как борзая, но и увертлив, как лиса: гибко лавировал, уходя от самых оснащенных и моторизованных погонь. К тому же ракушки, постоянный бич кораблей, никогда не прилипали к его днищу и не отяжеляли его хода. Нижние палубы его несли оружие, годное для усмирения и устрашения, но не для убийства, а трюмы были полны богатств, которые текли сквозь них, оседая в разных портах. Да, дорого бы заплатил кое-кто за те секреты, что были вложены мастерами в этого рукотворного крылатого зверя!

Корабль был, однако, не совсем пиратский. Здесь следует отступление о торговле: она не напрасно считается кровью общества, а ее остановка равносильна нарушению кровообращения. Законы о протекционизме, политика континентальных блокад и все прочее в таком духе опасны, как все, что отъединяет орган от общей жизненной системы. Следующий этап после того, как отдельно взятая страна достигнет апогея величия и воцарения в своей гордыне, — ее гибель или ампутация военными средствами…

Вот этому погибельному исходу наши моряки и бросали свой дерзкий и веселый вызов. Замкнутому, сидящему на кровях своих обществу кричали они — поднимись! Не причиняя никому особенного вреда, они разрушали своими авантюрами те границы, которые ставит естественной человеческой предприимчивости естественная же человеческая косность.

А что такое вообще пираты, корсары, конкистадоры, викинги, ты знаешь? Покорители океана, торители водных путей, открыватели юных земель, которые становились — да, с болью, но по начертанию судьбы, — частью всеобщего — пугающего и влекущего, совратительного и благого в своей неизбежности мирового братства? Изгои общества, бедокуры и дуэлянты? Младшие сыновья усталых древних родов, которым не по душе оказался монастырь, предназначенный им традицией?

О, младшие сыновья всегда бунтари, даже монахи: это старшие смиренно и достойно шествуют по пути отцов. Вот святой Фома, мой любимец, — он и на проторенной дороге сумел отыскать кочку. Родитель и братья ему под нос — богатый монастырь и жирный приход, а он в бедные студенты и нищие ваганты подался!

Но я отвлеклась. Единственная польза — мы картинно описали среду, куда попал отпавший лепесток морской лилии. Судьба сулила ей, как и многим сиротам и найденышам, быть живым талисманом. Перенимала она все и ото всех. Кок учил ее готовить в самую лютую качку, боцман — виртуозно вязать узлы и ругаться, матросы — охлестывать палубу забортной водой из ведра и драить медяшку. Капитан полушутя обучал ее навигации, его помощник — математике; но и без того открывались ей в звездах тайный смысл мировых путей, в цифрах и чертежах — гармония мира. Поэтому, не уступая никому из своих сотоварищей в главном моряцком знании, превосходила она их всех умением связать разрозненное.

Хоть училась она быстро, но росла и хорошела еще быстрее, и к двенадцати ее годам все вдруг стали в нее поголовно и благоговейно влюблены.

Невеста всего экипажа, она никому не хотела и не могла стать женой. Красивой, собственно, не была она никогда: просто единственной такой на земле. Худенькая и юркая, как ее корабль, без примет пышной женственности — и это никогда не менялось в ней — она, как корону, носила шапочку коротко стриженных и цветом подобных орифламме волос. Кожа ее, белая, как у всех рыжих, напоминала молочный кекс с россыпью изюминок; плоский живот ни разу не был осквернен беременностью, а точеный носик — теми черными точками, которые автор «Озорных рассказов» считал осадком бурных страстей.

Точно так же, как была вечной невестой, но не супругой, после смерти старика капитана, ее приемного отца, сделалась она не новым капитаном (а об этом говорили вполне серьезно), но скорее феей.

Корабли Дочери Драконов — к тому времени за флагманом шла уже целая флотилия — также имели в себе нечто и от «купца», и от «воина» О, если бы видел их истинный отец Черубины! Подобно альбатросу, летели они над волнами, едва касаясь их гребня. Как у дикого гуся, брюхо их было набито разными редкостями, шелками и пряжей, чаем, кофе, винами и пряностями, ароматным деревом, семенами и саженцами редких растений, удивительного вида кореньями, снадобьями и зельями. Груз этот, качающийся в благоуханной темноте и тесноте, как бы в замкнутом сандаловом ларце, в равной мере пропитывался всем букетом своих благовоний. Вот от этого больше, чем от чего-либо другого, получали моряки прибыль — и никому не платили пошлин и податей за ту жатву, что собирали с моря и того, что оно омывало. Разве государство платит само себе? А они постепенно стали плавучим государством, как раньше головной их корабль был дрейфующим островом в океане. По природе и характеру своему никогда не были эти люди убийцами, ненавидя — и то с большой долей насмешки — только два рода людей: таможенников и акцизных. Не было у них побуждения губить чужие души: к тому же само презрение к врагу иногда бывает настолько сильным, что мешает марать об него руки.

Однако неужели им удавалось настоять на своем перед лицом упрямого и многочисленного противника, не проливая его крови?

Да. Орудия на кораблях были такого же рода, что и они сами: старинного вида и стиля, стреляли они глиняными, очень хрупкими ядрами, и дурман, содержащийся в них, убивал не тело, а лишь память, и то до поры. Такое стало возможно потому, что с самого начала никто из их противников не мог осмелиться просто потопить или сжечь сокровищницы под парусами, и чем далее, тем меньше этого кому-то хотелось. Да и радары в открытом море их почему-то не засекали. Идеалом войны, которую вели наши контрабандисты, был не «Титаник», а «Мария Целеста». Впрочем, средства, которые Черубина, овладев ими, еще более усовершенствовала, теперь не столько изгоняли беспамятный экипаж, сколько меняли его мнение, ибо незлобива была она, как все по-настоящему бесстрашные люди: ведь известно, что злоба и ярость всегда идут под руку с трусостью. Эта повадка Дочери Драконов устрашала противостоящих ей, как все, что питается силой, выходящей за пределы этого мира. К тому же слишком многие привечали на берегу ее и ее людей — дарителей благ, что тянут пряжу, соединяя человеческий род, и размыкают границы меж его поселениями.

Наконец, власти догадались оставить их в относительном покое.

Да, еще одно скажем: кроме торговли, прибылью удивительного морского братства были вещи с затонувших кораблей — и Черубина, как всегда, показала себя искусной и добычливой ныряльщицей. Со дна моря или нет, но добыли они откуда-то необычное украшение головного судна: на носу флагмана по старинному обычаю была статуя, похожая на ту, что украшала легендарную «Катти Сарк»: юная девушка в одежде, как бы влажной от брызг и облегающей все ее тело, кроме стройных ног, ведьма в сиянии своей необузданной красоты. Но не она была портретом Черубины: им стал весь корабль. Лишь стоя на мостике или у руля, становилась Дочь Драконов ожившим подобием и в чем-то двойником статуи: в рубашке из белого шелкового батиста, развевающемся плаще с клобуком, в высоких сапогах тончайшей кожи и иногда — для устрашения неприятеля — в полумаске. А, может быть, в эти веющие покровы одевалась она, чтобы ветер и соль не наносили ущерба белой коже, и ради тайны.

Ибо любое дело держится и одушевляется тайной, надежно укрытой в его сердце: вот и у предводительницы мореходов внезапно обнаружилась тайна, принадлежащая ей одной.

Каюта ее с тех пор, как в ней поставили плавучую тростниковую колыбель, была местом, куда никто не смел заходить без особых церемоний, кроме покойного капитана, и она единственная запиралась. Громких пересудов по этому поводу как-то не затевалось, хотя удивительно то было: внутри своего круга не случалось у них ни краж, ни нескромности. Запрет даже чем-то нравился, как дающий широкое поле домыслам, простор фантазиям. Ведь любая реальная жизнь строится вокруг мифа или сказки…

Так могло длиться долго — может статься, до той поры, пока Черубина не стала бы совсем зрелой разумом и годами и цельной. Но однажды во время урагана — еще более сильного, чем та буря, которая положила всему начало, — дверь каюты по неясной причине распахнулась настежь, и те несколько человек, которые оказались рядом, увидали внутри молодого мужчину, похожего на их капитана как две капли воды: голос же самой Черубины в то время раздавался с мостика.

Увидев такое, матросы — а после их повествования и вся команда — возревновали: не от чувства женской измены, нет, — ведь никто и не надеялся стать ближе других к их общему живому амулету. И не от совершенного ею кощунства — ведь, считаясь подобием богини, осмелилась она стать женщиной. Нет, лишь оттого возмутились они, что свято хранимая тайна оказалась такой мелкой.

Впрочем, мелкой ли? Никто так и не смог понять, как юноша исхитрился прятаться здесь столько лет или как он выходил и проникал внутрь снова; что он ел и пил, какой образ жизни вел в своем добровольном заточении — и что вообще правда в их домыслах, а что иллюзия.

Черубина гневалась, но не отрицала ничего из разнообразнейших домыслов: хотя, возможно, она просто не могла описать смысл произошедшего таким образом, чтобы ее поняли.

Еще одно было замечено: в двойнике, который так и не промолвил ни слова, только стоял и еле заметно усмехался, как бы воплотились ее отвага и боевой задор — тон речей девушки был теперь гораздо мягче ожидаемого. И не только задор: может быть, в душе обижались матросы еще на то, что чуяли в исчезнувшем ту плотскую и духовную безупречность, которой Черубина всё-таки не обладала и о существовании которой они даже не задумывались: ведь поистине, как иначе понять подспудный смысл мгновенного всеобщего разочарования в том, что длилось много лет?

О том, чтобы позабыть случившееся и вернуться к тому, что было, не могло быть и речи: в любом случае в воздухе корабля повисло бы предательство. Поэтому с Черубиной поступили наподобие того, как люди моря всегда поступали в старину с мятежниками и отступниками: снарядили поместительный ялик, оснастив крепким парусом, нагрузили его не только съестным припасом, инструментом и одеждой, но всем тем лучшим и драгоценным, что составляло законную капитанскую долю, и стали ждать случая.

Вскоре — и неожиданно для всех них — в виду корабля туманным облаком стал остров, которого не было на карте. Может быть, они сбились с курса? Небо играло светлым жемчугом, море отражало белизну солнца, в этот облачный, безветренный, закутанный в серые покрывала день похожего на луну. Черубина и ее спутник сели в лодку: она взялась за руль, он — за весла. Ялик отчалил; немногие вспомнили тогда день начала, но их удивило, что день конца походил на него, как аверс и реверс одной монеты. И уже всех без исключения обескуражило, когда в лодке, отошедшей от флотилии на приличное расстояние и плывущей уже на фоне прибрежных скал, что вдруг выступили из тумана с картинной или графической четкостью, виднелся только один — и непонятно чей — силуэт.

Рассказывают еще: когда ялик, найдя отлогий берег, прошел через рифы и пристал к нему, воздушная дымка на миг раздернулась полностью, и тропический остров показался изумленным морякам живой изумрудной друзой, внутри которой застыл мерцающий алый свет.

На этом сказка завершалась; может быть, только для Дэвида, ибо она привела его к цели, подобно тому, как нить Ариадны кончалась у ног ее быкоголового брата. Сказка эта, может быть, и не должна была кончаться, ведь мать, как было сказано, боялась довести повествование до истинных приключений и истинной развязки, которая — по ее предчувствию — ждала близнецов на необитаемом острове, а оттого постоянно возвращалась к начальным и серединным эпизодам, до бесконечности их отшлифовывая, украшая деталями и подробностями, семантическими и риторическими красотами, изредка — целыми прозаическими и стихотворными вставками по мере того, как ее сын рос и вместе с ним росла она сама.

…Аромат нарда, и корицы, и тимьяна, и ста тысяч неведомых, неразличимых в совокупном букете ярких трав налетел на двух мореходов шквалом, где различные струи перемешивались и переплетались наподобие многоголосной фуги, так что Дэвид зажмурился, а Белла сладко чихнула: ей, собственно, приходилось хуже, чем человеку, из-за обостренной эстетической чувствительности.

И они двинулись по следу, глухие и слепые ко всему, кроме этой сложной песни цветов и запахов, чуткие только к тем ее оттенкам, что налагались на основу их поиска, точно вышивка на канву, шерстяная нить ворсового ковра — на грубые бечевки. Шли двое в особого рода сне, может быть, таком, что охватывал всех взыскующих Дочери Драконов, и сон этот сгущался вокруг, подобно сладкому молоку.

Вдруг Дэвид судорожно ухватил собаку за шерсть то ли уха, то ли хвоста и сам как бы рывком проснулся.

Вокруг стали кипарисы — призраки мертвого пламени, — а дальше пирамидальные тополя, подобные им формой, однако их собственное зеленое пламя было ярким и живым. Не совсем обычное было это зрелище для тех тропических и пиратских снов, что он себе навеял, но его сказка давно уже повернулась так, что из рабыни стала его хозяйкой. И вокруг него смыкалась суша, но и открытое море, удивительное в своей синеве, виднелось совсем рядом, как в царстве Далана. Только не было виноградников с их аркадами — сад за тополиной стеной был широк и низок, его прорезали гравийные и дерновые тропки, он казался бы совсем домашним и ручным, однако посреди пышных листьев травы скополии, колючей дерезы, вечнозеленой или листопадной, и наранхилл, покрытых светло-рыжими, в тончайших волосках, апельсинчиками, росли картофель, томат и физалис, нашептывая своими запахами искусительные мысли. Картофель тихо бредил мужицким бунтом и высокими прическами властных дам галантного века; красный, как вечернее солнце, помидор намекал, что некогда им, еще зеленым, пробовали отравить короля, а теперь прежние свойства его усилились; мелкий алый физалис щеголял своим родством с ядовитой бзникой, давним его именем было «жидовская вишня», и эти слова повисли в воздухе, как непристойность.

Баклажан и сладкая паприка соединяли фиолетовое с желтым, напоминая этим о цветке Иван-да-Марья, возросшем над греховной любовью брата и сестры.

А еще предлагали себя яблоки мандрагоры, обманный плод Цирцеи: рыжеватые и сладкие, они сулили женам, что понесут дитя, но обходили молчанием то, что дитя это видом будет похоже на их корень. Сплетали сеть своих отрав спелая датура, что была на гербе Черубины (на крупных ее колокольчиках восседали ночные бабочки, похотливо пренебрегая другими цветами), и желтые воронки белены, и фиолетово-пурпурная атропа, или красавка, по которой получила прозвище свое Белая Собака Странников. Скромная сиреневая петуния терялась посреди табаков — душистого и никотианы; белизна цветов паслена сулила в будущем и яд, и сладость в одних и тех же ягодах; зеленовато-кремовые соцветия ночного жасмина, перепутав календарь и время суток, раскрывались во всем изобилии, тотчас же пышно обсыпая кусты лепестками.

Все тут имело двойной и обоюдоострый смысл.

А посреди сада, как лучший цветок дурмана, в который были влюблены все прочие его цветы, и притягивая к себе полчища ночных бабочек, стояла, испуская непередаваемый, не сходный ни с чем аромат, девушка в коротком белом платье. Локти и колени ее были обнажены и чуть смуглы, лицо зыблилось, как его собственное отражение в прибрежной волне.

Белла кивнула им обоим и отошла в сторону, удобно устроившись под одним из наркотических кустов.

«Вот я вижу ее, — подумал он. — Ту, что принимала в себя все веяния: соленого ветра морей, экзотических зелий и пряностей, всеобщей любви, — и зрела, наполняясь этими дуновениями, как парус ветром, этими соками, точно плод. Она точно зеркало, что отражает все, что попадает в него, и в своем зазеркалье соединяет это и переплетает прихотью связей».

— Ты — Черубина? — спросил он, не сомневаясь в ответе.

— Для Оливера — да, как для всех людей внешнего мира, которые наложили его на меня, как клеймо. Слишком оно отзывается Брет Гартом, как прочие мотивы, связанные со мной, — Лика, Статуи и Дочери Рапачини — Натаниэлом Готорном. Право, самое время тебе выдумать собственную историю! Но для тех, кого я ношу в сердце, я по-прежнему Рахав, дитя и ужас бездны, отпрыск и праматерь священного рода. Я тоже двойной знак, как и все произрастающее в моем саду.

— А тот твой… юноша? Он ведь был твоим братом?

— Как же ты не догадался! — всплеснула она руками. — То была моя половина, которую я отпускала на волю, желая сражаться. И в бурю, конечно, не бойца они все застигли, а мое женское «я» — ведь никто не догадался рассудить дальше одежды, которой мы обменивались по прихоти и чтобы еще больше запутать дело, и никто не раскусил взаимозамену и поддельность наших интонаций. Клянусь, если бы мои сотоварищи решили докопаться до сути, то оказались бы гораздо от нее дальше!

— А теперь обе части твоего естества соединились, — произнес Оливер — или нет, он вспомнил, что также соединил и покрыл именем Дэвида две сути и от лица по крайней мере одной из них имеет право именовать девушку Рахав. — И ты сама поистине бездна — дурман и сладкий яд любви, вертоград запечатленный и жемчужина несверленая, чаша, полная ароматов…

Рахав протянула ему свою тонкую руку и по одной из аллей, подобных лучам звезды, повела к своему дому.

Это была не башня одиночества, но просторный плантаторский особняк, что, казалось, вырос из туземной хижины или плетеной корзины; мебель тоже была сплетена из ротанга — скамьи, жардиньерки, комоды, кресла и огромный стол со стульями.

И вот уселись оба за него друг против друга, чтобы вкусить плодов земных, и, сидя так, все больше пленялся Оливер юной девушкой-девочкой в полупрозрачных тканях и становился ею опьянен. Незрелой, но слаще иной зрелости была ее красота, причудливой и неправильной, как жемчуг «барукко», однако лучше, богаче и скатного, и бурмицкого жемчугов. Только и Далан восседал рядом, подобный утесу, — на страже дочерней чести.

— Этого напитка ты не выпьешь и пищи той не вкусишь, — говорил он Оливеру, — пока не заплатишь полной цены!

Препоясав чресла парео, увенчав себя не полынью, а жасмином, пировали они, отведывая всё, что принес огражденный сад Рахав. И паслен кружил голову, и наранхилла была нежна, и перец жег: путы для ума, сладость для языка, жар горла и стеснение печени! И вкладывали друг другу в уста лучшие куски, и был Оливер на краю безумия и гибели, ревнуя к прекрасному близнецу ее, что ушел внутрь и прикипел к сердцу, душе и плоти. Но спокойна была Рахав: глаза ее потуплены, лоно запечатано, и червонный закат запутался в волосах, ибо близка была ночь, похожая на ее душу. Душа же Рахав была от океана: необъятна, как его хляби, глубока, точно впадина в его дне, изменчива, как морские течения, и стойка: ведь нельзя сильно сжать воду, как ни старайся. Всё имела она от воды, только, на счастье, в лед не умела она превращаться — но ведь и океан подо льдом не видел никто и никогда.

— Смогу ли разгадать тебя — живой талисман рыцарей Зеленого Храма, джентльменов кильватерных струй, пашущих моря и бороздящих океаны? — говорил тем временем Дэвид.

— Сможешь, если прекратишь расхищать чужое поэтическое достояние и наживешь свое, — смеясь, говорила Рахав: легчайшее кокетство играло в ней, как шампанское вино.

— На моих губах такой же замок, что и на твоем лоне, — ответил Дэвид вольной шуткой. — А твои уста свободны — начни ты первая говорить!

— Разве хозяин платит гостю за угощение, а не наоборот? — спросила она, и глаза ее, глаза орлицы, были оперены ресницами, точно индейские стрелы. — Но историю я тебе расскажу, и будет у нее двойное дно, как у пиратского сундука… Такие истории читаются теми, кто может проникнуть глубже самих слов.

И она рассказала ему историю, подсказанную Рахав ее садом и названную поэтому -

ПРИТЧА О САДЕ ЦВЕТОВ

— Ты помнишь, какой сон приснился маленькой Иде: будто ее цветы танцевали и сплетничали на балу, а утром все увяли от усталости? И еще есть много стихов о цветах, похожих на женщин своей нежностью и слабостью. Простые души одаряют запахом лаванды, боязливые девы сжимают уста и члены, как мимоза, но их греховные помыслы цветут, как пряная лилия — однако лилия еще и рисунок королевского штандарта; хищная красота, что пьет мужскую кровь, напоминает орхидею. Это всё сравнения, истертые, как монета в сундуке ростовщика: дальше будет иное. Все цветы одинаково танцуют на балу жизни, но ни один еще не начал своего истинного танца. Сама я — миндаль сладкий и горький, миндальное молоко и миндальная отрава, вот и понимаю все, что есть в других женах и цветах.

Оттого и мне как-то ночью примерещилось, будто все цветы мира, пришедшие ото всех его широт и сезонов, собрались в земном саду на карнавал — я узнавала их за феерическими масками — и стали похваляться своей красотой, запахом и пользой, что извлекает из них человек. И двенадцать победителей было избрано в этой битве цветов — я их тебе перечислю:

— мак, алый или пурпурный, с округлым темным пятном или белым полумесяцем в основании каждого лепестка, похожего на ноготь: сок его навевает сны и успокаивает земные желания;

— одуванчик с золотой головой: вино его греет, цвет радует, лист исцеляет, он способен седеть, как человек, и тогда его уносит ветер;

— лаванда, что растет у моря на холмах: аромат ее изгоняет нечистое из дома и самого человека из-под его крова, это цветок странников;

— черная гвоздика: аромат ее подобен восточной пряности, на лепестки положен знак крови и жертвы;

— маргаритка: она имеет сто цветков в одном малом соцветии и сто умов в одной голове, однако тем не кичится;

— василек: украшает поле и крадет у него земное плодородие, однако глаза его отражают небо;

— лилия: это цветок, горящий на орифламмах и фасадах храмов;

— орхидея: чужую силу и смерть обращает в свою жизнь и красоту;

— крокус: первым выходит он из-под снега, лепестки дарят два цвета скорби, лиловый и желтый, тычинки — самую драгоценную пряность;

— ирис: сам он лилов, но дает черную краску для волос и парадных гербовых накидок, имя его — имя радуги;

— черемуха: она таит в себе прелесть, яд и аромат;

— кувшинка: цветок ее на воде сходен с лотосом, пятнистый стебель под водой подобен змее, и стрекозы, что кружат над ней — малое подобие дракона.

Не спрашивай меня, почему так странно распределился жребий — у цветов иные резоны, чем у нас, и иное представление о красоте и пользе. Но главное в моей истории то, что, будучи избранными ради того, чтобы, в свою очередь, из самих себя избрать победителя, они никак не приходили к соглашению: не только спесь мешала им признать, что кто-то выше всех прочих, но и то, что каждый из них слишком хорошо знал себя самого.

Тогда сказала мудрая маргаритка — скромно и веско, потому что являла собой самое лучшее: простоту сложного и чистоту изысканного:

— Поищем себе тринадцатого, кто бы решил наш спор со стороны!

(«И, может статься, сам будет достоин выбора», — дополнила она про себя, но вслух не произнесла о том ни слова.)

Огляделись наши двенадцать по сторонам — и вот: посреди неисчислимого множества нарядных головок и пышных соцветий увидели они нечто, раньше ими не виданное: не мак, ибо лепестки были более мясисты, не королевскую лилию — изгиб лепестков был более изыскан, и к тому же лишь один живой, полураскрытый бокал венчал стебель, а не несколько, как у нее. Ведь у лилии на жестком стебле бывает четыре, но чаще три цветка, что распускаются по очереди — так сказать, отец, мать и дитя. Ни в споре, ни в выборе этот цветок просто не принимал участия, а теперь, когда все прочие поникли и приувяли от изнеможения, стоял прямо на упругом стебле. Алый цвет лепестков его уходил своей глубиной в пурпур, звучностью — в пламя, аромат был неявен, но едва ли не изысканней, чем у розы.

— Кто ты? — спросили его двенадцать. А надо заметить, что между собою они разговаривают не запахами, как с насекомыми, животными и людьми, но легким звоном капли утренней росы, которую весь день сберегают в своей сердцевине. — Кто ты, подобный всем нам и не похожий ни на кого?

— Отвечу вам загадкой, — прозвучал серебристый, прохладный звон, совсем неожиданный для такого густого цвета, что должен бы, казалось, звучать шумом крови в ушах. — Бронзовой чаше со старым вином говорю я: «Я опьяняю, не касаясь губ». А пылающему очагу, что рокочет ста своими изогнутыми, как сабля, языками: «Я горю, не сгорая».

— Да ты гордец! — возмутились цветы (возможно, кроме маргаритки, я уже говорила, что она была мудра, скромна, а, следовательно, — и терпима). — Это ли ответ, которого мы добивались?

Незнакомец, однако, не издал более ни звона. Только вдруг в сад проник ветер — один из тех шалых и беспутных зефиров, что вечно лезут, куда не просят, рвут ворот у роз, заворачивают подол лилиям, треплют шевелюру кичливых, как аристократы, георгинов и гладиолусов. Он приклонил все цветы и заставил их изронить, как бубенец, свою говорящую душу, жидкую радужную каплю из их лона, окруженного частоколом тычинок. Безымянный цветок тоже слегка покачнулся, но тотчас же стал прямо, как шпага, лишь чуть изогнув лепесток с одной стороны своей узкой чаши наподобие европейской альфы или арабского «Ха». Тогда увидели, что душа его, которая осталась при нем, несмотря ни на что, подобна была не жидкому жемчугу, а бриллианту с восемью гранями — и грани эти множились, бесконечно отражаясь друг в друге. И тут алмаз, что не скатился вниз, вдруг прянул кверху как бы живой каллиграммой, похожей на крошечную строчную омегу, навершие цветочного пестика или на разрез большого цветка. Меч исходил из этого малого цветочного подобия, как из гарды, пронзая чашу своей матери, погружаясь в нее и рассекая, однако оставляя при том целой и невредимой. Все это, вместе взятое, составляло имя Бога, знаменующее начало и конец мира.

И тогда все прочие цветки признали в незнакомце тюльпан и в тюльпане — своего владыку, безмолвно склонившись перед ним.

— Не знаю, верно понял ли я твою притчу, владелица замкнутого вертограда, — сказал на это Дэвид. — Но скажи мне, есть в твоем собственном саду такой заветный цвет, что заключает в себе его бытие и царит надо всеми растениями?

— Есть: имя ему — жар-цвет, или черный аконит: король сада, он царит в темной ночи, и голубое сияние окружает его. Только по этому свойству можно отличить его от других таких же цветов — он поистине горит, не сгорая, дарит духовную силу и стережет клады.

— Почему же он зовется черным, если сущность его — свет?

— Свет и тьма сливаются в одно там, где сошлись все параллели.

— Отчего он холоден, если в имени его — пламя?

— Только ради того, чтобы без конца оделять этим пламенем других, не опаляя их и не расточая себя самого.

Тут подняла Рахав глаза на Дэвида, а Дэвид — на окно, ведущее в сад: и увидели они его в огнях, что зажигают, не обжигая, и опаляют, не ничтожа; оделяют светом, но сами темны, как сокровенная тайна. Свет их был подобен лунному, и, как луна, они брали его от некоего иного источника. Взглянул Дэвид вновь на свою подругу и угадал, что тем источником служила Рахав.

От солнца была красота ее сада, который брал эту красоту, чтобы вернуть ночи; и от солнца была красота ее сияющего в ночи тела: соски Рахав были как двойной сардер, камень-талисман, хранящий путников, груди — животворные чаши; пупок как бы сохранял в себе унцию благовонного масла, которой измеряли его глубину, руки — точно сеть для уловления голубей, длани — голубиное крыло; живот — купол усыпальницы; изгиб гладких бедер был как большая омега, двойной изгиб нежной йони — как малая, и запах меда источала эта сокровенная драгоценность, но смертная тень лежала в ней и на ней, подобная курчавому пушку. Крещением была она и вратами, гибель сулила и возрождение.

И беседовали безмолвно, пока не напряглось и не воспряло юное мужество и не заплакала юная женственность; тогда воздвигся минарет навстречу куполу, и натянут был лук, чтобы пустить жаркую стрелу в замок на вратах, и открылись створки ворот, чтобы принять завоевателя.

Но тут воскликнула Рахав:

— Я уже зачала дитя свое от тебя. От одного твоего голоса, взгляда и желания.

— Как это могло случиться? — спросил он недоверчиво и с горечью, потому что весь пыл его от этих ее слов пропал.

И увидел, что в раскрытой шкатулке, что стояла неподалеку под многослойной шелковой тканью, появилось нечто и приподняло ткань, создав форму младенца. Китайцы, говорят, большие любители творить подобные фокусы — только на сей раз это была лишь кукла: возможно, была она мужской копией очарованной дочери Лика и Девы. Дэвид поднял ее на руки, испытал ее тяжесть, и необычное тепло, и внешнее совершенство, но не смог открыть в ней жизнь и выпустить вовне — и бережно уложил обратно под шелк.

— Вот что значит не быть обыкновенной женщиной, — сказала, плача, Рахав. — Какова я, таково и мое потомство. И надо же мне было брать себе в возлюбленные трюкача и шута!

— Не сердись и не плачь, светлая моя, — утешал ее Дэвид. — Мы не завершили начатого — и таковы, пожалуй, все дети дев, которые появляются отдельно от их тела, как описано в одной из исландских саг. Можно, думаю я, одухотворить дитя или вложить в тебя плодотворный дух — для этого нужен тебе опаловый жемчуг, который искал для тебя и не мог найти Далан, твой отец. Я отправлюсь за ним… и вернусь.

— Нет, — возразила она, — мы уйдем оба, как и предчувствовал мой отец: без этого наше начало сомкнется с нашим концом. Видишь, у тебя на груди железный крест с бледной шпинелью, а у меня — серебряный с темными рубинами? Если они соединятся, получится восьмиугольный знак Богоподобного Дома. И еще смотри — на пальце у меня перстень Соломона со звездой и надписью «Всё пройдет», перстень, что в былые дни даровал власть над темными и светлыми духами, и подобный охранительной мезузе. Я ныряла за ним глубоко под воду — куда глубже, чем ты можешь себе представить, — и теперь в нем одном утешение мое и надежда.

Так говорила она, потому что не знала, что на свет появилось и другое воплощение ее желания. Не один Младенец-в-Ларце родился от них двоих, но и — в точности как в том кельтском мифе — взрослый юноша по имени Далан, для которого море было куда лучше суши. Он, наконец-то бросил свою земную гавань, отплыв навстречу своей скитальческой судьбе, и в этом также была их надежда.

Кроме того, в колдовском, верхнем мире нет причин и следствий: вот почему тот, кто рассказал в Доме о семени Дома, утвердил в бытии саму Великую Восьмигранную Октоаду, а породившая своего отца обусловила тем самым и свое рождение.

ШЕСТОЙ МОНОЛОГ БЕЛОЙ СОБАКИ

Соединение двоих, сложивших руки, ноги и судьбы крест-накрест — воцарение Рая. Жаль, что у них этого не получилось. Ибо женщина, рождая дитя, отпирает и проявляет скрытый в ее лоне мир, воплощает в нем знак выворачивания, метанойи, рождения от Истинной Матери, внутри которой — всё небо со звездами, луна и солнце, все — космос, сотворяющий, плодотворящий, живительный. Ведь истинный человек, человек совершенный — лишь тот, в котором всё это есть. Мужчина, если он иное, чем женщина, не сознавая того, приземляет сакральность до секса и зачатия, разрывает ее надвое. Обычные рождение и зачатие, стремление к продолжению рода и своему физическому продлению — животны. Непорочное зачатие — оно в любом случае происходит без мужчины, то есть без (и как бы по ту сторону) приземленности его помыслов.

Женщина, как и Дом, где она царит, есть Восьмигранник, она несет на себе этот вечный символ божественной завершенности, и мужчине, раньше чем самому стать отцом, необходимо заново родиться в женском лоне, этой чаше с мировым вином. Все события нашей жизни перевернуты: получается, что раньше рождения обязана произойти смерть. Но она — вовсе не легендарный Черный Человек, и это, по-моему, ныне ясно и не вызывает споров.

Все Робинзоны ищут свой рай, хотя чаще всего нечто вталкивает их в него насильно. Все они грустят по нему, не зная истинной причины своей печали, но достигнув обетованной земли — тут же стремятся обратно: видимо, она их отторгает. И если рай мужчины — прекрасная женщина, с ней у него получается в точности так же, как с истинным и совершенным миром.

Может быть, отторжение — это своего рода миссия, особого вида жертва: игра с раем в прятки, стремление совпасть и соответствовать. Возможно также, что посланный в рай — уже в раю, хотя в своих окрестностях видит один ад. Не исключено и то, что видящие рай, но как бы издалека и через мутное стекло, разносят свое видение повсюду, куда являются в тоске.

И еще может быть, что поиск и смерть на пороге обретения — путь Моисея, вечный уход — путь Иисуса, вечное возвращение и пребывание — путь Хайя — Живущего и Сына Того, Кто Существует.

— О ты, чей пыльный пурпур был всегда в лохмотьях, а теперь еще и поистрепался! — напыщенно воскликнула Аруана. — Как тебя теперь называть — Оливер, Дэвид, Далан или просто — неплатежеспособник? Все за тебя твои истории рассказывали — и приемная мамаша, и хозяин странноприимного дома, и любимая — а ты свою последнюю ответную сказочку таки заныкал. Да уж будет мне злословить: ведь, как-никак, ты отыскал ту ладонь, что совпала с твоей во всех жилках, линиях и завитках, и понял, что даже если короля и вправду играет его свита — делает его никто иной, как шут. Ибо только шут может придать мировой игре надлежащую всамделишность и серьезность. Вот и садись теперь рядом со своим личным скоморохом, мой король, — вас ведь теперь снова двое, или это у меня в глазах двоится? И жди — скоро появится новый улов для нашего стола и медного котла. Рахав — девочка вся в меня молодую: проворная и удачливая.

В знаке Овна

Имя — ВАСИЛИЙ (ВАСИЛИСА)

Время — между мартом и апрелем

Сакральный знак — Агнец

Афродизиак — красный мухомор

Цветок — маргаритка

Наркотик — Lophophora Castanedii

Изречение:

«Все это отражалось в зеркалах, а те в свою очередь отражались в аквариуме, где плавали зеркальные карпы, отражавшие все скопом».

Василий Аксенов. «Скажи изюм»

СЕДЬМОЙ МОНОЛОГ БЕЛОЙ СОБАКИ

(микро)

На этот раз наша Игра отразится в Рыбе, каковая есть истинно христологический и христианско-хронологический знак. Но Рыбы совпали с Овцой, которая их не ест (Овна или, что то же, Агнца самого приносят в жертву и потом благоговейно пожирают) — ох, выходит, судьба им ее поймать и скушать! Одна надежда моя на то, что у Барана имеются рога.

Тем временем Рахав в сопровождении грязно-белой псины, безродной и приблудной, со шкурой, как будто местами заживо траченной молью, бодро шагала по району бывших малоэтажных новостроек, мимо стен, обросших по красному кирпичу паршою объявлений, требухой бумажных лоскутков. Одета она была, как и ее спутница, в духе этого времени, пространства и места, однако же, с целью слегка подчеркнуть свое афродизийное и афродитическое исхождение из океана, носила цвета его знамени. Ярко-синий топик, отороченный двойной белой полоской, кончался чуть повыше ее пенорожденного пупка, а парные к нему обтяжные штанишки до колен, типа «капри» — чуть пониже. На ногах — тот же, кстати, стиль — находились толстенные белые кроссовки с литой подошвой из особого, жесткого и не очень легкого каучука, которой при случае можно было эффектно врезать: народ в столице попадался разный, рисковать не хотелось. Стоило сказать, что все это вместе взятое выглядело куда более пристойным, чем старинный мужской купальный костюм, а если и притягивало плотоядные взоры, то благодаря непередаваемому изяществу как предметов одежды, так и бледно-золотой и слегка смуглой поверхности самой Рахав, ее лазурных глаз и невесомого светло-рыжего опахала, разметавшегося по нагой спине до лопаток.

Экстерьер в целом слегка напоминал тот, которого счастливо избежал Шэди в своей Полыновке, разве что все было раза в два повыше и в три-четыре — позамызганней. Стоял самый разгар весны, однако небеса в предчувствии летней жары заранее повыцвели. Строго говоря, то было действительно пока лишь предчувствием: холодная грязь детских площадок и газонов едва подернулась травкой, Рахав, с ее тропическим мироощущением, била внутренняя дрожь, и лишь закаленный организм совладал с нею. Впрочем, местные бегали по солнышку еще в более откровенной наготе — и ничего плохого им не делалось.

«Все-таки теплое время года, — уныло подумала девушка. — Поучительно: у меня на острове этих времен вообще не было, ни теплых, ни холодных».

Робкие признаки ожидаемого расцвета природы были смыты волнами цивилизаций, несущими на себе накипь домов и труб, стальных мостовых конструкций и бетонных амфитеатров — стадионы или рынки, решила Рахав. Дома росли здесь как грибы и были так же глянцево красивы. Деревья вдоль асфальта не жили, а прозябали в своих резных железных обрешетках и кругах; кустарники и травы осели где-то в районе свалочных пространств и терриконов, составленных из непромышленного мусора. Жизнь шла тут суматошная и поверхностная, как на застойном зеркале старого пруда, но куда более шумная: дрязгали трамваи, шипели, открываясь, двери автобусов, визг тормозов гармонически перемежался матерками, грохотала и скрежетала порожняя тара в кузовах — и все одушевленные и неодушевленные звуки обтекали девушку и ее дворнягу, дворнягу и ее девушку, никак не задевая и не отражаясь в них.

Кольцо в виде модной печатки из мельхиора или нейзильбера вдруг проявилось на тонком пальце Рахав: пятиконечная звезда, повернутая острием книзу, слегка пульсировала, подмигивала, как глаз, и время от времени начинала слегка греть руку.

— Я и то чувствую, — проворчала Белла сквозь сомкнутые клыки, и Рахав ничуть не удивилась тому, что у нее прорезался дар речи. — Ее притягивает к чему-то похожему, эту притчу Соломонову. Раньше такого не бывало?

— Нет. Вот о разных внешних событиях оно давало знать, вроде картинок, — пояснила Рахав, для мимикрии изображая, что напевает себе под нос. — Ты с речью поаккуратнее: здешние псы, по-моему, из рода немцев.

— Да нет: мы всегда и повсюду можем говорить на ваш человечий манер, это вы нас обычно не понимаете. Кроме тебя, понятно. Так что сама поосторожнее на нас реагируй.

Импульс исходил от высотки в виде башни, недостроенной или, наоборот, разрушенной, однако явно и безусловно выпиравшей из общего унылого ранжира. Девушку изумил ее цвет — розоватый, как слоновая кость на фоне грозового неба, хотя небо, повторяем, как раз было, что называется, ситцевым и относительно безмятежным… Странная игра природы наблюдалась в лице этого здания!

Они вступили на лестницу внутри разоренного в пух и прах подъезда, где, к возмущению Беллы с ее тончайшим нюхом, вовсю разило кошатиной и человечиной — ископаемыми экскрементами, отработанным спиртом, перегоревшим табаком и перемещенными лицами. Здесь, вместо ожидаемых и дальше лестничных маршей и площадок, перед ними открылось жуткое сплетение коридоров и коридорчиков, бытовой лабиринт комнат, кладовок и передних с дверьми, висящими на одиночной петле или ржавом засове, а то и вовсе без оных, ромбы и секторы, отсеченные перегородками коммунального значения, наконец, лестницы — узкие и крутые, горным серпентином обхватившие бездействующую лифтовую шахту. Кругом была сумятица вещей, брошенных второпях и как будто навечно: гнилые омуты зеркал, ветошь голубого мертвого стекла, сгрудившееся и окаменелое тряпье униформ, шкапы вместо спален и тайники на месте шкафов.

Девушка с собакой поднялись наверх. Белла шла по чутью, которому ее народ доверяет куда более, чем глазам и слуху, и к тому же сама не могла себе объяснить, что именно унюхала: оттого путь ее был причудлив. Рахав двигалась след в след, смотря только, чтобы кольцо не захолодело. Оттого они, сперва с трудом поднявшись на верхние этажи, немедленно спустились вниз, примерно до середины достигнутой высоты, по обнаруженному в толстой стене запасному выходу — грязной лестнице-времянке, ни верха, ни низа которой так и не обнаружили: недосуг им было. К своему удивлению, они снова оказались на улице, только совсем другой: дома вконец обветшали, прохожие вымерли или попрятались, мостовая вздыбилась каким-то необычайным зеленым булыжником. На этом бугорчатом основании кое-где произросли редкие, хилые цветочки наподобие ромашек. Собака попробовала пройти по кругляшам — и тотчас же ругнулась на свой лад, ибо тончайший ломкий шип вонзился ей в перепонку между пальцев. Рахав пришлось его выманивать с приговором. Обычно для этого колдовства опытные мастерицы напевают «что само в голову идет», считая, что это самое безошибочное. В Рахав отчего-то родилось нечто вроде залихватской пляски-мелоса, по своей форме никак не подходящей для хирургии, поэтому она сначала кое-как вытянула занозу глазами, а потом для скорейшего заживления исполнила один из классических романсов Карибского моря. Вот его слова.

«Начни себя ты с чистого листа,

Переверни с помарками тетрадь:

Занятие, приличное для тех,

Кому по жизни нечего сказать.

Не выставляй помойного ведра:

Серебряную ложку поищи,

Что в рот тебе засунули, когда

В утробе ты сидел, как тать в пещи.

Спустись затем душе своей на дно —

В колодец, затерявшийся в ночи.

Хоть засорен он дрянью — все равно:

На глубине всегда кипят ключи.

Чтоб встретить идеальный архетип,

Сниди под сень колючих этих струй:

Хоть кто не совпадет — считай, погиб,

Но все-таки в колодец тот не плюй.

А наплевав — уйди оттуда вон!

Собаки пусть цепляют за штаны —

Ты не Дурак, не новый Актеон,

Тебе не эти жребии равны.

С судьбой своей сыграй теперь в тарот,

Чтоб с Королевой заключился брак;

Она, пожалуй, Ганса предпочтет —

Ведь ты, как ни прискорбно, не дурак.

Но ты колодец снова не дрочи,

Его в сердцах лопатой не копай:

Взрывая, замутишь его ключи,

Так ты его, пожалуй, не взрывай.

А бомбу бросив, прочь беги скорей:

Возмездие находит, как гроза,

И ты помрешь, увидев Матерей

Стальным огнем горящие глаза!»

— Ну и что всё это значит? — спросила Белла, с облегчением зализывая ранку.

— Да так, произвольная вариация на тему карточных гаданий, Великого Делания и юнговского учения об архетипах, — скромно ответила Рахав. — И еще античные мифы и современные психоделики. В общем, как я понимаю, предупреждение женщины мужчине, чтобы не слишком манипулировал со своим подсознанием.

— Вот теперь и я догадалась! — с торжеством сказала собака. — Это мы через кактусоводов пострадали. Перед нами — поле, засеянное лофофорой Уильямса, или кошенильным кактусом. Кормушка той тли, что дает хорошую краску для сыра, масла, сукна и красных полос на сенаторских тогах.

— А для красных знамен не она в свое время шла?

— Может быть. Недаром от той красочки мозги всех толп так взбунтовались, — ответила Белла. — Хотя сам кактус в натуре еще покруче будет.

— Как он тут вообще появился? Средняя полоса, как-никак, — удивилась девушка. — Я думала, его место — в оконном горшке.

— Да раскаявшиеся хуанисты, небось, побросали по наущению православной церкви. А почва еще раньше уж так славно удобрилась всяким инакомыслием, что и невзирая на климат проросло и процвело, — с ехидцей объяснила собака. — А вот, смотри, тут кое-что и прямо для тебя.

Действительно, поверх асфальтовых обломков свежим еще цементом было наляпано: «Здесь был Вася». Окончания слов, правда, вышли неразборчиво, известная неясность дорожных инкрустаций вызывала в памяти Булгакова с его Василием по прозвищу Василиса, который то ли был, то ли была, то ли и посейчас где-то есть.

— А почему ты думаешь, что это то самое? Кольцо всё такое же умеренно теплое, как…

— Ты не смотри, а нюхай, как я, простота! — воскликнула собака в запальчивости.

Действительно, характерные запахи — отнюдь не растительного происхождения, скорее животного — сгустились до того, что их стало возможным попробовать и наощупь. Поэтому Рахав в своих надежных кроссовках смело полезла на лофофорное поле, перемежающееся довольно густым кустарником. Внутри одного из особо пахучих кустов обнаружилась небольшая лысинка типа тонзуры: а на ней, в небрежной позе едва живого трупа, возлежал некто в черном сюртуке, кое-где проеденном молью, и безоглядно почивал. Хотя сюртук смотрелся и ароматизировал так, будто в нем ловила кайф вся тутошняя держава, засален и потерт он был на деле нестрашно — вроде бы его не носили активно, а только спали в нем по особо торжественным случаям. Чудовищно огромный мухомор распростер над спящим свою алую лакированную шляпу, усеянную жемчугом, как кобра Будды Шакьямуни — свой капюшон. Гвоздики бледных поганок и ложных опят проросли между изящными длинными пальцами, трава вьюнка плотно опутала ступни и колени, над самым сердцем рос подсолнечник — живой его символ. Трагикомическое распятие довершала уж абсолютно шутовская, но тем не менее вполне этнографическая деталь: в развилке брючных ног, будто ради поношения, пророс большущий гриб-вешенка, близкий к состоянию зрелости. (Впрочем, ритуал натурального распятия строился так, чтобы побольше опозорить вдобавок к неминучей смерти — зрелище, полагаем, не для слабонервных.) Однако мертвецки спящее лицо в ореоле длинных и легких кудрей было прекрасно и безмятежно: золотистые завитки обрамляли высокий купол лба, янтарно-розовый лик источал благолепие, а редкая поросль бровей над закрытыми веками заставляла предположить высокий смысл, который возник бы в зеницах, если бы они отверзлись. И что самое главное, на пальце сияло кольцо уже из чистого золота — с широкой, ясной пентаграммой, по своему размеру могущей служить оправой той фигуре, что была у девушки.

Когда Рахав нагнулась над телом спящего, застарелый аммиачный запах достиг такой мощи и выразительности, что даже Беллу, стоящую вне его досягаемости, передернуло: наверное, из сочувствия. Рахав же только слегка сморщила свой просоленный морской носик, вытаскивая из сюртучного кармана документ.

— Вас. или Вс. Беспробуднов, — и еще с ятем, как смирновская водка, — доложила она. — Василий, наверное.

— Пьет он, уж точно, без просыпу, — хмыкнула собака.

— Да нет, он не пьяный, Белла, это в нем кактусы бродят, наверное. И не обкуренный. Просто слишком далеко отсюда ушел.

— Очевидно, сменив патриотическое пристрастие к мухоморовке на любовь к трем зарубежным апель… кактусам, — съехидничала Белла. — И за недостаточную приверженность к здоровым национальным идеалам загремел на строящуюся башню этого нового Вавилона.

— Скорее с башни, — вздохнула девушка. — Как не расшибся только: наверное, лофофоры эти спружинили.

— И бухой был по жизни, — добавила Белла.

— Я опьянен одним янтарным виноградом, — не совсем внятно, однако членораздельно возразил им субъект из своей отключки, — но млека род в себе таит хмеля отраду.

— Держу пари, что наяву он слагает стихи получше, — заметила собака. — Это он что, кумыс или молочай приплел?

— В любом случае наша доля — вытащить его отсюда, — решительно заявила Рахав. — Цементный вопль о помощи ведь это он издал.

Она присела на корточки, что в натянутых бриджах было делом непростым.

— И если самые лучшие стихи растут из всякого сора, почему бы и из такого поэта не вырасти пророку? Не забывай, собака, что все грязное можно очистить, на запретное испросить разрешение.

— Это не ты говоришь, значит, и не ты мыслишь, — тихо рыкнула Белла. — О стихах — поэтесса, об очищении — японцы. Ладно, я тут прикинула, что можно кое-как и мне пройти ни минное поле. Давай рискнем отгвоздить пригвожденного и отопнуть распятого…

— В распятии моем объемлю я небеса, моря и землю! — провещал Вася, приоткрывая левый глаз — зелено-золотой, как у кота, пронзительно-пытливый и хитрый до невозможности. — Простерт по ней и к ней же пригвожден: впиваю соки и ее закон. Страдаю скорбью и впиваю сладость…

— Сразу видно, до чего невмоготу ему стало в той прозаической архитектурной шараге, — фыркнула Белла, осторожно пробираясь меж тонких шипов, — вот потому и сверзился из того, вроде бы, окошка, что под самой крышей башни.

— Я башню безумную эту воздвиг над смятением жизни, — снова завел свое Василий, — и стал прорицать с высоты, и сеть я раскинул речей. Но где же мой улов? Где рыбы мои?

— Скорее воробьи и вообще мухи. Какие рыбы на такой высоте? — прокомментировала Белла. — Разве что летучие.

— Странные ассоциации, — согласилась Рахав, — это он, наверное, захотел кушать.

— По себе я возалкал! — требовательно возразил тем временем лежачий. — Я в глуби своих зеркал. Истина обо мне самом потеряна на дне колодца из двух гладких муранских стекол, поставленных друг против друга: возникающие в этом лабиринте двойники борются, не видя, что они братья. Может быть, они давно уничтожили друг друга и меня впридачу, возможно, я умер раньше их обоих, и лишь мой двойник бродит из зеркала в зеркало, заключенный в них, как рыба во льду, тщетно добиваясь права первородства. Ибо есть и мой нерожденный, мой истинный двойник и прототип, которого не видно в зеркале, как вурдалака, логра или варка. Только повстречав его, я смогу поистине заговорить.

— А что ты нынче делаешь, если не болтаешь, будто коровий колокольчик? Вот поистине замечательный бред! По-моему, вопрос накормления сейчас не столь актуален, как проблема протрезвления, — прокомментировала собака.

— Так чего ж мы тут стоим? Хватайся за сюртук и тяни!

— Вот сейчас, взялась для тебя пасть грязнить и лапы мозолить, — проворчала собака, но не без известного удовольствия покорилась.

— Нет-нет, провидец и поэт он настоящий, — определила хозяйка таверны «Под Собакой». — Может быть, оттого, что сам себе двойник и осознает это. Если Вася есть уменьшительное и от Василий, и от Василиса, то это намек на андрогина. (Кстати, помните фильм «Василий и Василиса» о супругах, которые никак не могли помириться? От того самого и не могли, что их притягивало друг ко другу до полной потери самости.) Божественный гермафродит — это символ, внешний знак провидца. Символ же андрогина — дерево, которое протянуто между небом и землей, или крест распятия. Ведь и Христа иногда изображают на древе. Личный дар вашего найденыша усилился тем, что перешло к нему от покойной и горячо любимой жены Диотимы: снова единство двух половин рода человеческого. И все-таки лучше бы вам его сюда не притаскивать — он же постоянно день с ночью местами менял. С вечера до утра обучал античному стихотворству, а с утра до вечера отсыпался. Нынче у него вечный день, однако!

— Если он видит скрытое, то, может быть, и для меня найдет мой жемчуг? — спросила Рахав.

— Жемчуг есть Маргерит или Маргарит, — провещал Василий. — Марево, Мара и Майя суть его покрывало: осмелься и нырни в морской водоворот, что Майею учитель наш зовет, схвати со дна и вынеси в горсти — и будет то она, пришедшая спасти. Одета ореолом, грядет теперь она — Сирена Маргарита, Предвечная Жена.

— Забавник, — проворчала Аруана.

— Ни бе, ни ме, ни кукареку по-людски и притом лыка не вяжет, — ответствовала Белла, — Невеста без места, жених без ума — и оба в одном лице. Хотя, может быть, в этой призрачной жизни только так и надо?

— Ну ты, вечная девица, — распоряжалась Аруана чуть позже, — займешь за столом свое законное место. Свою норму платежных россказней ты не выполнила, зато говоруна раздобыла, и как быстро-то!

Была она сейчас до того статна и величава, что под пару ей оказался изо всех присутствующих мужчин только Василий-Василис-Базилевс, который после того, как его вымыли лавандовым мылом в воде, настоянной на гвоздике и розмарине, облачили в хламиду тонкого льна и расчесали кудри рябиновым гребнем, помолодел до невероятия. Тем не менее, Спящий-Без-Просыпу и не думал возвращаться в мир наличной майи из своего собственного бреда.

— А с этим ловцом жемчуга что будем делать? — спросила собака. — Ногами он стойко не владеет. Может быть, попутешествует в том самом исконном и посконном смысле, а именно — на колесах, как привык?

— Лучше попробуем снова определить его на ту кровать, — ответила Аруана.

— И мне что, еще раз вам всем помогать? — вздохнула Рахав.

Однако при звуке их голосов — а, может быть, голоса одной Аруаны, — Вася приподнялся с простыни, расстеленной прямо на полу у очага, взгляд его ударил, как зеленая молния. Он на миг соединился со своим двойником, и на них нашел белый стих. Этим стихом сложил он песню, которая названа здесь -

ПРИТЧА О ВИДЕНИИ СУДА

Низринулся я с Вавилонской Башни, верх которой теряется за девятым небом, а низ, проходя через девять ступеней ада, смыкается с верхом, ничуть не изгибаясь. И слышал в моем полете голос ветра, что вдувал мне в уши властные слова: «Иди и смотри». А когда я стал на ноги, увидел я пред собой трех всадниц: были они обнажены, как боевой меч, и сияли, как истина. И первая дева восседала на коне рыжем, имя ему Пламя; кожа ее как утренний снег и власы точно знамя мятежа. И была вторая жена верхом на коне бледном, имя же ему — Терзание-и-Ад; косы ее темней грозовой тучи, когда через нее сверкает молния, а лик осмуглел от нездешнего жара. И оседлала третья старуха вороного коня по имени Смерть; кожа ее была иссиня-черна, как лиловый тюльпан, и седые космы стелились по спине и бокам коня до самых стремян. Глаза же всех трех были одинаковы и подобны очам гневного Ангела Златые Власы. Этими глазами посмотрели они на срединную землю, простершуюся перед ними во всем своем бесчестии: изнасилованную и оскверненную, отравленную и вспоротую железом, — и возгласили: «Это падший Адам такое сотворил!»

Но углядели они трое в сердцевине погибельной земли одинокое деревце, бывшее маслиной и смоковницей, но не маслиной, не смоковницей и вовсе не соединением обычной маслины и обыкновенной смоковницы в одно. Почти иссохло дерево, однако плоды его созрели и на вид были полны свежего масла. «То дерево взрастил Адам, и погибель в нем и на нем, — сказали женщины, — но плоды его от солнца, и они чудны». Тогда собрала самая юная из жен плоды в горсть, и средняя выжала из них масло, и старшая пролила масло наземь, спрятав косточки в землю.

И снова некто повторил мне голосом, как бы моим, но подобным буре: «Иди и смотри». И посмотрев, увидел я, как само собой возгорелось масло и как огонь его уничтожил погибшее дерево, а вместе с ним — и то, что привело его к погибели; всё, что осталось на земле от человека. Но семена сразу пошли в рост на сем пепелище и дали стройные, ровные, как струна, побеги, изумрудные и золотые; как луч, и пронзала взор и обоняние их свежесть, и ветер, пролетая сквозь их листву, обретал запах сандала, нарда и яблони… Сомкнулись созревшие кроны, укрывая землю от гневного ока небес, и понизу протекли ручьи со сладкой водой.

Тогда в третий раз услышал я голос как бы из самого себя, и был он подобен урагану: «Лишь воины за веру войдут в сад, и те, кто ищет свой путь, и находящие себя в конце его».

Я обернулся — и вот: на коне белом сильный муж с ликом, что благородством своим подобен женскому, и в правой руке его — буковая трость, и готовится он погрузить ее в огненную чашу, что в левой его руке, чтобы писать пламенем буквы.

И, говорю я вам, — берегитесь! Познает сей муж всех трех жен, которые суть одна в разных ликах, и войдет в вертоград бесхладный и бессолнечный, и сорвет лучший цвет и плод его, чтобы прорастить семя в сердце пустыни — и его будут все плоды земные.

Грядет пахарь, и сеятель, и хозяин жатвы!

ВОСЬМОЙ МОНОЛОГ БЕЛОЙ СОБАКИ

Боярышник — whitehorn — и терн для венца blackhorn.

И то, и другое — знаки Совершенного человека. Идеального мужа.

В честь Христа зимой цветет светлый боярышник, и после Варфоломеевской ночи на него не нарадуются оставшиеся в живых. В честь него зреют терпкие черные ягоды меж колючек.

Три тополя есть на свете (не считая тех, что на Плющихе) — наш обычный, так называемый белый, дрожащий, или красный, — та самая осина, что не горит без керосина и является любимым деревом вампиров; и тополь черный — корявый осокорь.

Те же три цвета в одном-единственном растении, бузине: цветы ее белы, ягоды (зеленые в начале лета) становятся рыже-красными в его середине, черными осенью. Три цвета времени — три цвета бузины, которую так любила Марина, дочь Сотворителя Музея.

Три цвета — белый, красный, черный — соединяются в разных реалиях, повторяются в природе с удивительной настойчивостью… Будто она хочет этим сказать нам нечто.

Три цвета земли. Три цвета женщины: ведь земля искони воплощает и олицетворяет женское начало. Три цвета Конца — ведь женщина знаменует собой Суд.

В знаке Быка

Имя — ВЛАД

Время — между апрелем и маем

Сакральный знак — Телец

Афродизиак — эфир (небесный)

Цветок — василек

Наркотик — сома вульгарис

Изречение:

«Радость может быть беспричинной, но размышление без понимания предмета бессмысленно. Большое удовлетворение может доставить простое созерцание мира, но это удовлетворение будет намного глубже, если мысль человека способна проникнуть сквозь видимую оболочку вещей и понять внутреннюю связь между ними».

Пол Эткинс. Молекулы

— Позволь, о мать всех плетений, кружев и сетей, — сказала Рахав Аруане, — посмотреть в глаза этому удивительному прорицателю, сочинителю новых апокалипсисов, и сделать это прежде, чем я усядусь за овальным столом рядом с моим милым… — моими милыми Даланом и Оливером. Если он так восхитительно зорок во сне — представляю, как он грезит во время чистого бодрствования.

— Об этом не беспокойся, девочка, — ответила ей хозяйка. — Не ты одна, все мы слушаем друг друга и неким образом участвуем в рассказах, где бы они ни разворачивались и к каком месте мы ни находились.

В самом деле: к ночи пьяница отрезвел, заметно приободрился, и даже от перевернутой пятиконечной звезды на его пальце изошли снопы лучей, будто от целого горящего храма. Простерт на своем импровизированном ложе он был по-прежнему, однако закутался во множество пледов, невесть чем порожденных — возможно, самой гостиничной атмосферой, — нацепил на голову академическую ермолку или иудейскую кипу, что до того прятал в кармане, и совсем внятно заявил, что для вхождения в роль ему потребна кружка горячего, черного — чтобы за ним и донца не видать — и горького цейлонского чаю; на кофе же никак не соглашался, говоря, что это заморская выдумка. И вот что поведал восхищенной аудитории, склонившейся над его ложем, в том числе и собаке Белле.

ИСТОРИЯ О НАСМЕШЛИВОМ КИЛЛЕРЕ

Жил да был на белом свете некий беспечный расчленитель незыблемых истин, Джек-Потрошитель священных коров, который убивал направо и налево с помощью своего острого, как рапира, языка, недоброжелателями сравниваемого с ехидниным жалом. Происходил он из той достославной породы людей, что появилась непосредственно после Адама и совсем незадолго до печальной истории с Евой: поэтому соединял в себе сразу две наиболее почтенных древних профессии — а каких, и так понятно.

Что до первого ремесла, то был он, безусловно, непревзойденный потаскун: с каждой встречной особой женского пола неудержимо хотел слипнуться, а достигнув этого — без пардона бросал. Кое-кто, впрочем, утверждал, что бросали его, не вынеся избытка в нем желчи: ерунда, то были завистники, которым из-за него самим не отламывалось. И еще говорили о нем: когда мужик так мечется по бабам, то, уж верно, в глубине души желает, чтобы его взнуздали и обротали.

Что же касаемо второй профессии — был он как будто из тех документалистов, граверов, фотографов и писак, которых называют этим итальянским словцом… вроде спагетти или папирос. Ну, в общем, тех, кто находится в вечной гонке за горяченьким. Только их всех он бы, случись им состязаться, на первом же круге обскакал. А всё почему? Потому, что, надо отдать ему справедливость, не врал он ни капельки, ни чуточки, ни глоточка, но резал правду-матку. И не было в том его вины, что эта правда сама по себе была так гола, так нелицеприятна, а по временам и вообще убийственна. Вот искрометный стиль, который совершенно доканывал жертву его правдолюбия — то была и в самом деле его кульпа и даже его максима кульпа.

После грандиозного пожара, что произошел в телецентре, где погорел колоссальный маяк исторического значения и умягчился от жара сверхпрочный его государственный бетон, натянутый на сетку, ажурную, как чулок проститутки, именно его беспардонный желтый журнальчик тиснул статью под заголовком: «Загнулась главная женилка страны». А когда внезапным ураганом с самого почитаемого столичного монастыря сорвало чудовищной величины золотые кресты и обрушило их на верха прилежащих к кладбищу склепов, он тотчас же опубликовал на спешно созданной детской страничке некую невинную вещицу — сказочку Андерсена в своем личном переводе. Оригинал назывался «Как буря перевесила вывески», и можете представить, какого именно рода были внесены в него уточнения и дополнения!

Работал он не только по катастрофам. Перед великими религиозными праздниками его любимое печатное издание разнуздывалось с удручающей регулярностью — от одного касания его языка или там писчей трости все священные проститутки обращались в простецких шлюх.

Он вообще работал по преимуществу с женским уклоном — никто не смел заподозрить его в том, что он не натурал, — всячески стремясь принизить и опорочить тайную власть женского пола над миром. Ради того с восторгом именовал он Деву Марию пряхой и ткачихой и в сотый по счету раз перемалывал и перелицовывал древнюю сплетню о солдате Пантере. Для еврейского менталитета пряха, и в самом деле, такое низменное занятие, что после него только на улицу и идти. Однако некий ученый приятель нашего словесного убийцы написал как-то в своем труде, что женщина именно своим тканьем и плетеньем мифологически пересоздает тварный мир, подобно одной из парок. Бог ведает, что имел в виду этот книжный червяк — к тому же и у приятелей мысли порой далеко отстоят друг от друга.

Наш герой — а имя ему, кстати, было Влад, то есть Владетель — благодаря таким повадкам и нападкам постоянно нарывался на дуэли, похожие на ту, что так подробно и даже растянуто описана Честертоном. Дрался он на горячем, и на холодном оружии со всеми оскорбленными защитниками дамской и божеской чести, не однажды сам бывал бит, но, к несчастью, не до смерти. И все оттачивал свое многообразное мастерство до тех пор, пока ему и Мефистофель сделался не брат! Тогда стали как-то вдруг модны интеллигентские бои на дедовском оружии. Потомственные менты вначале предпочитали пушку, военные — калашникова, рыцари большой дороги — перо, но эта традиция быстро унифицировалась: Владов прадедовский клинок, четырехгранный и к тому же слегка извитой, будто вертел, с острейшим жалом на одном конце и надежной глубокой чашкой на другом, до того прославился, что все подряд стали копировать как его, так и манеру его ношения Владом — заткнув высоко за пояс и прикрыв плащом, как у героя сериала «Горец Мак-Лауд». К тому времени и сам Влад сделался живой копией своей шпаги, виртуозно наносящей и парирующей удары — в довершение сходства и язык у него непрестанно уязвлял противника отборной ритмизованной прозой, не уступающей стиху незабвенного Сирано.

Естественно, в современных развлечениях он также блистал: ввязывался как в поединки, так и в любовь по интернетской почте, быв в Интернете как у себя дома, в своей собственной постели. И, естественно, пускал всем без различия пола и возраста ежа за пазуху. Взламывал какие ему вздумается файлы, пробивал любую защиту, обходил любые заслонки и заглушки и изымал в свою пользу самую деликатную и охраняемую информацию, щедро и почти безвозмездно делясь ей с единомышленниками. Те, понятное дело, не оставались в долгу — ни мужчины, ни, тем более, женщины.

Откуда вообще прознали про его компьютерные шалости? Он привык оставлять рядом с усвоенной и переваренной информацией своего рода погадку, точно хищная птица: вольный комментарий, интерпретирующий только что узнанное в самом едком и ядовитом ключе. И хотя все подобные вольности были анонимны, уж слишком яркой личностью он был и становился!

Нахальство его тем временем оказалось на грани того, чтобы перейти в бесстрашие: как-то однажды он изловчился не более и не менее, как запустить огромадный чих в ноздрю Самому Важному Бюрократу в государстве. И тем создал проблему.

Прикончить его физически — скажем, подстрелить или ткнуть нож под лопатку — было страшно: в дуэлях, драках и иных легальных способах свернуть человеку шею он был практически непобедим, карма на нем лежала такая счастливая, что за всю жизнь он ни разу не споткнулся на ровном месте и ни единожды не был обокран, а потому самый хорошо спланированный несчастный случай вызвал бы жуткий резонанс. По пословице: у пистолета, который убивает из-за угла, всегда громкая отдача.

Подорвать ядерным чемоданчиком? Не без оснований полагалось, что этот скользкий тип так извернется, что подставит вместо себя самого взрывника и даже, не дай Бог, заказчика и владельца.

Действовать через оскорбленную женщину? Вот это и было самым парадоксальным; в феминистических кругах у него были крепкие связи, которые чаще всего длились дольше, чем обида. Развязность его литературного облика и бесстыдство профессионального языка, как ни странно, с лихвой покрывались неподдельной изысканностью и даже ледяным благородством манер истинного бретера, дивной крепостью душевного и телесного состава. Удивительная нелогичность этого имела корни в бессознательном, подсознательном и древних архетипах, усвоенных Владом от его предков вместе с дуэльным мечом. Мужчины его рода с раннего детства воспитывались на культовой литературе о трех мушкетерах со четвертыим: лично Влад вынес оттуда твердое представление о том, что наслаждению женским телом приличны ночь и темнота — и недоумевал, бывало, откуда у описателей этого сакрального действа берутся краски, взятые напрокат у дня. Сам он в темных своих любовных делишках был до сих пор почти целомудрен, считая, что главная мужская работа должна приходиться на долю не зрения и даже слуха, а осязания, обоняния и тактильных ощущений, и что современность с ее подробностями, высвеченными как лампой, и вылупленными зенками не столько бесстыдна, сколько неправдоподобна. Ведь истинное наслаждение — это поистине широко закрытые глаза! Стремясь утвердить любовную идиллию прошедших галантных веков, наш Влад даже не ведал, что, напротив, предвосхищает будущее Эроса: тайский и китайский массаж, возведенный в высший ранг, на котором физическое искусство, до невероятия утончающее и истончающее телесность, как бы само собой становится духовным. По сравнению с тем живым пластическим ваянием, предтечей которого он выступал, храм Каджхурахо мог показаться не более чем грубой, раз и навсегда вылепленной глиняной игрушкой.

И вот Влад ставил в темноте опыт за опытом, перебирая, соблазняя, покидая партнерш и не подозревая даже, что оставляет на их ноготках клочья своей кожи.

Отсюда мы видим, что у Господа хватает простоты и для самых отъявленных хитроумцев.

Второе проявление этого же простодушия — совершенно глобальный прокол в биографии Влада, сколь неожиданный, столько и закономерный, что неизбежно произошел бы и так, но наступил в тот злосчастный день, когда наш писака, решив как следует оторваться, заказал в одной второсортной пивнушке, где, кстати, о нем по идее никто не должен был знать, — девять ярдов специального двойного пива.

А пиво то было сварено по классическому староарийскому рецепту, из ячменя и ржи, в которых, наподобие цветочка-василечка, поселились исчерна-пурпурные, хрупкие рожки. На прародине звали сей напиток сомой и считали даром богов; в хилой же и доходяжной Европе обычный хлеб из такого зернеца как-то вызвал эпидемию антонова огня, в России сорвал царю Петру вернейшую победу над турком, а в Новом Свете зажег костер под сэйлемскими ведьмами. В защиту зелья скажем, что акушерки употребляли его для усиления родовых схваток, а благодетели человечества в веке этак двадцатом выделили из него, наконец, самый знаменитый из знаменитых психоделиков.

Вот этакой сомы Влад и набрался без меры, однако не поплыл прямо по дороге вечности, что сделать, пожалуй, был не прочь, а попросту впал в неконтролируемое разумом состояние, когда человек равен самому себе и мысли его равны самому человеку. Подобное случалось с ним крайне редко, а после долгого и муторного появления на свет (шел он пятками вперед и всё норовил побольнее брыкнуть ими приставучую акушерку) — и вообще никогда. А тут он не удержался и рассказал каким-то случившимся рядом неприметным труженикам защитно-брезентового поля, на котором растут алюминиевые огурцы, свой коронный анекдот. Будто бы встречается овчарка с шарпеем — а те, известно, первые среди собак пофигисты. Овчарка все похваляется, как она то и как она се: и чемоданы-то с наркотиком вынюхивала, и забугорного шпиона поймала, и даже — раздвигая на фасаде пышный мех — «вот смотри на грудь: видишь на ней дырочку? Это я хозяина от злого чечена грудью защитила и его пулю на себя приняла. А ты, байбак, чем прославился? Тем, что тебя как-то хозяйские детки шесть часов без передышки в объятьях тискали?» Ну, шарпей думал-думал — они на это дело и в самом деле тугие, — перебирал, как до того овчарка, свою жутко складчатую кожу, только со спины на лоб, и вдруг выдает ей: «Вот, видишь дырочку?» «Вижу. А чего это?» — спрашивает любопытная овчарка. «Жопа».

Ясное дело, вояки те оказались не простые, а из самого особого спецподразделения, и этот анекдотец приняли очень близко если не к сердцу, то к месту, кстати в анекдоте упомянутому. И, как назло, автора его они запомнили, более того, разыскивали по поводу еще одного, на сей раз компьютерного стёба. Ибо не кто иной, как Влад, запустил самовольно гулять по Интернету одну хорошенькую черепашку со своими потайными инициалами, что при малейшем проявлении квасного и сивушного патриотизма забиралась на большую каску, которая выныривала откуда-то из-под земли, и весьма активно ее трахала.

Словом, не было у нашего интернетного журналиста никакого желания учинять дуэль на табуретках и мордобой без секундантов, а пришлось. Шпагу его сломали почти сразу, бока намяли, почки отбили, яйца разбили, задницу начистили, физиономию расквасили и хотя сами тоже рухнули, как мавзокалли древних майя, перед тем еще сумели выпихнуть его из пивной, чтобы не сдыхать ему под той крышей, что и порядочные люди; а то еще потом с полицией разбирайся.

Как и куда Влад после этого двинулся, он не помнил и не чувствовал. Очнулся он уже на чем-то плоском, протяженном и скользковато-твердом, что доказывало добротность материала. В голове стояла муть, как с очень большого бодуна, в желудке шла катавасия; сплюнув, обнаружил он с горечью, что золотая коронка на правом резце, память о прабабушке, которая, по легенде, была возлюбленной тринадцатого графа Трансильванского, сломалась вместе со здоровым зубом, который венчала ради понта, и теперь блестит на плите в пенной лужице кровавой слюны. Одна ладонь его мертвой хваткой сжимала маковый козинак, пальцы другой руки проткнули нечто мягкое снаружи и липкое внутри — именно, разовую упаковку из-под якобы натурального меда, какими угощают в мелких кафешках.

— «В рот золото, а в руки — мак и мед», — процитировал он кого-то любимого. — Что бы это все значило? И обряжен я, как мертвяк, и лежу на самой фасонистой могильной плите в мире. Ох, чую, помер у нас кто-то, и кабы не я сам!

Однако, слегка проинвентаризовав себя, отметил, что хотя отметелили его по первому разряду, никаких ощутимых повреждений, как-то: шишек, ссадин, фингалов, синяков, пущенной юшки, вывихов и открытых переломов, — не обнаруживается; что самое странное, и коронка выпала, скорее всего, потому, что ее подпер некстати и не на месте прорезавшийся зуб мудрости. Нигде не болело, даже наоборот: хмарь и тошнота легко и без возврата удалились, даже руки с первого раза обтерлись о крапиву.

— А раз ты проснулся и ничего не болит — точно, что помер, — вывел он после недолгого раздумья. — Ну и отлично: жив ты или помер, а материал в номер факт сдавать не надо.

Затем он выпрямился во весь свой длинный рост и пошел куда-то — по идее, искать выхода, но идея эта в нем еще не созрела.

В небе играла новая луна: узкий серебряный серпик, лаская своим льдистым светом стоячие и лежачие надгробия, кусты и деревья, среди которых преобладали березка и осина, изливал на землю покой и благодать. Дорожки, устланные мраморной плиткой, блестели, отражая ночное светило, и то длили себя невозбранно, то пересекались с такими же полированными ручейками. Беспечное настроение овладело путником, который, по всей видимости, переживал сейчас тот самый упоительный момент, непосредственно за которым впервые дает о себе знать отходняк. Поэтому он даже не совсем испугался, когда почувствовал на одной из могил невнятное копошение.

Фигура выползла из кустов, обрамивших памятник, и, слегка покряхтывая, разогнулась. Влад совсем успокоился: то был священник, и месяц беспечно играл на его наперсном кресте. Лицо оказалось в тени, однако Влад и тогда, и позже знал, что сможет выделить это лицо, хотя и не слишком выразительное, эту малорослую фигуру и полудетский, но уверенный голосок из тысячи других.

— Вы что тут делаете, отец? — спросил он грубовато.

— Этот вопрос следовало бы переадресовать вам, молодой человек, — ответил ему патер в манере не то чтобы очень солидной, скорее ребяческой и чуть задиристой. — Ходят тут, прохлаждаются вместо того, чтобы в мягкой постельке спать. Я еще понимаю, когда луна полностью на небо выкатится: это ж такое великолепие, что и червяку на него грех не порадоваться! И все знаки на ней тогда проступают для умеющих читать: Каин и Авель, Лунная Красавица, Белый Дракон и Бессмертный Кролик.

— Простите, папаша, я тут в первый раз и здешних порядков не знаю.

— Сюда каждый попадает с первого разу и навсегда, так что это вам не оправдание, — ворчливо ответил маленький священник. — Все вы тут первые, а последних раз-два и обчелся. Только сии однодневки, как правило, боятся и ведут себя тише воды, ниже травы, а вы, похоже, знаменитый нахал были.

— В самую точку, папочка. Только не был, а есть. А во всё прочее вы хорошо врубились.

— Я еще и то понял, что вы этим нахалом и непочетником больше того прикидываетесь. Как вы сами о себе говорите в третьем лице, когда наберетесь по-крупному: «В этом разнузданном цинике мудрец прозрел бы идеалиста, плачущего невидимыми миру горькими слезами о его, блин, несовершенстве».

— Черт! Откуда вы догадались?

— А я и есть тот самый мудрец, — сказал человечек совсем просто.

В знаке Близнецов

Имя — МАРИАНА

Время — между маем и июнем

Сакральный знак — Хлеб

Афродизиак — мята перечная

Цветок — королевская лилия

Наркотик — книжная пыль

Изречение:

«…Кто вдохнет в нас дыхание духа?

Кто нагонит горячей крови?»

«Вот кровь; — она живая и настоящая!

И семя, и любовь — они не призрачны.

Безглазое я вам дарую зрение

И жизнь живую и неистощимую».

Михаил Кузмин

— Вы делаете что-то не такое, — сказал после паузы священник. — Неположенное. Хотя, впрочем, с такой хлопотной жизнью, как у меня, немудрено живого с мертвым спутать. А вы… Погодите, вы же собственно, вообще между царств обитаете. Как я этого сразу не унюхал!

— Вы унюхали, а я еще нет.

— Как, кстати, невежливо, что я вашего имени не знаю. Кем вас крестили?

— Вроде Владиславом или Владимиром. В паспорт я давненько не глядел и с успехом пользовался первым слогом.

— Влад. Прекрасно! А я Мариана, отец Мариана. Назван в честь того иезуита-тираноборца, который первым в Европе обосновал законность цареубийства с христианской точки зрения.

— Ни фига себе. Как это он умудрился!

— Да вот исхитрился — и доказал. В братстве Иисусовом много было таких рисковых идеалистов.

— Вы тоже, по-моему, из их числа. Ночью да в погибельном месте…

— Ограды надо восстанавливать, упавшие кресты воздвигать, кусты на бесхозных могилках прорежать, а заодно прихватить и хозяйские. Завтра у сестринской религии родительский день ожидается, так что свежие захоронения будет кому обиходить, но ведь всё равно им приятно, когда порядок.

— Так вы католик?

— Ах, да конечно. Вы так это интонировали, будто я оборотень какой-то или перевертыш — впрочем, насчет последнего вы правы, да и о первом в какой-то мере догадались. Был отроду крещеным, да неверующим, а когда конкретно осенило, сменил данное мне от рождения клеймо на иное…

— В самую пору вам, выходит, в полнолуние среди оборотней и вампиров работать. А также благословлять шизанутых и крезаных.

— Что и делаю, — кратко сказал Мариана.

— И как это вы влопались в чужую веру?

— Хм. Это почему — в чужую? Вера, уж если в нее пришел, всегда твоя собственная… А вообще долгий разговор у нас начался. Впрочем, ночка славная, ветер мягкий, звездочки… и до полной луны еще ой как далеко… Если позволите, поведаю я вам историю моего обращения. Не в чью-то там, повторяю, иную веру — веры у меня до того не было никакой и ни во что — а в свою единоличную, шитую на меня одновременно впору и на вырост. Я, кстати, парадоксалист, привыкайте.

И он рассказал краткую повесть, которую мы решили назвать -

ИСТОРИЯ О СУДЬБОНОСНОМ ПОЖАРЕ

Случилось это во время пожара ОВД в городе Саморе: громкое было дело, хотя вы сами вряд ли успели там ухватить лакомое зернышко — всем местная братия попользовалась. Напомню: случилось это как раз тогда, когда младший состав решил работнуть сверхурочно по случаю отбытия старшего состава с бабами в театр. Поэтому ближе к вечеру все папки из сейфов разложили на столах и ими загородились. По папкам и полыхнуло — очень уж горячий материал там оказался, ну, вы меня понимаете. Или нет: сначала вообще-то белый дымок глаза щипать стал, едкий и незаметный такой. Стены были внутри полые, с утеплителем, и тогда уже были полны огнем доверху, а мы-то считали, что это в одном из отделов шашлык подгорел. И вот тут сразу — и на столах пламя, и на полу, рук касается и в затылок дышит, а мы знай выбрасываем папки в окно, на мокрый снег. Ценность ведь — знаете, сколько по ним можно было расстрелять и посадить! Потом стали выбрасываться поверх них сами, как те челноки-погорельцы на турецком постоялом дворе поверх своих тюков… вот это вы наверняка описывали. Только тюки были мягкие, а наши папки — из дубового картона. И вообще припозднились мы: ведь наши собственные жизни принадлежали только нам, а бумаги — самому государству.

К тому времени, когда ждать внутри было уже никак нельзя, и пожарные как-то подоспели. Ну, когда я падал из окна, как птенец из гнезда кукушки, — точно знал, что разобьюсь: внизу асфальт, а у них на всё про всё один шланг, ни лестниц, ни брезента, ни даже воды нет. В такие мгновения полагается вспомнить всю твою бестолковую жизнь. Ведь человек, говорят, — он вроде дискетки одноразового пользования, и тому, кто заинтересован в считывании накопленной информации, приходится непременно ее взламывать. Вот процесс такого аварийного пользования ты и чувствуешь. Не знаю, право: по крайней мере, с меня вышеупомянутый «тот» получил только сомнительной достоверности повестушку, вроде бы по Александру Грину, хотя в таком виде я ее потом не нашел ни в одном его собрании, как ни старался. Речь там шла тоже об окне. Вот так и назовем это неожиданное вкрапление в ткань моего рассказа:

НОВЕЛЛА О ЗАНАВЕШЕННОМ ОКНЕ

Компания приятелей, может быть, та, что окружала Доброго Богача, а, может быть, кормящаяся от щедрот Злого, — вы же знаете гриновские проходные персонажи — побилась о заклад с одним человеком своего круга, и вот в чем заключалось пари. Его под воздействием сильного наркотика должны были привезти в некое место и оставить там в комнате с наглухо закрытыми окнами и дверью, защелкнутой лишь на легкий внутренний замок. Внутри было также все необходимое для краткого пребывания. Однако он не смел ни пытаться выглянуть в окно, ни напрягать свои чувства в попытке догадаться о своем местонахождении, ни, тем более, выйти наружу — это фиксировали невидимые ему наблюдатели, пари объявлялось проигранным, а он предоставлялся своей собственной судьбе. По истечении суток этого человека должны были так же тайно усыпить снова и отвезти обратно. Пари — а выигрыш, в отличие, кстати, от проигрыша, заключался в денежной сумме, весьма округлой и приятной, — не требовало, таким образом, ни совершения подвигов, ни мало-мальской жизненной активности, но, напротив, отказа от них, а также от малейших проявлений любопытства и иных эмоций по поводу своего добровольного плена.

Ну вот. Очнулся он ясным днем в стандартном гостиничном номере средней руки. Конечно, ни телефона, ни телевизора и тем более компьютера со входом в Интернет там и в замысле не было: ведь все это такие же окна в мир. Все рамы были затянуты тканью вплоть и без единой щелочки, однако ткань была светлая. (В детстве я видел в нашем поселке домик из потемневших бревен с точно такими же окнами и воображал, что там и стены тоже матерчатые и по всем им — пучки сухих трав; но домик разрушили прежде, чем я смог увериться в своей правоте.) Через ткань или некую невидимую щель проникали солнечные лучи, играли в старомодном фаянсовом тазике для умывания: вода в нем была чуть голубоватая, а на стоящем тут же пузатом кувшине были нарисованы лиловые подснежники и черемуха. Многочисленные отражения солнца в прохладной воде сплетали на потолке и стенах переливчатую сеть из золотых чешуй и радужных бликов, которая ритмично покачивалась, будто люлька или гамак.

А снаружи доносились манящие звуки большой жизни: ровный, разноликий гул голосов, рокот моторов, шелест шин, позванивание колокольчиков, стук копытец и каблучков. В нем можно было прочесть самые разные вещи, но все они подчинялись единому ритму и сплетались с мелодией, которая сама не была слышна, однако проявлялась во всех звуках и особенно когда прочие шумы утихали — как бы за их границей. Ритм накатывался волнами, мелодия же была как пребывающее вечно море: но то было не настоящее водное море, о котором наш человек знал всё.

Больше ничем не выдавал себя тот мир — даже запахами. Правда, внутри четырех стен витал как бы летучий призрак сандала, еле слышный и все же несомненный.

Здесь было так много молчания, так ровна и постоянна была внешняя жизнь и так изменчива в своей простоте жизнь внутренняя, что до нашего героя постепенно стало доходить. Он почувствовал (с силой, равной уверенности, как говорил тот же Грин, хотя, пожалуй, в совсем другом месте), что наружи — совсем иное, чем внутри. Что, отвори он сейчас ту дверь — и выйдет не к тем звукам, музыке, запаху и веяниям, какие есть продолжение комнаты, а лишь ко внешне и грубо им подобным; и, наоборот, вознамерься он поворотить назад, сама комната станет иной, принадлежащей тому грубому миру, в который он по своему недомыслию окунется. Что он случайно и вовсе не по замыслу тех, кто ради забавы манипулировал с ним, превратив его в дорогостоящую игрушку, оказался на пороге двух разных сущностей, и нельзя перейти невидимую границу так вот прямо, просто и нерушимо.

И вот когда он осознал свое положение — не разумом, а шестым чувством, — ну, он просто лег на постель лицом к стене и ее солнечной колыбели и заснул, чтобы проснуться… неизвестно где. Вот это показалось мне самым главным: никто так и не сказал, что стало с ним, с его миром и его выигрышем.

Кстати, у самого Грина иначе: дверь этот человек отворяет, но куда она ведет — снова открытый вопрос. Я тогда подумал, что между его финалом и моим стоит знак равенства; будучи из породы визионеров, он прекрасно понял бы меня, решил я.

Возможно, оттого, что я подумал обо всем этом зараз, я не упал, а скорее спланировал — будто мое время застыло — на кипу рыхлой бумаги, припорошенную серым снежком и скользкую от воды, сажи и грязи: должно быть, брандспойты уже заработали. Внутри екнуло страшно и гулко, но я уже стоял на четвереньках. Потом я выпрямился, а потом и пошел — неуверенно, как больная псина. Никто меня в упор не замечал. Пожар за моей спиной казался такой же опереткой, как та, на которую отправились сегодня наши лидеры: суматоха была явно нарочитая, струи воды из шлангов салютовали и скрещивались на фоне рыжего огня и темно-синего неба, подобно прямым клинкам, лежащих тел не было видно, а собравшаяся вокруг толпа едва не рукоплескала. Я просочился через нее и пошел дальше закоулками. Тихо было — не сказать как: и стояла, росла вокруг та благая тишина, которую я только что вообразил.

Здесь, совсем недалеко от места моей службы, находился знаменитый на весь город костел, новостройка в хорошем готическом духе. И вот мне отчего-то взбрело в голову полюбоваться на него и посмотреть, всё ли там в порядке.

Он, точно, был в порядке. Стоял в перекрестье двух лучей от мощных прожекторов, весь розово-кирпичный, и выглядел куда старше и величественней, чем днем. По всему порталу, слегка плосковатому и прелестному, как лицо юной калмычки, вилась обычная для поздней готики гирлянда хмеля, а над ней, как перевернутые пчелы, парили лилии. Поразило меня то, что и цветы, и шишки с листьями, и гирлянда, что обвилась вокруг многолепестковой розы — такого круглого витража над стрельчатым входом — были изваяны с поразительным изяществом и фантастической грацией.

Сюда пришел и длился праздник, то ли церковный, то ли карнавальный, то ли вообще рамадан. У нас там сильная мусульманская община, только я урочного времени их праздников не знал, да и зачем, спрашивается, было им подбиваться со своими фонариками и рецитацией Корана под католические стены? И, кстати, с лотками, нагруженными дозволенной и недозволенной едой? Фонарики были вообще с драконами, китайщина какая-то. Столы были расставлены прямо под звездами, нарядные люди в шубах нараспашку ели что-то, умопомрачительно пахнущее свежей выпечкой, медвяным лугом и ягодной поляной. Мне захотелось к ним прямо нестерпимо — но я постеснялся: там явно собралась своя компания. Ну, а когда эдак разыгрываешься на еду, непременно надо купить и попробовать хотя бы то, что рядом с ней полежало. Боком влиться в чужой праздник…

Рядом со мной высокий и плечистый мужик в грязно-белом фартуке продавал американистую «быструю еду», вопя при этом совсем по-русски: «Налетай, подешевело!» Я справился об остатке цены — была не так мала, но как раз по тем моим деньгам, что оказались в кармане кителя. Что я беру, не спросил: все равно, чем набивать желудок, безликой еде можно побыть и безымянной. И вцепился зубами в нечто под слоем густой томатной крови…

— Ох, горячая, собака! — ахнул я, когда огненно-жаркий сок брызнул мне в нёбо.

— Мы имеем перед собой наглядный образчик спонтанного эмоционально-экспрессивного словообразования, — с готовностью выразился торговец, чуть заметно подмигнув. — С нынешнего момента это блюдо в виде кукиша из говяжьей сосиски, нагло воткнутой в булку, будет с вашей легкой руки именоваться «горячей собакой», в переводе на американский диалект английского — «хот-дог». Примите поздравления!

— Принимаю, — откликнулся я как мог внятно и приветливо. Эта сосисища уже поостыла и вкуснела прямо на глазах… то есть на языке.

— Раз вы такой добрый, может, и собачку мою угостите? — спросил он.

Я протянул хвостик моей вкусноты вниз, где сидела крупная вислоухая псина в точности такого же цвета, что хозяйский фартук: похоже, именно она привезла сюда тележку с человеческим кормом. Взяла она кусок из моих рук очень деликатно и с благодарностью вильнула хвостом.

— Видно хорошего человека, — сказал он. — и поделился бы не всякий, и она не от любого бы приняла. Не хотите ли мне в помощники? Мир посмотрите.

— Вроде призвания такого в себе не ощущаю, — отшутился я. — Мне еще вон туда хочется. Под сень роз и лилий.

И показал на храм.

— Что же, вы правы, — задумчиво отозвался он. — Пристал тут к вам со своими чудаческими предложениями и считаю… Э! Учтите, предложение мое осталось в силе.

— А как я дам понять, что согласился? — отчего-то спросил я.

— Да вот Белянка моя теперь от вас нипочем не отстанет. Ну, не как репей, она деликатная, вы ее даже замечать не будете. Вот когда понадобится, она и проводит. Только дайте ей знак. Опять-таки знак может быть любой — она поймет.

— И что дальше? — спросил я.

Он только ухмыльнулся.

Ну, а я зашел к католикам, да так там и остался. Крестился, потом обет произнес… Праздника того больше не встречал, только он, похоже, однажды всего и бывает — когда смерть тебя стороной обойдет или новая жизнь к тебе приблизится.

— Поэтому вы теперь вроде могильного смотрителя? Ну, что смерть вами поперхнулась.

— Да не смотрителя — уж скорее садовника из философской притчи, — Мариана усмехнулся в полутьме. — Знаете, того, кто соблюдает сад, а сам незаметен, так что лишь по красоте сада можно его вычислить. А у нас тут сад богатейший. Ладно, заговорился я тут с вами, а мне ведь пора. Я днем, видите ли, не работаю. Кстати, если захотите отсюда выбраться, — прошу в гости. От центрального озера против течения реки и тут же на горушке. Белла моя ту дорогу хорошо понимает. Всего вам наилучшего, и не забывайте!

— Постойте, — крикнул Влад в растерянности, — это куда еще вы пойдете?

Но напроситься в попутчики не успел: патера как ветром сдуло. Видно, и впрямь давно пора ему было.

— Не судьба, — вздохнул Влад.

И снова зашагал по спутанным, как пряжа, тропкам, глядя то под ноги, то в небо. Звезд, по преимуществу шестилепестковых, высыпало как веснушек, даром что на дворе был уже сугубый июнь. Впрочем, после того, что случилось, он не так был уверен во времени — пока они с Марианой вели беседу, могло многое проистечь. Во всяком случае, потеплело на кладбище заметно, кусты стали гуще и цветистей; только месяц как был, так и остался юным и тонким. Правда, раньше посередине у него вырисовывался не то крест, не то треугольник, отчего он был похож на критскую бычью голову; а сейчас на одном из рожек Тельца горела крошечная, лукавая звездочка о пяти кончиках.

— Иудейское небо, как над писателем по имени Маршак, что заплутал в пустыне под городом Иерусалимом и был тем счастлив, — бормотал Влад, — христианская освященная земля, а месяц над нею, смотри-ка, мусульманский.

Он прищурил левый глаз и глянул повнимательней. То была не вполне звезда — скорее человечек, чьим символом как раз и служит звезда с пятью оконечностями. Символ на ходу превращался в то, что им изображалось. И вот на нижнем роге Теленка уселась, свесив ножки, девочка в полупрозрачной рубахе до пят и таких же шальварах; да и сама она была как из дымчатого хрусталя. На таком расстоянии казалась она меньше ногтя на мизинце, однако все прелести ее, не столько лилейные, сколько кисейные, вырисовывались очень недвусмысленно. Видны были и глаза, что смотрели вниз печально и с еле уловимой насмешкой.

В знаке Рака

Имя — МАРФА-МАРИЯ, или МАРИОН

Время — между июнем и июлем

Сакральный знак — Кровь

Афродизиак — бузина

Цветок — орхидея

Наркотик — опиат (губная помада)

Изречение:

«Вы всосали смерть, был свет — молоком, вы — столпы из крови и лучистый алмаз,

Вы — яркий свет, вы — человек, молодая земля набухает в руке у вас».

Людвиг Рубинер

— Господи милосердый! — ахнул Влад, распознав как следует, что именно он видит. — Куда ни кинь, куда ни глянь, везде бабы!

— Я не баба, — рассмеялась крошка смехом, целиком состоящим из чистейшего серебра самой лучшей пробы. — Я Лунная Дева, Небесная Ткачиха. Иногда зовут меня Чан Э, а иногда сестрица Хуа-Бянь, «Радужная Кромка», потому что я умею ткать радуги. Но и простые кромки для одежды у меня на стане оживают.

— Вот как. А что ты на них изображаешь?

— Всех тех животных, которые вызывают утро и ясную погоду — вытягивают солнце на небо из того болота или ямы, куда оно свалилось к ночи. Петуха Шантеклера с алым гребнем и цепкими шпорами. Павлина Мора, которые поет свои песни ради того же самого, что и Шантеклер. Лебедей, что везут колесницу розоперстой Эос. А однажды — Белого Жемчужного Дракона. Только раньше я старалась их не доделывать, не протягивать через тканье одну нитку или две, чтобы они не ожили и не захотели улететь на небо, откуда они родом. Ведь ожить-то им просто, а вернуться на небо — не очень: для того они вправе потребовать у меня каплю моей теплой души. А у меня ее нет — я ведь лунная, холодная.

— Ты что, так на Луне и живешь безвылетно?

Рассмеялась девочка, и по ее смеху Влад понял, что она старше, чем кажется снизу.

— Меня крепко обидели там, на вашей земле: посадили в темницу и заставили ткать узорные отделки для императорских одежд. Звери и птицы на них получались у меня как живые — одной совсем малой малости не хватало им. И вот когда мне стало совсем плохо — потому что приказали мне вышить дракона в полный рост — изобразила я маленького дракончика, что как раз уместился на ширине полосы, и напоила его не каплей, а всей своей кровью. Он не просто ожил, а вмиг стал большим и сильным: попалил всех моих врагов, выпустил всех императорских узников, а меня унес на небо, потому что не могла я больше жить на земле.

— Это и был, выходит, Жемчужный Дракон?

— Он им стал.

— А сейчас он где?

— Он? Ты его видишь, но не всего. Он заслонен светом луны, которую держит в своих зубах. Есть драконы лунные и есть солнечные, и душа их — жемчужина в их пасти. Жемчуг этот — разного цвета: желтый и голубой, красный и черный…

— Звезды и планеты, что ли? Странный у нас разговор завязался: сплошные сказки. Вот уж не думал, что стану с девицей тачать лясы и травить побасенки. Послушай, отчего бы тебе сюда не спуститься? Кричать, знаешь, несподручно. Тут тихо, безвредно, а врагов твоих, наверное, дракон уже всех поел.

— Враги мне не страшны, это верно. А кричать зачем? Ты меня слышишь, я — тебя.

— Тогда просто так прилетай. А боишься меня — своего дракона с собой возьми.

— Космической катастрофы вам тут не хватало, — расхохоталась девушка. — Слушай, ведь не удастся тебе меня подначить, сам должен это понимать: не ты первый пробовал. Вот если бы не ты меня, а я тебя хоть немного ужасалась и не хотела свой страх показать — тогда бы твое дело выгорело.

— Выходит, я тебя боюсь? Ну, сказанула! Не знаю, как другим, а мне что так, что этак терять нечего. Один поп сказал… В общем, мы с тобой два сапога пара и по судьбе — двойной орешек под единой скорлупой. Давно мне никто не приходился по сердцу.

— Благодарствую за честь. Только вот ты сам мне не так чтоб очень к сердцу прилег, скорее в печенки въелся. Думаешь, это в первый раз я тобой сверху любуюсь? Словом, как говорят: хочешь сманить птичку с ветки — спой ей песенку.

— А о чем?

— Сам придумай: ты ж у нас мастер.

— Хм! Знаешь, раз у нас тут зашла речь о жемчуге, не хочешь ли послушать, чем меня убаюкивала моя покойная бабушка? Сам я, выросши, стал не настолько сентиментален, чтобы ею наслаждаться, но тебе, по-моему, она в самый раз.

И он рассказал ей историю, которая ныне известна под следующим названием:

СКАЗКА О ЖЕМЧУЖНОЙ РАКОВИНЕ

Каждый солдат несет в своем ранце маршальский жезл. Любая ракушка, что живет на речном или морском дне, даже на плоской литорали, мечтает вырастить в себе жемчуг, равного которому нет на земле, да и на небе, пожалуй, тоже!

Вот и заглатывают, затягивают в себя всякую дрянь из воды — это я о самых жадных и наглых. Скромницы тоже, хоть и нечаянно, а получают таки свою занозу; результат в обоих случаях практически один и тот же. И больно, и противно, и мочи нет обволакивать своей слизью — долой ее, эту соринку со всеми на нее надеждами! Если получится, конечно: но, вопреки тому, что знают о раковинах люди, получается такое на удивление часто и просто.

Есть еще один разряд — хамок, которые сами напрашиваются к человеку на операцию под наркозом и послеоперационный уход. Жемчуг в таких вырастает, но в холе он дешев: сделанное — не природное!

И только самые терпеливые творят в себе настоящий жемчуг. Оттого и случается это очень редко…

Случилось так, что раковина совсем иной породы и касты, чем так называемые жемчужницы, пожелала невозможного. В их среде и разговоров таких никогда не было, а она осмелилась… Ну, моллюск в ней, разумеется, жил и на отдыхе небольшой створочкой прикрывался, но сама она была не двустворчатая, а извитая, как рог Тритона. И не могло ее подвижное, самостоятельное тело по самой природе своей зацепиться ни за какой клочок материи. А где же это видано, чтобы кто-то выходил из границ, самой натурой поставленных всякой твари?

Моллюск такой ракушки, как уже намекалось, склонен, по сравнению с прочими, к относительному бродяжничеству: пока ему хорошо в своем домике, он хоть и отходит от него, но совсем недалеко, а вырастая — покидает свое пристанище и ищет нового. В юной раковине жил хорошо уже поживший слизняк, поговаривали, что именно он заразил ее сумасбродными идеями…

Пока моллюск терся нежным животом о песок и камни, оставалась еще надежда, что он принесет в себе зародыш жемчуга и поселит в своей напарнице. Но он умер, и наша раковина осталась безнадежно пустой. Себя она, правда, не очень жалела — успела привыкнуть к целомудренной судьбе. И тогда пожалело ее само широкое море и сказало:

— Ни жильца в тебе, ни сора, ни драгоценности — одна пустота. Хочешь, я наполню ее самим собой?

— Но ведь тогда никому другому не удастся войти в меня, чтобы найти приют, — огорчилась раковина. — А ведь давать приют — мое предназначение. Ты вытеснишь из меня — меня саму.

И все-таки она не воспротивилась, когда море, прихлынув, наполнило ее своим шумом.

— Ты всегда останешься собой и будешь равна самой себе, — тихо пророкотало море, — это меня будет прибывать в тебе день за днем, год за годом, с каждой струей, приходящей и уходящей, пока ты не станешь равной всему мне.

Так, с морем внутри, жила раковина еще долго, почти вечно; и носили ее течения, перекатывая по дну, чтобы познала она все чудеса влажного мира. Все воды морские протекли через нее, ибо она не умела закрываться от них. А когда самая большая волна подстерегла ее на мелководье и выбросила на берег, она решила, что пришла ее смерть.

Но то был ребенок, который играл на песке под ярким небом и тотчас же подбежал, накрыв раковину своей любопытной тенью. Он схватил тяжелую, отполированную водой и песком трубу — розово-бежевая внутренность едва просвечивала сквозь коричневатую кожу с перламутровым отливом и выгядывала через вытянутое в длину отверстие — и обеими ручками поднес к уху. От взрослых он слышал о звучащих раковинах: и все-таки многоголосый орган приливов и отливов оглушил его, протек через него насквозь, ничтожа его нежное тельце и хрупкую душу. Мальчик испугался и бросил раковину назад, в песок.

Он выжил, конечно, и поборол свой страх — когда он вырос, не было на свете более отважного мореплавателя и поэта.

Второй мальчуган, который заинтересовался раковиной, был постарше: этот не испугался морского органа и долго его слушал. Потом заметил он, что самый кончик раковины то ли обломился, то ли проколот, и подул в него. Звук чудовищного рога был так величествен и страшен, что едва не сокрушил ему кости. И хорошо, что на линии его не оказалось ни одной живой души: там, где пал он на песок, поднялся смерч, на камни — пропахалась глубокая борозда.

«Второго раза мне не выдержать, — подумал мальчик и положил раковину в расщелину скалы. — Может быть, кто-нибудь из взрослых подберет это чудо и найдет ему достойное применение».

Этот мальчик, выросши, стал несравненным композитором и певцом, потому что не боялся тех созвучий, порой диких, порой неземных, которые чудились ему во всем мире и приходили во снах.

Но третьим, кто нашел раковину, по иронии случая оказалась девочка, вовсе не взрослая, а, наоборот, куда меньше каждого из прежних детей. Чтобы унести роскошную находку к себе домой, ей пришлось снять свое платьишко и скатить ее туда, как в мешок. Она не смогла нести этот мешок и волокла его по земле следом за собой, без особого почтения, но аккуратно и бережно.

Девочка не испытывала раковину. Она была незатейлива и не мечтала ни о славе, ни о богатстве; поэтому она даже не попробовала извлечь из раковины новое чудо — просто полюбила её за то, что та была такая красивая. Про себя-то она уже знала, что нехороша собой — ей не постеснялись сказать о том люди. А поскольку трудно причесываться, совсем не глядя на себя, девочка с трудом водрузила свою находку на туалетном столике своей матери. Над ним было повешено красивое большое зеркало, самая ценная вещь в доме. «Теперь я смогу иметь и под стеклом, и в стекле кое-что куда более красивое, чем я и чем наша ветхая скорлупа», — подумала девочка. Ну, может быть, не так сложно и не так связно — она ведь даже в школу еще не ходила.

В самом деле, и мебель, и стены их старой квартиры были неприглядные: краска и побелка облупились, потеки грязи почти не смывались, а протечки множились от весны к весне. Они стеснялись этого и старались заглядывать в зеркало пореже. Мало отражались в нем и родители девочки, но уже по другой причине: им приходилось много работать. Вот и жили по ту сторону стекла только двое: двойник девочки и копия раковины.

Девочка взрослела, умнела — раковина оставалась все такой же. Девочка — потом девушка, потом женщина или, точнее, старая дева, потому что она так и не вышла замуж, стыдясь своей некрасоты, — щедро расточала себя и свое небольшое достояние, которое оказалось неожиданно крупным: сколько ни отдавала она нищим, сиротам, бездомным псам — для того, кто приходил вслед за ними, всегда находилось и доброе слово, и вкусный кусок, и даже блестящая, недавно отчеканенная и заработанная монетка.

От раковины не убавлялось ни пылинки, ни звучания: сама по себе она не умела делать того, что делала женщина. Даже напротив: отверстие, которое образовалось в остром конце, заделали особой пастой, и звуки обречены были без конца копиться и наслаиваться друг на друга внутри.

Женщина и ее зеркальная соседка старели, раковина и ее отражение пребывали неизменно. Наконец, женщина стала совсем дряхлой. Она не покидала кресла, что было поставлено прямо напротив зеркала, но глядела не в него, а на раковину с нежной розоватой плотью, которая казалась ей чем-то вроде ее нерожденного ребенка. В доме снова стало полно народу — молодых людей, друзей старухи и детей ее друзей и родичей. Они хлопотали вокруг, изредка и вскользь бросая взгляд в зеркало — так оно увидело, как хороши бывают человеческие лица, и это как бы кружным путем отложилось в раковине.

И вот как-то ночью старуха проснулась оттого, что из зеркала бил свет. Он не резал глаз, не тревожил души, но спать при нем было невозможно. Старуха подняла глаза: из глубины на нее смотрела красавица, которая точно так же, как она, сидела в кресле — но кресле, обтянутом золотистой парчой; и анфилада чудесных комнат, как во дворце, простиралась за ее спиной в дальнюю даль.

— Что же ты так и не попросила у меня никакого подарка? — спросила прекрасная женщина, и та, что глядела на нее из темноты, вдруг поняла, что это лучезарное существо — отражение ее любимой раковины, но одновременно и сама раковина, и та, кто на нее сейчас смотрит.

— Я ничего не хотела, потому что мне ничего не было надо, — ответила старая женщина.

— А почему так? — улыбнулась красавица.

— Потому, что когда любишь, нельзя брать — хочется только хвалить и любоваться, — ответила старуха. — И раздавать повсюду свою любовь: ведь она почему-то никогда не кончается.

— В том-то и состоит чудо любви, — сказала юная женщина, — что отдаешь луч, а получаешь десять сияющих стрел, которые, отражаясь в поставленных друг против друга зеркалах, превращаются в целый сноп пламени.

— Значит, вот почему моя любовь к тебе так дивно умножалась и простиралась на все живущее, — радостно сказала старуха. — Я всегда чувствовала и понимала это!

— Да, ты стала умной, сестра моя, очень умной, — ответила раковина. — Может быть, ты догадаешься, о чем тебе все-таки стоит попросить меня? Ведь иначе я не смогу подарить тебе то, что нужней всего.

— А что нужно мне сейчас, на склоне жизни? — ответила ее собеседница. — Еще год или столько-то там сидеть сиднем? Нет уж, увольте. Ах, еще здоровья и бодрости в придачу? Знаешь, бодрой суетой я накушалась досыта в то время, когда положено суетиться, а по-настоящему умной сделалась только тогда, когда смогла усесться и хорошенько рассудить насчет того, какие из моих хлопот пошли людям впрок, а какие — не очень. Ведь в молодости хочется облагодетельствовать весь мир, а потом догадываешься, что кое-кто в нем вовсе не желает быть облагодетельствованным.

— Это ты про своих нищеньких или про саму себя? — с хитрецой спросила та, что восседала напротив.

— И про тебя тоже. Бог троицу любит. Скажи, чего ты хотела в детстве больше всего? Ну, не стесняйся. Это было так давно, я думаю — давнее, чем у черепахи Тортилы.

— Жемчужину, — прошептала красавица, чуть краснея. — Несравненную жемчужину, которой можно гордиться перед целым светом. Увы, всё мое тщеславие осталось в прошлом.

— Так вот ее-то мне и подари, слышишь? — задорно крикнула старуха. — Представляешь, как я буду на склоне дней своих ей любоваться, я, которая и с одной тебя глаз не сводила… и одевала тебя своим восхищением слой за слоем… и ласкала словом и взглядом… и…

— Что «и»? — спросила красавица старуху.

— И в мечтах становилась тобой, дарила тебе душу, — запнувшись, проговорила та.

— Как несравненную и чистейшую жемчужину, которая живет не для себя, а для целого мира, — продолжила красавица. — Смотри, я обладаю тобой настоящей и я — я отдаю тебя тебе!

Сквозь зеркало она протянула руки к старухе, подняла ее с места и ввела во дворец из многих комнат. Двое там оказалось женщин — или одна, чья сила и красота многократно умножились?

А в кресле осталось крошечное, иссохшее тельце, в котором давно уже не было жизни.

— Странная сказочка, — проговорила девушка, сидящая на лунном серпе, — но она доказывает, что не совсем ты мертвый. Я, знаешь, их побаиваюсь: больно много их тут, внизу, бродит, покойников, и добро бы только за кладбищенской оградой. Ладно, я к тебе спускаюсь, только смотри, потом не пожалей!

И она скользнула вниз по лунному лучу.

Теперь, когда она выпрямилась в полный человеческий рост перед тем, кто ее вызвал, бледное тело ее, оставаясь по-прежнему полупрозрачным, слегка сгустилось, а одежды, наоборот, самую малость истончились. Оказалось, что волосы у лунной девы светло-русые, чуть рыжеватые: сзади они достигали пояса, а спереди — тонких, удлиненных ключиц. Брови на округлом лице, слегка расширяющемся в висках и суженном к подбородку, были как крылья, зелено-черные глазищи разверзлись под ними, точно две бездны, и нос, пролегающий между ними, как переправа (иначе легко было свалиться в них и потонуть без возврата) был тонок и прям, как меч. Губы рдели, как угли под тончайшим слоем пепла, как темный коралл или экзотический цветок с дальних островов.

— Знак на небе — сразу и твой, и мой, — сказал ей Влад. — Иштар и Бык. Знак того, что суждено нам сделаться одним.

— Это такое ухаживание? — спросила она почти шепотом. — Мне это нравится, как нравишься и ты, смертный человек, — иначе бы я не спустилась к тебе ни за какие твои выдумки.

— Устрашает твоя красота! — продолжал он тем временем свое славословие. — На каждом ушке твоем вместо серег — грозди человеческих голов, чужая кровь украсила губы твои — кровь мужских сердец. Кошачье коварство в бархате твоих глаз, о цыганка Кармен.

— Я не цыганка, хотя твое сравнение оправданно, ведь иногда именно так меня именуют — Мария Цыганка, Майская Марион. Истинное же имя мое — Марфа-Мария.

— Марфа, говоришь, и Мария? В той системе координат, которой я пользуюсь, это одно и то же. Знавал я когда-то славную парочку: детку звали Ханка, а ее парня — Джеф или, по-нашенски, Дима.

Цыганка рассмеялась, хотя поняла не до конца:

— Это ты о всякой наркоте говоришь?

— Что за грубые слова!

— Тогда продолжай так же точно, как и начал, и смотри — не сбивайся больше.

— Не собьюсь. Ты Марфа — Я Морфей, ты арфа, я — безумец Орфей, что извлекает из нее звуки и за это кощунство с радостью нисходит в ад, — говорил он всё увлеченней. — Я хотел бы стать розой в углу твоего рта, что сам подобен розе; крошечной птицей, что опускает свой хоботок в твою орхидею. Зубом твоим ты прикусила мое сердце, как мышонка, и играешь с ним глазами.

Он умолк, не в силах продолжать: подобное случилось с ним впервые.

— Говори еще, — зубки Марфы-Марии блеснули в лунном свете, точно кахолонг. — Ты умеешь уговаривать, о хулитель женского рода, просто льстя, как раньше умел тонко льстить под покровом хулы. Ты поносишь наш женский род так же, как Валаам Иудею, которую он поневоле благословил, собираясь проклясть! Знай, что мы все, Марфы и Марии, и в самом деле прядем и ткем миру пеленки и саван. Судьба вытягивает нити для нашего полотна, три парки держат веретено, а станом для нашего полотна служит вся Вселенная. Мы ткачихи пространства, проткнутого и пораненного иглой времени, мы штопальщицы мироздания и плетельщицы самых древних неводов для уловления душ.

— Что мне до твоих титулов и званий, имен и величаний! Смотри, сама луна пожелтела от зависти к нам и стала как большой янтарный георгин. Или нет: то не луна, то хилый месяц, который оделся в шафран от ревности. Мой фагот, истертый, как старый посох, покрылся пучком веселых лент и стал майским шестом при явлении тебя, прекрасная разбойница Марион.

— Что за нескромные речи! Не желаю их слышать.

— То говори тебе, то умолкни. Ладно, молчу и даже сплю. Что меня так одурманило — благая ли сома, подручница сократовой маевтики? Или опиат губок твоих, подобный тому, каким мадам де Сов одаряла короля-Беарнца в своих поцелуях? Или морфин обоих твоих имен? Не всё ли теперь равно…

— Напрасно ты так велеречив. Я грабительница душ, этот титул сложили мне в колыбель, как иным подкидышам кладут кольцо с печатью и девизом. И теперь лишь одного хочу: так наказать тебя, как ты раньше поносил всех нас, и так увенчать твои самые тайные желания, чтобы ты ничего не желал больше.

— Тогда погрузи меч своих глаз в мое сердце, как я — свой цветущий скипетр в твою чашу!

— Не могу больше выносить этой велеречивости: ох, зачем взяла я себе в любовники труженика вечного пера, пахаря газетной целины, усердного гранителя слов, — смеялась она. Но вот уже словам на губах ее стало тесно от поцелуев, и дыхание прекратилось от страстных объятий, и одежда вмиг истлела от обоюдного жара тел.

Месяц тем временем коварствовал в небесах, щедро изливая бледный металл своего света на пару, что распростерлась на могильной плите и своими метаниями, вздохами, мяуканьем и воплями изрядно беспокоила коренных обитателей.

Несверленой жемчужиной казалась Марфа-Марион, но боль от сочетания с нею испытал он — не она: и малая капля крови выступала на его трудолюбивом стебле всякий раз, как он исторгал его из ее тесного бутона, и изливалась на двойной наружный лепесток, когда он увядал. И слабел Влад от атаки к атаке, а Марион становилась все плотней и шелковистей, как будто все больше и больше нитей вплеталось в парчу ее кожи и плоти. И вот отвалились друг от друга, как два сытых клеща.

— Семя мужчины — достойнейшая его кровь, а ты, похоже, сейчас до чертиков напилась и того, и другого, — сказал Влад и тут же продолжил, окончательно свалившись с высот своей патетики. — Нет, смотрите-ка: уж скольким дамам я давал прикурить от моей сигары, а ни одна так пылко не загоралась и так стойко не держала огня, как ты!

В самом деле, бледная белобрысая немочь стала сияющей девой: кожа смугла, точно спелый каштан, губы почти черны, косы — как огонь горнила, где остывает медь, а глаза метали во Влада зеленые молнии. Все краски ее расцвели, как у той прославленной иконы Богоматери, которая старообразна, но избранникам своим показывает лик юной восточной красавицы.

— На того, кто целует губы, подобные моим, налагается вечная печать, — произнесла Марфа с печалью.

— Угу, горячая и сургучная. Да ты не переживай особо! Это из мужика пафос и романтизм выветриваются вместе с похотью, а на баб они только тогда находят, когда те как следует накушаются. От вас радость соития отходит, как известно, не торопясь, да и кипучая проза жизни наваливается не сразу.

— Нет, Влад мой. Печаль моя — не простая, не та, про которую говорят, что любое животное грустит после совокупления. Мне жаль тебя и твой жизни, оттого что ты добрый. И еще потому, что мы оба упокоились там же, где расцветают бузина и боярышник, терн и розовый куст — на могилах великих влюбленных: Ромео и Юлии, Тристана и Изольды, Элоизы и Абеляра, Лейлы и Меджнуна, Юсуфа и Зулейки…

— Постой, для моей тупой башки этого многовато. Здесь что — историческое кладбище или мифологическое?

— Символическое. Ибо, как говорится, под землею уснут все те, кто на земле не давал уснуть друг другу.

И она вдруг запела древнюю шумерскую заплачку, предводительницу всех баллад и сказок, прародительницу всех Ленор, Людмил и Светлан:

«Странник мой близится. — Готовься в страхе!

Девушка, странник твой близится, готовься в страхе!

Милый странник твой близится, готовься в страхе!

Странник, о странник!

Тот, кто бредет из краев далеких, твой странник!

С полей чужедальних, краев чужеземных, твой странник!

Твоя ласточка дней невозвратных далеких,

Твоя стрекоза над рекою широкой,

Твой туман над грядой горной,

Трава-плывун твоя в речке горной,

Твой козел-бегун в горах недоступных,

Бурный дождь весенний непрерывный,

Буйный ветер, что клубится вихрем.

Он твоя дурная примета, твой странник!

Твой странник, с полными слез очами!

Твой странник, чье сердце полно печали!

Он, чьи кости сожраны потопом, твой странник!

Чья глава плывет, кружась в потоке, твой странник!

Чья насквозь пробита грудь, твой странник!

Мой странник, двигаясь, не ходит!

Он, двигаясь, не ходит!

Есть глаза у него, но они на меня не смотрят!

Есть уста у него, но они со мною не молвят!

Странник мой близится. Подойди же!

Воистину близится. Подойди же!

Хлеб дала. Положила в руку.

Из чистого кубка, откуда не пили,

Тростниковою трубочкою незасоренной

Излила воды там, где льют излиянья, — его напоила.

Душистым маслом помазала стену.

Новой тканью деревянное кресло покрыла.

Ветер пронесся, ветер унесся.

Страх прошел, страх ушел.

Мой странник в горах, в сердце гор сражен.

Там он лежит».

— Что пользы плакать об умершем женихе, тем более не своем? — спросил прозаический Влад. — Ведь все в мире идет путем зерна. Вот, пил я доброе пиво, ради которого пожертвовал своей бренной плотью святой Джон Ячменное (или Пшеничное) Зерно, и его смерть нежданно стала моей жизнью и радостью

— Но тогда ты был жив и я жива, а теперь мы оба почти мертвые, — вздохнула его возлюбленная. — Только без конца, как сросшиеся в утробе смерти близнецы, перегоняем последнюю каплю жизни из одних сосудов в другие.

— Сосудов — это метко сказано, — заметил Влад. — Сразу вспоминается волшебница Бакбюк с ее бутылью и девизом «Trinch!», то есть «Выпьем!» Думаешь, я сразу всего не понимал, милашечка моя? Э, еще как понимал-то. Как говорится, если всё проиграно, самое время продолжить картеж. Только, знаешь, до того я еще чуток отдохну.

— Ты совсем нехорошо себя чув…

— Да нет, всё в норме, только глючит немного.

— Тогда отдохни, а я расскажу тебе свою истинную историю.

И она поведала ему подробный и слегка сниженный вариант той жизненной притчи, которую он узнал раньше. Какой же интерпретации верить — возможно, и той, и другой, а возможно, ни той, ни другой, — решайте сами.

НОВЕЛЛА О БУЗИНЕ

Весной и в начале мая зеленовато-белый цвет бузиновых соцветий заливал весь наш сад, как пена. Детишки — настоящие гусеницы: знаешь, что мы делали? Рвали эти шарики и набивали ими свои духовые трубки, сделанные из прямых веток той же бузины, только сухой, и играли в войну. Летом ягоды наливались красновато-рыжим цветом, точно лососевая икра — легендарное лакомство тех времен. Мы пробовали их есть — вкусом, как и цветом, они были похожи на человеческую кровь, ядовитостью — на кровь быка, какой она бывает по древним поверьям. Мы и в самом деле тогда чуть не отравились. Я почему-то думала, что если назвать одно другим, оно этим другим и сделается…

(«Если я бык, смотри не погуби себя моею жертвенною кровью, — подумал Влад. — А то мне стоило бы тощим тельцом назваться».)

А в самом конце лета те ягоды, что оставались, почернели: все мои девочки наделали себе из них бус — тогда как раз умерла моя мама. Она была матерью всем нам, вышедшим из пустыни.

Три цвета времени, три цвета бузины — и в каждом ее знаке гибель.

Мама умерла так рано, оттого что была родом из-под «Города с семью вратами и семью дворцами», а его выбрали для испытания второй нашей Великой Бомбы. Их селение стояло на окраине древней равнины, где в башнях молчания наши предки оставляли своих мертвых на прокорм воронам, и обломки их стен еще возвышались посреди закрытого мусульманского кладбища с его частоколом узких белых стел. И вот на этом самом месте, в месте святом и заброшенном, решили зажечь солнце, по внешности подобное тому, что наверху, только вовсе не животворное.

Как-то очень ранним утром военные вывели сонных людей из их домов и велели, не оборачиваясь, карабкаться на скалы, которые окружали пустыню как бы чашей, а сами смотрели на них. Им ничего не объяснили — и когда тяжкий молот ударил в землю, а невероятная вспышка охватила всю вселенную, мама, тогда еще девочка, не выдержала и обернулась.

(«Эвридика и адский дракон, — пробормотал Влад. — Точно».)

Говорили позже, что военные инженеры рассчитали и были уверены, что ударная волна у подножия скал заглохнет и не пойдет поверху. А еще говорили, что то был опыт: как «желтые» вынесут всё то, что останется от волны, ушедшей в песок, — ее свет, жар и невидимые лучи. Нет, в большинстве своем они не были жестоки — просто так проявилась их наивность.

Я говорю так, потому что мой отец был с теми, кто сотворил солнце мертвых. Все они обрадовались, как славно у них получилось: и Башня обратилась в пар, и камни на могилах частью ушли в небо, частью оплавились, и овцы, которых они согнали в особые загоны, стали углем и обезображенными трупами. Отец был шофер и возил генерала, и вот все генералы на своих автомашинах заторопились поближе к месту, где остывало их солнце, чтобы оценить его мощь и полюбоваться его убойной силой.

Мертвые им отомстили: в живых остался лишь один, тот, что позднее стал моим родителем, и то по необъяснимой случайности. Однако он сильно укоротил свои дни и стал неспособен ни к какому мужскому делу.

Ты говоришь, то была радиация? Тогда почему моя мама, которая нарушила запрет, осталась жить вопреки тому, что скосило многих его не нарушавших — и невольных палачей, и безвинных жертв? Кто выбрал ее и выделил изо всех?

Прежняя жена отца развелась с ним почти сразу: но вышло так, что он влюбился в юную туземку, безродную сироту, и захотел хоть как-то возместить ей ее потери. Ему ведь и пенсию дали, и домик в его родных местах, так что жить было можно — а слишком далеко они не заглядывали.

А потом, вопреки всем законам, как бы от одной любовной чистоты, родилась я. «Золотое дитя», — говорили они мне. Ну да, если судить по внешности: золотое, смуглое и гладкое, как те старинные бляшки, что выкапывают из курганов и отбивают от земляной корки… Внутри у меня не было ни желудка, ни почек, ни печени, ни прочего, Влад: только сердце и огромные, переродившиеся легкие, опутанные сеткой капилляров. Я дышала материнским молоком, вдыхала ароматы из воздуха, вбирала жизнь всеми порами, всеми отверстиями тела — потом из них же и выделялось то, что оказалось не нужно, — и даже не знала, что отличаюсь от прочих детей.

Родители берегли меня от медиков. Пока мама давала мне грудь, всё было хорошо: видимо, в молоке была ее кровь — так мало, что она даже не замечала того, — а может быть, природа озаботилась сделать мою младенческую пищу пригодной для меня каким-то иным способом. Из-за того, что вся моя нечистота выделялась через кожу, меня часто мыли: можно сказать, я всё детство провела, плескаясь в тепловатой или прохладной воде. Но ведь это принято среди малышей — ходить чистыми. Позже родители и иначе выручали меня — многого мне никогда не было нужно. Но потом, когда мои отец и мать умерли, папа — рано, мама — позже, я… мне приходилось пить тех, кто любил меня. Мне годилась только живая кровь, совсем немного, как я уже говорила: и я всегда возмещала ущерб тем искусством, что само по себе, как говорят, приводит мужчину к болезни и смерти. И никогда я не просила у моих мужчин ничего сверх того, что они с радостью давали мне сами; и не обманывала — это они обманывались насчет меня. Возможно, не понимая моих метафор, может быть, из-за того, что истолковывали метафорически то, о чем я говорила им открытым текстом.

И они всегда быстро умирали — я замечала это: не прямо и просто, но от болезни и тоски, в войне или случайной перестрелке. В честь каждого из них победно цвел новый куст бузины, что я сажала в моем саду, кроваво плодоносил и чернил свои ягоды в знак торжества.

Ты первый, что погиб до, а не после — и это дает нам обоим надежду.

Ты первый, который не строил иллюзий. Ты простишь меня?

— И много было этих… любящих? — спросил Влад.

— Я не опускалась до счета, — слегка надменно ответила Марион. — Ох уж эти мне мальчишки с их слюнявыми поцелуями! Насосутся, а потом в азарте бегут записываться в армейские добровольцы.

— Вот что получается, когда бабцу дают право голоса и сексуального выбора, — с фиглярской ужимкой продолжал Влад, — вместо того, чтобы постучать им о стенку и правильно употребить.

— Вобла я тебе, что ли? — возмутилась Марион. — Зачем так шутишь?

— Прости и ты меня, как я тебя прощаю, — ответил Влад. — А то увязла в своей вине, и не раскачаешь. Вот-вот слезоточить примешься. Если же рассудить начистоту, то стоит иногда выпить из мужчины часть его гонора, его ложной сути, чтобы его очистить. А на совпадения стоит наплевать: мы, мужчины, по жизни хрупки и ранимы, и своротить нас с ее стези — пара пустяков. Только и знаем, что плодимся и дохнем, как дрозофилы: это ж наша родовая черта — генетическая близость к отряду мушиных, как следует из одного культового фильма. А вы, женщины, все одинаковые кровопийцы, только на разный манер. Звери алчные, пиявицы ненасытные, что мужику вы оставляете — один унисекс! Кстати, один из его певцов и практиков, некий Оскар, в конце жизни загремел в тюрягу и там понял, что всякий настоящий мужчина тоже убивал свою кралю: если не словом, тот делом. Так что мы квиты!

Тем временем месяц спрятался, слегка развиднялось, и стало видно воочию, как прекрасно отдохнувшее и напитавшееся свежестью орудие нашего Тельца даже в состоянии покоя: на фоне светлой кожи — смуглое, в благородных жилках, как скрученный табачный лист, кожа чистокровного жеребца или тыльная сторона лепестка неувядаемой розы. Увенчивался этот сочный стебель также цветком — густо-пурпурным, с двумя крупными мясистыми лепестками, едва вышедшими из полуоткрытого бутона; и мясистая двойная луковица, откуда произрос этот крепкий, цветущий стебель, являла вместе с ним лучший символ тройственности, каковой можно себе представить.

А смуглый живот Марион был как чаша, жаждущая, чтобы ее наполнили золотистой, отборной пшеницей, и смололи ее, и испекли хлеб в печи. Те уста девушки, пухлые, влажные и подернутые нежнейшим рыжеватым пушком, что не говорят ни по-фламандски (выражение Тиля Уленшпигеля), ни на каком другом словесном языке, были, однако же, красноречивы в своей немоте; слегка приоткрываясь, они показывали другие губки, чуть сморщенные и потемнее первых, подобные той розе, что уже обветрена и опалена солнцем; а те, в свою очередь, окаймляли узкий и тесный вход в пещеру тайного знания, волшебный грот Цирцеи, что отбирает людей из толпы скотов, тайник сокровищ и могилу напрасных упований. И почувствовал себя Влад перед лицом этой пещеры, страшной и сладостной, всего лишь пожилым, хрупким сперматозоидом, нахальным агентом внедрения, до неприличия маленьким гигантом большого секса, стоящим у той несказанной тайны, имя которой — Жена.

Он был одиноким пахарем уж не белого листа и не белой бумажной простыни — безбрежной алчущей степи, и лишь три быка было впряжено в его плуг, один матерый и два юных одногодка.

Но истое и истинное смирение послужило, как всегда, к вящей его славе.

Ибо пропал у него всякий страх, если и был ранее, и закрыл он ртом говорящие губы Лунной Смуглянки, чтобы не рассказывала более страшных историй, а потом прикоснулся цветом своей мужественности к немым ее устам, приоткрыв их и сразу найдя ту крошечную почку, что всем была подобна его цветку. И привела его сия битва цветов в сад, где текут потоки, в подземную, потаенную и одетую растительностью пещеру, где текут обильные воды.

«Герб, гербарий и жерба мате

Процветают в твоей тесноте», —

сказались ему чьи-то несвязные стихи, может быть, Оливера или Далана, посвященные саду Рахав.

И оросил он этот пещерный сад своей кровью и своим семенем, наполнил благороднейшим и ценнейшим своим достоянием, ничуть о том не жалея.

Многажды бил цеп по току, и звенела земля, молот по наковальне — и отзывалась она сладостным стоном; и отъединялись друг от друга, боясь превратить свое зерно в уголь раньше, чем в хлеб, страшась расплавиться и стать единым целым, а в единстве том — затеряться. И вливался мужчина в женщину, как вставная новелла в роман Сервантеса: прерывая его плавное течение и запутывая тропы и тропинки. И так повторялось долго — превыше тех человеческих сил, которые могли быть у их смертной плоти. А когда, наконец, свершилось предначертанное всем безмерно любящим — ибо у обоих не стало сил противиться, — оба они умерли, естество их, смешавшись, снова разделилось, но иначе, по другим контурам и границам, чем до того.

За этими донельзя серьезными забавами наступило утро.

— А раз утро, — зевнул Василий, — пора мне спать-почивать, как коту-баюну. Вечером продолжим.

— Не продолжать, а насовсем выбираться тебе пора из того, что насочинял! — с негодованием произнесла стройная, как писчая трость, Аруана. — Надо же, заставил циника впасть в сентиментальную повестушку, а к бесстыжей лунной ведьме привил сострадание. Порядок знаков зодиака едва не спутал и только потом опрометью поправил, но как! Попа между любовников воткнул… Да и стиль у тебя сбивчивый и амбивалентный — то едва ли не по фене ботаешь, то без каких-либо перебивок влазишь прямиком в куртуазный маньеризм; и не поймешь, среднеарабские любовные трактаты при том цитируешь или методпособие для начинающего наркомана. Оставь ты этих влюбленных в покое, пожалуйста. Они свое право на самостоятельную жизнь вот как заслужили.

— А что, и оставлю, — с удовольствием отвечал он, кутаясь в свои пледы еще плотнее. — И выберусь, благо есть куда. Я тут кстати вспомнил, что однажды в очередном припадке трезвенности учредил Кабачок Тринадцати Стульев — столько было нас всех; хорошие мои друзья плюс я сам. В этот клуб полагалось вступать одним лишь полным кавалерам Золотого Руна, а форменное одеяние членов состояло из обтяжных белых кюлот с голубой лентой, подвязанной под правым коленом, длинного барежевого эскарпа, замотанного вокруг шеи и с концом, перекинутым через плечо, а также зеленого сюртука в талию. Ну и, конечно, на шее — барашек, висящий в позе полнейшего изнеможения. Шашлыков из баранины в Кабачке, разумеется, не подавали, равно как и чихиртмы, — считалось кощунством по отношению к эмблеме.

— И сидели, наверное, на простых скамейках, чтобы не оскорблять затянутыми в бендеровские штаны задницами самого наиглавнейшего символа, — фыркнула Ткачиха. — Что за чушь ты несешь!

— А руно — это потому, что сам я баран, — с удовольствием продолжил Василий, не обращая внимания на ее реплику. — Сидели же мы, то есть собирались, — на шестнадцатой полосе одного толстенного периодического издания раз в неделю, хотя мест там было всего двенадцать. Но это обстоятельство не было нам бедой и помехой: ведь один из нас обычно находился в отлучке — искал свой Грааль, чтобы заслужить персональную овечью шкуру и получить из ручек своей дамы интимный девиз, вышитый на голубенькой ленточке… О благие времена! О пани Бася, моя Прекрасная Леди! О мой верный оруженосец Михрютка! О пан Директор и Пан Профессор, мои преданные вассалы! Где вы теперь? Каким ветром вас разметало? Увы, где прошлогодние снега…

— Что называется, в небесах раскрылись люки, — вздохнула Аруана, — оказалось, это глюки. Ладно уж, заползай на свой персонально заслуженный стул, что стоит за овальным столом, и спи дальше в частном порядке. Главное теперь — за Беляной уследить.

А издалека доносилось тихое:

«Спят не разнимая рук,

С братом — брат,

С другом друг.

Вместе, на одной постели.

Вместе спали, вместе ели».

Это Лунная Дева, Бузинная Дочка своей Бузинной Матушки, вспоминала стихи своего литературного прототипа как свои собственные, готовясь во всеоружии встретить грядущий день.

День же после того ночного безумия, будто наведенного на них кем-то, вдруг возник во всей своей ясности и простоте, осветив на могильной плите парочку достаточно полнокровного вида. Странно только, что по неизвестной причине никто из дневников — обслуги и посетителей — не видел их и в упор. Но то было им только на руку: сладостная легкость и уверенность в безнаказанности одели их наготу как плащом и позволили невозбранно любоваться окрестностью.

Ибо рассвет протрубил кладбищенский сбор, и на территорию выбросились первые десанты.

Здешний город мертвых содержался образцово и не без изящества: то было модное кладбище, раскинувшееся почти что на всю пригородную зону, и в родительские дни живых тут бывало никак не меньше, чем мертвых, а бодрствующих — куда меньше, чем спящих. Всё же утром, днем и ранним вечером это кладбище было полно жизни: гости ухаживали за газонами и клумбами, подновляли черноту загородок и позолоту надписей, красили завалинки — словом, делали для себя то, что Мариана творил ради всех. Солнце тем временем старательно освещало склепы благородных очертаний: некоторые, проткрыв свои врата, показывали полированные и инкрустированные саркофаги и надгробия из полудрагоценных минералов. «Дикие», то есть отдельные могилы были немногим хуже коллективных захоронений, тем более, что вольный воздух давал возможность прихлопнуть дорогого покойника особенно авантажным памятником.

— Покой отеческих могил, — философствовал Влад, — любовь к отеческим гробам — главное, для чего индивиду необходима родина. Всем нам суждено пасть в землю трупом и прорасти деревцем — но зачем из этого сотворять спектакль в декорациях? И к тому же спектакль любительский, а декорации — сплошное дурновкусие. Одно утешение — это те, кто подрастает…

Тем временем ребятишки, которых взяли с собой старшие, катались по тропинкам на роликах, а более продвинутые — на скейтах. Был здесь, однако, не только парк культуры и отдыха, но и дендрарий совокупно с травницей — женщины всех возрастов собирали букеты и травы вовсе не для того, чтобы возложить на могилки, а их мужья заламывали березки с дубками явно не ради того, чтобы их обметать. Неподалеку был водоем, который выдавал себя умеренным уханьем, плюханьем и бульканьем.

— Вот уроды и уродища! Воду для полива мутят, — ругался Влад.

Мирные занятия временами прерывались медленной величавостью марша — очередной постоялец прибыл на место; родичи роняли слезы и швыряли в него комками земли. Кое-кто, приустав, садился тут же, у родимого памятника, расстилал на нем полотенце и выгружал съестной припас. Некая его часть — обычно в виде стакана водки, накрытого хлебной горбушкой, — предназначалась самому упокоившемуся в мире.

Влад, пользуясь своей невидимостью, потихоньку увел немного еды.

— Была у нас родительская ночь, а теперь будет родительский день, — прокомментировал он это действие, оббивая крашенку о мраморный угол. — У нас что, под носом не кругло? Такие же почти, как эти, отягощенные землей. Да, я не врубился: ты что, застеснялась или напрочь питаться не можешь?

— Не совсем: рябину иногда грызу, — пояснила она. — Знаешь, какая это сладость пополам с горечью — совсем как наша жизнь! Жаль, рано еще для нее. А земляника только что отошла — так еще жальче: ведь слаще кладбищенской земляники ничего в мире нет.

— Ну, как я понял, для тебя это чисто духовные радости, — ответствовал Влад. — Хотя я бы факт проголодался, на Луне сидя.

— А спустившись наземь, заразился бы от партнера плотской жизнью в самом тяжелом ее проявлении, — фыркнула Марфа. — Куда там СПИДу!

— Так зубоскаля, они и сидели, наблюдая за тем, как всё большее количество народа заканчивает свои хлопоты и рассаживается вокруг могил перекусить за компанию с родными мертвецами.

— До чего разнообразны погребальные обычаи! — расфилософствовался экс-журналист, потихоньку уволакивая чудовищно пышный бутерброд с паштетом, сыром и петрушечным маслом, многоэтажный, как простонародная божба. — Есть страны, где свежего покойника потрошат, обжаривают в масле, в сидячем виде поместив на специальную сковородку особо крупного размера, и обматывают фольгой, как и прилично жаркому, а потом сажают на крышу отчего дома. И это еще не самое крутое: кое-где мертвых вешают на дерево, кое-кого из них потрошат, и не просто, а засовывая препарированные органы обратно внутрь, будто это фаршированный помидор. Иных прячут под многоступенчатую пирамиду, чтобы душе легко было по ее поверхности подняться на небо, а тело никуда не удрало из-под тяжеленного пресса. Кое-то особо умный режет свеженький труп на мелкие кусочки, засаливает и рассылает в банках по всем родичам, чтобы и они причастились. Парсы и буддисты птичкам и бродячим собачкам себя дарят — очень, между прочим, гуманно. Я ведь немало поездил по своим репортерским делам: но нигде и никогда не видел, чтобы покойником распоряжались так бездарно, как в этой стране! Если они желают, чтобы прах поднялся к небу, то зачем его эдак тотально припечатывать? А если стремятся вырастить из него что-нибудь путное, к чему засовывать в деревянный пенал? Положим, пенал тоже не вечный, только всё одно — лишнюю гниль разводить. Костер не в пример веселее будет.

— Ты не любишь своей родины, коли называешь ее «этой»?

— Да нет, люблю, наверное. По-английски. Они ведь часто говорят о ней «эта страна», а наиболее радикальные прибавляют: «Боже, покарай Британию за ее мерзости». Понимаешь, с родиной получается так же, как с человеком: если ты в христианской «агапэ» отделяешь человека от его неприглядных поступков и любишь его несмотря на них — потому что человек всегда иное, чем его конкретные дела, — то что мешает нам делать такое в христианской ненависти? То есть быть нетерпимым ко всякого рода грехам, даже если это грехи наших любимых? Мы так не умеем: но я всю жизнь мечтал и рассуждать о родине, как англичанин, и уйти из нее по-английски, не прощаясь.

— Ты и добр, ты и зол.

— Конечно: как вон тот паук. Смотри! — Влад показал ей на жирного крестовика, что качался посреди своей блистательной паутины, сохранившей едва ли не всю утреннюю росу, которая выпала сегодня. — Он животное и не знает, что некрасив и презренен, — но не догадывается также, какой знак несет на себе. Я человек — я знаю и то, и другое.

На звук их голосов и на объедки явилась бродячая собака, тощая сука условно белой масти. К их удивлению, она не только их услышала и увидела, но нисколько не испугалась — а ведь собаки всегда относились к потустороннему, мягко говоря, с недоверием. Более того, поев, она изъявила готовность пообщаться: поставила мужчине лапу на колени и потерлась о женскую ручку влажным носом. Нечто хорошо и давно забытое шевельнулось в душе Влада при ее виде — будто рассказывали ему о таком же псе, может быть, герое подвала или сериала.

День тем временем созрел и начал клониться к закату. Посетители засуетились, будто зная, что время освобождать место для другого времяпрепровождения и иных игр.

— День отошел, как лист осенний, — прорефлектировал Влад с печалью. — Бедняга, он так непрочно был прицеплен к жизни! Совсем как мы оба.

— Твой пессимизм тут, возможно, и к месту, — ответила ему Марфа-Марион, — но слишком меня загружает, причем не тем, чем надо. Разве сегодня не имеем мы то, что хотим? И разве ночью не может открыться нам совершенно иная дорога, о которой мы не подозревали раньше? Что уже хорошо — из-за твоего осеннего листа я вспомнила одну мамину историю, которую она придумала в ответ на известную новеллу О` Генри. Я ведь читала ее ради мамина утешения, когда мама совсем слегла; успокаивала ее, а сама огорчалась. Но, знаешь, хороший человек умеет слушать и преобразовывать слышанное применительно к себе, а хороший писатель — сочинять такие произведения, что порождают в читателе и слушателе новые тексты. Так что работают они в паре.

И она рассказала историю, которая много позже получила название -

НОВЕЛЛА О ПОСЛЕДНЕМ ЛИСТЕ

Некий человек, который был неизлечимо болен этой жизнью, порешил, что насильственно оборвет свои дни, когда с того плюща, что обильно увил стену противоположного здания, выложенную диким известковым камнем, слетит последний лист. А задумало он такое в самый разгар летней засухи.

В конце лета зарядили ливни. Тяжелые капли били оземь, и струи их были так густы и тяжелы, что ветер отворачивал их, как занавес…

— Занавес? А кто выходил оттуда на крики «Автора»? Ведь Бог, как полагало то поколение, умер…

— Наверное, Ницше: ведь это он был земным богом того человека, который почти всего его перечитал, только до «Веселой науки» так и не добрался, да и танец Заратустры с жизнью списал на будущее помешательство автора….Но я продолжаю…

Итак, летом с лозы слетела часть листвы, но совсем небольшая: ведь плющ был совсем зеленый и прочен, как то бывает с молодым и полным жизни растением. Хотя этот плющ был как раз очень стар — почти так же стар, как дом.

— Понапрасну я брал такой зарок и надеялся, — вздохнул тот человек. — Ладно, впереди еще целая осень.

Ну и чего он ждал, коли так не терпелось? Впрочем, как ты говорил, разные бывают погребальные церемонии: одна мамина знакомая решила «до того самого» накопить полную коробку мелкой разменной монеты, очень дефицитной для телефонных разговоров. Это я так, к слову.

Ну, осенью листья плюща чуть тронуло желтизной по жилкам, жизненная их сила и связь с лозой ослабели, и легкого дуновения воздуха казалось достаточно, чтобы сбить их вниз, закувыркать и пустить по ветру шелестящую лавину. Однако этого не происходило: фактура листа была не такая, да и много было листьев, как звезд на небе. Ветер с трудом расправлялся с ними поодиночке.

— Подожду долгих черных дождей, — сказал себе человек. — Они настойчивее ветра.

Наступило и такое время: слякотное, гнилое, моросящее. Но в нем не было ни упорства, ни силы: дожди могли вымотать слабого, однако превосходящему их упорством только докучали. Остатки листьев мокли в морось, в утренние заморозки доходили до жестяного хруста, но оттого держались еще более стойко, будто прижухли намертво. Видимо, то были плющевые триарии — медлительный отряд старых и испытавших на себе все сражения бойцов.

— Ну ладно, посмотрим, как эти упрямцы перенесут снег, — сказал человек.

И снег выпал — жесткий, точно град, острый, как сечка, крупный, как неправильный жемчуг «барокко». Однако он только оседал не скрюченных листьях, что потеряли форму, но не дух, и из последних сил защищавших то место на лозе, где зародилась юная почка. Все-таки тяжести они не вынесли, пали — и остался один лист, самый упрямый.

Тогда тот безумец стал просить Бога, в которого не верил, о буре!

И вот она пришла в ночи, страшная в своем безвременье, швыряя комки льда и смерзшегося снега, сотрясла лозу и сбила наземь последний лист. А потом засыпала свои следы снегом.

Утром человек устало выглянул в окно. Посреди непроглядной белизны, под пухлой от снега крышей особняка, на его стене, сияющей — по контрасту — теперь бледно-золотым теплом, был прочерчен тонкий, разветвленный узор лозы, похожий на тот заветный орнамент, что бывает скрыт в потаенном углу вещи, но управляет ею и обновляет ее, на рисунок, который наносят на стены дома молитвы, дабы подчинить стихию красок и камня их ритму и узору священного слова. То были жилы и нервы одухотворенной плоти, путь, который, начинаясь в одной точке, тысячью рук поднимается к небу.

— Смотри-ка! Листья преходящи, а сам плющ — он вечен, — подумал вслух человек. — Надо же — такое вынести и не сломаться. Пари держу, что и почки все живехоньки, этакие пасхальные яйца: им бы только тепла дождаться.

И сказав так, он первый раз в жизни рассмеялся, отбросил пузырек с ядом в одну сторону, опасную бритву — в другую и сбежал вниз по лестнице вон из своей домашней тюрьмы прямо на чистую, как девица, зимнюю улицу. Выбежал, чтобы пойти по той дороге, что была начертана плющом на белой стене.

— Какая славная история, — сказал Влад, и собака подтвердила это, на миг оторвавшись от своей кости. — Мама твоя была хорошая и умная женщина, она, я думаю, помогла бы нам обоим, сумей мы ее встретить. А так — есть ли у нас путь, и выбор пути, и место, куда мы пойдем? И стоит ли идти вообще? Не помню, а ведь было что-то обнадеживающее насчет… Что-то очень важное…

В этот самый момент собака снова подняла голову и насторожилась. Издалека, оттуда, где еще кучковался народ, доносился зычный, но не слишком приятный голос, сильно приправленный спиртным духом. Он без конца и края повторял какую-то мелодию, как будто бы из «Распятия Новогодней Ели». Когда певец приблизился, то оказался пьяным вдрабадан (иного и не ожидалось) гигантом в темно-малиновом костюмном прикиде, с цепью желтого металла поперек грудной клетки. Возможно, он отбился от своей семьи, ибо с цепи свешивался шикарный золотой крест, а из подмышки — игрушечный розовый бегемот не совсем добродушного вида. Спотыкаясь и раскачиваясь, он выписывал ритмический узор песни на сырой кладбищенской земле; слова ее, будучи теперь слышны вполне внятно, были, с одной стороны, полностью и парадоксально ортодоксальными, а с другой — жутко еретическими, но по своей сути как раз тем, что нынче надо. К тому же сквозь явную нелепицу просвечивал и некий явный, хотя и заумный смысл, а через разболтанность образной системы глядело нечто надежное, уютное и простое, как булыжник. Песенка эта впоследствии получила название «Баллады о пресвятом кабаке» и слова ее складывались примерно таким образом:

«Есть кабачок на развилке дорог,

Псов и бродяжек отрада:

Только ступи на скрипучий порог —

И ни фига, блин, не надо.

Кто тот пацан, что открыл нам кредит, —

Нам, однозначно, до фени;

Он же не телка, он — правильный бык,

Значит, прикинь, не изменит.

„Кто нам жратвы в котелке наварил —

Мяса там в гречке навалом?“ —

Тормоз один для отмазки спросил,

Чтоб не прослыть каннибалом.

„Кто нацедил в наши кружки вина?

Рай с ним — любая канава“.

Вся наша жизнь — то фигня, то война,

Как нам лабал Окуджава.

„Кто нас, бухих, повалил на кровать,

Кости покрыв одеялом?“

Нам все равно, лишь бы миг не проспать,

Как естество наше встало.

Век хоть сиди ты в Харчевне Любви,

Глядя в слепое оконце,

С хмелем в башке и весною в крови —

То нам, брателла, до Солнца!»

— Приветствую вас от всего сердца и печенок! — тихо завопил он, увидев Влада и Марион, и поклонился, прямо-таки переломясь в поясе. При точном рассмотрении оказался он еще бритоголов, краснорож и раблезиански упитан. — Вот, значит, куда наша Белочка побежала! Она ведь собачка деловая, красотуля наша.

И фамильярно потрепал дворнягу по голове.

Та даже не огрызнулась: Влада это удивило даже больше, чем ясновидение бандитски прикинутого забулдыги.

— Вы кто будете? — спросил он, делая вид, что все путем: занятие, трудное для голяка, который в продолжение теплого летнего дня даже не задумывался о своем незримом внешнем виде, а тут обнаружил, что его видят как облупленного.

— Вестник, вестимо. Апостол. Врубаетесь?

В «быке» Влад с трудом признал себя самого и теперь лихорадочно вспоминал, в каком кабаке им с пьяным раблезианцем случалось набираться вместе — только не в том, где подавали пресловутую ржаную сому, это уж нет: там собак не терпели. А ведь знакомая карточка, спору нет!

— Погоди, — ответил он. — Я тебя факт где-то видел, но я же газетчик, передо мной чего только не мелькало. Ты вот мне объясни, как ты нас нашел.

— По описанию другого нашего брателлы. Вы, говорит, что-то на стрелку не явились, а ему днем стремно выходить. Он только ночью работает.

— Постойте. Брат… отец Мариана!

— Значит и верно, я к вам послан, — проговорил толстяк совсем другим тоном. — Понимаете, он вам, бычок закланный, порассеянничал сказать, что уходить отсюда надо еще при солнце, а с луной на вас снова затмение и наваждение навалится. Тем более, при такой симпатичной привиденочке.

— Точно. И Беллу описал, и озеро какое-то.

— Так, значит, идете в гости к нашему монастырскому отшельнику?

— У вас то кабак на языке, то монастырь. Странно как-то.

— А, это для конспирации. И потом, кабак от монастыря недалеко упал: вот в белом городе Каире времен Фатимидов сходить к монастырю означало как раз надраться — там только христиане с крестом на груди имели право вином торговать, а лица духовного названия еще к тому же и пошлин не платили.

— Озеро — это вон то, за кустами?

— Вовсе нет. Главная вода тут прямо вон в том направлении, Белла знает. Странное дело — вода чистейшая, как слезинка ребенка, прямо родниковая, но ведь даже для цветочков не берут, а уж пить — ни в коем разе! Оттуда вытекает ручей: идите против его течения и никуда не сворачивайте.

— Спасибо, добрый человек, — сказала Марфа. — Непохож ты на апостола, да и на попа не слишком тянешь, но уж ладно, какой есть.

— А этого и не надо, чтобы походил, — подмигнул ей верзила. — Учитесь узнавать своих по запаху, как наша Белка.

Белладонна и вела их дальше. Они, как-то незаметно оказавшись снова одетыми, прошли по тропе через пышную кладбищенскую рощу: здесь росли самые древние и сильные ее деревья — дуб, бук, ильм и вяз — а могильные плиты глубоко погрузились в землю и заросли ягодниками. Внутри рощи тускло светилось зеркало воды, почему-то гладкое, хотя в озеро с обрыва срывался поток, дикий и стремительный. Трое обошли немую воду — густа и черна она была, точно гагат, или черный янтарь, — и двинулись вдоль берега.

Собака действительно знала эту дорогу — тропа петляла, то обрываясь вниз, то снова возникая из сердцевины какого-нибудь куста, что рос над кручей. Травянистый покров постепенно сменился голыми черными скалами, поверхность которых испещрена была темно-красными пятнами и прожилками: скалы вздымались почти прямо, вертикальные полосы и изломы иного цвета придавали им вид поникшего траурного знамени. Внизу вода бежала им навстречу по угловатому, чернильно-темному гранитному ложу и сама казалась теми чернилами, какими принято писать в книге судьбы.

На самом спаде дня вода заметно поголубела, и хотя уступы поднимались все круче, а тропа иногда карабкалась едва ли не по отвесной стене, идти стало куда легче. Дно внизу, как определил бывалый Влад, было выстлано белым сланцем: солнце наверху стало совсем близко к горизонту и продернуло сквозь брызги потока нарядную, как галун, радугу.

Река всё более сужалась, гулкий звон ее наполнял окрестности.

Вечер сгущался. И вот, наконец, перед ними появились горные пики, в которых река брала исток — девять иззубренных, точно восточный клинок, игл, что вонзались в небо.

— Это Нонакрис, горы Ароании, — внезапно сказал Влад. — Приют Стигийских вод.

Горы здесь отвесно обрывались в ущелье, откуда узкой бурливой лентой вытекала подземная река, вся белая от пены: снег лежал на склонах, лед на вершинах, и глубинные воды мешались тут с небесными.

— Влад, мы же не сможем идти дальше, там и дороги-то нет. И пещеры тоже.

— А нам и не надо. На Белку посмотри.

Собака повернула морду и лукаво смотрела на них черным глазом. Потом она перевела взгляд на одну из гор: там на одном из откосов обозначился как бы граненый хрустальный стакан, вставленный в подстаканник из зеленой листвы и камня и наполненный желтоватым, как лучшее вино, светом. Чистота хрусталя была такова, что если бы не этот свет, происходящий от человека, он целиком растворился бы в вечернем воздухе.

— Как маяк. Ручаюсь, это и есть светелка тутошнего отшельника. Нам туда, что ли, псина? — спросил Влад. — А если и нет, переночевать всё равно придется. Места здесь неприветливые, зловещие, прямо сказать. Чисто вход в подземное царство. Да и это… грехи при случае замолить бы не помешало.

Снова в знаке Близнецов

Изречение:

«Он сидел печально один,

перебирая тонкими пальцами струны лиры,

и белая собака

лежала у ног, не ворча,

и только плеск водомета

мешался с музыкой».

Михаил Кузмин

До двери наши путники добрели уже почти в полной темноте, которая вывалилась на эти места внезапно, как черный кот из того мешка, в котором пытались его продать. Наощупь постучались, и тотчас же Белла своей лапой толкнула ручку, открыв перед ними проход.

Внутри пребывали нежное тепло и свет, почти равный дневному, только гуще и мягче. Отец Мариана стоял за чем-то вроде старомодной конторки или трибунки и мирно улыбался входящим. Теперь, на ярком свету, это был довольно-таки моложавый человечек в черной шелковой рясе, препоясанной крученым малиновым шнуром; гладкие, тонкие волосы очень темного оттенка рассыпались по плечам, борода — по груди, а лицо было точь-в-точь как слегка постаревший фаюмский портрет: прямой нос, точеные черты, огромные, во всю щеку, миндалевидные глаза, широко расставленные и оттянутые к вискам. Рядом с толстенной книгой, которую он читал, водрузив на конторку, стояла чашка с какой-то горячей жидкостью — пар над ней вился извилистой струйкой. Вокруг было много книг на полках, птиц в вольерах и просто так, цветов в корзинах и плоских вазах. Упоительно пахло чаем с мятой, любимым напитком книжных червей, кожей и папирусом — их лучшей пищей.

— А, вот и вы, прекрасная парочка с той стороны: признаться, не ожидал от вас такой расторопности — сразу виден почерк Леонарда, он же вечно кипит, как вулкан Кракатук. Видите ли, моя настоящая работа — отделять живых от мертвых, как вы, может быть, догадались. Пока вы все вперемешку бродите по улицам, вы не в моей компетенции: но вот позже, когда вас становится никому из «дневников» не видать, я разворачиваюсь в полной мере. Только вот закавыка: мне самому запрещено быть вашим проводником — только отыскивать и намекать. Задачу, видите ли, слишком упрощает… Отсюда и ваша обыкновенная утренняя амнезия. Ах, да что же я? Не стойте не пороге и не стесняйтесь: вешайте ваши грехи вон на тот гвоздик и проходите. Я, конечно, старый болтун, но вы не обращайте внимания. Любите, как птицы поют? А книги любите? Вот вы, молодой человек, до смерти балдеете от эфира, налитого в голубую небесную чашу — так, кажется, у вас в одном стихе сказано? Вы, девушка, сразу видно, — от этого молодого человека. А ваш покорный слуга — мне лучше и хмельнее всякого вина и любого наркотика пыль старинной библиотеки. Именно так, с ударением на о, на старинный манер и в рифму. И. знаете, книги мои особые: они то и дело меняют содержание, я их всякий раз заново перечитываю.

— Так вы отпустите нам наши грехи по водам? — спросил Влад.

— И не подумаю. Я просто вас обоих насквозь вижу и вот что скажу, Для того, чтобы увидеть грязь в этом лживом, мошенническом, прожженном насквозь и все-таки чертовски пленительном мире, нужны очень чистые глаза: такие, как ваши, Влад. А вы, Марфа-Мария-Марион Египетская — чужую дурь и блуд вы принимаете в себя и обращаете в нечто свое и, по правде говоря, хорошее и доброе. Что же до самого блуда и плоти… Э, скажу я вам, иногда только из глубины колодца и увидишь звезды: ночью облака по небу шастают, днем — солнце слепит. Словом, оставьте и забудьте. Нечего помойку ворошить. Чайку моего не хотите?

— У нас, говоря откровенно, в глотке пустыня Сахара, а не Гоби, — сказал Влад. — Нам бы чего похолоднее.

Мариана засуетился: достал с полки графин чистейшего и цельного горного хрусталя и налил из него нечто в такой же бокал, поместил бокал на крошечный подносик и вручил — один на двоих.

— Извините, мы непьющие, — хором отозвались они.

— Как вы сказали? Нет, решительно, у современного поколения нелады с формальной логикой, — Мариана мигом всучил бокал девушке, всплеснул ручками и весело заискрился темным глазом. — Сначала не хотят освежиться мятой перечной — а это самое лучшее, что для того придумано. Потом требуют прохладительного питья. А затем вдруг говорят, что вовсе непьющие! Как понимать прикажете? А, понял! Это всё менталитет ваш национальный. Чай вы пьете только для сугреву, в жаркий полдень мигом зарабатываете себе отеки жидким льдом, а уж если узрите хорошо вымытый стакан, то, кроме водки, внутри него и быть ничего не может. А в нем сейчас, к вашему сведению, вода, простая и незатейливая. Вот такую власть имеет над всеми нами видимость! Так что пейте, но не выпивайте. Напьетесь — возьмите моего хлеба, я его не на дрожжах пеку, а на хмелю. Вот потому и понравился мне ваш, Марфа, рассказ о плюще, что они с моим хмелем родные братья: одинаково вьются, цепляются и теряют листву, чтобы вновь ею одеться. Так же, кстати, и запах мяты моей любимой — зеркальный брат-двойник тмину, только их и отличает, куда молекулы закручены: вправо или влево. Мятный чай у меня, между прочим, и с мятными пряниками: только, боюсь, чересчур ядрено это для вас выйдет.

Так мудрено и хитромысленно он говорил, и плавно текла его речь. А молодые гости и в самом деле почувствовали неутолимый голод — было им это непривычно и удивительно.

— Ага! — сказал отшельник. — Только учтите, угощаю я хлебом и тем, что к хлебу, только за рассказ, да и место за моим столом даю не даром. Вам пора вырасти, коль скоро вы родились заново!

И вот Влад, подумав, начал рассказ, который назывался -

ИСТОРИЯ О ТОМ, СЛАДКО ЛИ БЫТЬ ГОЛОВЕ БЕЗ ТЕЛА, А ТЕЛУ БЕЗ ГОЛОВЫ

Как-то однажды одному пожилому придворному мудрецу собрались отрубить голову за то, что слишком много знала и слишком вольно мыслила: ведь и то, и другое истинному дворцовому советнику не пристало. Неясным осталось, допрашивали мудреца с пристрастием о его образе мыслей или нет, а также — утешался ли он в тюрьме философией, как Боэций, идеей справедливости, как Томас Мор, и сугубой живописностью своей жизни, подобно сэру Уолтеру Рэли. Тем не менее, на эшафоте вел он себя так же достойно, как три этих великих насмешника над смертью. А именно — он во всеуслышание сказал палачу:

— Спасибо тебе за то, что отделишь мою голову от всего мешающего ей правильно думать: от болей, хворей, похотей и скверных привычек, постоянно сопутствующих телу.

О дальнейшей судьбе головы, которая, впрочем, ординарно и благополучно плюнула в корзинку, согласно распространенной французской идиоме, в истории никаких упоминаний не осталось. Равно как и о том, что уже тогда варилось в этом горшке, который палач даже не поднимал за волосы над благоговейной толпой с возгласом: «Да свершится правосудие Божие!» или подобным ему восклицанием.

Но вот о судьбе туловища…

Нет, лучше с прописной. Судьбе Туловища.

Она повернулась следующим образом.

Добросердечный экзекутор, который впервые сработал по практической части, и сердобольные зрители ужаснулись произведенной ампутации: что греха таить, подсознательно и в простоте душевной они полагали, будто шея на срезе выглядит наподобие колбасы, кровяной или даже диетической. Здесь же было зрелище под стать тем крутым ужастикам, которые они, блюдя непорочность свою, никогда не смотрели: кровища прямо-таки фонтаном, из разлома розово-белая кость торчит, а чуть пониже какие-то трепещущие дырки и всякая лохматура…

На фоне этого всеобщего сочувствия — и даже возмущения действиями властей, граничащего с бунтом, — мгновенно отысканному хирургу удалось прекратить кровотечение, пережав шейные артерии, а чуть погодя даже сделать вместо удаленного органа вполне пристойную культю. Действовал он без наркоза: боли Туловище не испытывало из-за шока и благодаря тому обстоятельству, что было отделено от главного болевого анализатора — этого непомерно разросшегося нервного узла.

Поскольку приговор был сформулирован с предельной четкостью — отделить его голову от его туловища (простите, Туловища!), — что и было соблюдено со всей возможной пунктуальностью, а также с учетом запрета на повторные акции, судьба разобщенных половин должна была, по всей видимости, решаться в зависимости от конкретных обстоятельств. В суматохе голову как-то упустили из виду: то ли сам палач взял для колдовских экспериментов, то ли попросту прикопали где-нибудь без затей. Да ведь, собственно, если кто и был преступен, то она. (Вообще-то местный экзекутор слыл человеком богобоязненным, и о колдовстве мы упомянули для красного словца.)

Туловище, таким образом, автоматически получало амнистию, а казнить его заново и подавно не было указаний. Впоследствии оно, благополучно перенеся эту операцию и многие последующие, более сложные и косметические, оправилось и даже поздоровело: сказано же, что от многих мыслей — много и печали, а где печаль, там и болезнь. Упомянутые выше хирургические вмешательства заключались в том, что в культе были проделаны два отверстия с кольцевыми сфинктерами — для дыхательной и глотательной функций. Это оказалось куда более безопасным вариантом, чем соединение пищевода и гортани посредством ротовой полости, которое природа допустила в целях экономии. Речевая функция восстановилась почти в прежних пределах. Правда, отсутствие языка несколько препятствовало членораздельности, но в перерывах между отдельными приемами пищи Туловище ухитрялось издавать довольно мелодичные и упорядоченные звуки, похожие, однако, более на дельфиний свист, чем на речь простого народа. Более того: оно, при желании, могло совмещать процесс говорения с процессом разминания пищи, что было эстетично, и ее проглатывания, что соответствовало нормам безопасности.

Что до мозгов — их, в конце концов, обнаружилось целых два, и вполне пригодных к делу: в спинном хребте и в животе, за брюшной стенкой, — причем последний, обладая своими собственными рецепторами, мог перерабатывать и ту информацию, которую поставлял ему позвоночный собрат, соответствующим образом на нее реагируя. Все эти строгие научные факты, уложенные в стройную теорию, впоследствии были объявлены самым выдающимся открытием века наряду с расшифровкой человеческого генома и победой над коровьим бешенством.

Хотя буква закона в казусе Туловища была вполне соблюдена, положение его оставалось неопределенным — нечто среднее между плодом в чреве беременной, которая ждет исполнения отсроченного приговора, и лабораторным кроликом. Поэтому когда после очередного военного переворота объявили реабилитацию жертв предыдущего режима, все сторонники Туловища были в восторге, и их пресса приводила его историю в качестве живого примера торжествующего гуманизма.

Туловище получило кругленькую компенсацию, исходя из зарплаты своей казненной части, уютную квартирку (его хозяин, как выяснилось, до казни снимал какой-то непрезентабельный домишко на немодной окраине) и, разумеется, паспорт. Прежний ему ведь никак не годился по причине наличия в нем фотографии. Имя-отчество он для простоты оставил прежние, фамилию же взял родовую — Тулова.

Плоть Тулова во время этих перипетий только и делала, что неудержимо молодела, причем не только по причине отсутствия мысленных печалей. Ведь мудрец, будучи довольно преклонного возраста, не уделял должного внимания еде, сексу и здоровому образу жизни, а поклонники и поклонницы обеспечивали Тулову и то, и другое, и третье в тех количествах, которые он требовал. Участие в многочисленных биологических, психологических и медицинских экспериментах принесло Тулову первоначальный капитал, а соавторство в нескольких солидных монографиях — еще и славу. Также было запатентовано множество изобретений и несколько настоящих открытий, произведенных с его личным участием, и постепенно имя Тулова во второй-третьей строках патентных документов стало служить маркой творческой полноценности и респектабельности основного автора.

Как известно, деньги тянутся к деньгам. Это обстоятельство и также растущая буквально не по дням, а по часам слава Тулова в конце концов позволили ему заказать для себя уникальный головной протез, изготовленный с использованием самых передовых технологий и, кстати, вставший ему в половину реальной цены. Встроенный в него компьютерный преобразователь звуковых колебаний в речевые и мелко-мускульные сделал произношение нашего героя абсолютно членораздельным и вразумительным, а мимику — необычайно богатой. Что касается внешней, эстетической стороны, то протез был изготовлен из гибкого и нежного на ощупь пластика, подобного тому, что применяют каскадеры и прочая второстепенная актерская сошка, дублирующая главного героя в опасных местах. Маска не имела реального прототипа и воплощала собой некий идеальный и в то же время земной тип личности: высокий округлый лоб свидетельствовал о недюжинном уме, пухлые и сочные губы говорили о страсти, стройная шея — о гордости, в глазах, небольших, но ярких, сверкал легкий, ненавязчивый юмор истинного жизнелюба, а крупноватый, однако же замечательно ровный нос с двумя округлыми выпуклостями ноздрей по обеим сторонам станового хряща навевал женщинам дерзостные мечты о том предмете, старинной метафорой которого он являлся. Черты лица были не совсем правильны, но это придавало им особое очарование.

К сожалению, волосы на пластике не приживались, и череп был абсолютно лыс; поэтому срочно был заказан комплект париков, усов и бородок, позволявший визажисту Тулова гибко разнообразить имидж последнего в зависимости от той аудитории, с которой тот общался. Ибо политическая деятельность Тулова становилась не менее бурной, чем просветительская.

Словом, уж теперь-то Тулову было во что есть со всею пристойностью, не то, что раньше. Но главное — было что есть и пить, где жить, во что одеваться и с кем перепинаться. А чем более росло материальное благополучие Тулова, тем большие перспективы это сулило всему человечеству в плане научного, социального и экономического прогресса, и рядовые члены заранее предвкушали, как блага, ныне роящиеся вокруг Тулова и его сподвижников, изольются непрерывным и нескончаемым потоком на всех. В отличие от предшествующих времен, эта утопия уже со всей определенностью воплощалась в явь, обретая конкретные черты. Ибо Научный Центр по сохранению Тулова — важнейшего, как говорилось в его проспектах, национального достояния — нетленным, а также другой Центр, по выращиванию и пересадке жизненно важных органов, щедро делились плодами своих разработок и наработок со всем гражданским населением — и, кстати, за вполне разумную цену или вообще в порядке благотворительности.

Крепкая семья — критерий благонадежности. Поэтому со временем Тулову приискали прелестную жену из его круга: интеллигентную, пылкую, молодую и прекрасно сложенную. Она была с ним в большой дружбе: ей нравилось, что его можно причесывать и наряжать, как куклу, и оттого она как бы каждый день имела дело с другим мужчиной. От такой совместной игры родилось двое сыновей, славные пареньки, будущая гордость отечества. Правда, они тянулись не так к отцу с матерью, как к учителям и сверстникам: но ведь это всеобщая головная боль, даже если она и фантомная!

Наконец Тулову, гражданину сколь знаменитому, столь и скромному, предложили баллотироваться в губернаторы, чтобы иметь гарантированную платформу для его президентских выборов. И вот в то самое время, когда уже начали разворачиваться знамена блестящей и победоносной предвыборной кампании, в Тулове нечаянно появилась, прочно засела, укоренилась и дала ростки не очень удобная Мысль. Состояла она в том, что при нынешней моде на всё природное и натуральное кандидату на пост первого лица в государстве — и, тем более, самому первому лицу — приличествует соответствовать моде на все сто. Ну и, может быть, нечто иррациональное, поднявшееся из глубин его души, некое тайное, не вполне изжитое сиротство постоянно толкали его водрузить на плечи предмет, изготовленный самой природой из природного же сырья.

Так начались эпохальные поиски органа, годного для подсадки. Надо сказать, что реальная власть Тулова к тому времени приобрела фактически мировой масштаб, хотя в быту это едва проявлялось: скромен и неприхотлив он был донельзя. Но и у такой многообъемлющей власти возникли солидные затруднения. Смертная казнь успела приобрести формы, гораздо более совместимые с возросшим национальным самосознанием, и грозила вовсе сойти на нет, заменившись пожизненными ударными работами. Хотя многие добровольцы вызвались пожертвовать своему божеству самую верхнюю свою конечность, предложенные ими объекты не удовлетворяли с эстетической стороны его самого, а с медицинской — его врачей. Перспектива подвергнуться пластическим операциям и курсу терапии, подавляющей иммунные реакции отторжения, казалась Тулову весьма непривлекательной и попросту опасной.

Вот тут-то кое-кого из приближенных к Тулову патриархов осенило; а что, если попытаться узнать судьбу его законной, хотя и согрешившей головы? Авось не в летейские воды канула и не сгнила под слоем негашеной извести. Заодно не помешало бы доискаться, наконец, чьими стараниями она исчезла с места законного ее усекновения…

Долго ли, коротко — а при современном состоянии розыскных наук и транспорта вполне вероятно, что коротко, — искомая голова была найдена, и где — почти что рядом!

Это была небольшая поверхностная пещера, которая была как-то очень кстати обнаружена в том месте близ государственной границы, на которую наряду со страной Тулова претендовало его, места, коренное население. Десантников, проникших туда первыми, поразил воздух, необычный даже для любимых спелеологами глубинных уровней подземного лабиринта с их ровным и легким микроклиматом: он был живой, пахнул луговыми травами и как бы ароматным воскурением. Посреди зала на глыбе из необработанной яшмы лежала голова прекрасного и величавого старца: очертания ее были совершенны, выражение благородно, в седые волосы и борода окутывали естественный постамент, струясь до самого пола. Лишь цвет этих прядей свидетельствовал о немалом возрасте удивительного существа: кожа была гладкой, смугловатые щеки одел румянец, а ясные глаза, во лбу над которыми виднелась еле заметная припухлость, смотрели на шумных и оторопевших посетителей без малейшего страха. Однако голова мудреца совершенно отказывалась общаться по интересующему людей вопросу, хотя прекрасно понимала то, что ей пытались втолковать и эти люди, и куда более компетентные представители нации, вскоре за ними последовавшие.

Отчаявшись, донесли о том самому Тулову.

— Всё верно: мой собрат хочет обсудить это дело с самой высокой инстанцией, — важно сказал будущий президент.

— Тесновато у тебя. Как ты еще жив, приятель? — был первый вопрос Тулова голове.

— Мне всегда было необходимо куда меньше, чем тебе, — отвечала голова

— И не скучно тебе было сидеть на месте, как грибу?

— Ну, я, видишь ли, приучился путешествовать внутри своей мысли. Она веет повсюду, всего достигает — и, значит, я тоже.

— Суррогат и полное убожество. Пощупать, съесть, выпить, поцеловать, влезть всеми пятью чувствами — вот это по мне. Не захотел бы ты, приятель, переселиться в место, не такое скромное и укромное? Поотшельничал — и баста.

— От добра добра не ищут. Здесь у меня имеется то, чего я хочу и чего стоит хотеть, и уединение — самое из того главное.

— Притворяешься, наверное. Человеку по жизни много чего нужно. Вот посмотри на меня — всё мне хочется попробовать, всего достигнуть, уйму добрых дел совершить. Ну и себя, конечно, при этом не обойти. А ты какое доброе дело делаешь?

— Жду.

— Чего именно?

— Скажу прямо — ты не поймешь. Сказочку разве тебе поведать… Помнишь, читали мы в детстве историю врача по прозвищу Грантэста, то есть Большая Голова или Большой Горшок?

— Что-то такое колышется за диафрагмой… Постой: он еще искал бессмертия. Чудик! Наша генетика уже…

— Ладно, оставь свой прогресс в покое. Как ты помнишь, он путешествовал. Вот и я, обретя свободу, решил поискать такое место, где не будет времени с его властью и где царит одна Вечность.

И с тем поведала Голова Тулову краткую повесть, которую мы назовем -

ПРИТЧА О ДЕРЕВЕ, ГОРЕ И ПОЛЕ

Увидел я однажды огромную секвойю, что раскинула свои ветви посреди рощи таких же великанов. И спросил ее:

— Ты так стара и неохватна. Эры незаметно протекли мимо тебя, лесные пожары не затронули в тебе ничего, кроме коры, даже человек не посмел на тебя покуситься. Помнишь ли ты миг, когда ростком проклюнулась из семени?

— Разве такое было? — надменно отвечала секвойя. — Я всегда стояла здесь, как себя помню: я предшественница мамонтов и буду стоять вечно, и не придет конец к тому, у кого не было начала.

В этот миг мышонок вылез из норки под самым корнем и стал грызть кору.

— Вот нахал! — озабоченно сказало огромное дерево. — Всю жизнь мне портит. Раз в году рождается у здешних мышей такой детеныш, которому непременно хочется попробовать на мне свои молодые зубки и содрать ими крошечный кусочек моей коры. Так и жду этого все четыре времени календаря. Конечно, это ведь ничего не значит, верно? Я расту куда быстрее.

Но я уже уходил, даже не сказав секвойе, что сам ее страх знаменует власть времени над существованием. Ведь и расти она должна когда-либо перестать…

Позже стал я у подножия величайшей из гор мира. Ребра ее склонов были в снегу, ледники спускались в долину с ее склонов, вершина же потерялась в облаках.

— Вот лучший символ вечности на земле! — воскликнул я. — Гора и есть сама вечность во плоти.

— О да, — вздохнула гора, и облачко холодной пыли отлетело от ее каменных уст.

Вдруг откуда-то сверху ринулась птица на широких темных крыльях и выхватила нечто из облака.

— Что это такое? — спросил я.

— О, эта птица неведомой мне породы, которую жду я раз в столетие, зачем-то берет от меня совершеннейший пустяк, — камешек из тех, что всё равно утянут вниз мои лавины. Правда, такое само по себе случилось бы лет через тысячу, а то и две или вообще в другую геологическую эру. Мы здесь, наверху, не ведем счета времени.

— Но отлично его знаете, — ответил я, — и оно господствует над вами, горы, раз вы о нем думаете. Я вижу здесь воплощенный знак вечности, но знак лишь указывает на сущность и заменяет ее, никогда не являясь ею самой.

«Вы оба мне лгали, — подумал я. — Вы живете с неизбывным страхом в душе. Я так не хочу».

И вот я путешествовал и обретал опыт — не имея самого важного знания.

И вот однажды я очутился посреди огромного пшеничного поля, которое обнимало меня подобно чаше, простираясь до всех четырех сторон света; и было оно без берегов. Колосья его были стройны, как писчая трость, зерна их подобны горошине, белы, точно жемчуг, и зрели круглый год, осыпаясь наземь. Никто не собирал их, кроме всякой живой мелкоты; но и она поедала и растаскивала по норам, гнездам и закромам не самое лучшее. Отборное зерно всей своей тяжестью пробивало рыхлую землю и пряталось в ней, чтобы прорасти. Земля была тучной оттого, что ее удобряли мелкие твари, а воздух звенел всеми голосами торопливой и юркой жизни, что кишела посреди поля, не нанося ему ущерба.

— Вот живой и бесконечный круговорот бытия! — воскликнул я. — Поистине, я не вижу ему конца.

— Да: потому что ты куда моложе меня, странник, — тихо вздохнуло поле всей грудью, — и оттого, что моя жизнь замкнута на себя и держит себя собою же. Если я расширюсь и накормлю собою больше птиц, хомяков, сусликов, мышей и пчел, чем сейчас, — и урожай мой возрастет, и работников моих прибавится. Но если я покрою собой всю сушу и морское дно, на небо мне всё равно не подняться, а в глубины земли не опуститься: и обречено смерти то, чему поставлены пределы.

— Почему ты говоришь так печально? — спросил я. Ведь твой образ — кольцо, а символ, который скрыт за кольцом — бесконечность. Или что-то уязвляет и умаляет тебя?

— Разве я печалюсь? Мне никто не может причинить ни боли, ни зла. Но вот умалить… Смотри!

Рядом со мною рос целый ветвистый куст пшеницы — такой она, по слухам, была в раю и такую пытались возродить ученые. Зерна на нем были не в горошину, а как крупная фасоль. Вдруг пронесся ветер и пригнул поле к земле, один этот куст остался стоять. С ветром и облаками прилетел Крылатый Змей из дальних пределов, и был он сам цвета кипящей меди, а прозрачные крылья — как золото. Он схватил в пасть одно зерно куста, и оно засветилось, как то заветное слово, что всегда остается скрытым за оградой зубов. И улетел Змей обратно.

— Так он делает раз в две тысячи лет, — сказало поле, — когда сменяется знак Зодиака, что управляет земными суетами. Берет зерно и возжигает его, а потом укрепляет его на своей рогатой короне. Ровно на два тысячелетия хватает ему силы этого света, потом свет чуть меркнет и нуждается в обновлении. От эры к эре меняет Зверь свой облик — прошлый раз приходил он летучей Рыбой Золотое Перо. Запретить ему я не могу и не хочу: но на это заветное зернышко уменьшается всё время, что есть у моей земли, ибо я рождаю лишь обыкновенные колосья. Их так много на кусте, заветных зерен Змея-прародителя, что я сбиваюсь со счета. Но они кончатся, а с ними кончусь и я.

— Ты боишься этого, поле?

— Нет. Разве ты заметил во мне страх? Я жду и томлюсь.

— Тогда чего же ты ждешь и о чем твое томление?

— Когда кончится знаемое время — начнется незнаемая вечность, и я с моими подданными — все мы станем на ее пороге. А за порогом откроется Лик Вечного Возлюбленного: по нему я томлюсь.

— Тогда, ты, должно быть, страдаешь и тоскуешь в своем бдении и томлении?

— Да, но не так, как ты полагаешь. Если бы мне простереться во весь тысячекратно превосходящий меня космос и лишь раз в тысячу тысяч лет видеть лучезарного предтечу, и если бы всё то время продолжалось томление, я было бы так же счастливо и в моей тоске, и в моем страдании, ибо оба они — по Нему и из-за Него. Это единственная печаль в мире, которая сладостна, ибо Он обещал мне встречу, а Его обещания непреложны.

— Тогда и я прекращу поиски и буду ждать точно так, как ждешь ты, — ответил я.

И вот я вернулся к Горе, чтобы рассказать ей эту историю, и к Дереву, чтобы поведать ему то же. И везде и повсюду проносил, всем приносил я эту сказку.

— Уж больно мудреная она у тебя! — сказали синтетические губы Тулова, капризно искривившись. — Только одно я понял: всё это навертел ты в себе, когда сидел безвылазно в своей пещере, а значит — такого не было и не может быть.

— Почему? — спросила Голова. — То, что создаем мы в мысли, не прочнее и не достовернее ли телесного? И не всё ли равно тогда, путешествовать по вымыслам или по майе? Путешествовать или ждать? А ждать — в каком месте?

— Ну, если тебе всё равно, поднялся бы ко мне и ждал на моих плечах. Такой краснобай, как ты, мне не помешает: ты будешь сочинять свои сказочки, я — проталкивать, а гонорар пополам. Уж я тогда позабочусь, чтобы нас друг от друга больше не отделяли. Идет?

— Не знаю, — усмехнулась Голова. — Слишком это для меня низко. Разве потом, когда и если ты повзрослеешь.

— Я стану президентом страны, потом — и мира. Разве это не высшая взрослость?

— До пастыря моего поля тебе уж никак не дотянуться.

— Ну, если уж тебе никак добром не потрафить — силой заберу! — заорало Тулово, сорвавшись на визг.

Тут ворвались его телохранители, что ждали у входа — и увидели, что волосы со лба головы поднялись кверху, как наэлектризованные, борода же простерлась по земле, как воздушные корни дерева — то и были тончайшие корни, которые питали ее соками неба и земли, беря взамен ее разум.

— Тронешь меня — обезглавишь всю вселенную, — тихо сказала Голова. — Только она тебе еще раньше помешает это сделать: мы с нею одно, и погубить нас теперь невозможно.

— Чудесная историйка, право, — комментировал Мариана, — только чуть каннибальская в самом начале. Зато дальше раскрывается, как подарочное яичко с сюрпризом или шкатулка с двойным дном. Да уж, сколько мы с Беллой ни приводили постояльцев, а на такое ни один не потянул.

— А где они все? — спросила Марфа.

— Ушли дальше. Я ведь только обогреваю, поддерживаю и направляю на путь.

— И не тоскливо вам оставаться в одиночестве? — спросил Влад.

— Ай-ай, и так говорит именно автор притчи об анахорете! Посмотрите: как можно соскучиться посреди моих книг, и птиц, и цветов, и гор и неба, и света? А если бы и не было вокруг сей красоты и прелести, — всё равно. Я вам так скажу: одиночество куда терпимей многолюдства, отшельничество проще киновии. Чужие беды превращают тебя в дом с открытой дверью, куда они ломятся с силой, иногда и весь дом насквозь пробивающей.

— Я до сих пор полагал, что Христос завещал любовь к ближнему.

— Ну да, но не обращать же из-за этого цельное стекло в осколки! Если ты — не настоящий ты, кто, скажите пожалуйста, будет оказывать и сможет оказать помощь?

— Тот гомеровский персонаж, что выжег глаз Полифему, — фыркнула Марфа.

— Точно, — ответил ей Мариана с улыбкой.

И снова они трое сидели — и пекли в камине лепешки, и пили лучшую в мире воду, и слушали голоса птиц. Влад разнежился до того, что стал мурлыкать свою любимую песенку о старике, который ввечеру наживляет свой крючок звездой, чтобы наутро выудить солнце.

— Раз пошла такая пьянка, пожалуй, я сам вам теперь исповедаюсь, — решил вдруг Мариана. — Истории повсеместно становятся расхожей монетой, как и звездочки небесные, так почему же и мне не изобрести очередную быль?

И сытая, сонная Белла в знак одобрения повела хвостом слева направо.

То, что рассказал отец Мариана в этот замечательный вечер, было своеобразной предысторией повести о его обращении, в которую, впрочем, предыдущая история вклинивалась, а затем получала не то развитие, которое ожидалось в результате возникшего сходства. Поэтому обе его повести, на наш взгляд, стыкуются так себе и вообще, по хорошему счету, несовместимы. Пусть однако, сам читатель заботится о том, как всунуть летучую звезду в пчелиный улей, а у нас совсем иные проблемы!

ИСТОРИЯ О БЕЗЗАКОННОЙ ЖИЗНИ И НЕЗАКОННОЙ ЛЮБВИ

То главное, что со мной случилось, было предварено самими обстоятельствами моего зачатия, вынашивания и рождения. Ибо, как-никак, способны изготовить ребенка лишь двое разнополых особей, и нечто от каждой из них сохраняется в плоде. Что же до моего вынашивания, то еще будучи в утробе материнской, оправдывал я свое двоякосмысленное будущее необычной своей природой. Оба моих естества, мужское и женское, в багровеющей тьме и первобытных водах все время то ли дрались так же яростно, как библейские Иаков и Исав, то ли столь же яростью обнимались, уподобляя упругое лоно пеленальному столу, где ласкали друг друга близнецы из Томас-Маннова «Избранника». Словом, шла такая потасовка, что живот вздрагивал, как от артиллерийской перестрелки. Матушка была уверена, что носит двойню: только она, в отличие от праматери Ревекки, никого не могла спросить, за что ей это, — и врачи, и УЗИ, эта современная гадалка, никоим образом того не подтверждали. Ей было твердо предсказано, что появится на свет одиночка, более того — мальчик: в процессе сканирования отцу дали полюбоваться на вполне отчетливую висюльку. И впрямь на свет после долгой и упорной борьбы появился только я — так что близнецом моим можно было счесть разве плаценту, необыкновенно плотную и мясистую, как ужравшийся спрут, и с очень длинной пуповиной.

Бурные события, которые предшествовали моему явлению в бытие, были, как я уже говорил, знаком моей судьбы, кармы и предназначения. Я был создан, чтобы примирять непримиримое: религию и войну, эрос и благочестие, любовь к дороге и привязанность к своим близким, — и примерять на себя ситуации, смущающие ум простой и благочестивый.

Да-да, во мне две равновеликих природы, и поэтому вы, моя алогубая прелесть, воздействуете на меня далеко не так убийственно, как, может быть, хотели; и в равной степени сие касается вашего стройного и остроумного любовника. Вы, каждый по отдельности, можете убить одну из моих половинок простым поцелуем: или вы, красавица, поклянетесь, что и сами того не умеете, и мужчине своему этого умения не передали со своей кровью? Ай, как нехорошо душою кривить! Но даже вы оба, взявши меня с обеих сторон за жабры, до конца меня не выпьете: я на диво живуч и оборотист, потому что ныне стал поистине целокупен.

Как я воспитывался и обучался — не столь интересно: всех нас обтачивают по одной колодке. В армию меня призвали прямо со школьной скамейки, однако с формулировкой «Годен к нестроевой»: смутило бывалую комиссию не мое здоровье — оно как раз было отменным — а то обстоятельство, так сказать, написанное компакт-пудрой на лице и вставленное в карман батистовым платочком, из-за которого продвинутые американцы норовят вообще в армию не брать.

Но главная изюминка была даже не в том: зная себя лучше, чем многие другие, я вместо института поступил в семинарию. Время было тогда такое, что перепутались все реалии: на религию уже началась мода, а вот признать высшее духовное училище вузом со всеми вытекающими отсюда студенческими правами — это фиг вам.

Вот я и обучался, можете себе представить, в семинарии заочно, без отрыва от штыка и лопаты. В армии я на деле стал — ну, не совсем еще капелланом в среде полуверов, но психотерапевтом, санитаром физическим и духовным, хирургом и просто нянькой: словом, этаким врачом без границ. Там, во время боевых действий или без такого времени, всегда хватает чинки и штопки: поэтому после окончания обеих моих школ я въехал в мое призвание плавно, как на салазках.

Знаете, когда ты изо дня в день тычешь пальцы во все дырки, которые война оставляет в телах и душах, главным твоим помыслом становится — убить ее саму. Черную Вдову, вдову — разлучницу обрученных и обраченных, разрушительницу скиний и собраний. И, однако, именно этот вид убийства никем не приветствуется — ни ястребами, ни патриотами, ни голубками (они ж таки патриоты в душе), ни теми, против кого ты воюешь, потому что тамошние птички тоже поголовно умеют родину любить. Но если ты хочешь сохранить себя, не погрузиться в тину по уши и глубже — ты идешь и делаешь то, что делать надо.

Вы думаете, я сам не убивал? Ох, зря это вы. Ну конечно, после такого моего выступления… к тому же вы по-прежнему уверены, что нестроевому ствола не выдадут. Видите ли, духовная сила во мне всегда перехлестывала через физическую, но не защищать мой госпиталь я не мог. Душой и телом я, как-никак, принадлежал к церкви воинствующей не менее, чем к странствующей, и к выдумкам священников касаемо непролития крови относился более чем скептически. Ни костром, ни булавой-шестопером я в своей жизни не располагал, а просто явочным порядком заначил с одного вражеского трупа пистолет, а позже раздобыл себе — уж каким секретным методом, и Богу не признаюсь — отличную многозарядную машинку.

Натурально, вы вспоминаете сейчас аутодафе, а не Пересвета и Ослябю. Знаете, что я вам скажу, — за кротость духовных лиц всегда отдувается светская власть, которой приходится то и дело демонстрировать свое дремучее варварство. И костер — заурядная гражданская казнь, цареубийство, к примеру, наказывалось еще покруче, и пытка — неотъемлемая часть уголовного и политического процесса, и палач, как говаривал один мой полублизнец, немного научный работник… Ладно, самому противно. Поэтому лично я почел за благо сразу определиться: я не пацифист, сказал себе я, а воин, который, исцеляя душу, может порой метить в тело, и своих личных и необходимых прегрешений не навешу ни на кого.

Только и это не оказалось на деле золотой серединой. Потому что у Бога на всякую тварь находится уловка. В том госпитале, который постепенно вырос из моей часовни, я встретил монаха… нет, монахиню… нет, все-таки его. Лица женского пола на передний край у нас не допускались.

Как вообще случается, что женщина принимает обет в мужском обличье, и действен ли он тогда, — проблема не моя. Вспоминаются при этом святая великомученица Евгения, которой привалило стать настоятелем мужского монастыря, легендарная папесса Иоанна, обрученная невеста из романа Эллис Питерс, которая последовала за своей смертельно раненной любовью в монастырь… все эти святые самозванки. Священник у Брет-Гарта, который оставил в мужском монастыре найденыша- девочку и воспитывал ее в полном недоумении насчет своего пола. И кавалерист-девица отчего-то на языке вертится, хотя она вовсе из другой оперетты: наверное, оттого, что она выбрала не мир, но армию.

В дополнение к нашему сану я был, как говорилось, психологом, он же хирургом: по душевному настрою оба — скептики, потому что полезный коэффициент наших усилий был низок. Но вот удивительное дело! Стоило нам взглянуть друг другу в глаза — и мы сразу, без анализа и рефлексии, поняли, кто мы есть на деле. Ибо мы с ним (или все же с нею?) были как две половинки разломанной монеты, как кинжал и ножны от кинжала; и тройная греховность того, что происходило уже в совокуплении наших глаз, — монах и монахиня, брат и сестра во Христе, два гермафродита, обреченные церковью, общей нашей матерью, на целомудрие и безбрачие по самой нашей двусмысленной природе… Эта греховность была так всеобъемлюща, что уже готова была поменять свой знак на противоположный.

Он был куда более женщиной, чем я, и физическая форма роли не играла, хотя была он, эта форма, куда более мужественной, чем у меня: тип воинственной амазонки без груди, с мускулами, способными выметнуть небольшое тело, как камень из пращи, со стальными пальцами арфистки и икрами балерины, которая способна крутить каждый день по сто фуэте кряду. Крошечная, нежная женщинка во мне никак не была способна удержать своего строптивого братца и ревнивого мужа, потому что сама пленилась юным эфебом, что формировал по своему образу и подобию изобильное тело прекрасной девы. И вот однажды наши половинки соединились, так сказать, наперекрест.

Только однажды. Вся печаль и вся трагедия были в том, что ни один из четверки не был настолько силен, чтобы оторваться от своего двойника и выйти из оболочки их общего тела. Мы не могли стать ни обычной парой натуралов, ни двумя парами, ни даже голубовато-розовой четой — и то, что должно было бы стать священнодействием, на ходу обращалось в примитивный блуд.

Нет, вовсе не так. Простите за несвязность — исповеднику без привычки самому открываться. Не блуда мы боялись на самом деле и не того, чтобы пуще нагрешить — где уж там! Просто узрели бездну, куда могли кануть, растеряв себя без остатка: бездну более могучую и властную, чем смерть и ад. Такое устрашает и обыкновенных любовников.

Однако она вполне поняла меня, когда я заговорил о простом грехопадении.

— Ты в самом деле так думаешь? — спросила она.

— Но я же дал обет, — объяснил я, — и Бог его принял.

— Полагаю, без особой радости.

— Почему ты так говоришь?

— Тот, кто пытается закупорить Богом кипящий вулкан своей природы, похож на крестьянина, которому икона — лишь средство печные горшки покрывать.

— Наша природа искушает нас, ибо создана против Божьего соизволения.

— Это тебя попы такому обучили. А говорил кто-нибудь из них, как говорил мне мой духовник: что человек именно тогда осознает свою особенную близость к Богу, когда досыта побарахтался в своей грязи и мерзости?

Мне показалось, что я вижу перед собой Люцифера. Да, и сияющая, смуглая, точеная красота этой андрогинной ведьмы была сродни лучезарному имени!

— Ни одного из нас, людей, нельзя судить исходя из эталона, хранимого в Божьей палате мер и весов, — продолжала она. — Лишь сопоставлять, чтобы дать нам стимул к верному росту и устремление к совершенству. И ни один эталон и знак нельзя понимать поверхностно. Почему лишь двуполая любовь может стать каплей, отражающей в себе любовь Всевышнего, но не такая, как у нас? Когда думали, что Бог — мужчина, святой Иоанн де ла Крус в стихах воображал себя Суламифью. Почему ты думаешь, что лишь в заданных знаках и жестких агрегатах может быть описано самое глубинное и самое заветное из человеческих тяготений? Но всё ли, сущее на дольней земле, даже самое скверное и позорное, носит на себе печать творящего божества?

— Истый христианин так никогда не скажет, — отозвался я. — Не все знаки суть символы и символами становятся. Надо отличать письмена Бога от каракуль дьявола.

— Ибо дьявол из любого значка, знака и даже символа делает дикарский фетиш, — сказала она во весь голос. — Ты думаешь, сын лжи может сам изобрести хоть одну черту или резу? Нет, он берет готовые и замораживает их, заставляя нас молиться тому, через что необходимо пройти насквозь, иногда — разбивая его.

— Такое можно сказать о земной любви, но не об эросе вместе с сексом, — воспротивился я натиску. — Они из разного теста.

— Нет, не любовь и плотское соединение, но любовь и дружба, эрос и агапэ — из разного металла. Знаешь, почему Всевышний ревнует именно к любви-эросу? Чистая, беспримесная, бескорыстная любовь, в которой нет мыслей о комфорте, покое, гармоническом общении, продолжении рода, как и чистая и бескорыстная мысль, черпает радость в самой себе. Любовь даже более трагична, чем мысль, — она более живая. И это самый высокий знак перед Богом и самая чистая линза для Его лучей. Потому она так всеобъемлюща, так захватывает человека, так прочна — и так уязвима. Ибо и этот символ нужно разбить.

— Бог, он что — палач? — крикнул я в возмущении.

— Нет, он лишь прекрасно овладел моим ремеслом, хотя анестезиолога себе в помощь не нанял. Но он прав: ведь он предупреждал нас не делать себе кумира ни из чего. Вдумайся: ни из чего!

После такого всплеска риторики мы, естественно, прекратили всякое общение. О надутый дурак… До сих пор не могу себе того простить! Я-то что: сделался ущербен, однако жить мог. Резекция сердца, усыхание души… не смертельно, однако. Он вот… она расстриглась, сказав, что осознала, наконец, свою истинную природу. Для мужского монастыря, в коем пребывала в мирное время, после того не годилась, но в армии ее оставили. Классный хирург, как же!

Вскоре ее убили. Я по видимости легко пережил это: выжженное поле быстро зарастает травой. Тому, кто привычно отбрасывает от себя мелочи и суеты, прелестные побрякушки жизни, куда легче иных прочих совладать и с тем, что проникло вглубь.

— Но вот сейчас все мои любимые мимолетности — и не одни они — вдруг ко мне вернулись! — внезапно заключил Мариана куда более веселым и возвышенным тоном, что знаменовало собой выход из взятой им на себя трагической роли. — Ведь, похоже, одними вечными истинами и в раю не прокормишься. Вообще-то и в земной юдоли так: когда ты ставишь вещи на их законное и весьма скромное место, они к тебе так и льнут, будто ручные. Тем более здесь, в моей башне, где совсем иное пространство-время, чем вокруг.

Он еще раз обвел глазами свой солнечный мирок, любовно останавливаясь то на книге с особенно причудливой обложкой, то на цветке чайной лилии размахом в тарелку, окруженном еще тремя бутонами, то на паре изумрудных попугаев-неразлучников с алыми головками, что миловались и целовались без перерыва и остановки, и заключил осмотр видом молодой людской четы, как бы изваянной из темного живого золота.

— А теперь, когда мы встретились и еще друг другу не наскучили, самое время прощаться, — внезапно заключил он. — Поднадоело мне, знаете, сидеть тут, ждать гостей и в качестве хобби копошиться среди камней и плит. Завлекайте народ сами. Зоосад мой необременителен, растения процветают сами, а семьей обрастете — пристроите к башне крылья. Я же пошел странствовать.

— Вот, сорвались. Как же вы без крыши будете? — обеспокоился Влад.

— Я не нуждаюсь в утешении — у сердца моего есть дом, — торжественно процитировал Мариана.

— Так Бог вас простил? — спросила Марфа. — И нас?

— Знаете, он, по-моему, куда больше любит прощать грешников, чем награждать праведников, и обеспечивает себе это удовольствие полной мерой и на всю катушку, — ответил Мариана и заговорщицки подмигнул. Затем взял свой старый посох и плащ, кивнул Белле и вышел за порог в расступившуюся перед ним ночь.

— Ну, молодожены, — сказала им красавица Аруана, — отыграли свое, так садитесь за стол. Тут между вами как раз выемка, наверное, чтобы не целовались и не обнимались слишком ревностно. Если соблюдать порядок, это местечко надо бы приберечь для блудодейственного попа — но он ведь дважды отметился: в свою очередь и не по порядку своего знака, — вот пусть и садится ниже, чем в разрядной книге.

— А дамочка-то не больно словоохотлива, — съязвил Василий, с ухмылкой поглядывая на Марфу, — но ничего, зачтем ей мужнино устное творчество. Муж да жена — одна… в смысле одно целое; и никому еще не доводилось так полно осуществить это единение, кроме сиамских близнецов из Таиланда.

ДЕВЯТЫЙ МОНОЛОГ БЕЛОЙ СОБАКИ

Бог и человек подобны двум зеркалам, поставленным друг против друга и создающим бесконечную анфиладу изображений. Лабиринт, в котором теряешься, не зная, к добру это или худу.

Человек не знает, что он есть и есть ли он вообще.

Для подтверждения своего существования он нуждается в Боге.

Из-за того, что человек имеет превратное представление о себе самом, он вынужден смотреться в Бога; но сможет ли даже Бог пробиться навстречу сквозь ту ложь о Нем, которой, как амальгамой, покрыл Его несведущий о себе? Что может Бог в пределах того мира, что заботливо выстроил человек вокруг своей персоны, лишь бы Его не увидеть?

Отражение возомнило о себе, что оригинал во всем подобен ему, а если и нет — то просто его восполняет или величит.

Человек, в поисках то ли Бога, то ли правды о самом себе, смотрится в зеркало. Зеркало смотрится в человека. Зеркало Бога смотрится в самого Бога. Какое в бесконечной череде отображений истинно? Какое основание предпочесть одно — всем остальным?

Зеркальная гладь непроницаема, и даже если ее разобьешь, проникнуть по ту сторону не удастся. Это похоже на то, как если бы «я» человека, мнение его о себе, стало между ним и Богом.

Как не заблудиться в лабиринте? Но как раз это неизменно и происходит.

Как не потерять себя в бесконечных повторах одного и того же лица? Но этого стоит скорее жаждать, чем избегать. Что смысла в том, чтобы предпочесть одну ложь всем другим?

Потому что когда две реальности, прямая и отраженная, так плотно закольцованы друг на друге, из-под сознания и самосознания — самого-себя-осознавания выбивается подпорка, и файл зависает.

И если бы еще человек умел распознавать своего двойника!

И если бы человек знал, что именно он есть — и есть он вообще!

И что именно он принимает за себя!

Нет, люди никогда не сумеют догадаться о себе самих. Расшифровать код, решить ребус, прочесть каллиграмму, что составлена из их плоти, крови, костей, мозга и сердца, эмоций, сознания, подсознания, сверхсознания, распутать узел, который так хочется рассечь одним ударом кинжала.

Когда человеку надоедает болтаться в узком межзеркальном пространстве, узкой щели, когда он жаждет разорвать кольцо, разломить порочную цепь взаимозависимостей, выйти за пределы — уже не своего «я» и не мнения о своем «я», а чего-то более фатального — и подтвердить тем свою укорененность в истинной реальности, — он не находит ничего более умного, чем пробиваться через зеркало с боем.

Там может быть нечто, там не может быть ничего и в то же время там может не быть ничего, но будет всё. Дело всецело зависит от подхода к нему.

Мир есть взаимная игра отражений. Отражения суть твои собственные. Пойми это!

Вот почему бесполезно искать Бога в мире — и опасно разрушать мир, пытаясь найти Бога вовне: ибо, разрушив зеркало мира, ты разрушишь себя в качестве верного отражения. И кто, скажи, тогда займется поиском?

В знаке Льва

Имя — АРСЛАН

Время — между июлем и августом

Сакральный знак — Лев

Афродизиак — шафран

Цветок — крокус

Наркотик — гашиш

Изречение:

«Культуры во все времена рождают символы. Символы, объединяясь и усложняясь, превращаются в знаки. На исходе двадцатого века, задыхаясь под тяжестью поверхностного знания, человечество в безумной надежде на спасение выткало такие плотные знаковые сети, что ни один информационный поток не минует этого метафизического сита».

Максим Ненарокомов

«Где в лице тигра, обрамленном белой бородой и с глазами пожилого мусульманина, мы чтим сущность ислама».

«И что на свете потому так много зверей, что они умеют по-разному видеть Бога».

Велемир Хлебников

ДЕСЯТЫЙ МОНОЛОГ БЕЛОЙ СОБАКИ

Бог возникает — если отвлечься от предзнания — как гипербола тех качеств, что человек обнаруживает в себе: но не раньше, чем он начинает познавать их и культивировать, тем самым осмысляя и утверждая свое отличие от природы. Отделение человека от природы, таким образом, рождает в человека понятие о себе самом и через него — представление о Боге как о своей превосходной степени.

Снова система зеркал. Человек смотрится в зеркало природы, на ее фоне видя себя и отличая себя от фона благодаря ореолу, ауре, еле зримой мантии царя. Однако возникающие в его сознании собственные качества уже потому ущербны — часть от целого — и не идеальны, что их можно обозреть, охватить восприятием самого человека. Но и человек, в свою очередь, может интеллигибельно «взять» самого себя не сам, а (парадокс барона Мюнхгаузена и болота) через Высшее Существо. И все-таки думает, оценивает сам. Отсюда — «человекобожество», которое, может быть, значит как раз то, что человек — вовсе не то, что он о себе помыслил, что человек куда больше, чем он есть, что он — не он, а иное. Инаковость человека — он сам для себя проблема, сам для себя непостижим, одновременно «вывернут» в бесконечность и «свернут» в своем восприятии себя.

Бога можно познать после стирания этих внутренне-внешних границ — именно этим занимается дзэн.

Так дофилософствоваться можно и до отсутствия Бога. Но на самом деле именно Бог создает «плотную идею» человека в качестве идеального объекта Своей любви как бы способом вывернутого митоза. Этот и есть рождение Сына или Возлюбленного, остальное — творение. Твари все и вся — и четыре элемента, или стихии: огонь, воздух, земля и вода (а в придачу пятый элемент Люка Бессона — любовь), и четыре мира: камень, деревья, животные и человек (также и пятое существо, о нем позже), и сами люди в их множественности, конкретности и проявленности.

Ведь если Бог одновременно трансцендентен и имманентен человеку, то, значит, отсюда следует, что человек обладает обоими этими качествами в страдательной, так сказать, форме. Тогда Христос — символ и залог этой двоякой функции.

Вот что знаменует собой игра зеркал.

…Но это ничего ровным счетом не дает для осознания природы Любви.

— Да, многое начало случаться из того, что никогда не случалось прежде, — говорил Белой Собаке худенький, легкий на ногу Мариана, со сноровкой бывалого горца карабкаясь по скале. — Вот и на свое собственное сдвоенное отражение полюбовался. На свою любовь. А еще говорят, что мертвые не воскресают! Да это происходит постоянно, просто некому взглянуть на это дело со стороны. Ведь когда я воскресаю, то воскресаю вовсе не «я». Я по имени Мариана — это тот, кто мечтал стать грозным Божьим воином, но слишком слаба оказалась моя рука, да и дух подкачал, как обнаружилось в дальнейшем. И вот я куда чаще лечил раны, чем наносил их, выхаживал взрослых деток, был поводырем слепых… а под конец понял, что все это время только и делал, что отважно и беззаветно воевал на Его стороне. Но теперь я получил увольнительную с фронта и, наконец, могу поразвлечься: посмотреть на то, что видать с изнанки пестроцветного ковра, который называется природой, миром и ближней жизнью. И, кто знает, может быть, мне еще не раз приведется увидеть воочию ту любовь, с которой меня разделили и не смогли до конца разлучить, потому что сам я стал ею.

И он запел песенку, слегка сентиментальную и грустную, которую сложил в то время, когда судьба приковывала его к летейским делам:

«Радость, ах, радость моя беспредметная!

Утром последнего дня

Ты обернулся — глаза твои светлые

Сладостной тьмою одели меня.

В небе, ах, в небе — простор безмятежности:

Вовсе не ведая зла,

Мы, как два кречета, в яростной нежности

Кружим, сомкнувши крыла.

Солнце, ах, солнце — тоска беспредельности,

Запертый наглухо сад:

Нам не достичь наслаждения цельности:

Тучи с востока клубят.

Рухнул весь мир в вавилонском смятении,

Небо смешалось с землей.

Я изнемог в непрестанном борении:

Нас разлучили с тобой.

Кличу — но нас в поднебесной пустынности

Некому соединить:

Нет в ней тебя, только голос твой стынущий

Лаской сплетает нас в нить.

В сердце, ах, в сердце — печаль расставания!

Рай затерялся во мгле.

Нет ни надежды мне, ни упования;

Просто я то, кем ты был на земле».

Вершины Ароании обрушивались в широкую зеленую чашу, где обитали иные горы, изо льда и каменных блоков. Здесь, посреди богатейших лугов и озер, было величественное мертвое царство: город, что рвал теплый покров земли и венчал дальние уступы, казался инороден земле. В иных призрачных башнях нездешним холодным светом горели квадратные стеклянные глаза, стаи муравьев или термитов с неправдоподобной скоростью ползли по путям, заранее размеченным какой-то засохшей смолой, состоящей, очевидно, из их собственных выделений. Шум и лязг поднимались из котла, застывая в виде зеленовато-бронзовых изваяний, притворившихся деревьями и кустарником.

Мариана понимал, что это всего-навсего панорама большого индустриального города, но допустить это понимание в свой разум не смел — тогда бы истинная сторона вещей закрылась от него, а ведь он собирался искать именно внутри нее. И видел он перед собой джунгли — ничего необычного в том не было, один прогрессивный писатель именно так обозвал современный ему мегаполис — и кишение враждебных человеку сил. Видение города наслаивалось на картину одичавшей природы, но она всё же была более четкой и постоянной, очевидно, из-за того, что пребывала до, во время и надеялась длить себя после гибели города, — и потому стоило Мариане сфокусироваться на ней, как регулярность стекла и бетона исчезала. Увлеченному же цивилизацией, как можно было понять, один город и показывался.

Мариана хотел спросить Беллу, может — или пробует ли она — переключать зрение, но счел это суетным: собака обладала многочисленными умениями из тех, что недоступны простому смертному, однако не любила без острой нужды о них распространяться.

Сейчас они брели по дну глубокого ущелья, может быть, оврага из тех, что иногда сохраняются и в провинциальных городах; и в захолустном Брянске, и даже в прекрасном Сан-Франциско есть такой ров. Довольно высоко над головой открывались норы какого-то первобытного или звериного пещерного обиталища: если бы Марфа и Влад добрались сюда, им, бесстрашным, было бы где переночевать.

Внезапно до них донесся слабый стон — и Белла с готовностью и сноровкой, удивившими монаха, ринулась вглубь какой-то щели, полускрытой плющом, что сплошь затянул ее края, громким лаем призывая своего спутника.

Мариана пригнулся и заглянул внутрь. Человек лежал не очень глубоко, видимо, заполз в пещеру из последних сил. Был он страшно оборван и и окровавлен, но особенно бросались в глаза мелкие шрамы, которые крест-накрест полосовали его лицо, будто после автокатастрофы, обрушившей на него переднее стекло. От всего этого создавалось впечатление, что весь он разбит на мелкие осколки и сложен произвольно, как мозаика в трубке калейдоскопа.

— Эк его, — горестно вздохнул Мариана. — И кто тебе, молодец, устроил такую знатную дефенестрацию? И из какого такого окна? А ведь как змея туда заполз, ни Белле, ни мне, похоже, не вытащить.

Оказалось, что куда легче и надежнее будет не вытаскивать, а втащить еще глубже. Случайно ли раненый забрался сюда или намеренно, по-прежнему оставалось неясным, но узкая дыра в склоне обернулась преддверием целого комплекса катакомб: в одной из пещер была даже широкая ступень, подобие ложа, вырубленного в стене, по противоположной плоскости, как шелковые волосы, струился небольшой водопад.

— Кровать и вода, — с удовольствием отметил Мариана. — Вот если бы еще питание тут самозарождалось, так вполне стало бы уютно. Хотя не будем привередничать.

Разумеется, пищу добывала им всем собака, и для этого ей приходилось целыми днями рыскать по окрестностям, пока монах целил переломы, отмачивал гематомы и бинтовал раны, буквально рассекшие могучее тело незнакомца на куски. Охотилась Белла по большей части на корни и ягоды, но умереть с голоду не позволяла. Самой ей было, по всей видимости, не до вегетарианства, но ведь не носить же хозяину сырых мышей!

Раненый ел, пил, стонал во сне и справлял естественные надобности как лунатик, но в себя не приходил. Когда монах сумел кое-как отмыть засохшую струпьями кровь и заживить кожу, стало видно, что руки у него удивительно красивой лепки — белые, с тонкими пальцами. Глаза оставались еще бессмысленными, цвета было не разобрать, однако их разрез, чуть удлиненный и раскосый, придавал облику незнакомца нечто знойно-романтическое, а бритый череп типичного долихоцефала со следами скудной растительности — сходство с инопланетянином или японскими божками «догу», в которых увидел пришельцев некий русский фантаст.

Однажды восточный пациент вроде бы очнулся и заговорил — голос у него оказался приятный, хотя отстраненный.

— Удивительно, — сказал он. — Последнее, что я помню в той яви, был расстрельный ров, куда я должен был упасть после залпа, а во сне, который пришел позже, я уже твердо знал, что умираю, как всегда хотел: не в постели, с нотариусом по одну ее сторону и врачом по другую, а в диком ущелье, сплошь затянутом зеленью.

— Умираешь, — хмыкнул Мариана. — Как же, так я тебе и дал — после тех усилий, что я на тебя затратил, и тех биологически ценных калорий, витаминов и микроэлементов, которые в тебя успел запихнуть. Выпей вот!

И он поднес к губам раненого очередную плошку с полужидкой бурдой, пахнущей едко и вкусно, которую тот проглотил залпом.

Так прошло около месяца. Мариана обустроился, как всегда умел; правду он говорил, что все вещи к нему льнут. Первым делом, разумеется, он кое-как налепил из глины горшков, мисок и мисочек для всяких нужд и обжег на костре; но потом открыл целое гончарное производство. Из обломков ветвей настрогал ложек своим карманным тесаком — сам он умел обойтись и пригоршней, но ведь не его же подопечный! Из травы сплел циновки, самую толстую — под больного; из прутьев — корзину, которую вручал Белле перед каждым ее походом: она приловчилась брать пастью ягоду и колотить орехи, ритмично ударяя боком или хвостом по стволу лещины. Глина оказалась отменного качества, и тогда Мариана постепенно обмазал ею все, что было угловато или пропускало воду, и обжег поверхность полов и стен вениками из ароматных веток.

Шрамы тем временем заживали на удивление быстро и не оставляя следа, будто фантом какой-то. Однако странности в поведении найденыша не думали отменяться: он как бы не замечал того, что происходит вокруг, не включался или, может быть, реагировал со сдвигом по фазе — как тогда, когда видел перед собой свое смертное ложе, давно будучи в безопасности и полном отдалении от него.

Однажды Мариана увидел, что он поднялся и передвигается по жилой пещере — не как зрячий, но и не как слепой и вовсе не как тот, у кого от долгого лежания атрофировались мышцы. Движения его были исполнены силы и какой-то львиной грации, но картина, что угадывалась из их сочетания, не совпадала с видимым Марианой миром: как из искуснейшего миманса, из этих жестов, то резких, то вкрадчивых, складывалась реальность любовной ласки и кровопролитных битв, учения и труда, странствий и покоя. Впрочем, поскольку визионер не задевал за углы и выступы своей кельи и даже верно угадывал положение какой-нибудь мелочи, создавалось впечатление связи двух реальностей в нескольких по видимости ничтожных точках.

Мариана знал, что будить лунатиков опасно, и хотя он не считал таковым своего постояльца, но все-таки остерегся. Лишь дождавшись, когда тот резко шевельнулся, как бы просыпаясь, взял его за локоть и бережно подвел к постели, на которую раненый и опустился, слегка дрожа, как после припадка.

— Я вижу, с тобой придется обращаться бережно, будто ты хрустальный кубок, — сказал Мариана себе под нос.

В другой раз он обнаружил своего «жильца на этом свете» сидящим в постели спиной ко входу и декламирующим. Белла, которая при этом случилась, слушала его с видимым удовлетворением.

— Я заблудился в слепых этажах пространств, и времен, и миров, — скандировал он, отбивая такт рукой. — Знаки прочтя, не сумел угадать их смысла и тайных оков.

— Вот бодяга-то, — заметил Мариана, — и, что еще хуже, ритм хромает. Если ты и писал когда-то хорошие стихи, то явно подзабыл, как это делается. А, может быть, просто боишься сглазу. Ну, что заблудился — это и не удивительно, с такими-то пустыми гляделками.

— Почему пустыми? — тот обернулся, глаза у него оказались живые, светло-синие, но самую малость косили, отчего азиатчина всего облика возросла. Выражение губ было обиженное и совсем мальчишеское.

— Ну, одна гора уже с плеч. Я думал, у тебя глаза так и будут смотреть вглубь головы. Давай сызнова знакомиться, а то я тебя по-разному кличу. Я — Мариана, она — Белладонна. А ты?

— Назвать имя — значит дать оружие твоему врагу. Ты друг?

— Я друг.

— Наделить себя именем — значит определить себя, когда ты сам не знаешь хорошенько, кто ты есть. Ты — знаешь?

— Вряд ли. Однако пробую догадаться.

— Тогда и у тебя нет истинного имени, как нет его у меня.

— Так-то оно так, но не тыкать же нам друг друга до скончания века. Разумеется, все это сплошные условности, но ярлык какой-нибудь навесили на тебя в младенчестве?

— Младенчества своего я не помню, а называли меня Симба, Скимн, а когда подрос — Арслан.

— Что же, возразить против твоей львиной природы не мог бы даже такой выдающийся философ-имяславец, как Нэтэниэл Бампо. Однако если ты по каждому вопросу будешь разводить такую философию, мы недалеко с тобой уйдем.

— А куда нам надо двигаться?

— Друг ко другу, пожалуй. Послушай, я, конечно, не имею на тебя никаких прав, и если собрал тебя из кусочков, как Изида Осириса, так всего лишь из научной любознательности. Тем более, что поскольку в одном свойстве я ближе к Изиде, чем к Гору, результат, возможно, получился неадекватный: не обессудь. Но, видишь ли, исповедовать я умею куда лучше, чем кроить, латать и штопать, а хранить тайну — так и вообще замечательно. Ваш брат мусульманин не любит раскрываться перед посторонним и выворачивать себя наизнанку, как ту дыру в земле, из которой, по сказке, вытягивают минарет. Однако ведь хочется иногда вытряхнуть в кого-то свою котомку, верно?

— Твоя внутренность мне не интересна, а о себе я не знаю, что происходило со мной взаправду, а что лишь снилось.

— Тебе так важно отделить первое от второго?

— Да. Важнее жизни, которой я рискнул и которую ты спас.

— Может быть, мы вдвоем попытаемся отделить, как говорят, гвозди от масла?

Арслан пожал плечами.

— Было ли в твоей жизни такое время, которое не раздваивалось? — продолжал монах. — Давай начнем с твоего раннего детства, ладно? Ты не смущайся, если скажешь лишнее или неудобное: я как могила — приму и забуду.

— Что же, нечто говорит мне, что я в руках настоящего слушателя.

И Арслан рассказал историю, которой потом присвоили нижеследующее имя.

ПОВЕСТЬ ОБ ИНТЕРНЕТСКОМ МАЛЬЧИКЕ

Как нам сказали в тот самый первый раз, все мы — дети бедных родителей, которых подкинули к порогу Школы, не имея возможности содержать, или сироты войны. Позже мы узнавали, что наша родня бывала и зажиточной, но считала за честь подарить Школе дитя своей крови. Уже эти знания порождали в нас двусмысленность: что же говорить о более важных вещах!

В Школе нас обучали различным искусствам, тренируя в одинаковой мере тело и разум. Не знаю, были в Школе девочки или нет — всех нас одевали одинаково, со всеми держались сходно, изо всех без различия делали воинов, и не только телесно, но и мыслью своей стойких и крепких. Однако все это служило лишь подготовкой к самому главному.

Стены Школы были стеклянными и прозрачными, но их стекло, отражая нас, поворачивало наш взгляд вовнутрь, чтобы ни мы не замечали того, что было снаружи, ни оттуда не могли нас разглядеть. В одной из этих зеркальных комнат находились иные, темные или непрозрачные зеркала иной породы: себя ты в них поначалу не видел. Но стоило глянуть в них пристальнее и совпасть со своим бледным отражением — и они затягивали в себя, как огромные глаза, как бы через вращающиеся воронки желтых смерчей, и внутри ты становился частью игры, которая велась с тобой и, возможно, ради тебя, — кем-то, могущим испытывать разнообразные чувства и участвовать в живых картинах, которые были то прекрасны, то устрашающи и захватывали тебя всего. Каждое из зеркал было частью невидимой сети, почти или даже совершенно бесконечной, хитроумно выплетенной наподобие паутинного кружева; входило в лабиринт коридоров и закоулков, за каждым углом и поворотом которых ждало приключение. Мужчины в этих приключениях сражались и побеждали, рождались и терпели поражение, гибли и восставали вновь. Женщины стояли неизменно и незыблемо, как глыба посреди речного порога, вся в водоворотах и брызгах пены. Были они так прекрасны, как только можно вообразить. Иные были немолоды и не обладали гладкой правильностью черт и округлостью членов, на других лежал легчайший налет публичной доступности, третьи поражали свежестью нераспустившегося и нецелованного солнцем бутона, но все, тем не менее, скрывали в себе тайну, за которую не жаль было заплатить жизнью. Их хотелось спрятать за покрывалами и завесами, чтобы не видеть их глубины и сокрытой в них бездны: ведь каждая была равна Вселенной, и рождение младенца выворачивало бездну наизнанку, как если бы в любой женщине были солнце, луна и звезды. Не счесть, сколько раз я совпадал с одной из таких оживших икон и сколько раз был поглощен и извергнут, но было в этом нечто ненастоящее.

Нет, я не знаю, что являлось нашим юным воительницам, а также были они или нет этими устрашающе прекрасными видениями в зеркалах магов.

Еще мы воевали внутри Сетей — как бы сражались с невообразимыми врагами, изредка похожими на тех, кого смутно знали по своей жизни, но большей частью — всех их превосходящими мощью, свирепостью и ужасом, который они могли вызвать у кого угодно, кроме нас: потому что мы рано отучались страшиться, это считалось стыдом.

Нас учили видеть смысл в любых наших деяниях: разумно и допустимо ли творить малую несправедливость во имя предотвращения большой? В политических играх ответ всегда бывал положительным, в более важных — неизменно звучало «нет». В самом ли деле человек — частица от мириада и во имя торжества истины и справедливости им можно пожертвовать, одним ради всех, как говорят водители толп? Но ведь мы уже видели, что рождение человека подобно выворачиванию Вселенной; а что может возникнуть из бесконечности, как не новая бесконечность? И как можно делать из этой юной Вселенной игральную костяшку?

Мы принимали на себя различные обличья и вели себя в соответствии с ними. Мы убеждались, что у торговца или государственного деятеля иной взгляд на игры, чем у дервиша, — они жаждали быстрой победы и выгоды и получали ее, зато дервиш мог играть дольше и в конечном счете неизменно оказывался в выигрыше. Но все-таки ни один получаемый нами в играх ответ не сходился с напечатанным в конце задачника. Ни один баланс не сходился и двух раз подряд. Как такое могло быть? Чем должны были мы руководствоваться в аморфности правил и законов?

Игра в любовь, игра в смерть, игра в справедливость и праведность…

Эти игры исчерпали мне тело и душу: компьютерный гашишин электронного Аламута — я хочу стряхнуть с себя наваждение и трезвым взглядом оценить мир. Я желаю определенности. Я не хочу заблуждаться ни в чем!

— Ну, это же не твоя история и тем более не миф и притча, — разочарованно сказал Мариана. — История состоит из голых фактов, миф — из фактов разукрашенных, а у тебя рефлексия чистой воды. Пока я не знаю даже, как оценить твою пресловутую Школу и твою науку. Начни-ка сначала — ну, не совсем, — и попробуй глубже вдаться в подробности. То, что вам показывали, было такое же, как увиденное тобой здесь, или лучше? Хуже?

— Я, кажется, уже говорил, что не знаю. Все там имело свой цвет, вкус, запах и даже для прикосновений давало более богатую пищу, чем наше обычное бытие. Та бледная реальность, что была дана в пяти наших чувствах, казалась по сравнению с ней даже не обманом и мороком, но, скорее, весьма простой и грубой системой произвольно выбранных знаков, скрывающей под собой начальный мир нашей игры, структуру куда более сложную и менее приемлемую; а за исходными символами игры открывалось сразу несколько богатейших узоров, насыщенных смыслом, и они перекрывали друг друга так, что казалось почти невозможным выпутаться из их пределов. Всё, что можно было помыслить или ощутить, сразу же совпадало с уже бывшим в начертаниях. Однако мы все мечтали уйти сквозь них, провалиться…

— Куда? — быстро спросил Мариана. — Ты уже упомянул о женской бездне, глубине порождающего лона. Там было нечто, почти сходное с тем хаосом или космосом, который прятался от вас за игрой, и вы угадывали его по тому сладкому, парализующему ужасу, который испытывали? Но стоит преодолеть апатию и страх — и навстречу бьют нестерпимый свет и радость такой силы, что могут убить?

— Ты сказал. Ты — знаешь, — мрачно ответил Арслан. — Я — нет. Из трезвения нашего вне сетей мы уходили в обычные сны усталости, сходные с виденным в зеркалах так же точно, как илистое дно водоема похоже на его прохладную гладь с цветами, ряской, тростником и всем многообразием его мелкой жизни. Часто нам являлись улицы, с обеих сторон огороженные дощатыми заборами из широких неструганых плах: в щели и дыры от сучков ничто не выглядывало, тупики никогда не открывались калиткой, и редким, неповторимым счастьем было выйти на открытую поляну. Путаные переходы и лестницы внутри зданий, часто без перил, крашенные в бурый цвет помещения, которые все время изменялись — выйдя из них по лестнице вниз, нельзя было вернуться назад по лестнице, ведущей вверх. Скользкие полы и незавершенные конструкции. Иногда достигаешь того, к чему стремился, но это рассыпается или отцветает в твоих руках, краски блекнут, красота увядает. А выходя из этого вязкого тумана, вечно попадаешь в новый сон, еще тягомотнее, он обволакивает собой новое сновидение, и так до бесконечности; и переходя из оболочки в оболочку, из пелены в пелену, ты, наконец попадая в явь, убеждаешься лишь в полнейшей неотличимости ее от сна.

— Это всё были ложь и майя, — сказал Мариана, — и ты сам знал это. Какой смысл для нас обоих в подобных россказнях? Своими ниспадающими лестницами и сужающимися в конце улицами ты следовал по окраине большого страха. Но страх — это, по крайней мере, что-то всамделишное, а ты, судя по всему, человек отважный.

— Да, но не в своих, а в наведенных снах, — возразил Арслан. — Видишь ли, от созерцания сетей рождались как бы третьи сны, не похожие ни на саму сеть, ни на отклик наших темных глубин. В них открывалось нам прекрасное. Среди моих галерей были и картинные: однако ото всех нагих тел, нарисованных или изваянных, в равной мере веяло холодом, и это он оледенил меня. Если образы зеркал действовали как приворотное зелье, то эти — как любовная остуда.

— Оттого и произошла некая недостача… ну, которую я не смог восполнить, — тихо подтвердил Мариана.

— Знаешь, я вспомнил… — продолжал гашишин после паузы. — Как-то я отыскал в Сети небольшую картинку — яркое пятнышко, которое расцвело подобно бутону, когда я его коснулся. На нем был изображен спящий сидя человек в огромной белой чалме и широкой темно-красной накидке, из-под которой виднелись только пальцы одной ноги. Он казался моим двойником — так же грезил, но видел совершенно другие сны. Я вошел в него, свернулся подобно ему в комок и заснул… И в этом сне, одновременно моем и чужом, я увидел деву в одеждах, которые внизу были испещрены как бы мраморными извивами; на поясе, груди и плечах этот узор становился цветами, листьями и травами, в голову девы венчал венок из звезд. Олень с рогами в раскрывшихся весенних почках в самозабвении тянулся к ней, и она целовала его в ноздри: и от этого водоворот кипучей жизни проходил по чаще, в которой стояла дева, и водоворот любви. Все звери и птицы склонялись друг к другу и пели любовные песни на своем языке… Если бы я мог вечно пребывать в этом сне, я бы, наверное, наполнился им и получил свободу — ничего равного ему по красоте и трепетности я не знал. Но и он вытолкнул меня из своих пределов.

— И, похоже, с такой силой, что ты оказался и вне пределов своего стеклопакета, — хохотнул Мариана, — или то случилось немного позже, когда подопытная мышка объявила вслух о своем судьбоносном решении? Так или иначе, тебе самой кармой было положено взбунтоваться против клетки с перегородками, куда заточили тебя ушлые экспериментаторы.

— В таких играх сражаются, убивают и гибнут сами, не зная, когда взаправду придет их час, — громко, будто опять во сне, произнес Арслан.

— Вот даже как. Подставили, что ли? Отправили рыцаря чести по виртуальным каналам во всамделишный заговор? В общем, как была у тебя в голове и на языке неописуемая чушь, так и осталась, — констатировал Мариана (однако на физиономии его было написано удовлетворение, слегка даже хищное, как у кошки, которая изловила тощенького, но вполне съедобного грызуна). — Знаешь, как говорят: поскольку мир — это клубок причин и следствий, которые без конца и начала порождают друг друга, — он стоит ни на чем. Какой смысл в том, что ты пытаешься распутать пряжу, не отыскав конца ниточки? И стоит ли эта путанка твоих усилий — не проще ли ее выбросить вон? И вообще: понять нечто возможно, только став над ним. Вот потому я и говорю — не копайся в своих личных воспоминаниях, а придумай мне сказку, присказку или притчу.

— Я не умею говорить притчами, — слегка надменно проговорил Арслан, — и играть символами. Слишком большая ответственность лежит на вопрошающем, и тот, кто покупает истину таким образом, заставляет других платить по его счету. Я за свои устремления всегда платил сам: да будут моими свидетелями эти едва затянувшиеся шрамы.

— Н-да, — покачал головой монах, — воистину сон мой сладостно распорот взглядом глаз твоих раскосых. Придется при такой оказии снова мне начать. А я, как назло, не помню ничего, подходящего к случаю.

И он затеял историю, которая получила название -

ЛЕГЕНДА О ВЕЗДЕСУЩЕМ ЛИЦЕ

Жрецы некоего храма как-то раздобыли драгоценную реликвию: покров, на котором некими как бы смолистыми следами запечатлелось лицо и очертания прекрасного юношеского тела. Согласно легенде, то был пророк и основатель их религии, которого сожгли за ересь; а следы на погребальной ткани могли быть оставлены кровью, которая перекипела на огне, но непонятным образом не обуглилась.

Чтобы сохранить реликвию, ее сложили в ларец из тяжеловесного серебра и лучших пород дерева, а потом заперли в алтаре. Только по большим праздникам открывались царские врата, и молящиеся могли благоговейно лицезреть тусклый блеск металла, матовый — дерева и, если посчастливится, приложиться губами к холодной поверхности раки.

Сколько так длилось — неизвестно, но, по словам, не очень долго. Ибо вскоре стали замечать на глухой алтарной стене странное золотисто-зеленое сияние в виде вытянутой в длину лежачей фигуры с подогнутыми коленями. Истечение света, как тотчас же догадались, имело своей основой хранимую реликвию: а следует упомянуть, что хотя излучения, равно как и ароматы, исходящие от святых предметов, неоднократно имели место быть, но эту ткань, с неизгладимыми следами крови, грязи и смертного пота, свернули насколько могли туго и вовсе не пытались соорудить из нее нечто антропоморфное.

Жрецы испугались, что магическая сила, которая, как они могли уже убедиться, исцеляла и поднимала дух верующих, — испарится, выветрится без всякого проку. Поэтому было приказано соорудить поверх ларца свинцовую оболочку; царские же врата замуровали и побелили в цвет всей алтарной перегородки, нанеся на это место фреску приличного сему месту содержания.

И вновь было замечено, что поверх извести и краски проступает как бы зеленовато-серебристая, слегка фосфоресцирующая плесень, однако уже не той формы, что была прежде у сияния. Человек приподнялся на ложе и теперь сидел: его профиль виднелся как нельзя более отчетливо, и кое-кто из стариков, знавших казненного проповедника, уверяли, что лик походит на учителя как близнец; однако близнец много претерпевший и возмужавший.

Молящиеся были этим изумлены, а жрецы — страшно напуганы. Ведь темноту алтаря, куда они с опаской заходили через оставленную сбоку узкую дверцу, не нарушало никакое неблагочиние. Разве что некая теплота и еле слышный запах редкого дерева разлились там…

Но и те, и другие были уверены, что своими действиями потревожили и прогневили силу, таящуюся в ковчеге, и оттого призрак, аура погибшего вернулась в оболочку, которую, по другой легенде, пророк чудесно оставил уже после своей смерти: он как бы испарился или просочился сквозь нити. И не дай боги, чтобы теперь его заместила некая злая тень…

Тут, кстати, кое-кто из простых людей вспомнил, что хранить саван — плохая примета и неясно, что нашло на первых учеников и последователей пророка. Поскольку же в доброкачественности и добропорядочности той силы, что проникла в священное одеяние, начали по-крупному сомневаться, решили сжечь осрамившийся ковчег, не вынимая оттуда его содержимого.

И вот серебряный ларец вынесли из боковой дверцы — он ведь был небольшого размера — и положили внутрь огромного костра, превзошедшего своим величием тот, на котором окончил дни сам пророк. Разумеется, ковчег оплавился, а тяжелое на подъем дерево обуглилось вконец: но что дивно — форма его теперь была как у малого египетского саркофага, в каких хоронят детей, и стройное тело со скрещенными на груди руками покоилось в нем, как в лайковом футляре. Кое-кто готов был даже побожиться, что нет, никаких младенцев — человек внутри на самом деле уже достиг того немалого роста, каким покойник отличался при жизни, и сияет как бы темным золотом. Но это уж была совершеннейшая чепуха: такие слухи не имели под собой никакой основы, кроме того, что почернелую и еще тепленькую мумию вынули из пригасшего костра и второпях погрузили на корабль, который тут же взял курс в открытое море.

Далеко от берега нашли глубокую впадину и похоронили там гроб, по всем правилам отчитав и перекинув ради него за борт саженную доску.

Можно было, кажется, и успокоиться душе: но морские скитальцы, пираты, купцы и прочие одиночки все чаще стали приносить в порт известия о плавающей в самом сердце океана клумбе изумительных по красоте лиловых цветов, которые днем испускали запах, дарящий сладостное забвение, а ночью светились наподобие живого аметиста. Те, кто рисковал подняться в воздух на аэростате, уверяли, что из сияющих и пахнущих сиренью и черемухой звезд складывалось лицо совсем уж нестерпимой красоты.

Из-за таких слухов воздухоплавание было запрещено в корне, ибо лицо настигало в воздухе любого аэронавта и обращало его в безумца или блаженного; еще раньше запрет был наложен на мореплавание в зоне лилового запаха и потустороннего света, потому что команда в полном составе все чаще покидала корабль и пропадала неизвестно где. Как возносилась.

Злокозненное лицо тем временем продвигалось все дальше и выше, распластываясь по облакам, которые теперь все время закрывали небо над рифтом. Облака эти были на вид плотнее обычных и светились изнутри наподобие хорошего беленого холста.

Когда так долго — может быть, десять лет, а может быть, и сто — живешь в ожидании Страшного Суда или чего-то в этом роде, страх приедается и первичное потрясение проходит. Небесную аномалию списали на счет атмосферных и глубоководных явлений, цветы, отыграв, должно быть, свою роль, увяли или, скорее, опустились на дно, как вечерние кувшинки; и если район захоронения беспокойного объекта пока оставался закрыт для доступа, то явно по инерции.

Но однажды простец из тех, что проводят всю жизнь в бессмысленных мечтаниях, вздумал наняться юнгой на корабль, курс которого пролегал невдалеке от засекреченного района. Хотя на изыскательском судне всем и всегда достается так много работы, что и головы от нее не поднимешь, но ведь лодырь на то и лодырь, чтобы беспричинно в небеса глазеть.

И вот когда наш дурень безо всякой корысти глядел на воду, которая отражала такие удивительные, такие прекрасные облака… и потом обратил глаза кверху и радостно улыбнулся, глядя на слагающийся из тумана лик, — это лучшее из изображений отпечаталось на обратной стороне его век, будто негатив. Произошло то, чего хотели они оба, — Лик вошел в человека и полностью совместился с ним. Тогда человек понял, что это он сам отражается на светлом экране небес, где бессменно пребывает другое его «я». Их было двое, но когда они улыбались друг другу, то становились одним: это сохранялось и когда они отводили взоры друг от друга, а когда снова соединяли — умножалось.

— Вот, — устало сказал Мариана, — сам не понимаю, с чего меня тащит на сказочки с потаенным смыслом внутри, как брюхатую на соленый огурец. По своей природе я вовсе не мистик.

— Мне редко случалось глядеть на небо в детстве, — отвечал Арслан, — а в юности и тем более. Не осмеливался, наверное. Только не по той причине, монах, что мне приходилось убивать — в игре или взаправду. Ведь людская кровь не святее зеленой крови срезанных трав, да и сама плоть человеческая, как говорят христиане, не что иное, как трава. И не нам вовсе, как узнал я из одного прозрения, — созданиям с мутной кровью, не умеющей сверкать, — не людям, а деревьям дано величие совершенной жизни. Гигантским деревьям, этим вросшим в землю мамонтам и драконам. Широким многоствольным древесным семьям, распространившимся вокруг себя рощей, исходящей из одного семени и корня. Люди же теряют свое врожденное право из-за безумия и своеволия, которое обрушивают на то достояние, что вверено их жертвенности и попечению. Природа не мастерская и не лаборатория для эксперимента — и если теперь уже не храм Бога, то, по крайней мере, его приют.

— Похоже, в той жизни ты слегка стыдился своего ремесла, коли так пространно ламентируешь по его поводу, — тихонько ответил Мариана.

— Нисколько: ведь мы все обречены были жить внутри этого своего дела как бы в заточении, и когда расступались перед нами стеклянные стены — воздвигались незримые стены долга. Да ведь и меня самого убивали столько раз, что я не помню всех подробностей: лишь голубые и изумрудные города, золотые шатры куполов, сады и парки, башни и маяки. И если одни из них вносили в душу отчаяние и смятение, другие — вновь ее возрождали. Особенно памятен мне один пространный и прохладный сад в жарком восточном городе, куда я поклялся вернуться в конце моей жизни.

Мариана деликатно кашлянул.

— Да, прости, я совсем позабыл еще об одном своем долге — перед тобой. Твоя история и в самом деле напомнила мне один случай, что произошел… с ближайшим моим другом. Уж не знаю, что сможешь ты извлечь из нее для общей пользы.

И тут он поведал монаху правдивую житейскую историю под названием -

АВЕЙШЬЯ ХРИСТА

Этот мой друг был набожен до чрезвычайности — его родители, которых и в самом деле умертвили в одной из войн, которую они вели против моих родичей, были из последователей пророка Исы, да будет над ним милость Господа! Все время, которое оставалось от наших занятий, посвящал он, урывая его даже от сна и продолжая во время еды, — разглядыванию некоего изображения размером в ладонь ребенка: может быть, оно походило на тот лик, что в твоей повести обрел себе друга. Во время лицезрения мой друг шептал невнятные слова, затверженные в детстве, и просил о том, чтобы самому сделаться подобием своего кумира.

Есть ли у вас, христиан, такое суеверие, что беременная женщина, которую неведомая и нездешняя сила притягивает к какому-нибудь образу, родит его двойника? Я помню роман одного вашего писателя, имя которого созвучно слову, обозначающему в другом языке зелень: там речь шла о двух сестрах, одной — прелестной и доброй, второй — безобразной душой и телом, как каторжник с картины, что висела в кабинете их отца. И еще один человек, по имени «Майское Кольцо» или что-то похожее, сказал о злом овладении людьми и целыми народами через мертвый образ. И сказано было также, что лишь тот может противостоять «авейше», кто тверд духом и привык в любом деле полагаться на одного себя — и еще на Бога. Мой же приятель во всем полагался на другого человека — ты скажешь, лучшего и совершеннейшего из людей, и я не возражу тебе, но если ты будешь его человеческое ставить на то место, которое должен занимать Всевышний — я возражу тебе со всей энергией, что осталась в этих бренных костях и ноющем теле. Ибо я был свидетелем того, что произошло дальше с моим другом. В конце концом он так заворожил себя своим образом, что стал заявлять, будто теперь не он живет, а живет в нем тот Первочеловек. Ты должен помнить, чьи это слова, потому что вовсе не мой друг их изобрел — ничего не оставалось у него к тому времени своего, кроме тонкой пустой скорлупы, в которой играло небесное сияние: всё было заемное.

Он наполнил свою телесную кожуру идеей «не убий» и насквозь ею проникся. И стал испытывать жуткие угрызения совести, когда входил в игру и когда выходил из нее, когда ел в ней и когда спал вне ее, когда убивал и когда убивали его самого… И, разумеется, вскоре он — а при каких обстоятельствах, вовсе неважно — встретился в виртуальном бою со знаком окончательной и верной смерти. Надо сказать тебе, что все мы почитали такое за счастье, ибо это знаменовало выход изо всех игр и начало истинной жизни: но с ним, вопреки ожиданиям, вышло иное. Жизнь не ушла от него, но, видоизменившись, притекла к нему обратно по каким-то непонятным каналам.

Очнувшись, мой друг казался по виду совсем прежним, но внутри него был неизлечимый нарыв. Он постоянно повторял, что побывал за гранью, но там его отвергли, и сокрушался о том, что вновь обречен длить существование.

Расспросив его, узнал я кое-какие подробности. Видишь ли, он ожидал явления огромной иконы своего мессии, готовой раскрыться навстречу ему. А ему пригрезилось, что он сам сделался картиной, старинной персидской миниатюрой — и в то же время лишь одной из фигурок на ней.

Среди белых песков и камней, поросших мелколистым кустарником, умирал он, влюбленный безумец, и в последнее мгновение его жизни возлюбленная, которая прожила долгие годы с другим, а теперь была свободна для него, нашла своего жениха и склонилась над ним.

— Очнись! Ты узнаешь меня? — говорила она, плача. — Я пришла взять тебя в свою любовь.

— Нет, мне обещали иную встречу, — упрямо повторял он, потому что не умел играть ни в одной пьесе помимо той, сценарий которой вообразил себе сам, а прочие роли считал чуждыми себе и навязанными.

— Разве научен ты распознавать истинный смысл обещаний? — говорила она снова. — Образы меняются — смысл их един, но скрыт, как финиковая косточка в мякоти. Взгляни, я Лейла, в чьем имени — темная ночь.

— Мне сулили свет, а не тьму, — ответил он.

— Но они оба — одно и то же, как и жизнь одно со смертью, ибо истинное обретается за пределами обычных чувств.

И снова она плакала, а он изнемогал в своем упрямстве, от которого в конце готов был отказаться, но не знал как. Слова, что затвердил он во время своих молений, нельзя было исправить, потому что невозможно было вернуться вспять; познал он, что должен был нанести на основу воплощенного совершенства хотя бы мазок своей краски, а без этого тщетны все его усилия.

И когда, по особой милости той силы, что отвергла его, он возродился среди нас, но с разбитым сердцем и пронзенной печенью, не было прискорбнее судьбы, чем его, и никчемнее бойца, чем он.

— Была причина после такого афронта на стенку лезть, — соглашаясь с ним, кивнул Мариана, — тем более на стеклянную, которая кажется куда более проницаемой, чем булыжник. Хотя, может статься, руководители ваши хотели выучить вас именно умению распознавать истину среди лживых и недостоверных образов, практически неотличимых от нее, а запутывали всех лишь ради того, чтобы повергнуть в отчаяние. Ведь лишь в отчаянии, подобном тому, что испытал Иов Страдалец, или, если тебе понятнее, Эйюб, человек способен позвать так громко, чтобы его услышали. И получить ответ.

— Я не испытывал отчаяния — лишь недоумение, — ответил Арслан.

— Недоумение — тоже неплохо для начала; по крайней мере, это лучше самодовольства, — подвел итог Мариана. — Видишь ли, когда ты смотришь на мир через линзу своего мировоззрения (скажите, снова у нас возник стеклянный образ), она действует как фильтр: пропускает через себя только те моменты, которые соответствуют ей самой, тому, на что она запрограммирована. Тут нет места удивлению, а, стало быть, духовному продвижению вперед и совершенствованию ума. А вот когда некто разбивает линзу и тем вынуждает человека поменять свой любимый, устоявшийся, затхлый образ мыслей, к тому человеку приходит недоумение и даже изумление.

— То изумление, с которого начинается любовь, чтобы закончиться духовной нищетой, — продолжил Арслан.

— …выраженной в отсутствии любых шаблонов — и поведенческих, и мыслительных, — подхихикнул Мариана. — Тот блажен, кто вне дихотомии добра и зла, как их понимают люди.

— Тогда, может быть, хорошо, что такая любовь мне неведома, — ответил Арслан серьезно. — Моральные устои мне нужны, потому что я всегда хотел быть в мире справедливым.

— Я же мечтал стать не справедливым, а великодушным, — заметил монах, — и, знаешь, вроде бы стало вытанцовываться! Уж какие у меня были клиенты — сплошь душевные мертвяки: папарацци, пьяницы, сидящие на игле или раскатывающие на колесах, воришки и киллеры, вампиры и вампирессы… Всем одинаково даю путевку в жизнь.

— И мне ты дал жизнь, — сказал Арслан. — Я не забуду.

— Полно: ведь жизнь — такая малость! Мне даже стыдновато как-то. Ближняя жизнь — мое ремесло, а тебе нынче требуется настоящее искусство, — смеясь, ответил Мариана. — Сделать из абстрактного человека конкретного мужчину может только женщина. Недаром тебе столько их пригрезилось… Вообще-то я не уверен, что тебе стоит определяться в смысле пола, — ведь вот мне достаточно оставаться человеком.

И он стал напевать себе под нос:

— Ты человек, я человек; мы два крыла — одна душа; мы две души — но суть одна; два сердца мы — одна лю…

— Знаешь ли ты, что такое по-гречески акмэ? — перебил его Арслан. — Возраст зрелости. Мужем я не то что перестал быть, я им еще и не делался. Играя в свои игры, не научился я переживать взаправду. Не зная истинного вкуса смерти, не познал я и вкуса любви, ее сестры.

— Хм, обыкновенно жизнь соединяют и выводят из жизни, — слегка удивился монах. — Однако ты по большому счету прав: потому что жизнь бессмысленна в равной мере и без смерти, и без любви. Представь себе роман без конца, который не содержит любовной интриги — кто стал бы его читать! А все же почему ты так зациклился на этой своей акмэ?

— Я хочу быть мужествен не ради игры, но ради истины. А как я обрету мужество, если я не муж?

— Значит, ты полагаешь, что искомое состояние твоего духа нуждается в одном выразительном внешнем знаке. Ты, кто не любит ни символов, ни тех, кто ими пользуется! Ладно, дело каждого — самому судить, что ему важно, а что нет. Ты уже состоялся как человек, но желаешь быть чем-то в придачу к просто человеку — ну что же: иные странники начинали с куда меньшего.

— Ты поможешь мне? Ведь другим ты помогал.

— Труднейшая теперь передо мной стоит задача, — монах почесал за ухом, как пес, и встретил понимающий, лукавый взгляд Белой Собаки. — Видишь ли, каждая твоя инициатива должна исходить от тебя самого, от твоей внутренности. Я это хорошо продумал, пока ты рассуждал о своей авейшье. Самородность ведь важнее высоконравственности. Дурны идеи и побуждения или хороши, но лишь тебе дано извлечь из них урок и двинуться поверх них: на чужих ошибках не учатся, а чужое добро нельзя надолго присвоить.

— Ты предлагаешь мне грешить? Но у вас ведь говорят, что грех закабаляет и лишает свободы действий.

— Пожалуй что и так; однако не совсем. Ибо человек по тайной сути своей так могуществен и так храбр, что прорывается через любые препоны.

— Так ты ради этого — чтобы не внушать и не закабалять — собираешься отказать мне в том простейшем, что друг дает другу и любящий любимому? В простом совете?

— Гм… Знаешь, я не совет тебе дам и не напутствие. Но вот что я сделаю: вручу тебе новую задачу. Тебе, отыгравшему во все виртуальные игры, испытавшему на себе тысячу способов умерщвления и девятьсот девяносто девять способов воскрешения без одного-единственного, о котором стоит рассуждать, прошедшему сквозь ад любви и рай забвения, я предлагаю новую игру, неизведанную и великолепную! Главным в ней будет то, что она будет иметь строго фиксированные начало и конец и проходить, так сказать, в режиме Лас-Вегас: нельзя брать ходы назад, переигрывать и долго раздумывать над одним ходом. Недеяние будет в ней опаснее, чем любой поступок: соверши что попало и потом исправляйся на ходу. Основной закон игры — великодушие и милосердие в ущерб закону и справедливости. Ходы твои, должны быть спонтанными, то есть корениться в твоей глубинной и незамутненной сущности. Единственность и неповторимость каждой твоей попытки соберет все твои силы в кулак.

— Что это за игра? — слегка задыхаясь, спросил Арслан.

— В этой игре тебе будут даваться «моменты истины», — будто не слыша, продолжал Мариана, — где реальность этой игры, облегающей чистейшую Белую Идею истинного мира так туго, как не может никакая кожа обтянуть плоть, подменяется самой ничем не защищенной от тебя Реальностью. Эти моменты — твоя награда: стоит тебе увидеть потом горную вершину или озеро, услышать музыкальную фразу или прочесть строку из книги, сложенную в унисон с Истиной, как внутри тебя зазвенит колокольчик, сладкая дрожь пройдет по коже и наступит упоение, сходное с тем, которое ты испытал, впервые нащупав сходство зеркальных двойников, но еще сильнейшее, и новая ступень прозрения для твоей души. Эти моменты — твоя высокая ответственность: стоит поцарапать ближнюю реальность — из самой Истины кровь пойдет.

— Но как мне уберечься от кощунства? — спросил Арслан.

— Будут и провалы в игре — так же продолжал монах, — так называемые «ловушки для волка». Места, где бездна Паскаля и Гоголя, прожорливый Полуденный Дьявол Гойи просвечивают сквозь амбивалентность тощих земных истин, через приторность бытовой солодки. Эти места выдают себя чувством страха, что возникнет в тебе. Но это не настоящий страх, и бояться ты будешь не дьявола, а иного: пойми это! Провалы тьмы — не пустота, а предельная концентрация света. Ты — не бойся, не обходи, а ищи их! Ты от природы умеешь читать между строк.

— Не изведав настоящего страха, как смогу с ним совладать, когда он навалится на меня впервые? — спросил Арслан.

— Будь щедр — иначе не разбогатеешь, — наставлял Мариана. — Будь открыт душой, чтобы избежать ее взлома. Не стесняйся просить: уподобься младенцу во чреве, который беззвучно вопит матери о своей жажде и, строптиво барахтаясь в ее водах, получает вдесятеро больше просимого.

— А потом, — заключил монах, — ты умрешь. И умрешь взаправду, ибо играя — ты спал, и погибая — ты спал, и выздоравливая от гибели, ты длил свой сон, и сейчас, когда я учу тебя, ты продолжаешь спать; а во время моей игры ты будешь непрерывно идти к той смерти, которая есть единственный способ наконец проснуться.

— Хорошо, я принимаю твои условия как подарок и иду, — ответил Лев. — Укажи мне путь из города Стеклянных Башен.

— Да как сказать, — улыбнулся Мариана, — в известной степени и по внешней видимости это путь как раз в этот проклятый город, но город, самую малость не совпадающий с общепринятым. Вот как мастер Данте: хотел подняться в гору, а для того пришлось ему погрузиться в пламя адово. Самая же глубь ада нежданно обернулась райской вершиной. Но что болтать попусту! Дам я тебе в провожатые Беллу, она и доведет тебя куда следует.

Арслан расцеловал хозяина, оделся в лиловый плащ, расшитый рыжеватым золотом — это ожившее подобие одного из первоцветов было трауром по его мужскому началу — и ушел, напевая:

«Лиловый цветок шафрана —

Моя золотая печаль.

Я прохожу сквозь туманы,

Мне их нисколько не жаль».

Печален был и маленький, хрупкий Мариана: своими руками снарядил он в путь свою любовь, которая пришла в ином обличье, оставаясь по своей сокровенной сути той же, что и прежде, но с большой буквы.

— Какое счастье — быть покинутым, — смеялся он сквозь хрустальные слезы, — много лучше, чем не испытать любви: всегда находится, что вспомнить.

— Это не конец жизни — это всего лишь боль, — сказал он себе чуть погодя. — О скимн на вершине горной! О львенок в пещере! Переполненная чаша моей неистраченной любви! От золотой моей тоски по тебе, от свинцового пота моих бессонниц потяжелело мое изголовье, и некуда приклонить мне голову в ночи. Но благо мне, бодрствующему.

И совсем приободрился, придумав и сказав вдогонку Льву двустишие, без спора внушенное ему его собственной благой авейшьей:

«Ты читатель своей жизни, не писец,

Неизвестен тебе песенки конец».

— Уж твоя-то личная песенка давно спета, — сказала хозяйка нового кабачка Тринадцати стульев, стройная, как рукоять помела, пышнобедрая, как пучок его прутьев, и расцветшая всеми своими природными красками — перламутром, золотом и лазурью. — Занимай-ка за столом место напротив нашего святого барашка, который то ли насквозь протрезвел, то ли пьян как стеклышко. Следовало бы, согласно порядку номеров, посадить тебя в ямку между нашими потусторонними любовниками, но ладно уж, не будем разбивать такую сладкую парочку. А выем зарезервируем: чует мое сердце, что он еще пригодится. Да, кстати: объясни мне, неразумной, какую это офигенную игру ты посулил нашему Арслану.

— Да в ту всем известную игру, о прекрасная Пряха, — ответствовал он, — где ставкой служит свой устроенный и упорядоченный мир, а единственным гарантом — абсолютный риск; где платят светлым живым серебром, чтобы купить тяжелую черную медь; игру для лицедеев, нипочем не желающих прервать спектакль; игру для безнадежных и неисправимых игроков, которых не отвращает и не отлучает от нее сама смерть.

— Покороче, пожалуйста, а то у меня подгоревшая сковорода не чищена и парадная скатерть не стирана, — перебила его хозяйка.

— Да любовь это, милостивая госпожа, — победительно усмехнулся Мариана, — простая любовь. Единственное человеческое чувство, которое простирается за порог смерти и которое, собственно, и есть сама смерть. Ведь именно это я и хотел втолковать моему мусульманскому, а возможно, христианскому пациенту. А ты разве не слыхала?

— Я не крольчиха и не ишак, — фыркнула дама, — чтобы мои уши простирались так далеко, аж до самой вашей чокнутой стеклянной реальности. Ты лучше скажи, имеются у него хоть какие-нибудь шансы победить?

— Возможно: если он перестанет заигрывать с обоими трансцендентными двойниками, смертью и страстью, и погрузится в них до самозабвения. Я намекал ему на то, что надо вести себя наперекор общепринятому, и я надеюсь на его бесстрашие: ведь лучше него я не знал человека.

И вот прям и светел поднялся Мариана со своего места над столом, и говорили ему сидящие:

— Ты наш хлебодар. Твой знак — хлеба. Скажи слова над ним, ибо время его принести!

— Хлеб — плод четырех стихий: земли, что его породила, ветра, что его смолол, воды, что напитала, огня, что испек, придавши форму. Во всем подобен он человеку. Ни для чего так не годен он, как для жертвы во имя человека, который сам есть воплощение жертвы. Нужно дитяти семя жемчуга, чтобы родиться, взрослому человеку — хлеб, чтобы одеться плотью. Да будет так!

И повторили все:

— Да будет!

ОДИННАДЦАТЫЙ МОНОЛОГ БЕЛОЙ СОБАКИ

Существуют особые разряды человечества. К ним мы уже отнесли рыжих, отъединенных от прочей людской массы — брюнетов, шатенов и блондинов — геном своего волосяного красителя. Одна половина человечества — это те, кто имеет благообразно темную окраску шевелюры, различающуюся только своей интенсивностью. Другая — все огненные и шалые, рыжие и конопатые, ирландцы, экстремисты, буяны и ведьмы.

Если поделить иначе: одна половинка человечества — однополые, мужчины и женщины. Различие тут не больше, чем между такими темными, которые брюнеты, и теми темными, которые блондины. Там и там соски, волоски и тайный уд. Что-то выросло без меры и во всю мощь, что-то редуцировалось и на грани занесения в Красную Книгу. Другая половинка — андрогины. Ущербная, уязвленная, но, по некоторым наработкам, изначальная природа человека. В Индии андрогин благословляет брак, чтобы двоим возможно было стать единой плотью.

Тут вопрос. Если человечество до начала Калиюги было цельным андрогином, то не для того ли его располовинили, чтобы легче было почистить внутри?

А если мужчина и женщина поставлены друг против друга, чтобы отразиться и породить зеркальный коридор — так играет и Бог с человеком — и ради того, чтобы каждое их живых зеркал дополнило свою недостачу за счет чужого избытка?

Ева создана из Адама, как сам Адам — из Бога. Но это не мешает равенству полов, как учат сейчас. Что же помешало сходному равенству неразделенного Адама с Богом? То, что его зеркало изначально не было чистым и его разделили, чтобы убрать оттуда — какой предмет?

Возможно, ад подсознания? Человек несет в себе потенциальный ад? Тогда что же он: может быть, истинное видение мира, который воспринимает загрязненным ложью лишь неподготовленный разум? Ад, в который неуч ввергает себя сам?

Суфийская идея: сделай себя чистым зеркальным стеклом, чтобы Бог повторил Себя в тебе. Убери ад из себя самого, и он не посмеет заслонить тебе рая.

В знаке Девы

Имя — МАРИЯ ХУАНА, или МАРИКИТА

Время — между августом и сентябрем

Сакральный знак — Якорь

Афродизиак — сулема

Цветок — ирис

Наркотик — марихуана

Изречения:

«Быть может, прежде губ уже родился шепот,

И в бездревесности кружилися листы,

И те, кому мы посвящаем опыт,

До опыта приобрели черты».

Осип Мандельштам

«Цвета коренятся в бесцветности, образы всех картин — в невыразимости, слова — в бессловесности и все чеканные монеты — в горной земле».

Суфийский хадис Джалал-ад-Дина Руми

Лев шел вместе с Беллой через горы, выискивая удобный спуск в Город Стеклянных Башен. Прочный посох, вырезанный из дубка, который одолела буря, был у него в руке, чаша из кокоса была подвешена к поясу, и облачен он был в шафрановую тогу, чей конец был перекинут через обнаженное плечо. Голова и лицо были гладко выбриты, ноги — обуты в крепкие сандалии. Так, почти незаметно для Арслана, изменился его облик во время странствий, потому что истинный паломник применяется к той обстановке, в какой пребывает, почти интуитивно: однако цель его — не всегда совпасть, чаще — контрастировать с нею.

И вот его ноги и лапы собаки вынесли его прямо к подножию той обманной башни в форме гигантского информационного кристалла, которую когда-то давно ощутил он западней. Здесь Белла кивнула ему совсем по-человечески и демонстративно улеглась на траву, свернувшись клубком, — в знак того, что дело ее уже сделано.

Это была та же самая — но все-таки другая башня. Что она могла быть всякий раз иной изнутри, к тому он был давно приучен. Однако теперь это изменение, каковым бы оно ни было, щедро выплеснулось наружу: на месте висячего моста — широкая дамба, обсаженная цветниками, вместо ровной каменистой площадки — зеленый газон и на нем деревья, в одном из которых, самом могучем, он признал черный осокорь. Дерево поднялось, как штандарт, извещающий о прибытии на судно адмирала.

Лестница, подъем по которой переносил в иную реальность, чем спуск, — эта магическая лестница тоже была не такой, как всегда: вместо широких пролетов была непрерывная спираль, от центральной оси веером расходились ступени, как в старинном замке, где еще не отучились бояться осады. Через несколько витков в некотором отдалении от паломника выросла фигура девушки в туго подпоясанной и застегнутой до самого горла черной куртке, капюшон которой, глубоко и плотно надвинутый на лицо, имел лишь узкую прорезь для глаз. Узкие штаны и высокие, до самого паха, сапоги обтягивали ноги и сами, как сказал бы Исаак Бабель, были как две девушки; через грудь, что подобна была двойному выпуклому щиту с остриями в середине, перекинут автомат с запасными рожками.

— Что за перевернутый буддийский монашек к нам явился? — заговорила она строго. — Стой где стоишь: не доверяю я вашим посохам, хотя вроде бы они и ничто перед пулей!

— Я никто: простой изгнанник, беглец, что явился незваным.

— Честный ответ, однако его недостаточно для того, чтобы пропустить тебя дальше.

— Иного пропуска, кроме слова, у меня нет.

— Слова? Любопытно. Тогда поведай мне одну из историй, в которых ты, безо всякого сомнения, был замешан во время скитаний, или сказок, что наслушался, — или прощайся с жизнью!

— Что же: в честь твоих закрытых волос и неукротимого характера, которые, впрочем, в равной степени приличны мусульманке новых времен, расскажу я тебе историю, что слышал как-то друг мой Синдбад от своего собственного друга, который и сам был неуемным путешественником. И так назову ее:

ИСТОРИЯ О ГОРОДЕ ПРИКРОВЕННЫХ ЖЕН

Один купец, изведавши многие приключения, прибыл по морю в удивительной красоты город, где, как говорится в пословицах и сказках, голубые небеса покрывают золотую землю; город множества храмов, и дворцов, и домов книги, и садов, и водоемов — всего было в нем в избытке. На его улицах, узких и жарких, открывающихся навстречу путнику площадями, базарами и харчевнями, упрятанными под продуваемый ветром навес, поразило нашего купца многолюдство народа, веселая суета и толкотня людей, нарядных, точно бойцовые петухи. Если и появлялись в их одежде торжественный черный и траурный белый цвета — все равно они как бы испускали из себя ту радугу, что была в них скрыта и ими зашифрована. И еще более поразило купца то, что все это были мужчины, которые с азартом занимались своей мужской жизнью. Торговали — и приоткрывалось перед чужеземцем темное, таинственное нутро антикварных, оружейных и ковровых лавок, лавки же, где торговали духами и пахучими маслами, сами были похожи на флакон с притертой пробкой; взрезалась, как дыня острым ножом, пахучая сердцевина съестных рядов с их фруктами, пряностями, тестом, варенным в меду, кебабом, впитавшим в себя хвойное благовоние горящей арчи. Слушали уличных певцов, сказочников и декламаторов — и нанизывались, купцу нашему напоказ, изысканные перлы речей на тончайшую нить мелодичного распева. Вели ученые споры, составляли письма, просто стриглись и брились, а то и рвали себе ноющий зуб — тут же, под крики и меткие шуточки сочувствующей толпы, — и потом для них и их нечаянного гостя распахивали низкую дверь кофейни или чайханы, где пересохшее горло и жирную пищу заливали душистым напитком, в котором растворены были зерна истины.

Да, вся эта яркая, веселая, деятельная и холеная толпа была чисто мужская; и гость, который привык у себя дома — да и во многих странах, где побывал, — видеть вокруг себя приветливые женские лица, следить за мягкой женской повадкой, составил себе об этом городе не очень лестное мнение.

Нет, нельзя сказать, что женщины вовсе не показывались в городе: но они, одетые от маковки до концов маленьких туфель в нечто темно-серое и бесформенное, укутанные до того, что и глаз порой было не видно, сквозили как тени, и каждый из этих живых призраков непременно сопровождали, спереди или сзади, а иногда — и с обеих сторон разнаряженные мужчины, которые держали такое же украшенное, как и они сами, и такое же грозное оружие заткнутым за пояс или привешенным к левому бедру.

Наш купец стал потихоньку следить за женами. Он видел, как они, еле приподнимая покрывала, приценялись к дыням и винограду; слуги хозяина уносили выбранное к ним домой. Перед ними разворачивались ткани и ковры, открывались шкатулки с драгоценностями и флаконы с ароматами. Купец быстро смекнул, что многие узоры тканей, ковров и резьбы, духи и драгоценные камни считались тут пригодными исключительно для женщин.

Еще чуть позже купец завел себе друзей из местных и стал расспрашивать их о тайне их невест и супруг и вообще дамского пола.

— Тут нет тайны, — усмехались они, — есть только твое непонимание.

— Зачем им яркие ткани, причудливые кольца и ожерелья, изысканные духи? Они ведь у вас чисто монашки.

— О, — говорили они с хитрецой, — то на улице; дома они будто розы в саду.

— Ну, а почему вы не позволяете им показываться такими же на людях? Ревнуете?

— Отчасти и так, — отвечали ему. — Красота — не товар на продажу: никому не льстят алчные и похотливые взгляды, которые обращены к нашим держательницам очага. Но не это главное.

— А что тогда? — спросил купец. Он слегка почувствовал себя нахалом, но был от природы упрям.

— То, что в женщине должна быть тайна. Сам Аллах Всевышний скрыт от смертных глаз под множеством завес, и женщина в своей прикровенности подобна Ему.

— Ох, избавьте меня от вашего заумного богословия! Моя собственная жена, которая сейчас дома нянчит моих детишек и соблюдает мой деловой интерес, — добрый мой товарищ, который при случае может сам за себя постоять, и уж во всяком случае божества я из нее не строю.

— А какого сама твоя жена мнения о себе, ты не доискивался? — с подковыркой спросил тот, кого купец почитал лучшим своим приятелем.

Купец ощутил себя невеждой, но именно потому продолжил свои расспросы:

— Если вы в своих мыслях ставите женщин так высоко, может быть, стоило бы разрешить им показывать и другим, как красиво вы их содержите, как холите и лелеете? Я имею в виду — в невинных размерах.

Приятель пожал плечами:

— А кто должен дать такое разрешение?

— Тот, наверное, кто запретил, — ответил наш купец.

И все его собеседники дружно засмеялись. От смеха этого — а дело было, как часто тут бывает, на улице, — поднялся шаловливый ветерок и слегка отвернул подол серого одеяния девушки, что как раз шествовала посередине дороги. Золототканая парча блеснул оттуда, как острый меч солнца из тучи, и маленькая, крашенная хной пятка, и стройная лодыжка, трижды обернутая серебряной цепочкой, на которой для оберега висел сердолик. Что во всем этом было необыкновенного? Но купец испытал такой непонятный восторг, что голова его закружилась и едва не свалилась с плеч. Он пошатнулся и рухнул бы наземь, если бы не поддержали стражи девушки и его друзья.

— Что ж ты не попросил у красавицы разрешения показать тебе личико? Авось, в один миг бы в раю очутился — дальнем или, скорее, ближнем: красотка ведь не замужем, — посмеялись над ним.

Нет, купец не стал повторять в ответ на их шутки, что он женат, и давать объяснения, которые тут вовсе не требовались, ибо окончательно понял, что он глупец из глупцов.

Много, много позже, когда он поумнел настолько, что допущен был в дома Города Прикровенных Жен, — увидел он их за исполнением их обычных работ. Лица их — лица прирожденных цариц и повелительниц, оберегаемых Держательниц Истины — истины невыносимой и сладостной, — были открыты, но сияние как бы смывало черты. Пальцы их, такие нежные и розово-смуглые, заняты были суровым ремеслом: скручивали и натягивали на продольный стан прочную основу для ковра.

— Кто окрашивает шерсть для ворса? — спросил их купец.

— Наши мужья, — ответили они, — знающие толк в многоцветье.

— А кто изобретает узор? — снова спросил он.

— Наши отцы: они знают наизусть множество начертаний и знаков, равно как и способов их соединения.

— А кто продевает нити в основу и сплетает рисунок мерой и счетом, вяжет узлы и обрезает неровности?

— Наши сыновья: глаз их остер, пальцы гибки и прилежание выше всяких похвал.

— Зачем же тогда нужна ваша грубая основа, если самую тонкую и красивую работу делают ваши мужчины? — спросил купец не потому, что оставался прежним невеждой, а затем, что вопрос этот входил в неизвестный ему, но ощущаемый им ритуал.

— Видел ты, как доводят до ума такой ковер? — спросила самая старшая из женщин. — Его выбрасывают под ноги уличной толпе, чтобы сама ближайшая жизнь ступила на него своей грубой и жесткой пятой. Только благодаря прочности своей основы ковер выдерживает это и только выдержав — становится истинной вещью, соответствующей высокому предназначению. Но лишь мы умеем сообщить мужскому делу такую стойкость.

И вечером того дня говорил купцу друг:

— Не наши жены принадлежат нам, а мы, мужи, принадлежим женам: а сами жены принадлежат дому, как ваш король — своему королевству, откуда он в старину не имел права даже выехать. Дом — как шатер: ему нужна опора. Дом — ларец: в нем прячется сокровище. Дом — сердце, в котором записаны знаки Священной Книги.

— И что же есть эта опора, и это сокровище, и этот знак? — спросил купец.

— Его женщина, — ответил друг.

И еще много говорил он купцу разных слов:

— Можно унизить, ставя наравне с собой, и возвысить, возвратив на исконное место. Внешние знаки достоинства отличны от внутренних, и не чужаку их понять. Сами те, кто ими пользуется, бывают зачастую обмануты: ваши женщины, стремясь завладеть мужской долей и мужским оружием, попадают к ним обоим в кабалу, а когда спохватываются и начинают совершенствовать и оттачивать женское — в ловушку, ибо наводят полировку на тупой клинок. Но многим из них хватает ума все-таки прорваться к своему естеству, хотя самые первые шаги иногда поневоле начинаются в низине пошлости и сами пошлы. Не наше дело осуждать их. И еще помни: любой муж, сознает он это или нет, весь свой век служит женщине.

— Занятно, — произнесла девушка. — Выходит, при надлежащей выучке я смогла бы убить тебя одним взглядом или даже одним сиянием нагой ступни? Это мысль. Иди, куда хотел, а я пока это обдумаю. Право, твоя сказочка того стоит!

На следующем витке лестницы выступила навстречу Арслану горделивая дева с тюрбаном на смоляных кудрях, в квадратном платье, сшитом из цельного куска материи, и надушенных сандалиях. Широкий меч был зажат в ее нежной руке, меч, который отрубил некогда голову вражескому полководцу, а на бедре висела маленькая арфа, чтобы воспевать в гимне свои победы.

— Не двигайся далее! — воскликнула она. — Нет места в святом месте идолопоклоннику, во всяком случае, пока голова его свободно поворачивается на шее.

— Моя застыла, как каменная, — с оттенком шутки произнес Арслан, — ибо глаза мои остановились на твоем лице, подобном лилии долины. И если я и в самом деле преклонюсь перед кумиром — чем, поверь, не грешил никогда раньше — не моя в том будет вина, а твоя. Ведь сам мудрейший царь Соломон, или Сулайман-ибн-Дауд, на сем деле крепко споткнулся.

— А как это произошло? — поинтересовалась юная Дебора, неукротимая Юдифь.

— Неужели не помнишь ты слов о его женах, которым не было числа? И разве ты не слышала, как поют на свадьбах «Песнь Песней»? Слышала, разумеется: только ведь в ней сплошные намеки, которым всяк дает свое особенное толкование. Я лично не склонен залетать слишком высоко — и вот как рассказал бы я эту древнюю историю.

И он поведал ей стихотворение в прозе, которое стали называть -

ПОВЕСТЬ О ЮНОЙ ПАСТУШКЕ

Царь Соломон во всей славе своей влюбился однажды в простую девушку, которая пасла коз для своих братьев. Но твердо уверился он, что шуламитянка эта (мы так и будем ее звать, Шуламита: настоящее имя ее было совсем простенькое, и древняя история его не запомнила) ни за что не ответит ему взаимностью. И не то чтобы он был слишком стар, напротив; и не то чтобы она казалась так умна, чтоб совсем не льститься на царскую власть и богатство, от которых ей при любом раскладе перепала бы немалая толика. Нет, просто был у нее раскрасавец жених, и, кстати, не такой уж бедняк в придачу; а разумная дева всегда предпочтет соловья в руке журавлю в небе. С этим пареньком, который тоже пас стадо, они были сговорены и вовсю обменивались свиданиями, распевая любовные песенки то под одним крыльцом, то под другим, и целовались обоюдно через решетку окна в такт этим песням. А стихи для них сочинил когда-то в юности сам Соломон, только давно уж перешли они в ранг устного народного творчества.

Сам царь с некоторых пор втайне наблюдал за юной четой, переодевшись в простое платье; ибо настолько уже была велика его власть, что он боялся ее применить, и так возросла его любовь, что боялся ее обнаружить перед ее предметом. Иссох он в печали и таял, как снег на солнечной стороне гор Ливанских.

Видя то, приближенные его и супруги говорили царю:

— Что тебе, владыка, в Шуламите? Смугла она и шершава для твоих дланей и губ!

— Она словно медовый пряник, первая сладость, которую вкладывают ребенку в ручки, и навсегда запоминает он его вкус.

— И поет-то она глухо, точно горлинка, а твои жены — что жаворонок.

— Когда захочу я искусности, всегда ее получаю; но редко слышал я, как поют всем сердцем.

— И не так уже и красива эта девушка: точный это портрет скудной и выжженной равнины, где кочует ее племя, и нагих гор, и речек, пересыхающих каждое лето.

— Рыжие кудри ее — руно овец, одевающее гору, на которой они пасутся; белые зубы — как новорожденные ягнята; глаза ее — глубокие колодцы, отрада путника, ресницы — приникшее к ним стадо. Шея ее пряма и горда, как башня крепости, уста — как весенний цвет, а смех подобен звону вешней воды, что живит пустыню. Вся она — жизнь и струение.

— Но не сравнится она красотой черт даже с самой забвенной из твоих жен. Разве не так, о царь?

— Что вы понимаете! То жены, а то — Шуламита!

Вскоре поженились пастух и пастушка, и не смел более царь подстерегать их. Предавался он горестным раздумьям и сочинял книгу Когелет, или Проповедник, о том, что суета сует и прах от праха всё земное.

Тем временем Шуламита успела нарожать кучу детишек и этим остудить свою молодую страсть, а потом и вовсе овдовела. Стала она чуть полнее прежнего; и если раньше воспевали в ее лице весенний поток, то теперь достойно было сравнить Шуламиту с прохладным колодцем, по краям обложенным круглыми глыбами. И только тогда, окольными путями, дошла до нее, наконец, весть о царской печали: сам Соломон не хотел, как и прежде, ее тревожить, но что поделаешь — порою любовь вытекает из человека сама, как молодое вино из дырявого старого меха, ибо не имеет возраста любовь и бродит, и бурлит внутри, прорывая оболочки.

— В чем докука? Я свободна, а он царь, — сказала Шуламита. — Почему бы ему не позвать меня?

— Нет у него на это силы, — ответили ей.

— Почему так? — спросила Шуламита.

Но уже догадалась об ответе, ибо хитры все женщины, независимо от рождения и воспитания, в том, что составляет их главную цель.

И вот не позвал — сам пришел к ней Соломон, в простом платье, будто крестьянин, и стал в отдалении.

— Прошу, переступи порог и омой ноги от пыли, и переоденься в богатые одежды, — попросила пастушка.

— Я не смею, — отозвался царь.

— Испей доброго вина из брачного кубка моего отца, чтобы сердце твое окрылилось отвагой, — снова попросила Шуламита.

— Не к веселью послужит мне струя винограда, и кубок тот оттянет мне руку, — ответил царь.

— Войди ко мне и стань одним со мной, — произнесла Шуламита фразу, которую держала в себе всю жизнь.

— Нет, лучше мне избегнуть того: ибо дороже всех благ и всех сокровищ земных мне моя невоплощенная любовь, драгоценнее и самой Шуламиты. Ныне страсть сольет нас в одно, и останемся одним, как два расплавленных слитка; но истинная любовь — тетива, что натянута расстоянием, разделяющим двоих, и стрела, которая оперена пламенем своей несбыточности. И сегодня я воистину получил все, что хотел!

С тем отошел царь Соломон от шуламитянки. Что же он пел и сочинял после того, никто не ведает, потому что не вошло это в Танах по причине сугубого своего легкомыслия. Ведь бескорыстному в земной любви отвечает сама Любовь, и нет звонче того ответа!

— Ты растрогал меня своей историей, — промолвила меченосица. — Ради нее пропускаю я тебя к твоей судьбе. Иди вверх, всё вверх, и не останавливайся!

Однако остановиться он был вынужден: снова преградила ему путь неведомо откуда взявшаяся — как бы ожившая статуэтка в посеребренных рыцарских доспехах, годных по размеру лишь для мальчика. Забрало шлема было поднято, лицо открыто: черты его были необыкновенно чисты, серые глаза — отважны, как у ребенка, и зорки, точно у орла или, вернее, орлицы. Это снова была дева с узким мечом, упрятанным в двойные кожаные ножны.

— Стой, неверный! — сказала дева почти кротко. — Я не хочу лишней крови и смерти, но мой старый меч был взят из алтарного камня и выстоит, я думаю, против твоей дубинки.

— Не дубина это, а добрый монашеский посох, — ответствовал ей Арслан, — и я, с Божьей помощью, управлюсь с ним получше, чем ты со своим ржавым антиквариатом. Так что напрасно ты обидела меня, назвав неверным: я бы мог достойно ответить на это облыжное обвинение и оружием, но предпочту добрым увещанием. Неверен ведь тот, кто изменяет? Но никогда не изменял я тому лучшему, что есть в любимой моей и составляет ее сущность.

— А в чем сущность твоей возлюбленной и кто она? — спросило воинственное дитя.

— Одна она у меня и того мусульманского рыцаря, что имел багряный цветок в гербе, — ответил Лев ислама.

— Хотела бы я послушать эту историю — это кажется мне более достойным нас обоих, чем дуэль.

— Ты права, о святейшая из девственниц и девственнейшая из святых!

Этими словами он начал историю, которая называлась -

ЛЕГЕНДА О РЫЦАРЕ ЛЮБВИ И БЕЛОЙ ДЕВЕ, или Тюльпан и Лилия

Кажется мне, что не напрасно судьба соединила нас, чтобы я рассказывал, а ты внимала этой легенде. Ведь и твое новоиспеченное дворянское имя происходит от королевской лилии, белой с золотом — может быть, из-за того, что в жилах твоих течет королевская кровь, пускай и не чистая, но оказавшаяся вполне годной для жертвоприношения; а мне не раз доводилось выступать под знаком алого тюльпана, хотя носил я его не столько в щите, сколько в петлице сюртука или фрака. Не однажды стоял я против женщины-воина, так что мне в привычку отбивать удары, на которые они так щедры. И, кстати, вовсе не надобно мне, чтобы кто-то из прекрасных дам приносил мне клятву верности на моем теплом трупе, до того собственноручно меня прикончив. Я предпочел бы иные поединки и несколько более чувствительный предмет для подобной клятвы — мы ведь оба в равной степени миролюбцы, верно?

А вот один поэт из тех, кто в старину готов был сражаться с целым светом за право повесить свою касыду на Каабу среди лучших стихотворных жемчужин, нанизанных такими же поэтами-воинами на шелковую нить вымысла, — этот поэт не знал, не любил и не ценил тишины и мира. Ибо видел он вокруг множество горячих женских очей, которые желали пленить и коими стоило плениться — и пленял, и пленялся ими до той поры и времени, пока не насыщался победой. Век искал он и не находил такой благородной дамы, чьи взоры остались бы непреклонны перед его взором и чье сердце не начало бы тотчас биться в лад его сердцу. Ведь и красотой, и ученостью, и отвагой был он не сравним ни с кем из прочих смертных, будто снизошел на него вместе с именем один из атрибутов Аллаха. А звали его, разумеется, Абд-аль-Вадуд, Раб Любящего, ибо казался он чистейшим воплощением женской мечты о возлюбленном и о самой любви.

И вот поклялся этот Абд-аль-Вадуд на своем изогнутом мече отыскать такую женщину, которая не уступит ему ни в чем и не опустит перед ним своих глаз, и завоевать ее, не покоряя. Казалось ему, что лишь в такой любви отыщет он себя и откроется ему истина о себе самом — ведь не мог Аллах задумать его невежественным и непостоянным. И в знак такого своего обещания нарисовал он на светлом щите цветок тюльпана, в сердцевине которого каллиграммой горело имя Бога.

Измерил он все земли копытами своего коня — а, к слову, редкостью тогда были кони в нашей пустыне, но его вороной скакун был одним из славных потомков Темной Кобылицы Старухи — той самой, что могла поспевать за матерью с первого часа своего рождения. И переплыл моря на многоярусных и быстровесельных кораблях, которые уже тогда строил его народ чужеземным владыкам. И везде состязался он ради красавиц с их рыцарями и кавалерами — стражами их прекрасных лиц (потому что о даме можно вернее всего судить по ее защитнику), но, едва отвоевав красавицу, тотчас охладевал к ней. Отточил он свое мастерство и вскоре не находил никого, с кем бы могла его сабля сразиться с честью для себя; а разве могут быть достойные женщины у тех, кто сам подобен им!

Но однажды перегородил ему дорогу всадник на чудной белой кобыле: лицо было прикрыто, как то принято в песках, концом белой чалмы, обмотанной вокруг островерхого шлема, но и сквозь ткань глаза горели, как две чаши синего огня. Вооружен он был так же, как и Абд-аль- Вадуд, и в то же время отлично от него: через круп кобылы был перекинут черный щит с тремя бело-золотыми цветками, похожими на летящих вниз головой пчел, тройное пламя и кинжал с тремя лезвиями, растущими из одной рукояти, в руках был лук, на шее нож, а у седла — узкий прямой меч.

И стали оба кружить, как два ястреба в небе, не говоря ни слова — ведь каждый из них знал, для чего судьба свела их вместе. И отбросили в сторону луки, когда кончились стрелы, и мечи, когда они притупились; и сошли с седел, когда у коней стали подгибаться ноги от усталости, чтобы взяться за кинжалы — но и кинжалы не могли достать до сердца. Тогда Абд-аль-Вадуд обхватил противника тисками своих рук, чтобы повергнуть наземь и задушить, но почувствовал в них непонятную тяжесть и упругость плоти, совершенно иной, чем его собственное железное тело, закаленное в огне пустыни, и как бы принявшей в себя соки земли.

Тогда рознял он руки и сказал:

— Нет истины о нас ни в каком нашем оружии. Посостязаемся же в знании!

Согласились в том оба и начали по очереди перечислять и истолковывать прекрасные имена Бога, которых насчитывают ровно девяносто девять и еще одно, которое вбирает в себя полноту всех прочих имен и несет в себе власть над миром знающему его: и тот знающий должен был завершить спор… Только не спрашивай меня, откуда соперник Абд-аль-Вадуда знал эти высокие имена, коли он был иноверцем: я слышал, что один христианский купец из страны русов по имени Афанасий, который ходил в Индию, завершил перед смертью свои записки такой складной «Фатихой», что и желать лучшего невозможно, и присовокупил к ней добрую половину прекрасных имен Аллаховых.

Так вот, выбрал Абд-аль-Вадуд себе имена Божьего гнева, суровости и величия, а его противник — имена милосердия Его, но покрыло бесконечное милосердие всю суровость и выкупило ее. Тогда стал Абд-аль-Вадуд перечислять имена Божьей щедрости, а его противник — имена Его любви; и стояли друг перед другом ряды этих имен, как воины перед началом битвы, когда не знают они, кому выпадет черед наступать первым, и было так, пока не произнес один из соперников имя «Любящий» одновременно с другим, ибо исчерпали они счет, и девяносто девятое имя в устах одного стало тем заветным сотым именем у другого; вспыхнуло это слово на губах одного словно меч, а на губах другого раскрылось чашей. И познал Абд-аль-Вадуд по правде и истине, что противник его — юная и непорочная женщина.

— Нет проку в нашей учености, — воскликнул он, — раз не дарует она истинного видения!

А был уже вечер: ибо бились они так в продолжение целого дня. И вот сбросили они одежды, как отбросили прежде всякое и всяческое оружие, и обхватили друг друга, точно два борца, и возлегли друг с другом, так что ложем служила им вся земля с ее цветами и травами, горами и пустошами, озерами и руслами рек, — а покровом небо, расшитое солнцем, луной и звездами, как плащ халифа халифов. И стали они биться: сладостна была та битва и кровава, потому что никто из двоих не уступал другому в этом сражении земли и неба, света и тьмы, и ни один не просил и не хотел пощады.

Не было перевеса никому из обоих ни на первое утро, ни на второе; однако к третьему восходу утомились они и на время исчерпали себя; сон, однако, не смел к ним подступиться — только легкая дрема, что проясняет и освобождает мысли от грязи и пыли дня, укрепляет против кошмаров ночи. Тогда пришло к ним обоим некое единое, тихое слово и соединило: познали они, что двое суть одно, и в познании том стали нераздельны, как правое и левое.

И сказали они:

— Истина о человеке и совершенном облике его — не в страстях и не в споре, не в шуме и ярости: она приходит вместе с тишиной.

— Прекрасную сказку сочинил ты для непорочной лилии! — улыбнулась Серебряная Дева. — Ввек такого не слыхала: учили меня, что мое девство — развевающееся победное знамя и священное оружие, которое нельзя ущербить.

— Так оно и есть, о Дева Брани, — ответил Арслан. — Но смысл моей истории еще и в том, что любой войне положено кончиться, победные знамена приспускают, острые мечи перековывают на орала, влекомые быками, и долг наш тогда — перепахивать девственную землю и бросать в нее обильные семена.

— Наш — это мой и твой, что ли? — рассмеялась девушка.

— Увы, пока нет. Разве что ты восполнишь мой ущерб твоим избытком; но даже намекать на такое — неслыханная дерзость, так что о дальнейшем я промолчу.

— Мне говорил кое-кто, что в моей природе мужского ровно столько, сколько и женского, несмотря на обличье, — прямо сказала девушка. — Ну, допустим, я смогла бы смешать и разделить, как делают все добрые колдуньи, — во мне и правда есть крупица ведьмы, не совсем же зря меня ею объявили. Чем мы с тобой, слившись в браке, наполнили бы землю — новым сырьем для убоя?

— Любовью, — сказал Арслан.

Снял с нее шлем, взъерошил прямые русые волосы, подстриженные коротко, как у мальчишки, мягко отодвинул с дороги и прошел дальше.

— Любовью? — повторила она, глядя ему вслед. — Да уж, ее ты получишь в избытке там, куда направляешься. Еще не было такого мужчины в жизни моей нынешней Дамы, которого не насыщала бы она досыта и не поила допьяна, и не покоила до последнего предела… Только ни разу еще не доводилось ей переворачивать свой подбитый луной черный плащ перед тем, кого она в него заманивала и кого им укрывала.

На этих словах мир перед Львом снова всколыхнулся и подернулся рябью…

…Широкие марши лестницы устилал ковер цвета кардинальского аметиста с широкой бледно-золотой каймой: цвета развивали предпоследнюю тему Льва, когда сам он путем обычной мимикрии переменило и последнюю свою оболочку. Шафрановый цвет сосредоточился в рубашке, а свободного кроя пиджак и галстук были точно старое бордоское вино, превосходно гармонируя с ковровой дорожкой и придавая облику нашего знакомого изысканную новобуржуазность.

Дворец Исполнительной Власти претерпевал в ту эпоху либо затянувшиеся вакации, либо переизбрание в связи с ярко выраженным вотумом недоверия и был пустынен. Внутри стояла благолепная тишь, какая бывает разве что на море, когда ветер упадает наземь, в Госдуме между сессиями и в Суде Звездой Палаты короля Карла — между рассмотрением дел. Только вот не было здесь ни усеянного золотыми лучевиками рукотворного неба над головой, ни морального закона внутри. Бросалось в глаза только обилие полированных плоскостей из мрамора, лабрадорита, чароита, орлеца и змеевика, надраенная медяшка перильных копий и щитов центрального отопления, непроницаемо отполированные плоскости дверей, что лишь приблизительным созвучием трех согласных напоминали о волокнистом материале, из которого были сотворены столяром. Вместе взятое, всё это живейшим образом напоминало интерьер роскошной усыпальницы — и не было на него Влада, чтобы окончательно проявить и закрепить сие подобие.

Так Лев заблудился в коридорах власти, заплутал в лабиринтах Закона, Исполняемого Буквально и Трактуемого Как Бог На Душу Положит. Он был бы совсем похож на Тезея, наносящего эпохальный визит Минотавру, да не было у него заветного клубочка из рук любимой — один лишь почти что звериный нюх.

И вот он медлительно шествовал со своим особым грузом по коридору мимо череды казенных помещений, взыскуя места, где бы его пристроить. А места тут были в принципе очень людные, испытывавшие приливы и отливы различных партийных фракций в момент совершения ими всевозможных фрикций, то есть неконтролируемых телодвижений, и для его целей, которым приличествовал совершенно особый интим, не годились.

Выше залов для заседаний, курительных и игровых комнат, буфетов и помещения под грифом «Два ноля» простирались апартаменты тех чиновников, которые по своей младости, неиспорченности и новоизбранности не успели еще отхватить себе жирненькой столичной квартирки и проживали в уюте гостиничного пошиба. Рекреационные помещения отличались тут меньшей скученностью: рядовой парламентарий редко заходил сюда, чтобы отыскать единомышленников или отъединиться от товарищей по партии, скованных с ним единой целью. Именно здесь Лев и оставил свой объемистый кейс: в укромном закоулке между баром и мужской ретирадой. Завел будильник на тринадцать ноль-ноль послезавтрашнего дня, когда ожидался первый прилив отдохнувших, и удалился, всё так же следуя своему безошибочному чутью.

Это чутье заставило его, пустого и окрыленного чувством хорошо исполненного долга, подняться выше еще на два этажа. Башня здесь заметно сужалась, и были здесь расположены, судя по известному беспорядку, подсобные помещения. Он открыл первую попавшуюся (а на самом деле, вовсе не первую и тем более не какую попало) дверцу, вошел — и застыл на пороге, как Командор перед своим собственным надгробным памятником.

Сразу пахнуло на него оттуда паром и жаром. Туман плыл над водной поверхностью, временами слегка ее приоткрывая; жара была бесплотна, однако проедала до костей.

В широченной ванне-якудза (или как бишь там ее) вместе с ароматическими солями, душистыми травами, приправами и ослиным молоком плавал некий вытянутый беловатый предмет, похожий на гигантскую мандрагору. То варился суп из красотки. Впрочем, уже беглый взгляд заставлял предположить, что эта дама не из тех, кого едят, но из тех, которые сами сжигают в прах, стирают в пыль, растворяют, выпивают и поглощают, как Клеопатра жемчуг. Ибо сквозь опалово-зеленый раствор, покрытый перламутровой пеной, виделись формы, одновременно стройные и пышные. Тугие изюмины сосков выступали над поверхностью, венчая собой купола двух подводных Куш-Махалов, с ближнего края дважды по пять круглых багряных лепестков вырастали из гибких пальцев, подобных щупальцам пресноводной гидры. Самый дальний край был подернут дымной пеленой, однако между пальцами ног и раздвоением грудей, в самой глуби морской, ясно виднелся тот Бермудский Треугольник, что послужил причиною многократной гибели безупречных капитанов со всей их командой и их превосходно оснащенных кораблей, ибо узкая щель его испускала смертоносные и лишающие разума испарения.

— Простите, мне быть вежливым или джентльменом? — спросил Лев, направляя свои слова в то место духовитого облака, где, по его разумению, находилось лицо.

Купальщица басовито хихикнула:

— А в чем разница?

— Вежливый захлопывает дверь со словами: «Извините за вторжение, мисс», а джентльмен остается внутри и говорит: «Простите, сэр, мне сказали, что здесь запасной выход».

— Тогда, пожалуй, будьте джентльменом. Выхода тут нет и не было, но отчего не поискать?

С этими словами дама поднялась во весь рост, и фигура ее вознеслась над ванной во всей своей несомненности: капли воды блестели на коже, исчерна-смуглой, волосы, темные от влаги, падали на лицо, и оттого оно снова оказалось невидимым — а, может быть, и оттого, что дама полуотвернулась, являя этим гибкость своей физической природы. В самом деле: талия ее была так тонка, что можно было обхватить двумя ладонями.

Зато теперь в зеркале, висящем на боковой стене, отразилось то, что могло бы устрашить более лица: громадный паук, татуированный в три краски, вольготно раскинулся посреди спины, переходя с хребта на лопатки и с грифа гитары — на ее корпус. Он был как живой: черно-алые с коричневым лапы его шевелились от малейшего подрагивания кожи.

— Простите: судя по вашему знаку, я имею дело с гейшей или гетерой?

— И с тем, и с другим, и еще с третьим в придачу. Гейшей я могу назваться, потому что я королевская шутиха с риском за каждую свою скоморошину схватить от власти свинцовую горошину весом в девять граммов. Вы, наверное, не знали, что этнографически и семантически японская гейша, насмешница и тонкая штучка, соотносится с европейским шутом, а не со шлюхой? Но я и гетера, начальница летучего эскадрона дев-корволантов, бойцам которого ты так успешно заговорил зубы. А в довершение всего, паук — он и есть паук, то есть Арахна, ткачиха, мастерица ковроткачества и заботливая мать, что носит своих деток на спине, пока не вырастут и не переберутся на шею. Удовлетворен ты моим объяснением?

Говоря так, дама переступила через низкий порог ванны, стала прямо, как боевой посох или клинок, какие носят в бамбуковой трости, рывком отбросила волосы и тут, наконец, явила свое лицо.

Оно было бы вполне красиво, если бы некоторые отклонения в сторону ультрафиолетовой и инфракрасной части спектра не делали его совершенно неотразимым. Гладкие, черные с нежной проседью волосы таили в глубине ту огненную искру, что у Чингизидов считалась отличием рода, сопричастного божеству. Были они как черная толедская сталь, по которой разбросаны начертания и знаки белого золота. Зеленовато-серые кошачьи глаза яростно сияли по обе стороны прямого, как Аппиева дорога, носа; раскинутые двукрылием брови и скулы, слегка выдавшиеся вперед, составляли рисунок как бы распятия, которому подвергался всякий смотрящий в эти глаза слишком долго. Губы походили на слегка поблекший цветок, увядший, подобно розе с могилы Гомера, заложенной в книгу сказок Андерсена, — розе Парацельса, воскресшей из пепла — розе Иерихона, что превыше всех земных роз.

— Поистине, лик жены подобен раю, что обещан нам Творцом, — заговорил Лев словно в забытьи или во хмелю. — Таковы были лица наших дев под покрывалом до тех пор, пока они не снимали его: нос — ствол дерева, брови — пальмовые ветви, глаза — вещие птицы, пророчащие счастье и забвение, кудри — облака над птицами и ветвями, уста же — райский цвет и знак искушений и блаженства. Лицо это можно было прочесть как заставку армянской книги с ее колонками и двойной аркой, изогнутой, как михраб над благородным Кораном: оно и само являло собой одновременно книгу и храм, воставленный вокруг книги.

— Будет тебе расточать лесть и рассказывать басенки — я не мои младшие подруги и на такое не куплюсь.

— Да, я вижу: от их облика ум мой не мутился и чувства не бунтовались. О сударыня, не след вам быть такой нарядно-обнаженной.

— Зачем ты только с лица спустился вниз, — гортанно рассмеялась она. — Заметь себе: полностью голый человек невидим для других — лишь то, что его маркирует, отличая от прочих, создает образ и этим привлекает взгляды. Однако отступи от входа и пропусти меня — и впрямь мне надо обсохнуть и одеться.

И она натянула на свое нагое и неприкрытое «я» прямую темно-лиловую, как цветок ириса, шелковую блузу и прямую же черную юбку фасона «Титаник» — в ознаменование тех величественных кораблекрушений, что имели место у ее худощавых ног, вдетых нынче в узкие черные лодочки. Весь этот прикид будто соскочил с прилавков Черкизовского или Лужниковского рынка (в просторечии — Помойки и Лужи), но на ней сидел так, будто она родилась в нем, в этом лилово-черном двойном трауре для мужских сердец.

— А теперь говори: каково твое имя и прозвище и что именно тебе здесь понадобилось?

— А ваше и вам, уважаемая?

— Соблюдай порядок вопросов и вообще субординацию.

— Я просто полагал, что ответ на оба вопроса о пребывании одинаков, а и из имени можно легко догадаться о роде занятия.

— Истинный джентльмен ничего не полагает и вообще при даме не думает, но представиться ей обязан.

— Тогда имя мое — Лев, а прозвание — Арслан, компьютерный асасин.

— А и верно ты сказал о сходстве: потому что меня называют Мария-Хуана, а прозвище мое — Марикита. Мы и самом деле пара, потому что ты назван в честь мужского растения конопли, а я — женского. А вот насчет нашего ремесла — это еще посмотрим. Так я слушаю!

— Здесь я потому, что собирался заложить информационную бомбу. А то грозятся друг другу чемоданами с компроматом, и хоть бы один вывернул наружу свое нутро — нет, куда ему: проще превратиться в коробку из-под ксерокса, набитую зеленью.

— Исчерпывающе. Только напрасно ты намекаешь, что мы-де одним заняты. Наоборот: ты подрываешь, мы стабилизируем, ты заостряешь противоречия — мы их сглаживаем. Ведь информационная война — та же война, перенесенная в другую сферу, а хорошая постель способствует мира творению, умиротворению и смягчению нравов как ничто иное во вселенной.

— Я полагал о любви иное.

— Так я не о любви говорю, а об ее антиподе.

— Трудно мне стало понять тебя, о грозная и властная дама, потому что не знал я этого последнего никогда. Достоинства мои погибли дважды: вследствие моей виртуальной жизни и от того, что когда, наскучив ею, я прыгнул с башни, некий удивительный монах сложил меня заново по своему личному образу и подобию, как новую головоломку или картинку в калейдоскопе. Так что я потерял сразу и мужественность, и иллюзии насчет мироздания. Оно не более, чем гнилая пряжа, в которой нет ни одного конца, чтобы ухватиться за него и распутать клубок.

— Что ты отбросил все иллюзии — это нам на руку, вот еще бы туда все идеалы послать, — заметила Марикита. — А насчет пряжи — не беда, мы, путаны, оттого и называемся распутницами, что умеем распутать любые гордиевы узлы, которые одни мужчины завязывают, а другие рубят мечом сплеча.

— Мой отец Мариана — явно не из тех, кто рубит, — улыбнулся Лев.

— Знаю я его. Он ухитрился стать вне моей компетенции — и зря, по-моему: ведь не зря в старину не только в простые монахи, но и в римские папы брали настоящих мужчин в самом соку, а Оригена, трусливого добровольного скопца, чуть не прокляли. От чего, по-твоему, открывается у них всех третий глаз, как не от переизбытка мужского гормона, что копится под спудом, ни на жен, ни на мальчиков не растрачиваемый? А вот, скажем, тоже хитрец: святой Фома из Аквино, которому по его настоятельной просьбе сам Бог пресек его естество раскаленным железным прутом, было же оно весьма могучим. Что мы из этого имеем? Ни капли мистического вдохновения, одна чистейшей воды формальная логика. Потоки и водопады, горы и груды томов виртуозного богословского умствования, да и то умствование передрал он у Аверроэса кое с какими ошибками. Ну и за такое ему низкий поклон — был он, как-никак, лучший и отважнейший сын своей варварской эпохи. Но ведь не напрасно же он обозвал в конце жизни свои труды соломой и трухой для набивки чучел. Что ты на это скажешь?

— Что солома — вполне пригодный корм для Братца Осла, — ответил Лев. — Не всем же людям дано витать в облаках: большинство элементарно хочет кушать.

— Как я понимаю, ты — судя по твоему экстремизму, хотя и относительно мирного характера — не прочь это им обеспечить?

— Мир, который вокруг, стоит на основаниях социальной справедливости и равенства.

— Гм. Справедливость — штука довольно терпимая, если за нее не приходится приплачивать сверху; то же и с равенством. Только подобного не видел никто и никогда — разве что в компьютерной игре и в древнем и допотопном государстве инков.

— Но это не делает мою главную иллюзию хуже.

— Нет: просто я начинаю сомневаться, взаправду ли ты от нее отрекся.

— Не знаю сам. Всю жизнь я стремился добиться справедливости и познать истину, а оттого хотел истинного видения и истинного чувствования. Всегда хотел. Ища его, я умер, и умер так глубоко, что и тебе меня, пожалуй, не воскресить, не пробудить заглохших родников.

— Я Королева девственных пчел; я Плодовитая Мать посреди бесплодных нив, на которые не ходит пахарь и сеятель, я чаша с вином первозданных сил, — проговорила Марикита. — И ты смел усомниться во мне? Почем ты знаешь, что я могу и что — нет? Ведь даже ты предположил способность к воскрешению у той, кого зовут лишь убийцей.

— А именуют правнучкой темной Лилит.

— И верно именуют. Ибо плата моя высока: я убиваю, прежде чем вдохнуть новую душу, и немногие проходят через то испытание. Женихам Цирцеи было легче, и то не устояли. Ведь и жизнь — только привычка, и смерть — не то, что думают мужи. Есть черта и грань в простой человеческой близости, которая, если стать на нее, рвет тело и душу, подводит к бездне. Люди же боятся бездны — всегда, инстинктивно, даже не зная еще — и оттого размениваются на мелочное сладострастие, огонь опаляющий развевают на мелкие искры или крадут его частицу, чтобы разжечь или поддержать кроткое пламя семейного очага. Но те, кто стремится переступить черту, пройти за грань — безумны; те, кто достигает — поражены тоскою, потому что никто на ней не удерживается. Былая красота их восприятия становится для них же отравой; они постигают смысл страдания, почти не вкусив от радости. Видишь, как откровенно я тебя предостерегаю?

— И как до слез патетично.

— Это плата за такое же описание моего лица.

— Теперь моя очередь отвечать? — спросил Лев. — Я могу осмелиться на всё что угодно, ибо вместе с моим мужеством, как ни парадоксально, полностью ушел из меня и житейский страх. Не так много его во мне оставалось, но не буду здесь похваляться. Я хочу жить и не боюсь никакого страдания, ведь всё в ближнем мире есть лишь оно, а в дальнем — нет ничего, что бы им было.

— Когда человеку прищемят палец, он ради освобождения от этой сиюминутной боли бывает готов продать любое светлое будущее, потому что дрожащая тварь живет лишь настоящим и в неумеренно продленном настоящем времени. Тебе придется платить ту цену, которую я назову: впасть в любовь на грани отчаяния и без надежды на освобождение от него, без права на ответ и на взаимность; определить себя как мужа не в одном примитивном акте, а во всем своем существовании и крепко того держаться.

— Я согласен. Пусть я погибну в тебе, мой нежный друг и яростный враг, пусть умрем мы оба на ложе, лишь бы встал с него один; воскрес, как феникс на погребальном костре, и жил вместо нас. К этому, я знаю, мы близки, для этого созданы. Но и если того не случится — что же, я буду считать, что достойно сыграл со своей судьбой.

Тем временем, незаметно для обоих, освободились они от одежды — тех оболочек, которые так тщательно для себя подбирали, чтобы выразить свою особую сущность. Тела их соприкоснулись, подобно двум скрещенным клинкам, что покинули ножны, и родили искру. Жар охватил их, но женщину он окружил ореолом, а у не умеющего родиться мужчины не находил выхода. И чтобы объединить свой пыл в одно, вернулись они туда, откуда вышла Афродита нашего Льва, — в воду, колыбель человека еще до его рождения, среду, более естественную для него, чем летучий воздух, ибо впитала и сохранила она в себе историю и предысторию его появления на свет, его возрастания и его возмужания. О божественная влага! О изумрудно-золотой карасс на двоих в бурном море секса! — воскликнул бы Курт Воннегут.

Невероятной силы электрическое поле окружило их в воде; оно не ощущалось чем-то инородным и чуждым, и хоть ужасало — но сам ужас этот принимался как благо. Лев, для которого все это было внове, и Мария Хуана, что занималась вдохновенным своим ремеслом с начала веков, вдруг оказались равны перед этой сокрушающей мощью. Но в том-то и была необоримая сила Белой Лилит, в отличие от Лилит Черной, что каждый раз она сама возрождалась в любви и для любви как совершенное новое существо; и в том как раз и заключалось главное ее волшебство и колдовство, входящее в чужое великолепное тело воровски, незаметно для самого мужчины, что он оказывался замещен и вытеснен даже не Лилит, а самой воплощенной Любовью. И умирал он, если желал того, в полнейшем блаженстве.

Оба они спустились на дно океана, как акванавты, — так глубоко, что и не могло быть для них подъема. Но тут…

— Ты дышишь солнцем, я дышу Луною, но живы мы любовию одною, — завороженно произнесла Марикита древнюю ритуальную фразу, которую, возможно, она же и сочинила в какой-то прежней жизни.

И они действительно ожили. Возродилось всё, и с особенной остротой почувствовали они себя не богами, не призраками — людьми. И все их слова и дела, сохранив ритуальный и символический оттенок, внезапно приобрели оттенок милой обыденности.

— Почему мы не ляжем на простыни, целительница? — спросил Лев.

— От любовной испарины влажные простыни пахнут тлением, смертью, и недаром: она еще близко, ее порог теперь ощутим — а этого вовсе не нужно тебе.

— Лицо твое — как распятие, на котором запечатлелось мое нагое тело, а по бокам его, в твоих зрачках, как два разбойника, распяты мой добрый и мой злой двойники. Трое нас в тебе, и ты — мой тройной двойник.

— Нет. Но кто ты? Мой возлюбленный или мой брат? Не помню, и помнить не надо.

В воде, что растворила их плоть, кости, стала их кровью и мыслью, сплелись они и разъединились, все время ощущая себя одним: единство это по-прежнему воплощено было в двух телах, отлитых на сей раз без малейшего упрека. Таково было доброе колдовство Марикиты, что могла она уделить мужчине от самой себя, не нанося себе ни малейшего ущерба.

Тогда поднялись двое новых людей из первозданных и первородных вод: женщина обвилась вокруг мужчины, как виноградная лоза, приникнув губами к живой виноградной грозди его сердца, что изливала свой сок ей в губы; и вонзил мужчина свой откованный в огне, омытый водой клинок в ее бездонную чашу, чтобы довершить закалку в трепещущей человеческой плоти.

А снаружи, за стеклянными стенами, на лужайке, где в изобилии расцветали темные ирисы, тихо, как судьба, ждала своего часа Белая Псица; и бледный лик солнца, что в облачной мари подобен был лунному, казался завешенным окном, из которого некто загадочный смотрел вниз на башню, сложенную из людских поношений, что служила Белой Лилит темницей, и удовлетворенно улыбался.

После беспамятства и буйства, сотворенного ими обоими, мужчина лежал рядом с женщиной на циновке из тростника, тихо обозревая холмы и равнины, изгибы и провалы той пашни, над которой он так беззаветно потрудился, любовной целины, которую он поднимал с таким старанием.

— Говорила, что шутиха, а взорвалась, как целый фейерверк, — говорил он.

— Да, хороша я, однако: охраняю, а впустила вора, — в полутьме Мария-Хуана курила пахитоску, и уголек освещал снизу ее лицо, делая еще тоньше, смуглее и загадочней.

— Да и я хорош: хотел умереть и стремился к порогу, а еле через него переступив — поспешил вернуться. И так до бесконечности: потому что ты сама бесконечна, как любая тайна, моя Марикита, в этом твое истинное «я», воды твоих бездн доходят до моего сердца, до конца я не хочу погрузиться в них, нечто меня останавливает и предостерегает, хотя достигнуть того почти так же невозможно, как до конца познать Бога.

— Он создал женщину после того, как всласть потренировался на мужчине: и если Адаму приходится в соитии умирать и рождаться вновь, то для Евы оно лишь прибавление силы и власти.

— Да уж, мог бы я поклясться, что там, внутри тебя, была суверенная территория, куда более обширная, чем та, что я мерю глазами сейчас. Но уж не вывернул ли я твой колодец наизнанку — так один простак рекомендовал возводить минареты?

— И уж не с этого ли минарета ты обозреваешь меня с такой важной миной?

— Странное дело, что нам сейчас так легко шутится, — сказал Лев, — может быть, так пережитой и задавленный ужас дает знать о себе.

— Но ведь смех над тем, что священно, — символ победы и овладения.

— А мы победили и овладели. Как это ты ухитрилась извлечь так много оттуда, где не было ровным счетом ничего, кроме пустого гонора?

— Именно потому, мой Лев. Ведь правду говорят, что Бог создал слово из молчания, лист из бездревесности, а калам Его был изострен много раньше, чем вырос коленчатый тростник для него.

— Да, я тоже знал похожую притчу, но не понимал, потому что был уверен, что понимаю, и не утруждал себя думанием. Вот какова она.

И он рассказал своей женщине старую суфийскую историю, которая называлась -

ПОВЕСТЬ О БЕЛОЙ СТЕНЕ

Однажды трое путешествующих мастеров пришли в некий дом, где была стена, в ожидании их работы оштукатуренная самым лучшим, белым и гладким алебастром, или ганчем. Ни одного пятнышка иного тона не было на нем, а гладкость была такова, что даже легкое перышко, пущенное с верха стены, плавно скользило до самого низа, не пытаясь оторваться. Прозрачность алебастра была такова, что свет мог пройти ее насквозь, — так светится чистое масло в сосуде из гробницы фараона Тутанхамона.

Остановились перед стеной мастера и задумались: а были они — христианин, мусульманин и бродячий суфий.

— Что бы вы хотели нарисовать на ней, друзья? — спросил дервиш. — Чего, по-вашему, достойна эта идеальная поверхность?

— Я бы воплотил на ней райский сад во всем великолепии и кипении его образов, — ответил, подумав, христианин. — Пусть вечно распевают птицы на ветвях огромной смоковницы, и трудолюбивые осы вечно жужжат в ульях их ранних плодов, чтобы опылять поздние. Пусть розы и виноград обовьют ее ствол, и в тени их пусть вечно бродят олени, чьи рога подобны веткам и временами сплетаются с настоящими, покрытыми листвой, чтобы тут же без вреда рассоединиться. А меж корней смоковницы пусть летят, кружась, благоуханные потоки, и прекрасные девы и отроки, вечно юные, пусть резвятся на их берегах безо всякого греха. Все это и многое другое изобразил бы я так, чтобы глаз скользил по веренице перетекающих друг в друга образов и почти незаметно для себя наполнялся и проникался их благом.

— Ты описал наш рай, — улыбнулся мусульманин. — Однако молодец ты, что дошел до мысли о необходимости движения: ведь Ветхий Завет устами своего Экклезиаста говорит о мертвечине всего остановленного и проповедует, что оно тлен. Я уж боялся, что ты захочешь крепко запечатлеть тут ваши излюбленные символы: крылатых ангелов, которые, на мой взгляд, ничем не лучше гурий, нимбы, лики, арфы и мистическую розу о семнадцати лепестках. Слов нет, это, пожалуй, и в самом деле верные, хотя приземленные изображения иного, двойники того высшего, что через них просвечивает. Такую уступку я, истый правоверный, так и быть, сделаю тебе по причине нашей дружбы. Но посуди сам: зачем переносить в небо те земные вещи, которые сами суть его отражения? А если ими небо говорит с землей, это еще не значит, что тебе удастся сманить его вниз еще раз. И вообще, пусть миры дальний и ближний, горний и дольный пока пребывают на своем месте.

— Пусть так. Но как бы ты сам поступил с этой стеной? — спросил христианин.

— Я бы постарался изобразить или хотя бы намекнуть на неизобразимое, то, чего не встретишь в природе: вписать в восьмиугольник шестилучевую звезду, а в звезду пусть будет вписан треугольник, а в него — снова звезда; и внешние октаэдры этих замкнутых орнаментов пусть откроются наружу и сплетутся, образуя в своей глубине иной узор, невиданной сложности и соразмерности, который поворачивается то внутрь, то вовне себя, даря стене одновременно объемность и проницаемость и скрадывая ее ограниченность — так, чтобы казалось, что ты вот-вот пройдешь ее насквозь, как пророк Иса, или ускользнешь по ней вверх, в сияющие выси. Ибо такой узор, как и прочие любимые нами, но более простые, указывает на рай лучше, чем ваши мечтания, ограниченные слабостью вашей фантазии и вашим следованием природным образцам.

— Хороша твоя мысль, да уж больно холодна, — ответил христианин, — да и, говоря о природе, недооценил ты щедрость, с какой она раскрывает себя в деревьях, зверях и цветах и сосредоточивает в каменных картинах, которые нарисовал вовсе не художник, а ради него — сам Всевышний.

И они начали со всем знанием дела обсуждать обе идеи: ибо мусульманин знал толк не только в художественной геометрии, но и в рисовании миниатюр, а христианин уже не раз соблазнялся абстракцией и фантазиями в духе родившегося много позже Мориса Эшера.

Слушал их дервиш и ничего не говорил, не желая мешать их собственному пути. Однако вот что он думал при этом:

«Не так уж будет плохо, если они отойдут от намеченной работы, ни в чем не согласившись и ни на чем не остановив свой выбор. Ни к чему портить совершенство этой стены, пытаясь совместить ее с неким другим идеалом: вот мои друзья насытятся увиденным, отстранствуют свое — и разойдутся по своим убежищам, защищающим от мира. Один создаст на полотне или картоне для гобелена свой земной рай, другой оденет лазурной сетью соборную мечеть в родном городе; и то, и другое будет не таким прекрасным, как мыслилось им, когда они вдохновлялись алебастровой гладью, и даже чуть хуже, чем то, что могли бы они изобразить на ее поверхности. Но ведь она не сумела бы вместить и то, и другое сразу! А так — самые разные люди будут воспарять душой, разглядывая два таких разных шедевра, и кое-кто вдохновится чужим, чтобы сочинить свое. Ведь сделанное творчески само побуждает к творчеству и таким образом как бы само творит из себя прекрасные вещи. Но, главное, Стена так и останется девственной, и еще не один человек будет приходить сюда, к истоку, и отпускать себя на волю, отдаваясь вымыслу, а уходя — нести в себе свое собственное дитя: картину, песню, книгу или стих. Ибо нескончаемы — я вижу — порождения благодати, что воплотились в чистоте Стены. А если иссякнет благодать и разрушится Стена, пусть снова воссоздаст ее Аллах и нарисует на ней, что захочет, и извлечет из нее то, что Он знает!»

— А рисовал ли Аллах на белой стене до этого? — вдруг спросила Мария-Хуана.

— Нам не говорили: но я видел в Зеркалах и Сетях некие повести о погребальной пелене, лике скалы и облачном лице, а также ту дорогу, что какое-то вьющееся растение прочертило на фасаде дома.

— Один мудрец по имени Хорхе Луис писал стихи о художнике и беленой стене, почти необозримой: художник всю свою жизнь покрывал ее образами живущего, а в конце его бытия сама стена глянула на него, приняв вид точнейшего его изображения.

— Он встретился лицом к лицу с собой, как бывает с изображением в зеркале, — много это или мало?

— Смотря как и с чем встретиться. Не один мир — свое зеркальное отражение тоже надо уметь прочитать. Но если эта тема так тебя задела, я могу обменять твою историю на ту, что слыхала сама, — обе схожи, но не совсем…

Как и прежде Черубина-Рахав, и Марикита перестала быть мифологическим персонажем, став просто женщиной, пока рассказывала Льву короткую притчу, что была ею названа -

НОВЕЛЛА О ЗАМУРОВАННОМ

Эту историю мне рассказали в дальнем городе, куда меня заслали после того, как — и в наказание за то, что — расстреляли моего первого мужа, погубили второго и заперли в тюрьме моего единственного сына. Такова, боюсь, логика любой земной власти. Единственным моим утешением было в том старинном, некогда богатейшем, а теперь захолустном городе были рассказы местных жителей, иногда удивительные.

Так вот. Однажды в стене, что разделяла два дома, поселилось нечто мало осязаемое: на обеих сторонах, как бы проеденный плесенью, выступил профиль — может быть, мужской, но также возможно, что женский. Он был неясен, но полон тайны. Казалось, его обладатель был замурован в стене, но про нее знали, что тонка и лишена пустот; да и не простукивалось в ней ничего инородного.

В самое первое время сосед все равно валил вину на соседа, однако обоюдный поклеп не принес никаких очевидных плодов. Правда, одного из хозяев и дочку другого «замели» за нелегальное распространение философской поэзии, но им бы и так досталось, и вообще обвинение было притянуто за уши: стихи были хрестоматийные, только что без обычных купюр. Ну, я отвлеклась…

Профиль пытались оттереть — не стирался даже новейшими химическими средствами; замазать побелкой — выступал снова, как застарелая протечка. Когда, наконец, раскошелились на обои — их выперло наружу с обеих сторон. Профиль, правда, почти не был виден в фас, но зато сбоку распух, как барельеф на старой монете с патиной.

Тогда собрались с силами и, объединив их, по кирпичику разобрали кляузное место, надеясь все-таки отыскать нишу, как в рассказе «Бочонок амонтильядо». И увы! Даже цемент между кирпичами был сухой и чистый — ни одной, даже самой маленькой щелки, через которую могли протечь потусторонние, забугорные миазмы, замечено не было.

Стену, на всякий случай, переложили заново из идеологически проверенных кирпичей — прежние ведь, что ни говори, были еще дореволюционные. Профиль как будто ждал именно этого! Он возник снова — черты стали четче и как будто слегка укрупнились, но по-прежнему пола его было не различить.

Тогда его дружно завесили с обеих сторон коврами и решили вовсе забыть. И — ничего ровным счетом не произошло ни страшного, ни удивительного! На коврах, правда, возникла как бы легкая деформация узора, зато сам профиль постепенно сгладился и поблек, будто он кормился всеобщим вниманием и суматохой, а тут потерял подпитку. Не хотите меня видеть, как бы говорил он, — и не надо.

Но удалившись из места, где его так невзлюбили, он проявился в доме неподалеку. Те, уже наученные чужим горьким опытом, боролись с ним недолго, а потом укрыли и махнули рукой. И снова он ушел, оставив почти незаметный след, наподобие заросшего шрама от старой раны.

Такое повторялось неоднократно; и повсюду, где побывал заколдованный призрак, люди слышали нечто вроде тихого плача или неразборчивых слов никому не известного языка, и видели они — каждый из них — нечто сходное с самым болезненным из своих воспоминаний, хотя многие и не догадывались об этом, не подозревая, что за страсть такая засела у них внутри, точно гвоздь. И чем менее явным был для них смысл, который несло в себе нерукотворное изображение, чем косноязычней казались слова и тише стоны, тем скорее человек поражался в рассудке и начинал буйствовать в полном беспамятстве.

— Странная история; та, которую я слышал от моего друга Марианы — имя, похожее на твое, не правда ли? — кончалась повеселей. Хотя так же неопределенно.

— Погоди, я ведь не досказала, — ответила его дама.

В последней из пострадавших семей была дочь, совсем маленькая и простодушная девочка. Ее, в общем, учили, что нормальному человеку не должно мерещиться никаких призраков, чертей, ангелов, домовых, ореолов, аур и прочих потусторонностей, для которых у человека даже названия нету, но не успели хорошенько вдолбить это ей в голову. И вот как-то ее оставили дома одну — и именно это время выбрал злокозненный Профиль, чтобы в очередной раз проявиться.

— Какой вы красивый! — сказала девочка и погладила его ладошкой. — До этого «они» были или скучные, или просто ужасные — не с виду, а оттого, что от них дух такой шел, вроде невидимого звука. Наша кошка на них фырчит и бьет лапой — только этим и спасаемся, ведь никто больше в них не верит, кроме нас двоих. Знаете, если бы у вас были ножки, я бы повела вас на кухню и напоила чаем. А потом мы бы прочитали все мои книги. Их у меня целых семь — вот как много!

Этими двумя вещами, чаем и книжками, интересы девочки не ограничивались, просто такая была в доме обычная формула гостеприимства.

— А зачем мне идти? — прошелестел Профиль. — Ты пододвинь столик, а чайник и чашки поставь на него. Только, смотри, не облейся горячим.

Когда девочка так сделала, от стены отделилось нечто прозрачное, как воздушная медуза, не имеющее ни ног, ни рук, и прикоснулось губами к краю фарфоровой чашки.

— А теперь выпей свой чай, но не до конца, и обменяйся со мной чашками, — предложила тень. — У вас это называется «на брудершафт», и вы пьете вино из рюмок, перекрещивая руки, согнутые в локте. Но для вина ты еще мала, а у меня рук, как видишь, нету: поэтому так тоже будет законно.

И они обменялись чаем — а, надо сказать, чай был хороший, хотя и не «с бегемотом», как говорила девочка (напиток с бергамотом держали для больших праздников, и она побоялась его взять без ведома старших), но душистый и крепкий, а цвет его был как цвет темного граната.

— Теперь мы с тобой на ты, как брат и сестра, — объявил Профиль, — и я, как старший, должен буду тебя учить, защищать и оберегать.

Он чуть поплотнел и зарозовелся от земного питья, и стало видно, что он и правда необычайно хорош собой.

— Я с радостью, — ответила девочка, — ведь от них всех было не допроситься братика. Только папа, мама, деда и баба, наверно, испугаются. (Она ведь сразу поняла, в чем дело — история Профиля в подробностях стала известна всему городу.) Может быть, на груди тебя спрятать? Только они решат, что мне мальчишки тату сделали, и еще хуже меня заругают.

— Не решат, — ответил Профиль, — я войду внутрь тебя, под кожу, и стану совсем невидимкой. Для меня это легко! Я ведь показываюсь лишь для того, чтобы меня увидели такими глазами, как твои, и захотели со мной подружиться.

— Почему же все они так тебя боятся и так ненавидят? — спросила девочка.

— Да потому что узреть меня и не устрашиться имеют право только глаза детей, маленьких, подросших и совсем взрослых; глаза, не замутненные ложью, гневом и предубеждением.

— Чудный конец, — сказал Лев, — и весьма нравоучительный. Но, признайся, ты ведь только что его придумала?

— Можно сказать и так, — ответила Мария-Хуана. — Ведь в реальной жизни подобные истории либо зависают, как неисправный компьютер, либо кончаются Судом.

На этом кончились и их речи, потому что дано было им узнать, чем еще пахнет ложе любви — сладким потом. Ибо лишь блаженное распутство, которое вечно разменивает золотой талант на медные пятачки, дает легкость; усилия истинной любви — тяжелый труд как для тела, так и для души, неразрывный и неразменный.

И пропел Лев Мариките свою песню, и обрели они на миг единство неразделенного творения, чтобы вновь его утерять: ведь ни в чем на земле нет постоянства. Но тотчас же вновь спелись и сыгрались, и возникла в их совместном сочинении совсем новая тема — ибо приобретенное в истине никогда не уходит, лишь переходит от форте к пиано и от пиано к фортиссимо, без конца обогащаясь вариациями.

— Я, заядлый игрок, поставил все, что имел, на красное поле любви, на черное поле смерти, чтобы выиграть эфемериду, — говорил Лев. — Твое прекрасное тело плотно, но не потому ли, что мои руки и ноги, которыми его касаюсь, слеплены из такого же материала?

— А ты желал меня… это… приватизировать? — смеялась Марикита. — Всю вечную женственность в моем лице, всеобщее достояние пригрести к своему боку?

— Нет: для такого нужно, пожалуй, стать не мужем, а вечной мужественностью, не нуждающейся в искуплении и смерти, очищении и воскрешении, как нуждаюсь я. Таковы, однако, все женщины, хотя нет ни одного подобного мужчины. Нет, я просто удивляюсь, что с восторгом приобрел нечто неназываемое и неосязаемое, на что и ярлык не прилепишь.

— Зато нечто подлинное, — ответила его дама. — То, что стало, случилось, утвердилось в своем бытии, не нуждается в заверении своей подлинности, в юристе и составителе словарей, печати и надписи. Красота бесспорна и самодостаточна; то же скажу о добре и истине.

— Значит, это теперь навсегда? — спросил Лев.

— Навсегда, — подтвердила Мария-Хуана.

Однако когда в одно из их утр Лев выглянул из окна и увидел внизу крошечную, еле различимую белую точку, то сказал:

— Хотел бы я найти отца моего Мариану или другого, подобного ему, чтобы он нас обвенчал.

— Чего ты испугался — злого колдовства или слепой судьбы? — спросила она.

— Во мне нет такого. Просто…

Он провел пальцем по ее обнаженному, смугло-лакированному плечу и продолжил:

— Просто я увидел сейчас живой символ моего пути — и хочу, чтобы в этом пути ты шла рядом.

ДВЕНАДЦАТЫЙ МОНОЛОГ БЕЛОЙ СОБАКИ

(Дипкорпус священных проституток, или летучий отряд королевы Екатерины Медицейской)

Все в мире соединено нитями, не занимающими места ни в пространстве, ни во времени и поэтому невидимыми для людей.

Искусство нашей белой магии — знать, за какую ниточку следует дернуть, чтобы сеть всколыхнулась, будто изловив гипотетическую муху. Это несколько ограниченное искусство, если говорить по правде: ибо женщины здесь не делают ничего рационального, напротив — сотворяют из человеческого космоса хаос. Направленные на одну цель желания двоих взаимно погашаются; стройные шеренги мужских военных порядков наступают друг на друга в битве; стремление народов к сильной руке вскармливает Гоббсова Левиафана — и тогда необходимо отступить к первоначальному состоянию, низвести мир к его младенчеству и даже внутриутробности, чтобы дать ему возможность пересотворить и вырастить себя заново. Прогрессивный возврат. Процесс, который продолжается без конца и почти без надежды.

Женщины горазды вышивать по натянутой ими же основе и по заданной канве: но это самые простые узоры, мало чем отличающиеся от них самих, потому что женщины практичны. Лишь мужчины расцвечивают своим безумием и своей фантазией суровую серую ткань мира: беда в том, что каждый узор пьет соки и краски из других. Необходимо знать, за какую нить потянуть, чтобы распустить всё плетение, — ведь любая мандала рисуется песком и на песке, обречена на то, чтобы едва завершившись, смешаться с прахом. Мир ограничен, число узоров — неисчерпаемо: всем им подобает свое место.

Женщины набрасывают на разобщенный мир сеть тайного, многозначного и многозначимого родства — не только по крови, но и по семени.

У женщин — Женский Дом в центре деревни; у мужчин — Длинная Хижина на отшибе. Само имя для нее — Дом, Ворота, Дверь — мужчины узурпировали у нас, и от этого имени пошли титулы владетелей: Пер-О, Микадо, Великая Порта.

Мужчины объединялись (и обособляли себя от других мужчин) для добычи, для громкой власти и ревниво молились во имя этого своему Триединому Богу — женщины невидимо ткали свою сеть, соединяя их разбитый на осколки мир во имя служения Триединой Богине. Первый ее лик — девственной невесты-матери, второй — плодовитой жены, испытательницы мужей и коварной убийцы, третий — грозной кабаньей самки, поглотительницы мертвого и возрождающей живое, Богине Смерти-в-Жизни. Три цвета женщины — три цвета бузины: белый-красный-черный. Три разновидности тополя: белый — простой тополь, красный — осина, черный — осокорь.

Потомство — не от брака, то есть не от секса. Эту связь вымыслили мужчины нового времени, однако их первобытные предки куда лучше понимали, от чего понесла жена: от северного ветра, летучего семени или от танца при свете полной луны. Дети трех разных природ различались по силе и жизнестойкости. В воле одной только женщины было в те времена — зачать или не зачинать и кого призвать себе в помощь; мужское семя было поводом, а не причиной для награды, как заразная болезнь на самом деле не от микроба и поветрие — не от вируса, но кара Всевышнего за грехи. И разве не обнаруживается последнее теперь со всей очевидностью — нет дня, чтобы мы не побеждали новой, невесть откуда свалившейся на нас хворобы и напасти. А ведь — подумайте! — нет и не может быть ни одной части натуры, самой мелкой, которая целью своей имела несчастье и смерть.

Но тогда, может быть, нет и такой частицы, которая целью своей имела рождение и жизнь? Спартанцы и вообще греки, оправдывая свое «арете», говорили, что через семя старшего мужа юному передаются его храбрость и прочие нравственные доблести; женщина для того не годилась, возможно, и вправду, по своей инакой природе; хотя древние вообще ставили ее весьма невысоко. Одухотворенный сперматозоид ее не брал.

Болезни — от Бога: в назидание и устрашение. Но тогда и дети — от Бога: во имя радости и в знак единения, и не от семени мужа, не от похоти, не от плоти, но от благоволения Бога к жене они рождены. Любой из них, даже тот грядущий братоубийца, про которого прозорливо сказала Ева: «Получила я свое дитя от Господа».

Таков урок первой жены.

Ложна та цепь, что связывает начало жизни с рождением нового существа; ведь именно эти рождения порочно связаны со смертью и порождают смерть из себя самих; одни вытесняют других, потому что в среде людей действуют, как и прежде, жесткие законы звериной популяции, и никто их не отменял… И с малой, преходящей смертью лишь потому неразрывно творимое двумя наслаждение, что возникновение краткой земной жизни в итоге порождает смерть бесповоротную.

Как нет чистой и честной мысли помимо беспримесной радости помышления (ведь истинный философ думает не ради еды, не ради славы и бессмертия, не для угождения властям и забавы детям — а просто так, вне всяких обстоятельств), как стихи — то, что нельзя ни съесть, ни выпить, ни поцеловать, так не может быть истинной любви там, где с нее стригут купоны в виде уюта, экономии в хозяйстве, защиты, содружества и согласия взглядов — и в виде потомства. Нет любви не только там, где царит ненависть, но и в добром мире, ибо уж скорей родится она из пламенной ярости, чем из теплой дружбы и согласия.

Таков урок второй жены.

Для чего же тогда мужское семя изливается в женщину, для чего соединяются их вода и влага, для чего они умирают в упоении — одной смертью, но и двумя различными, исходящими из двух разных источников? Зачем просыпаются они вживе и разъединяются в тоске?

Так сделано затем, чтобы им владеть и покорять друг друга, держать в обоюдном плену и рабстве, но не покоряться обоим сразу никакой третьей силе, стоящей вовне. Так и раб Божий свободен от князя мира и всех мирских владык.

Почему ни одно животное не получает наслаждения от удовлетворения похоти — только покой и особенную сытость?

Потому что лишь людям суждено стоять в любви как единая крепость о двух башнях, как храм о двух стрельчатых главах.

Ни для кого и ни для чего не творят они любовь, кроме как для самих себя.

Это символ, и это урок. В малом круге проигрываются события круга великого. Ибо только в любви на грани потери и смерти — переходящей, перехлестывающей за эту грань, — может человек подняться на новую ступень; только принеся в жертву себя старого — возродиться новым.

И еще: только тем, кто разучился жить, страшна смерть; только те, кто пытается обыграть смерть в шахматы, теряют жизнь невзирая на выигрыш. Полный сосуд не боится быть разбитым и расплесканным; пустой ссыхается, как баранья шкура в зной.

Но как есть лишь одно земное рождение, так есть лишь одна земная смерть. Из лона женщины — в ее лоно. (Надобно снова родиться нам от Руах…) И есть только одно, что умирает при этом, — ложь о себе самом, и лишь одно, что родится, — истина.

А в высях нет ни смерти, ни жизни, хотя сохранены оба вечных их воплощения…

И это урок третьей жены.

Вот в чем наше учение. Вот три урока, которые человечество потеряло бы напрочь, если бы не мы. Подчиненное мужской ипостаси Бога, вращающее себя в порочной цепи псевдосмертей и псевдорождений, не смеющее ни жить, ни умереть взаправду — о человечество!

Нас с детства обучали нашему высокому предназначению: доводить мужчину до края и останавливать на обрыве любовной пропасти. Мы соединяли в себе все земные царства — служанки Матери Людей и Матери Зверей, Госпожи Цветов и Хозяйки Медного Пика.

Благом и удачей считалось тогда повстречать на улице жрицу Великой Богини, и твердо знал муж, что самим слиянием с нею приносит он себя в жертву.

О да, святая Анахита, и Таис, и Инанна! Кроме его жертвы, мы брали и иную плату за наше утонченное искусство — для храма, а когда он перестал быть нам защитой, — и для нас самих. Но что с того? Разве искусство, наука, религия — всё в мире разве не идет тем же путем? Вынужденное выживать, разве не профанирует себя и не обрастает, как судно ракушками, корой дармового дилетантизма?

Мы не могли избежать общей участи, не могли не обзавестись фальшивыми копиями. Но знающий — различал.

Виршеплет и поэт нередко одеты одной обложкой.

Жрица в непогоду делит кров с гетерой.

Но в обеих соседствующих парах незаметно происходит взаимозамена. И не всегда к худу.

Мужчины воевали: женщины учились у нас, как роднить их в своей ненасытной купели.

Мужчины убивали себе подобных: наши женщины рождали им настоящих детей — из пламени страсти, не из глины расчета.

Мы ниспосылали в каждый земной брак нашу искру, и это она, а вовсе не дети, не давала браку распасться. (Освящение свыше — о, оно было лишь тем, что позволяло страсти плавно и без трений скатиться в дружбу.) Позднее эту жгучую крупинку, эту восточную пряность припечатали как «технику секса» — что за душевная грубость! Но в ней есть и своя правда — возможно, так освящаются крупицей просфоры там, где не находят в себе места для всего божества.

Естественно, нас объявили ведьмами и шлюхами. Такое бывало тоже, но то уже были не мы — или не мы истинные. Правда была в том, что мы прятали себя, прикрывались этими обликами и, не снимая масок, принимали смерть и позор: пусть лучше клеймят нас — лишь бы не Триединую Богиню. Ведь само ее существование мы держали в тайне от людей, хотя не от церкви.

Ибо церковь подсознательно всегда знала о высоком предназначении эроса, и даже теперь ополчается на секс не как на животность (это лишь прокламируется), а как на властного конкурента. Даже низкий секс — метафора высокого эроса, который есть символ пути.

Но ныне мы расквитались: тантрический Восток изловил Запад на приманку, сделанную во вкусе последнего — то есть очень аляповато и пестро. Снова секс, снова техники и ремесленничество — но ведь сама искусственная муха рыбу не убивает, она только помогает удилищу подсечь ее и выдернуть из привычной среды. И тогда он, мнящий себя сугубо водным жителем, обнаруживает, что, как целакант, может жить в обеих средах! Воздух — стихия, которой стоит овладеть, даже если она сжигает вам жабры: это как новое заселение земли…

Самая умная приманка — та, которая становится самой рыбой.

Нет, нашей Богине стоило пройти через поругание, чтобы испытать триумф!

А дети… Что же, Бог всегда нуждается в них и творит их, когда ему угодно — незачем навязывать ему конкретный способ.

Только пускай не забывают и они.

ДИХОТОМИИ ЛЮБВИ ИЗ ТЕТРАДИ БЕЛОЙ СОБАКИ

ПРИРУЧЕНИЕ ЕСТЕСТВЕННОСТЬ

Экзотеризм Эзотерика

Религия ЭРОС Мистика

Семья Любовь

В знаке Весов

Имя — ЭМАЙН

Время — между сентябрем и октябрем

Сакральный знак — Вино

Афродизиак — тмин

Цветок — черемуха

Наркотик — виноград

Изречение:

«Однако какое несказанное блаженство дает чистая уверенность познания. Не в сопричастности Богу состояло счастье великих пророков, но в обладании познанием, отлившимся в мелодию мистики. Таким же счастьем дышат иной раз математические формулы и открытия, чистая музыка, да и все, что можно назвать чистым. Всякая в чистом виде выраженная идея, пусть это даже всего-навсего идея механизма, да и все, что сделано толково и с полной отдачей, все это дышит логикой и реальностью, все это не оболочка, не просто форма, но сплошное содержание, на котором отсвет высшего.

Как свободна музыка в своей чистоте, несмотря на всю связанность свою правилами логики. Как свободен чистый человек, несмотря на всю связанность свою правилами совести. Ибо в бесконечно многих сферах реальности, в бесконечно-конечном множестве вещей, во все новых и новых символах является в мир сама необходимость, а на всякий сделанный выбор, сколь он ни кажется обязательным, найдется бесчисленное множество столь же обязательных: такова бесконечная свобода композиции, оперирующей элементами бесконечно строгих правил, такова бесконечная реальность земного в бесконечности внеземных сфер. Таково всё счастливо удавшееся и приносящее счастье в этом мире…»

Герман Брох

Двое людей и собака спустились со стеклянных вершин и черных хребтов к морю, посреди которого неподвижно горбилась глыба острова — обломок горной цепи. Вершина горы была седа от снега, изножье — от белой пены позднего цветения, будто море, прихлынув, там ее оставило. И виделось это всё через хрустальную тишину воздуха и незыблемое зеркало воды очень четко, как бывает только ранним утром в хорошем, покойном сне.

На песке стоял челнок: они столкнули его в воду, погрузились и поплыли. Женщина сидела на корме, слегка раздвинув локти под темным плащом: из-за капюшона, надвинутого на смутно белеющее лицо, напоминала она анх, или crux ansata — египетский крест, сливший в себе символы обеих главных ветвей человечества. Мужчина, в таком же плаще, греб круглым веслом; собака смирно лежала посередине, боясь колыхнуть лодку.

— Весь этот остров, как говорят, вышел из воды таким, как он есть сейчас, — сказала женщина, — разумеется, без строений. Возможно, оставались там следы допотопных руин, которые ушли на дно вместе с разломленными горами, чтобы позже вновь подняться, — их ведь не распознаешь. Но черемуха так же обильно цвела на острове, как на дне морском — и как цветет сейчас, — невзирая на законы сухой земной природы. Прочие растения ему пришлось отыскивать позже, когда они выросли, и отбирать наилучшие.

Прибрежный монастырь был почти заброшен или казался таковым: мощные укрепления из желтоватого, теплого на взгляд камня обветшали, цепи аркад, что вели от них к середине острова, были оплетены виноградом, и виноград жаждал сбора — но его оставили напитываться солнцем и вялиться прямо на лозе. Там, где струны аркад сходились, высилась церковь — плечистая, восьмигранная, слегка расширенная книзу, под ребристым куполом, напоминающим шлем. Казалось, что она, как и подступившие к ней мосты, была вырублена некогда из камня, что складывал остров от века, из самого тела горы, и проросла в естественный фундамент выпуклыми корнями своих контрфорсов.

— Вот здесь он и живет, — сказала Мария-Хуана. — Давным-давно, как говорит легенда, в плетеной из лотосовых стеблей ладье приплыл он сюда и высадился на остров. Был он тогда еще совсем ребенок, гол, беззащитен и не умел говорить — а, может быть, знал один лишь язык своего юга. Звери приняли его; но среди них не было такого, кто бы мог сказать ему, женщина он или мужчина, — звериное чутье определяет это лишь во взрослых — поэтому он с самого начала не сознавал своего пола: однако был так необыкновенно хорош собой, что в него влюбились, как говорят здесь, и солнце, и луна. Позже, когда сюда приплыли люди, он уже не ходил нагим — из себя самого извлек он умение прясть и ткать волокна трав и очески шерсти, хотя одежда получилась очень неуклюжая, будто скроенная из циновки; и поэтому недоумение и неопределенность по его поводу все длились. Люди эти искали не продолжения той жизни, что была у них на континенте, а совсем иного, поэтому создали две монашеские обители: мужскую и женскую. Он ходил и к тем, и к другим попеременно, учился всему, чему его могли научить, и не было на острове и окрест мужчины или женщины, отрока, отроковицы или ребенка яснее и праведнее него.

— Это и в самом деле чистейшая легенда, — усомнился Лев. — Так за все время не подсмотреть за этим созданием…

Занят он был все это время поисками бухты — берег в большинстве мест обрывался в воду очень круто, почти отвесно. Наконец, он отыскал узкую полоску пляжа, от которой к стене поднималась узкая выемка пешей дороги. Троица выгрузилась и перетащила шлюпку подальше от воды.

— Ну, пускай легенда. Чем это плохо? В сказке бывает куда больше правды, чем в дословном изложении. Две вещи я знаю точно: черемуха здесь такая, какой не найдешь больше нигде в округе, и не укореняется нигде, кроме острова, а отшельник до сих пор служит настоятелем в обеих обителях: каждой дарит неделю, чтобы никому не было досадно, а дни, что остаются до круглого года, оба монастыря празднуют вместе.

— И греха на себе не имут, — прибавил Лев почти без иронии. — Только где они все? Послушать тебя, так тут полно народу.

Мария-Хуана, смеясь, приложила палец ко рту:

— Когда собирают виноград и везут его к давильным чанам, счет идет не на дни, а на часы, и в это время не принято служить иных молебствий, кроме плавных «винных» песенок: под них так ловко раскачиваться в точиле, кружась и переступая с носка на пятку! Только двумонастырный аббат никогда не участвует в плясках и играх, а ворожит и несет охрану вместе со своей гвардией. Смотри!

Крупный телом, кудрявый и лысый монах в длинной рясе и крепких сандалиях сидел на большом круглом камне перед церковными вратами. В руке у него был круглый и широкий серебряный кубок, куда он то и дело любовно заглядывал, приговаривая:

— Вино прошлого урожая — о, оно еще буйное, вчерашнее сусло, но уже видно, что будет добрым, мягким и крепким: с каждым моим взглядом оно набирается разума, и с каждым моим глотком я сам становлюсь умнее и добрее. Дай Бог, чтобы и урожай этого лета был так благодатен.

— Отец Эммануэль! — звонко окликнула его Мария-Хуана. — Мы пришли к вам.

— Давно вижу, дети мои, а услышал еще давнее. Мои глаза, уши и носы по всей территории раскиданы. Так за чем явились вы в разгар страды — за вином, за виноградом или, может статься, за чем-либо лучшим?

— Мы хотели бы, чтоб вы освятили наш брак, отче, — сказал Лев.

— Два аромата в одном флаконе, — пробормотал аббат, — два джинна в одной лампе, лед и пламя в одной туче. Детки мои, вам что важнее — штамп на золотом или тот золотой, что есть вы сами? Картина талантливого мастера или нотариальная заверенность в ее подлинности? А то, может быть, вы считаете, что вещь сразу меняется к лучшему от привешенной печати со шнуром?

— Вот и я говорила ему то же, — ответила Марикита, — но, по зрелом размышлении, согласилась с ним. Ведь дело и вправду не в ярлыке, не в подписи и не в печати: чтобы удержать две столь неравновесные стихии, как мой Лев и я сама, нужно присутствие третьего лица, в котором оба начала слились бы в гармонии. Тогда знак, посланный небу, будет верен.

— Да я с радостью сей знак сотворю, не сомневайтесь, мои милые! — возопил аббат, рывком приподнявшись. — Не поверите, душой иссох посреди сих стойких и преданных женихов и невест Божиих. Только до венца не зайти ли нам в погребок, что в цоколе нашей церкви заложен? А то с одного кубка я только раззадорился, да и вы трое не по питейной воде сюда приплыли.

Когда он встал, обнаружились две вещи. Во-первых, ноги у него были слегка коротковаты для такого мощного торса, что, если по правде, слегка пошатнуло легенду о его былой красе; во-вторых, облечены они были как бы двумя узкими раструбами из шотландки в охряную и черную клетку с бахромой понизу.

— Отец Эми, что это такое? — с благоговейным ужасом спросила женщина, указывая на аббатовы невыразимые.

— А, это одной моей прихожанке по ордеру выдали купон на модную юбку, знаете, с полуторным запахом и без швов. А она благочестиво решила, что аббат без штанов много хуже, чем старушенция в джинсах. Да пустое: вы вот лучше бы не на ноги, а на мою тонзуру поглядели — в холод через нее солнышко греет до самого нутра, а в жару — ветерок лишний жар сдувает. Удобство!

Тем временем они спустились по какой-то косой и кривой лестнице, которая была прилеплена к храму сзади и с легким изумлением увидели, что погребок оказался куда солиднее и лестницы, и своего хозяина, и своего имени. Вдоль одной стены длиной в добрую морскую милю выстроились бочечные днища, другая была подобием сплошной круглой мозаики из бутылочных донец разного оттенка. Отец Эммануэль разглагольствовал, усаживая гостей за стол, от толстенных дубовых плах которого вовсю несло дегустацией и декантированием:

— Вы — Лев и Дева, о чем свидетельствуют не только ваши имена, но и ваша повадка. Я же, к вашему сведению, зовусь обыкновенно не Эммануэль — это имя слишком ко многому обязывает — но Эмайн, что по-ирландски означает близнецов: именно так, в двойственном числе. Имя это в духе скорее брата моего по вере Марианы, хотя его половинки борются, а мои собственные — равновелики и равновесны, как чашки хороших весов, и во всем мне подчиняются.

— Так вы его знаете? Он удивительный человек, — с теплотой в голосе сказал Лев, — искусник, поэт и книжник.

— А, это ты о его библиотеке, в которой ни одно написанное слово не стоит на месте? — ответил Эмайн. — Таковое было и в моей жизни. Ибо существуют различные виды пьянства помимо того вульгарного, для которого, как говорят, не бывает социальных причин, только социальные поводы. Кто дышит — аж до смерти! — воздушным эфиром, увенчав чело голубоглазым хмелем музыки, кто — любовью и цветами, кто — солнцем и прахом земных дорог; но лучшие из нас — книжной трухой, что издает запахи мышей и рисовой пудры. Все эти пьянчуги правы, но все они лгут. Я знаю, потому что был и я в числе книгоедов: чтец чужой заемной мудрости, не имеющий своей, как некий Том-Линг-Сон из старой притчи, и как он, не сгодился ни для рая, ни для ада. Книги были лупой в моем глазу, опием в трубке моего мира. Хотя — что взять с дикаря и невежды, подобного младенцу в тростниках? Но однажды вырван был я из литературного запоя неким незнакомцем, который, сидя рядом со мной в подвальном ресторанчике, придвинул ко мне алую розу в зеленоватом стекле бокала; жидкую розу, за которую потом я не раз платил твердыми золотыми звездами из моего темного кошелька.

— И вот с той поры я вечно и весело пьян тем вином, где наподобие соли отражаются крупные звезды, ночные и дневные, — широко вздохнул Эмайн. — Я сторож виноградников и смотритель замковых погребов, хранитель пузатых дубовых свитков, и не напрасно зовут меня еще и дервидд — «дубовый провидец», то же друид, и дервиш — ибо им также свойственно вкушать и опьяняться. На моих пыльных полках хранятся самые лучшие фолианты, по самую пробку наполненные жидкой премудростью; я усердный чтец этих избранных кодексов из библиотеки мудрейшей сивиллы Бакбюк, о коей повествует святой Франсуа Рабле.

Тут он достал объемистую бутыль квадратного сечения и водрузил посередине стола.

— Знаете, — продолжал он, ставя перед своими человеческими гостями округлые и объемистые бокалы из граненого хрусталя, а перед Беллой — особой формы вазочку вроде низкой креманки, — мы добавляем в наш мускатель не один только мускатный виноград, но, что главнее, — горсть толченого мускатного ореха, когда наполняем им бочку, и щепоть сухого мускатного цвета, когда разливаем его по бутылкам. А надо знать, что алую пленку цвета, что покрывает сам орех, толкут ногами точно так же, как и сам виноград, и оттого роднится она с вином еще до их смешения.

— Вот какое вино в крови здешнего мира! — заключил он. — И я сам, будучи в детстве одинокой буквой, в зрелости стал виноградной строчкой стихотворной вязи, а теперь, когда благая и крепкая старость объемлет меня, — целой книгой, которой снятся разные люди и их истории, а, может быть, и сама книга с ее россказнями им снится… Причаститесь же этим вином и вкусите его хмель! Ведь как свет мужа исходит из тьмы женщины, так свет истины и прозрения рождается из тьмы винного подвала и исходит из нее, подобно лучу или аромату.

— Так мы и сделаем, — ответил Лев, чуть морща лоб и пытаясь вспомнить то, что возникло в его памяти и во время пространной речи аббата то ускользало, то вновь возвращалось. — Только ответьте по чести, какой напиток на сей раз вы выбрали — золотое и веселое Асти-Спуманте или темно-багряное вино папского замка? Я знаю, что вы ведаете обоими, как и моя подруга Мария-Хуанита.

— «Жизнь и смерть я дарю тебе в этом бокале. Избери жизнь», — неточно процитировал Эмайн. — Вы всё поняли, дети мои. Но, скажу я, любое из названных вин приводит пьющего к жизни, да и они сами — лучшая и самая полная жизнь. Так говорю вам я, настоятель двух обителей, для которого жены собирают виноград, а мужи — выращивают умнейших в мире псов, таких, как ваша спутница.

Он положил руку на загривок Белой Собаки и продолжал:

— Самое достойное занятие для монаха — делать вино: шартрез, бенедиктин и «Дом Периньон». Картезианцы к тому же разводят голубых кошек с крепкими лапами, а бенедиктинцы или, вернее, бернардинцы, — собак; так что существует безусловная и трансцендентальная связь между этими двумя сторонами монашеского жития. Неудивительно, что мы, монахи, изобретаем лучшее в мире вино: ведь оно близко стоит ко знаемой нами любви небесной. Ну, а живые твари покорны тем, в которых чуют покой, святость и особый винный дух.

— Погодите, — смеясь прервал его Лев, — ваше густое вино и так голову закружило, а тут еще подстать ему и парадоксы.

— Ну, это ерунда. Вот у Христа — то, я понимаю, были парадоксы! Я перед ним сявка, не более того. Он ведь и сам парадокс по плоти: и символ, и сложнейшая метафора, состоящая из символических, но вполне конкретных действий, и в то же время — реальная историческая личность. Вопиюще, я бы сказал, реальная.

— И вы, и я, и моя возлюбленная, и вино, и погреб, и распитие вина, — подхватил Лев, — ведь это всё тоже и реалии, и акты, и символы одновременно.

— Вы хороший ученик, — похвалил Эмайн, — на лету белке не в бровь, а в глаз попадаете. Вот, возьмите на закусь черного хлебушка с тмином, а то на пустой желудок и тяжелую голову еще ненароком взмоете под потолок кверху подексом. Тмин, кстати, — мой личный знак, герб и штандарт.

Они снова и снова пили, уже выйдя из погреба на открытый воздух, чтобы увидеть звезды в вине и на небе и испытать просветление, ибо, как говорил Эмайн, нет для этого лучшего средства, чем напузыриться по завязку.

— А мы тут, в святом месте, не грешим? — спохватился Лев, который в здешней атмосфере то ли излишне христианизировался, то ли шибко трезвящегося мусульманина из себя не вытравил. — Я, может быть, в рай хочу.

— Рай растворен в этом вине, как солнце в смеющейся воде, — отвечал хмельной аббат.

— Но это ведь метафора, а не сущность! — воспротивился Лев.

— Но бойся! Тот, кто в лике жены узрел символ рая, уж, верно, и в истинном раю не растеряется: ведь то — не место пребывания, а состояние души и способ видения для того, кто сумеет.

— А грех, он тогда что? Говорят, воздерживайся и искореняй.

— Так-то оно так. Но, отнимая у человека возможность грешить, мы, может быть, лишаем его самых лучших его прорывов и прозрений. И, лишая его искушений — как бы лишаем плоти, без которой дух — строение без фундамента.

— Как интересно! — вступила в их беседу Марикита. — Об этом мы, женщины Башни, сложили несколько строф, которые распевали от нечего делать и не вникая хорошенько в их смысл. Я их прочту, а смысл вложите сами, какой угодно.

Эти стихи были адресованы от символистов к реалистам, жестко завязанным на одной-единственной наличной картине мира, и звучали так:

«В нашем мире перевернутом

Шутим мы разнообразно:

Только бражники с блудницами

Избегают в нем соблазна,

Только брат с сестрою в спаленке

Под заветным одеялом

Не бывают даже тронуты

Вожделенья хлестким жалом.

Здесь у нас, где в личном выборе

Каждый отроду свободен, —

Только вор бывает праведным,

Только жулик — благороден.

Андрогин в минуту искуса

Поклоняется Царице

В ожерелье из гибискуса,

В пурпуре и багрянице.

В вашем доме незадачливом,

Где чадит любой огарок,

Людям твердолобо праведным

Обретаться — не подарок.

И в сем мире, Богом проклятом,

Где коптит любое пламя,

Трудновато, мы так думаем,

Оправдаться вам делами».

— Вот стихи, достойные и этого вина, и этого хлеба, и этого застолья! — воскликнул аббат в полнейшем восторге. — До смысла хоть три года мчи — не доедешь, а доедешь — так смутишься. Вы ведь знаете, что самые хорошие стихи похожи на кружево? В кружеве же самое главное — не сам узор, а то, на чем он держится: воздух, проколы, прогалы, прогулы, словом, дырки между паутинами. Вот и стихи главный свой смысл прячут в пустоты между слов: каждый угадывает недосказанное и примеряет вещь на себя, как парадное кимоно своей бабушки. Я как-то учил одну весьма юную девицу так читать: следя за скрытым, потаенным смыслом. А в награду за усердие посулил ей дырку от бублика.

— Ну, это уж прямая насмешка, — усомнилась Марикита. — Все равно, что ноль без палочки.

— Вовсе нет. По-моему, дырка — самое ценное в бублике: бубличное тесто, которое вокруг нее наверчено, можно слопать, на одно это и годится, — а дырка пребудет вовеки. Я эту детку еще и Библию хотел научить так читать: у малышей пластичный разум, а стереотипы еще не выработались, и они легко проникают в те провалы и бездны, куда взрослые боятся и заглянуть.

— А ее родители платили бы вам квадратной дыркой из круглой китайской монеты, — съехидничала женщина. — Чистой ян, отделенной от инь.

— Не смейтесь, — ответствовал Эмайн, — а то откажусь с вами валандаться и удеру отсюда напрочь. Будете тогда — Лев аббатом мужской части, а Мария — женской. Только и до того, боюсь, многому придется вас научить из нашей истории с географией. Вот, к примеру, знаете ли вы, как возник наш Храм, в котором мы сейчас сидим?

- Под которым, — тихонько добавила Марикита. — То в погребе, то под стеной.

Но на этот раз он не снизошел до этого буквоедского замечания и увлеченно продолжал:

— Храм был высечен из грубой глыбы в форме солнца или, что то же — паука-крестовика. Сначала из нее выступил лишь плоский крест, подобно тому, какие имели в плане потаенные эфиопские церкви, упрятанные в гору; затем — округлый и широкий верх купола, дальше — стены, галереи и аркады; затем на плоскостях и изогнутых поверхностях проявлен был узор; но для того, чтобы Храм стал храмом для людей, понадобилось еще сотворить внутри пустоту. Так, отсекая от бога то, что не Он, — а ведь всё мирское и всё, что мы можем увидеть и помыслить, — это всё ни в коем смысле не есть Он! — мы встаем на пороге тьмы и пустоты. Но пустота, когда к ней взываешь, становится плеромой, тьма, когда в нее погружаются без страха, — светом.

— Странные все-таки ассоциации возникают, — заявила Мария-Хуана. — Святыня — и паук. Нет, я понимаю, сама им мечена. Но ведь Арахна — знак матери, а говоря о Боге, мы вспоминаем Отца.

— А говоря о пауке — одного из королей Запада и лучшего из пророков Востока, — ответил ей Лев. — Обе истории как-то удивительно слились у меня в голове, и вышло вот это.

После такого предисловия он поведал собравшимся короткую повесть, которую назвал -

ПРИТЧА О ПАУКЕ-СПАСИТЕЛЕ

Как-то однажды пророку и будущему вождю одного небольшого племени пришлось спешно уходить из родного города, где плохо принимали и его проповедь, и его приверженцев, и его самого: ведь известно, что в своем отечестве пророков в упор не видят и считают простыми смутьянами. Вначале он обеспечил тем своим единомышленникам, что оставались при нем до конца, относительно спокойное переселение в другие города и страны, а сам до поры до времени оставался прикрывать отход. Таким образом, сторонники его порассеялись, свое добро он растратил еще раньше; только и остался у него один-единственный друг, но зато самый лучший. И вот в результате пришлось им спасаться пешим от верховых, потому что разъяренные горожане и родичи пророка, обнаружив сначала испарение солидной доли потенциально общинного имущества, а затем и побег двоих смутьянов, которые были в первом повинны и за то сидели у них разве что не под запором, снарядили вслед погоню.

На счастье, двум друзьям удалось, опередив ее, заблаговременно укрыться в пещере. Спустя некоторое время сверху спустился жирный паук-самка и стал торопливо заплетать входную щель своей паутиной. Друг пророка смахнул сеть раз, смахнул другой, но на третий пророк его остановил, сказав:

— Посмотри, как он настойчив, и немудрено: от того, сколько ему удастся поймать насекомых, зависит жизнь его самого и его потомства. Нам, людям, тоже приходится убивать, чтобы выжить.

— Я ведь только отгоняю паука, — добродушно ответил ему друг. — Хотя уж и противен же он! К тому же это самка, а про них говорят, что они поедают самца после совокупления.

— Не всегда, а только если он неосторожен, — объяснил пророк. — Зато какая это нежнейшая мать! Дети у нее на спине все скопом ездят, а она терпит. Такой самоотверженности неплохо бы поучиться тем из наших соплеменников, которые зарывают своих новорожденных девочек в землю.

— Вот и шла бы в другое место… исповедовать свою материнскую любовь и заботу.

— Знаешь, а ведь паутина еще и красива, — добавил пророк: он ведь был в придачу и мечтатель. — Смотри, как радуга отражается в гранях крепких нитей, как напряжена звонкая сеть! Ее нити сродни шелку, и паук так же, как шелковичный червь, прядет их из самого себя.

— Вот и любуйся. Нет, право же, какая упорная тварь! Уж ее работа снова почти завершена. Нам бы, разбитым и опозоренным, такое упорство и такое многочисленное потомство, не только телесное, но и духовное.

— Будет по сему, — вдруг отозвался пророк, — и победа придет, и с ней многие сыновья и дочери.

На него иногда находило то, чему он не знал названия, и вынуждало говорить вещи, которые он сам потом почти не помнил.

Однако тут им пришлось спешно прервать свою беседу, потому что они услышали в сотрясении земли звуки копыт и звон оружия, и уйти вглубь пещеры, обнажив мечи в надежде отбить недругов и прорваться.

Враги тем временем подскакали и спешились — они заметили узкий вход.

— Обыщем? — спросил один. — Впрочем, я эту пещеру знаю — небольшая, но холодная, и навряд ли в ней найдешь что-нибудь, кроме перемежающейся лихорадки.

— И все-таки те двое могли впопыхах туда забиться, — возразил ему другой голос. — По времени судя, дальше уйти они бы не успели.

— Не говорите пустых слов, — перебил их разговор тот, в котором наши герои признали самого главного своего недруга и гонителя. — Поглядите на паутину: от края до края, снизу доверху и в три ряда. Если бы они сюда вошли, всю кровососову работу напрочь бы сорвали.

— А сам он тут же притаился, — воскликнул еще кто-то. — Ох, до чего же мерзкая тварь! Вот я его саблей, а то она сегодня осталась без работы!

Потом над ним долго смеялись, что не по зверю снасть, а о том, что он мог обесчестить оружие, никто речи не завел. Слышно было также, как разжигали костер и ставили полотняный навес для отдыха — лезть в пещеру им после тех слов о малярии не захотелось.

Наконец, наступил ранний вечер, жара спала, и всадники уехали назад, решив, что сегодня им уже никого не поймать. Пророк и его друг вышли наружу, слегка надорвав плотную сеть.

— А что с паучихой — будущей матерью? — спросил пророк.

Он ведь был жалостлив к любому созданию Божьему.

И тут они увидели. Прямо перед ними на блестящей и как бы витой нити, спускающейся прямо из середины небес, парила паучиха. Спину ее рассекал косой крест — след от двукратного удара саблей; и эти шрамы тоже сверкали, как насечка на алмазной пластине.

— Интересно. Христианин бы добавил еще, что пророк принял этот знак как знамение и обратился в истинную веру из своего язычества, — сказала Мария- Хуана.

— Я не называл его имени, а, кроме того, пророк, которого ты имела в виду, ни с христианами не желал никогда ссоры, ни с иудеями — это ведь всё был его народ. Начертание же косого креста он понял в его изначальном смысле: как знак уравновешенности мужского и женского начал. В женщине он восхищался ее девической чистотой и изяществом, в женщине почитал мать, а в мужчине видел самоотверженного защитника жен, стремясь уравновесить обе стороны. Его преемники были не столь мудры и последовательны.

Рассуждения их прервал шум голосов и азартное погавкивание: то возвращались со своего праздника виноделы и виноделицы, и наша четверка попала прямо в азартную толпу, слегка хмельную — не столько от духа давленого и уже слегка забродившего на осеннем солнце винограда, сколько от танца и ритуальных вакхических выкриков. Руки до локтя и ноги до колен были обнажены, смуглые тела густо заляпаны гущей и соком, который норовили слизнуть псы, а щенята всех возрастов колбасой носились вокруг и тявкали из последних силенок. То были не телемиты, а скорее простые крестьяне, и четвероногая стража их имела вид одновременно почетный и шутовской.

— Собаки не налагают на себя обета безбрачия, — усмехнулся аббат, — но усердно блюдут противоположную Божью заповедь. Теперь вы видите, от чего отказались?

— Да мы как-то пропустили мимо ушей ваше предложение, отец Эмайн, — ответил Лев, — а вернее, сохранили в сердце своем, но приняли за шутку и вообще оговорку, на которую не требуется никакого ответа.

— Славные люди, и, по всему видно, их воздержание им проблем не доставляет — живут вволю, — добавила Мария-Хуана. — Впрочем, я же говорила, что есть самые разные породы людей, и в иных самой природой соблюдено равновесие. Но мне больше по душе здешний собачий народ — наверное, из-за той истории, что рассказал мне один знакомый народный избранник после ночи, побудившей его к сугубой откровенности.

И она рассказала всем повесть, которую мы назовем -

ИСТОРИЯ О ЧЕЛОВЕЧЬЕЙ ВЕРНОСТИ

Жил человек у самого кладбища… Ударение на и, пожалуйста. Так он и сказал, пародируя сразу и неоконченную фразу из «Зимней сказки», и новеллу Мьюриэл Спарк, что развила шекспировскую тему. Да, так вот поселился он в таком месте из милости, потому что был вынужденный переселенец и к тому же нацмен. Что это такое, я не знаю, мой приятель пробовал мне растолковать это при помощи синонимического ряда «чучмек — черный — черножопый», но на последнем синониме я возмутилась и ответила ему стихотворной парафразой: «О, прикрой свою бледную… ногу!» Так вот, этот беженец, какого слова мой дружок тоже никак не мог выговорить, все у него вэпэ и вэпэ, — мудро решил не тратить напрасно силы и время на хождение по инстанциям и обивание порогов: ибо у заглавной нации были аналогичные проблемы со своими соплеменниками, которых активно подвинули в направлении, обратном тому, в котором осуществлялось мирное завоевание территорий. Наш герой, правда, зарегистрировался по первому заходу, но сразу же после того залег на дно.

Дном была обширная помойка с внешней стороны кладбищенской ограды, куда свозили увядшие и растрепанные венки, ленты с помпезно раззолоченными надписями, грязные бутылки, наспех оплодотворенные провожатыми гроба и могильщиками, не столь философски настроенными, как тот, что повстречался принцу датскому. И вот он мыл и сдавал стеклотару, а его жена перебирала бумажные и тряпочные цветы, синтетическую хвою и обрывки лент, изобретая из этого нестандартные украшения на могилки, что в базарные дни расходились по ценам, втрое меньшим стандартных рыночных. На живые цветы с надгробий они не покушались: то была кража, а им не то что приходилось быть законопослушными из-за двусмысленности положения — они ими просто были.

Жила супружеская пара в двухкомнатной халупе из телевизионного картона с маркой «Сони», потихоньку обкладывая ее толем, жестью и фанерками, и мечтала накопить на деревенский домик из разряда безнадежных развалин: вынужденно переселились они в конце сентября и ужасно боялись второго наката здешней зимы — не той, что с желтыми листьями, как на родине, а той, что с новогодними елками и снегом.

Денег на еду им, в общем, хватало, а водки не потребляли. Однако, в дополнение к прочим незадачам, женщина оказалась беременной, а кладбищенские мильтоны (тут я снова путаюсь — он говорил, что к потерянному и обретенному раю эти особи не имеют никакого отношения) — так они вместо мусора нечаянно или с умыслом подожгли пустую хибару со всеми тамошними запасами. Прибежав, супруги застали самый разгар происшествия; и тут мужчина вмиг решился, наконец, уходить в место, которое приглядел раньше, но оставил на самый крайний и отчаянный случай.

В середине октября, ночью, неожиданно ударил мороз. И вот на белом, свежевыпавшем снегу, в пламени костра, которым было их прежнее пристанище, перед мужчиной четко вырисовалось огромное, низкое помещение бывшего склада или морга. Он знал, что зданием, ни на что путное уже не пригодным, овладела стая бродячих собак, по слухам, совершенно отпетых личностей, с которыми и мильтонам было боязно иметь дело. Но все-таки теперь он надеялся — потому что больше надеяться было не на что — отбить у них угол и хоть как-то там отгородиться. Надо сказать, что кое-кого из собак он иногда прикармливал, вовсе не думая тогда о пользе, которую мог из этого извлечь, но то были рядовые члены, чей вой перед вожаком значил, в общем, немного.

Говорила я, что в ту ночь были совершенно особые звезды — белые, как хлопья пепла? И что снег падал наземь, будто крошечные паучки-переплетения разорванной высоко в небесах кружевной шали, одевая стан и плечи беременной? Странный мир снизошел на двоих отчаявшихся людей, и когда они подошли к дверному проему склада, закрытому покосившимся щитом, и отодвинули этот щит, мир этот последовал за ними внутрь.

Там было много собак: одни дремали, другие искали блох, третьи рвали на куски свой паек, отвернувшись от прочих. Ни одна из них не тронулась с места: только несколько старых самцов зарычали сквозь зубы, не пытаясь помешать. «Да они понимают, что моя самка на сносях, — догадался человек, — и я не удивлюсь, если они позволили ей стать пропуском для меня самого».

И еще пришло ему в голову, что стая эта — не совсем обыкновенная. Много раньше он видел, как на теплой крышке канализационного люка лежал пес, у которого отнялись задние ноги: другие собаки приносили ему еду и срыгивали перед его пастью, как волчица перед своими волчатами, и так продолжалось до тех пор, пока он не оправился настолько, что смог проковылять до порога их общежития.

Мало-помалу люди освоились и тут. Из того угла, который они заняли, никто их не прогонял; торговые дела были, правда, похерены — уж очень они двое обтрепались, да и лучшее, отборное сырье пропало, — зато им стало везти в поисках дельных вещей. Кто-то выбросил после поминок почти целый батон твердокопченой колбасы, и человек нашел ее раньше собак; разумеется, он с ними поделился — таков был негласный этикет. Уступал он еще часть творога или сыра; подгоревший или черствый хлеб, размякшие сладости, фрукты с пятном — все это безраздельно принадлежало людям, как и поношенная одежда, банки, склянки и ломаный хозяйственный инвентарь.

Случались и комические находки: портфель из прекрасной кожи, над которым потрудился вор, оставив аккуратный порез в боковой части и несколько купюр местного хождения в дряблом животе, непарные ботинки, один новый, другой слегка поношенный, сброшенные в запале кружевные панталончики.

— Я становлюсь магом, — шутил человек, имея в виду даже не волшебство, окружившее его, а свою совместную с собаками жизнь. Ведь персы-зороастрийцы, как он слыхал, очень почитали псов.

А голос тихого везения продолжался и постепенно обретал лучшую слышимость. Как-то ночью мужчина проснулся оттого, что над ним, крепко уперевшись в пол всеми четырьмя лапами, стоял вожак: огромный пес почти квадратного сечения, помесь ротвейлера с черным терьером, — и с горделивой миной озирает своих подчиненных, как бы предъявляя им свое право собственности.

— Ого, кажется, меня приняли в стаю на щенячьих правах, — тихонько засмеялся человек, — Еще бы мне писнуть кверху в знак скрепления договора, только, боюсь, жена меня не поймет.

Женщина его все время была точно в ступоре: ела, пила, спала, кутаясь в тряпье, и справляла нужду, с трудом выволакивая огрузневшее тело к порогу. Он относился к ее ничегонеделанию снисходительно: главное, пусть родит, а там и человечество ее проснется. Когда же к ней и в самом деле приблизилось время родов, мужчина как-то вдруг понял, зачем суки на сносях вползают в подвал здания через узкий ход. Он видел, что они некоторое время так там и живут, сначала пользуясь чужими приношениями, потом выходя на охоту сами, а потом выводя за собой следом острозубую молодежь; но ему и в голову не могло прийти, что в той глубине, куда он проник на четвереньках, неся с собой свечной огарок, будет так тепло, сухо и даже уютно. Здесь проходили какие-то не очень понятные коммуникации, предназначенные явно не для того пропащего сарая, который находился наверху: толстенные и совсем тонкие трубы с горячей и холодной водой перекрещивались или изгибались под прямым углом, соединялись муфтами, в некоторых местах были вентили и даже краны. Последнее показалось ему самым чудесным: до этого он грел воду для мытья на том же костерке, где готовил еду, и ее вечно не хватало. Да и сама вода была здесь почему-то не техническая и с виду еще чище той, что текла из кладбищенской колонки.

И вот он с огромным трудом, но перетащил жену на новое, чистое место.

Человек еще раньше лечил собак от порезов, ловил блох, таскал клещей и помогал им иными способами; это получалось у него само собой, так же непринужденно, как он постиг необходимость делиться добычей. Он вспомнил, что «до событий» учился на ускоренных ветеринарных курсах, и те же руки, что приняли однажды его собственного сына от полузнакомой, вопящей и хнычущей двуногой самки, извлекали на свет Божий крохотные влажные комочки, еще в родильной оболочке, от которой их мамаша не успевала их освободить. Он порядочно усовершенствовался в родовспоможении, когда вниз к нему свели молодую светло-бурую самку, пользующуюся тут особым авторитетом, и непонятно почему: подругой кого-то из главных самцов она не была, даже во время течки ее сторонились все, кроме одного тощего, но ловкого кобеля.

Роды были нелегкие, но когда он высвободил из сорочки последнего из двенадцати крошечных, но уже мускулистых щенков, руки его наполнились живой благодарностью и ласковой тяжестью. Собака подняла морду, пытаясь облизать своего последыша: остальные, уже обихоженные, толклись у сосков.

— Тяжело тебе будет, с такими-то двумя сменами, — сказал человек полушутя. — Придется их очередности обучать и чтоб маленьких не оттирали. Но ты не бойся, красавица: покуда я здесь, я тебя не оставлю.

Тут он почувствовал, как четыре последних слова будто оторвались от его губ и ушли кверху.

После того сразу получилось много событий: прямо-таки обвал. Управление по делам насильственно перемещенных лиц, куда он иногда захаживал — больше для того, чтобы утвердиться в своем чисто вымытом облике — обратило на нашего человека свою благосклонность. Ему дали квартиру! Да, именно: квартиру, маленькую, слепленную почти из такого же папье-маше, что и его сгоревшая, но дающую настоящие права.

Во время торжественного вселения жена, похудевшая и расцветшая, внезапно обнаружила сразу родню, которой ее живая единица была необходима для расширения жилплощади, и дальнего, не кровного родственника, с которым когда-то была сговорена. Родственник брал ее, семья — ребенка. Мужчина, который, таким образом, остался один в пустых стенах, воспринял случившееся на удивление спокойно.

Первое время после новоселья он ездил на кладбище, но собачий приют вскоре разломали, чтобы строить на его месте что-то фешенебельное. О существовании подземелья никто почему-то не знал и даже, как понял человек, не хотел или боялся знать. Человек только надеялся, что внутри не засыпало никого из детных самок, но потом надежда переросла в зыбкую уверенность: «его» стая некоторое время появлялась в городе, причем в самых неожиданных местах, и, видимо, пыталась найти экологическую нишу среди других групп, не так хорошо сплоченных, но существующих на более законных и общественно признанных основаниях. Так продолжалось месяца два, пока вытесненная стая не ушла прочь из города; но до этого человек еще успел попрощаться с Главной Матерью стаи и полюбоваться на щенков. Они подросли, выровнялись и были очень хороши все двенадцать, ни один не погиб, — хотя последние два показались ему более хрупкими. Может быть, они просто удались в отца.

— Вот как вышло, — сказал он ей, — меня привязали к месту жилплощадью, а тебя отвязали. Что делать, все изменилось и перевернулось: теперь ты меня оставляешь, а мое дело одно — ждать.

И снова он почувствовал, что некто сверху забрал у него эти слова.

С тех пор он становился все более и более одинок — если такое можно вообще себе представить. Жена уехала, сын вырос. Шли годы: пять, десять, двадцать лет, наконец, время перевалило уже за самый долгий собачий век. Ожидание человека настоялось и созрело, как вино; однако надежда не покидала его, так же как и память о том тепле от крошечного собачьего тельца, что мягкой волной прошло от ладоней к сердцу. Сердце его поэтому оставалось живым, и он стал писать о том, что переполняло это сердце. С внешней стороны то были мелочи: случаи из врачебной и ветеринарной практики, жизненные анекдоты и зарисовки. Но так как неведомое, с тех самых давних пор влияющее на его судьбу, придало его писаниям четкий, емкий и изящный слог, эти книжки получались лучше многих. Так же, как и все вещи в своей жизни, то есть благодаря случаю, человек отыскал спонсора: тот как-то раз купил у него редкой красоты коллекционную бутылку и разговорился за жизнь, а теперь узнал на улице. Спонсор, растроганный его благополучием, помог насчет издательства, типографии и литературного агента: время наступало иное, издавали не глядя на нацпринадлежность, лишь бы находило читателя и сбыт.

Хотя человек приобрел славу и деньги (то и другое — очень скромные), да и ветеринарная работа была ему по душе, богатства он не обрел; жены, стало быть, тоже. Навещал его только сын, по-видимому, из чувства долга или желая отдохнуть от своей бескрайней семьи. Сын же и выпросил у него квартирку в районе, который стал модным, и переселил его — к слову, вполне достойно, с расширением площади, — на окраину. Так он старился.

Однажды зимой в дверь кто-то поскребся. Человек удивился, почему визитер не воспользовался звонком, но не испугался — со временем разучился это делать. И открыл не глядя.

На пороге стояла собака. Не ее правнучка или кто-то из потомков, нет, та самая, со всеми ее пятнами и отметинами, ошибиться было невозможно. Да и выражение глаз было прежнее — смесь ума, доброты и лукавства.

— Как это получается: обещания давал я, а держишь их ты? — спросил человек и тотчас же понял, что такие клятвы неизбежно и непреложно связывают обоих, не позволяя им растеряться в широком мире. Поэтому он тотчас же вышел, запер за собою дверь, выкинул ключ в окошко лестничной клетки — авось передадут сыну или кто-нибудь так же удачно найдет его, как он удачно потерял, — и ушел рядом со своей собакой, а куда — никому не ведомо.

— Интересно мне, от кого у тебя эта повестушка, — задумчиво сказал Эмайн. — Не иначе как от кого-то из наших, монастырских. Только не говори мне банальностей насчет того, что не дело церкви — лезть в большую политику. И вообще, вряд ли твой анонимный депутат носил тонзуру или волосы до плеч… хотя лысина или хайратость вполне могли бы камуфлировать их наличие, а в равной степени и скандальная упертость на глумливой лексике могла прятать… Нет, я вообще другое и другого имел в виду, и связано это с одной из граней моей двойной специализации.

— Вино, подобное нашему, — продолжил он, сделав большой глоток из услужливо поднесенной ему чаши «первин», — делает из человека ангела, а псы и так, от рождения, состоят в ангельском чине. Ведь все они идут в рай, ибо даже в худших своих деяниях безгрешны; а без греха потому, что никакие их устремления не переходят границ естества. Это людям, которые вечно имеют свой выверт в голове, их страсти служат ко смущению и искушению. И, наверное, стоит понять собаку, чтобы лучше разобраться в самом себе — что в тебе от зверя, а что от тебя самого. Это ведь тоже недурной вид медитации — не хуже, чем наполнять утробу чистейшим соком в надежде, что он забродит у тебя в желудке, побуждаемый к этому славным столетним мускателем. Да, я ведь о зверюгах. Вот, к примеру, соитие — они же, бедняги, ничего с него не имеют, кроме потомства и чего-то вроде питья в неотступную жару. Или иерархия их, всякие альфы и беты. Там четко: чем выше ранг, тем опасней твое место в походном порядке. У людских же заглавных буковок жертвенность проходит по части звериного атавизма, зато тирания — по разряду чистой человечности. Или вот возьмем стремление к свободе, пусть самой что ни на есть нищей: есть дикие звери, которым она необходима аж до самоубийства, а есть и такие, что ты их из клетки, а они сами обратно ломятся за кормежкой и защитой. Что из этого взял себе человек в качестве руководства, первое или второе? Или вот ум. Те же собаки думают иногда ужасающе конкретно, но ведь это мы их ставим в такие приземленные условия — а если не ставить? И что отличает нас от них — абстрактный разум или разум вообще? Или вообще не разум, а нечто иное, более высокого порядка?

— Душа, — подсказала Мария-Хуана. — Бессмертная.

— Милая! — возопил Эмайн. — Поживите с моё и в моих условиях годика этак с два, не более, а потом — плюньте в оченята тому, кто внушил вам эту мысль!

— Да нет, — вмешался Лев, — может быть, не оценкой надо заниматься, а просто любить и жить в полную силу этой любви.

— А любим мы всех тварей бессловесных, — подхватил священник, — и прикипаем к ним душой потому, что они делают нас такими, какими хочет видеть нас Бог.

— Только бессловесных — это не обо всех, правда, отче аббат? — тихонько вмешался кто-то из почтительно слушающей толпы.

— Правда. Ты поставил меня на нужные рельсы, с которых я было съехал по двоякой причине хмеля и философствования. Так вот, о наших агентах различного вида и о наших питомцах сразу…

И тут он поведал (нашей паре впервые, а остальным — в какой уж по счету раз) историю, которая в монастырских анналах значилась как

ЛЕГЕНДА О СВЯТОМ БЕРНЕ

Обитель наша, как вы, верно слыхали, в старину звалась Берн, или Бернаниум. Пошло это, однако, не от святого Бернара из Клерво, да и вообще не по человеку названо и не по ордену. И перевал наш далеко не Сент-Готард, хотя тем паломникам, что жаждут пройти на заповедные луга по внутренним территориям, а не по береговому обрыву или подвергшись жуткой морской болтанке, в любое время года может прийтись весьма кисло. Сугробы у нас там заповедные. А паломников тут много: иной раз плывут косяком голов в сто, а разума не больше, чем в лососе, что прется на нерест. Как такие лбы в гору лезут, представили?

И вот ради того, чтобы помогать тем, кто в пути, мы и винную лозу холим, и собак выращиваем.

Вино наше — плод благодатного лета и ясной, тихой осени; средоточие всего лучшего, что лето может дать — и аромата, и тепла, и бодрости душевной и телесной, — а осень сохранить и прибавить: покоя и мудрости. Квинтэссенция той радости и сияния сердечного, что мы вносим в чан нашими плясками и песнями на завершающем празднике. Вот эту радость мы запасаем и сберегаем, поняли вы?

А собаки… Корень их — те самые крупные сен-бернардинские псы с лохматой пегой шерстью, пару которых, по преданию, привезли с собой первые тамошние отшельники. Ну, не пару, больше, не в том суть. Однако нас сразу же не устроил малый срок отпущенной этим гигантам жизни: лет десять, одиннадцать от силы. И мы решили слить их кровь с кровью собак местной породы, которые помогают рыбакам в их нелегком промысле. Псы эти неказисты, шерсть у них, хотя и плотная, но короткая, зато выносливы и живучи они на редкость.

Результаты скрещивания обнадежили: в первом же поколении появилось десятка три псов, что были ненамного мельче своих родовитых родителей, но превосходили их подвижностью и жизнестойкостью, так что можно было ожидать и долголетия. Мы свели их друг с другом — и не так скоро, как говорится, не во втором (сильно измельчавшем) и не в десятом колене, но это ж таки вышла порода. Потеряв пежину и некоторую рыхлость конституции, наши собаки приобрели недюжинный ум, способность к сложной работе и завидное долголетие. К добру или худу, но одновременно возросли их вольнолюбие и самостоятельность.

Порода эта стала называться по имени древнего монашеского ордена и названию одной из производящих пород бернами, так что это не кличка кого-то одного, а родовое имя наших собак. Клички у них в те давние времена были самые незатейливые — ведь, по словам Джека Лондона, назвать собаку помудренее — значит совсем ее испортить.

Тот берн, о житии которого я собираюсь вам поведать, появился на свет от родителей, в равной мере безупречных статью и добродетельных в своем душевном составе. Вооруженные одним небольшим бочонком мускателя, подвешенным к их груди, в любую погоду — дождь, снегопад, буран, гололед и весеннюю распутицу, грозящую упасть подтаявшей лавиной или снизойти селем, — отправлялись они, то вместе, то порознь, в разных малых группах, на поиски заблудших душ: и на счету их было не пять, десять, двадцать или там сорок, а ровно сорок один человек. Сорок один — сакральная цифра, означает она открытое множество и преодоление замкнутой целостности, каковую образует число сорок; отсюда и взялось поверье, что эта злокозненная единица убивает своего спасителя или, напротив, бывает непременно и трагически убита своим партнером даже против желания последнего… Что бы ни гласили надпись на памятнике сен-готардскому псу и рассказ русского Лавренева, сорок один — знак, который, закрывая старый счет, непременно открывает новый.

Так вот, вернемся к нашим собакам. Отец нашего берна был верен его матери и ни на одну из прочих благородных сук не глянул даже во время течки оных. Мать же отличалась плодовитостью: великое множество прекраснейших щенков сложила она к монашеским ногам как дар. Но тот берн, о котором я говорю, — о, он был лучшим из лучших. Такой чудесной масти — белой, с чуть янтарным оттенком, как зрелый виноград с токайских склонов! А стать, а нрав, а прилежание! Все в нем было выше всяких похвал: даже до обыкновенного щенячьего озорства, вроде грызения поношенных сандалий и качания на веревочном поясе своего патрона, — озорства такого простительного и даже милого — он не снисходил. Учился ретиво: команды заучивал с одного раза, на каком языке их ни подай. Так мы, кстати, учим всех, ведь паломники приходят сюда из самых разных мест — ну и наши братья тоже — и со своими собаками приучены говорить всяк на свой манер. Так о сем берне ходили слухи, будто он и латынь знает, а если не читает вслух по требнику, то лишь по причине иного строения горловых связок. Да что там требник! Замечали, что этот молодой пес охотно посещает службы и хотя из чувства врожденного приличия не переступает порога, но лежит на виду, рядом с распахнутыми створками, и при чтении Завета и вознесении святых даров величаво приподнимается.

Но вот только и своеволен оказался он под покровом внешнего благолепия! Бродяжий нрав, почти искорененный нами в его предках с обеих сторон, но в нем воскресший и давший полный цвет, — это было бы даже недурно. Поисковый пес должен быть легок на подъем и весел в дороге, иначе трудненько ему придется в скитаниях, порою многодневных. Хуже другое: все его сотоварищи выходили на работу вместе с человеческим проводником или своим соплеменником — для подстраховки; а этот всегда работал один, хотя и к вящей — своей и монастыря — славе. И всякой попытке изменить положение вещей противился весьма смело и хитроумно, то уклоняясь, то показывая клыки.

С чего начались его странности — не знаю. Может быть, он еще в детстве по недосмотру хлебнул нашего хмельного винограда, от чего мы берегли всех щенков, памятуя, что стать запойной пьянчугой собаке много проще, чем человеку? От последнего он себя как раз сохранил, но все же нечто сдвинулось у него то ли в голове, то ли в сердце — причем в непонятную нам сторону.

Тем не менее, он исправно приводил нам гостей, напоив их вином для придания силы. Иногда это были те, о пропаже которых нам сообщили их сотоварищи, реже — взявшие на себя обет дорожного одиночества. Но по временам, на удивление всем, приходили совершеннейшие незнакомцы, и не только замерзающие, но, напротив, изнемогающие от жары, перемазанные жирной глиной и болотным илом, с пересохшим горлом, распухшим языком и глазами, покрасневшими, будто от песчаной бури, полуголые, в ожерельях из ягод и вязанках из травы вместо поясов, в шелковых тряпках или полусгнившей на солнце черной или синей бязи; раненные и истекающие кровью. Однажды берн привел за узду необычного широкорогого быка, на котором сидел старик, жутко исхудавший, но с молодыми и даже веселыми глазами. Еще было двое — все в коже, начиная с сапог и кончая курткой и шлемом, с именными браслетами и в темных очках на пол-лица. Когда старшему из них предложили воды или вина, он сказал, что уже вдосталь напился мускателя, но воды выпьет еще — ибо вода бывает нужна и сердцу. Позже он снова вернулся к нашей воде и нашему вину, хотя потерял шлем и остался без браслета.

— Сдается мне, — сказал Лев, — этот ваш пес умел вынюхивать в разных временах и пространствах.

— По всей ойкумене и до края земли, — подхватила Мария-Хуана.

Они без особого удивления обнаружили, что во время аббатовой повести снова оказались в том погребе, откуда выбрались на белый свет, а за открытой дверью вот-вот настанут вечер и полнолуние.

— Ну, поиски в Ойкумене нас вовсе бы не изумили, — подмигнул им Эмайн. — Посмотрите друг на друга — вы оба такой же породы. Из кого вы набрали свою женскую охрану, сударыня? И что вы, сударь, лицезрели в своих темных зеркалах? Нет, дела обстояли еще чудней. До наших монашков только тогда сие дошло во всей вопиющести, когда берн стал приводить во плоти химер древнего Козьмы Индикоплова, а также Страбона и Геродота, о которых они читали в порядке обязательного самообразования. Видите ли, метафорические небылицы древних греков означали и для них, и для наследующего им христианина всего лишь ту незыблемую истину, что вне пределов Круга Земного, то есть этой самой ойкумены, нет людей, которых спас Христос и кому насущна его проповедь. Ибо немец — он еще и глухарь, а чужеземец чужероден и чужевиден.

— Что до меня лично, — продолжал Эмайн, — я убедился в неладном еще тогда, когда наш окаянный любимец привел нас к полутрупу тощего, черноволосого, но вполне человечного человека, что упал со скалы в чашу водопада: в кармане его сюртука были лупа и трубка, а на немеющих губах — слово «Мориэрти».

— И вы его выходили?

— Разумеется: и вопреки желанию своего создателя он живет до сих пор, хотя игра в сыщики теперь, как, впрочем, и с самого начала, была для него лишь прикрытием куда более значительных поисков в мире духа — или духов.

— Так значит…

— Да. Берн искал и в реальных, и, совершенно наравне с ними, — в вымышленных мирах: точнее сказать — он рылся в текстах. В тех фантазиях, которые обуревали лучшую часть человечества, когда дух осенял их и приливал в жилы их созданий каплю крови высокого идеала. И это при том, что он еле умел читать по-печатному, а рукописи и вовсе не разбирал!

— Вы хотите сказать, что эти миры оживших текстов и полнокровных литературных героев существуют на равных правах с нашим?

Эмайн хмыкнул:

— Да самое лучшее и наиболее весомое в жизни — это вымысел, если он соответствует божественному замыслу о мире. Человеческий мир не просто скуден — он эфемерен, и лишь сие обстоятельство утешает при виде его многочисленных несовершенств.

— И что — ваш берн умел проходить в созданные миры, а, может быть, просто вынимать из типографской бумаги или там с красочного полотна плоские фигуры и придавать им объем?

— Осталось загадкой, — снова фыркнул Эмайн. — Скорее и то, и другое сразу. Всю «Историю севарамбов» вряд ли кто-нибудь сумеет нынче оживить, однако и оттуда, и из прочих социальных утопий извлекал он их героев, которые мало не потонули в скрытой вредоносности вымысла. Но что знаменательно: когда приводил он совсем уж удивительных и не на наш здешний образец мыслящих существ, кому место разве что в мифах, — феникса, симургов, драконов, — возиться с их оживлением было на редкость легко…

— До меня дошло, — сказал Лев. — Смысл бернова жития именно в том, что за это чудотворение его признали святым покровителем обители… разумеется, после долгого идеологического сопротивления.

— Поняли вы одну лишь половинку. Чудесам мы тут не доверяем, ведь они могут явиться откуда угодно: есть такие миры, где то, что слывет у нас чудом, — всего лишь разменная монета, которую могут в равной мере чеканить и король, и шут. Но и репрессиями мы заниматься не станем. Нет, вовсе не в том дело: все его найденыши пили наше вино, ели наш тминный хлеб и запивали его водой из ключа, сидя за большим столом трапезной, и от того проявлялся дух, скрытно от них самих прозябавший в сквозной, трепетной плоти подобно робкому огоньку, да и сама плоть крепла. А некоторые сами вкладывали от своего духа в наше вино и хлеб, как сделал тот старец на быке. Потом они уходили туда, откуда взялись, раздираемые противоречивыми чувствами: остаться — или совершить назначенный им Путь, что они прояснили или приняли на себя здесь. Только они и самим своим уходом возвращались, и приходили только ради того, чтобы удалиться снова.

— И вот почему, — заключил аббат, — в тот день, когда судьба им вернуться, — а возвращаются они точно в один из дней сбора винограда и каждый раз иные по своему облику, только запах, издали чуемый нашими псами, одинаков с прежним, — накрываем мы на стол в главном погребе, куда нет хода в обычное время и где хранится вино особой, самой древней и потаенной выдержки. Тогда приходят и располагаются вокруг стола двенадцать странников, почему-то ни больше и ни меньше, и сам Берн, что заслужил прописную букву в начале своего имени, садится за стол тринадцатым. Вот этот стол, и здесь, в этом бочонке, то самое вино. Смотрите!

— Эк тебя, дружок, угораздило, — сказала Аруана. Была она теперь куда моложе не только Марикиты, но и Марфы, а на язык много острее и бесцеремонней обеих. — Разуй-ка глаза! Или, как говорят, разверзни вещие зеницы, как у испуганной орлицы. Даже если Беллу счесть заместительницей ее славного и орденоносного шерстистого предка, здесь же вместе с тобой и достославной парой пока не двенадцать, а всего одиннадцать едоков и питунов, потому что я стою над игрой и Белла также. И хотя мы все пока родились лишь от хлеба, что благословил наш Мариана, а не от вина, которое ты припер на своем святом горбу, ты, соединение мэтра Рабле, Пантагрюэля и брата Жана, уходи прочь, потому что нам позарез нужен последний игрок. И Беллу бери себе в помощь — ибо куда тебе против ее нюха!

— А нам можно остаться? — спросил Лев.

— Вас я приветствую с большей радостью, чем ту пару, которая родила лишь начало своей любви, и ту, которая воплотила всю ее, потому что вы в вашей любви родили человека, пусть то пока лишь один из вас самих. Займите места рядом с нашим александрийским монахом и ждите — теперь уж недолго осталось.

ТРИНАДЦАТЫЙ МОНОЛОГ БЕЛОЙ СОБАКИ

Бог создает человека в форме своего зеркального отображения — до этой мысли додумался еще великий Кузанец. Но в какое зеркало смотрится Сам Бог? В какое же, если не в зеркало Своего творения, того, что называется могучей и своевольной фюзис, природой! И оттого, что и природа смотрится в Бога, в нем возникает идея Совершенного Отражения, которое может существовать своей особой жизнью в Межзеркалье — и говорить с Ним, и быть Его любовью.

А что в природе являет собой ее истинный символ лучше виноградника? Он несет на себе знаки войны и мира, свадебного торжества и свадебного кровопролития. Стройные ряды чубуков, курчавый всадники в их кудрявом порядке, как писал Мандельштам; легкая вязь их письмен, игра в сражение и сражение ради игры, жизнь на грани сладостного риска, постижение на грани экстаза.

Виноградник — замкнутый вертоград сестры моей, возлюбленной моей. Женщина — та, кто посылает мужчину стеречь ее виноград, стеречь, но и расхищать, беречь лучший его цвет от лис и лисенят, — но и срывать грозди, давить ягоду, упиваться соком и суслом, пьянеть от солнца, вина и хлеба, замешанного на густом винном осадке. Лишь с соизволения жены совершает муж свое воровство и святотатство.

Виноградник — буйство и пение последнего дня сбора, исступление менад и корибантов, ноги, по самый пах забрызганные благородной кровью плодов, распущенные волосы, дикие глаза, смех и ярость. Празднуется смерть ягоды, предрекающая рождение вина так же точно, как гибель зерна предваряет появление хлеба.

Виноградник — царственные галереи иудейской Обещанной Земли, библейская тучность грозд и сень листвы, могучая стать лозы и тишина под ее сводами.

Виноградник — зелень листвы, темная алость сока.

Зеленое и алое — цвета Марии-Девы: самое жаркое сердце, что было и есть на земле, пронзенное стрелой холодного небесного огня.

Зеленое и алое — лист лозы, подобный листу бумаги, и то вино из виноградин сердца, которым пишет на листе поэт.

Зеленое и алое — соединенные в игре цвета александрита и лучшего из опалов, гелиотроп и Святой Грааль, кровь и жертва Христовы.

Зеленое и алое — мои глаза с темными и будто расплывчатыми звездами зрачков: то они одеты плоским медным блеском донного фосфора, то играет в них, наливается живой рубин, как у волка перед пламенем костра. Выглядит это зловеще — люди зрят в этом древние символы земной мощи, змеиного соблазна, драконьей сути, забывая об амбивалентности многих знаков.

Читай же строки и знаки винограда, знаки войны и мира, любви и жертвы, гибели и преображения!

В знаке Скорпиона

Имя — БАЛМОРАЛ

Время — между октябрем и ноябрем

Сакральный знак — Крылатый Змей

Афродизиак — белладонна

Цветок — белая кувшинка

Наркотик — абсент

Изречение:

«Смешалось все — комнаты и зеркальные отражения комнат, лица и маски, и никто уже не различает, где тварь, а где творец. Но это не имеет значения: беспорядок этот прост и приемлем, как сон во сне».

Хорхе Луис Борхес

Рыцарь Виноградного Пика и Черемухового Острова, беспечный двоемонастырствующий аббат при последних словах Аруаны собрался и тронулся в путь: объемистая склянка с рубиновым эликсиром жизни за пазухой, на лысой голове — широкополая шляпа, посох в руке и у ноги — белая собака, воспоминание о прекрасной хозяйке, что его не приняла, и более добросердечная ее ипостась.

А путь его лежал прямехонько в город Лютецию, святое обиталище всех импрессионистов и пуантилистов, Мекку для служителей всевозможных искусств, город, где святая Женевьева простирает свой плащ над башнями, церквями и теми болотами, что остались лишь в былой топонимике, но как магнитом влекут к себе жителей другой столицы, носящей на себе и в своем имени тот же влажный, засасывающий знак. И Зенобия, и Оливер, и Далан, и Влад, и Марфа, и Рахав, и Лев, и вообще все из нашей неполной дюжины жили в этом городе — а если не жили, то припадали к его камням хотя бы мысленно, в горестной разлуке и неутолимой печали.

Когда аббат достиг своей цели, шел дождь, и город, серый на сером фоне, расцветал подобно розе, вышитой на шелковом свитке какэмоно, вертикаль его знаменитой железной башни тянулась подобно стихотворному столбцу иероглифов на картине в стиле «горы-воды»; башня вместе с двуглавым собором, еще более знаменитым, возвышались как скалистые острова посреди струящихся мостовых, в пелене влажной капельной мороси, что непрерывно связывала небо и землю бесконечными хрустальными стежками.

Этот собор и другие соборы, днем — грустные невесты божии, ночью поднимаются как горделивое средоточие нездешних сил, своими нервами и нервюрами, кораблями своих приделов и изогнутыми парусами сводов, руки, ладонями стен и пальцами колонн молитвенно уловляя, ограждая и замыкая в себе энергию земли, ее мощный григорианский распев. Ибо храм даже и без органа, что пророс своими трубами сквозь все стены, — инструмент Славы Божией.

Но и в светлое время суток — дивные розы, цветущие под игольчатым порталом, и играющие многоцветьем мозаики витражей впускают внутрь лишь благую часть хмурого дня: жесткий ультрафиолет становится лилией и сиренью, инфракрасное рождает тюльпаны, серое — радугу, и лишь зеленое пребывает неизменно, как сама истина.

В одном из таких старинных соборов Латинского квартала санкюлоты некогда устроили кофейню, сбив крест и разгородив рвущееся ввысь пространство этажами, как бы на коммунальные квартиры будущего времени — но и они, эти нехорошие квартирки, и самая первая коммуна, слава Богу, еще были даже не в зачатке и могли вовсе не состояться.

Кофейня, к счастью для ее учредителей, была поставлена на хорошую аристократическую ногу, не уступая знаменитому «Прокопу», а в чем-то и превосходя его. Сии вещи в какой-то мере оправдывали то насилие и осквернение, что учинились над храмом, когда в нем проводились игрища крытых золотой краской, полуголых богинек свободы. Главный напиток слуги-алжирцы ставили на раскаленный песок в крошечных латунных турках, коньяк был из того самого замка, из какого положено, а что до шампанского, которое здесь также изволили пить, то, по слухам, каждое воскресенье ровно в полночь его освящала тень почившего в бозе первооткрывателя. Клиенты были отборные, не шантрапа какая-нибудь, цены же… ну, о ценах в свое время осведомляли Шэди, а мы насчет этого предмета лучше помолчим.

После реставрации бурбонов и бургонского, когда настали иные времена и иные моды на распитие горячительных напитков, переосвящать храм не стали: слишком уж пропитался чужеродным, нехристианским духом. Странно, тем не менее: в других церквах тоже и карманьолу распевали, и полуголых баб на трон всаживали, а ничего, выветрилось как-то. Видать, на всё есть перст Божий.

Вот и осталась здесь с тех пор элитарная кофейня, по-современному кафе. Хотя омеблировали ее на комфортный современный лад, пол первого этажа во все эти смутные времена оставался таким, каким был задуман на веки вечные: выложенным из черных плиток на белом фоне круговым лабиринтом, во всем подобным Шартрскому или тому, что находится в Амьене. Когда-то по этой альтернативной розе на коленях двигались кающиеся, имитируя паломничество в Святую землю, позже шаркали подошвами усталые кофеманы, выщелкивали каблучками канкан и фокстрот разудалые девицы, а теперь поверх его дантовской спирали были нагромождены резные столы и стулья с плюшевой обивкой табачного цвета, бар же с полукруглой черной стойкой и алыми табуретами органично вписался в сердцевину.

Прямо сюда направили свои гармоничные шесть стоп Эмайн и Белая Собака, подобные стиху лучшего в мире поэта. Счастливо миновав ресторацию «Седьмое небо», что в продолжение пожара, так беспардонно расписанного Владом, ненароком слетела со своего полусогнутого бетонного нашеста и благополучно приземлилась в одном из самых злачных мест мира, они прибыли к месту назначения строго по намеченному графику.

Аббат был прекрасно известен здесь в качестве поставщика наилучшего красного, поэтому в сей ранний час был впущен без особых разговоров и оправданий. Главная работа начиналась тут ближе к вечеру, поэтому в дождливый полдень в кафе была пустыня. Только кельнерша в черном платье и белом кружевном воротнике, пышно цветущая и грустная, как на известной картине Мане, перетирала чашки и стаканы, да некий вылощенный и совершенно невероятный фрачный персонаж типа «денди со шприцем» приник к полу в крайне запутанной асане, не имеющей популярного имени, но среди особых любителей известной как «Скорпион»: руки уперты в коврик ладонями, ноги — острыми коленями, а все тело выгнуто наружу так, что ступни стоят на голове, крепко охватив макушку и затылок своим подъемом и босыми пальцами. От этого денди смахивал на длинный и мягкий ластик, скрученный в кольцо.

Эмайн засомневался, можно ли для некоей оказии спрямить тело, ничего в нем не сломав и не повредив.

— Да это ерунда, просто ломка у него, чудака, такая, — пояснила кельнерша. — Или приход, точно не скажу.

— Кольнулся, что ли?

— Не видала я при нем ни баяна, ни дербана. Или с собой приносит, или, того лучше, вырабатывает в себе и гоняет по кругу один и тот же авторский коктейль Джеф. Жадина такой — не поверите!

— Оживший символ вечного невозвращения, — глубокомысленно съязвил священник.

— Возвращается он как раз аккуратно — едва солнышко взойдет, — девушка расставила стаканы и взялась теперь за бутыли, запорошенные едва ли не вековой пылью и плесенью. — Не понимаю, ради чего только. Разве что за своим антикварным зельем: купит в кредит одну бутылку и полгода держит в моем шкапике, ну, я ему каждый раз и капаю в наперсток воробьиную дозу. Вот такая он непростая штучка, этот лорд Балморал.

Она выставила на столик рядом с закольцованным лордом квадратный мутно-зеленый штоф и такую же, но чуть более прозрачную стопку.

— Постепеновец в деле самоубийства, — продиагностировал Эмайн, сразу распознав марку. — Травится настойкой артемизии абсинтум, самой страшной полынной горечью в мире: хинин и то ее слаще. По мне уж лучше бы ему радиоактивный чернобыльник в зеленом вине настаивать или артемизию драконью, то бишь тархун или эстрагон, — в кахетинском красном, что есть дальний родич мальвазии: во второй похоронили герцога Кларенса, а в первой — одного духанщика по имени, кажется, Кинто или Камо.

— Да его ничто не берет: ни спирт, ни ректификат, ни безденежье, — буркнула кельнерша. — А однажды — с горя или спьяну — свалился со здешнего седьмого неба на мостовую, так и то не разбился, только покалечился малость. О себе с той поры говорит, что, как Антей, возродился от прикосновения к матери-земле. Ох, боюсь, кто-то иной из него получился — ведь хром он стал не на правую, а на левую ногу! Шрам еще этот на лбу, точно молнией в него наискосок метнули. И, заметьте себе, — совсем рыжий!

— Три метки сатаны: хромота, клеймо и обильный огненный волос, — согласился с ней Эмайн, скорчив самую глубокомысленную мину. — А что, свою рыжину он тоже после падения приобрел?

— Всё шутите, — кельнерша отвернулась, чтобы подобрать с пола гладкий черный цилиндр и такие же лакированные штиблеты: первый переставила поближе к денди, вторые попыталась водрузить рядом со стопкой, но вовремя спохватилась и поменяла предметы местами.

— Шучу? Нет, просто сочиняю, — ответил он. — В ноябрьский холод, мрак и мразь, в кружение огней выходит Странник, не боясь, искать, что смысла в ней, — а именно, в квадратной бутыли с круглым горлом, сем совокупном знаке земли и неба. Да и все в этом городе носит на себе их знак: пресная вода падает сверху вниз, как железный занавес, а каменные соборы легкими двойными фонтанами вздымаются в небо, швыряя в него целые чашки солоноватых океанских брызг.

Балморал тем временем, либо увидя принесенное, либо будучи потревожен разговорами, упруго разомкнулся и прянул на сиденье, цепко ухватив бутылку и с умеренной алчностью поглаживая как ее ян, так и инь. Как он ни был изношен телесно и духовно, однако все-таки скептического определения кельнерши не заслуживал: из-под фрака светилась рубашка с белейшим пластроном, упомянутые выше облачения для крайнего верха и крайнего низа только что побывали в руках лучших мастеров чистильного дела, а в петлице сверкала золотая булавка в виде циркуля. Нет, не тянул этот шут на клошара или наркомана! А вот чем-то неуловимым он был похож на Василия-Василису, пророка и пьянчугу — может быть, своей отключкой или язвительным огоньком в неподвижном правом глазу. Или даже не так: все черты, роднившие его с Василием, и все колебания их темперамента были выражены в Балморале ярче и контрастнее, так что не одному Агнцу, самому себе он казался по временам двойник и близнец. Его лицо было всем попеременно: фантастически менялись черты — и вот перед вами крестьянин из нормандской глубинки, вот — знатный испанский гранд, утонченный восточный деспот, горделивый «аристо» из тех, что восклицал в годы Великой Французской Заварухи: «Что же, повесьте меня на фонаре, олухи, если думаете, что вам от того станет светлее!». Рыжеволос он был, как Нерон, рыжебород, как Фридрих Барбаросса, мститель, спящий в горе. В облике чередовались надменность и бессилие, величие и вялость, страх и дерзновение. Безумное сверкание, непостижимый калейдоскоп — и какой актер был бы явлен миру, стоило б ему воскреснуть духом! Но то, что порождало саму игру, то, что стояло недвижимо в глубине, подобное черному подземному озеру, — выглядывало наружу лишь через два провала нездешних — и тоже двояких — гневных и тоскливых черных глаз, пульсировало в жилах огромного лба, что был наискосок перерезан извилистой чертой багрового шрама. По сравнению с тем, что Эмайн прочитывал в бездне этой души, все богатство и метаморфизм внешней жизни казались пустой круговертью реклам на пасмурных улицах Города Мира.

— Это человек двух океанов, — пробормотал аббат, — истинное порождение здешнего лабиринта, святого и греховного. Телец и Минотавр в одном лице.

— Вот, значит, пьет свою зеленку и молчит по целым суткам, — вздохнула кельнерша. — Вечером и ночью тут такой шабаш — даже стены и сковородки на кухне пляшут; а он забьется в свой угол, и как нет его.

— Неточно выражаетесь, милая Арманда: шабаш как раз время субботнего покоя и отдохновения.

— Значит, и это слово двоякое, как они все, — проговорила она. — Да я к чему это говорю? Во всеобщем гвалте молчать легко, а попробуйте хранить молчание среди тишины, как вот он! Чисто заколдовали его, право слово.

— Может быть, нам его расколдовать, Белла? — тихонько спросил Эмайн.

— Отличная мысль, коллега! — ответила та.

— Да ты, никак, говоришь?

— А то! Сам ведь моими предками похвалялся. Мы как те Валаамовы ослы: когда пророк молчит, наступает наше время возвещать истину.

— Так не придумаешь, что мне делать, умница?

— Раскупорь свою фляжку.

Он вынул из-под полы склянку, подозрительно поглядывая на прислужницу — вдруг здесь действует запрет на распитие своих алкоголей — и добавил в абсент рубиновую каплю, которая тотчас распустилась внутри махровым цветком необычайной красоты.

Балморал поставил бутылку на стол, не заткнув ее пробкой.

— Опал моей души, — растроганно сказал он (голос оказался неожиданно гулок и глубок). — Прекрасный яд, блаженная отрава! Я тот, кто в страшных знаках видит лишь благие и желает, чтобы весь мир был ими оправдан — иначе как можно в нем жить? Ведь если наш великий собутыльник сказал однажды: «Стучи — тебе откроют, проси — тебе дадут», чему тогда должен послужить Суд, как не прощению, которого мы все так жаждем; ведь ни в одну дверь мы так не стучимся, как в дверь рая.

— И впрямь ожил, — удивился Эмайн. — Как говаривал мой знакомый писатель по имени Виктор,

«И теперь аккурат

Получился зиккурат».

— Только этот полынный провидец всё упростил, — заметила собака.

— Кто — полынный, кто — дубовый, а ты — черемуховый провидец под мухой, — вдруг ответил Балморал, и в глазах его вспыхнули и стали расширяться вкруговую кошачьи зеленые огни:

«Черемухой душистой с тобой опьянены,

мы вдруг забыли утро и вдруг вступили в сны».

— Это ты. А я:

«В башне с окнами цветными

Я замкнулся навсегда…

В башне, где мои земные

Дни окончиться должны,

Окна радостно-цветные

Без конца внушают сны».

— О здешних витражах ты в самую точку сказанул. Валяй дальше!

— «О Гермес Трисмегист, троекратно великий учитель,

Бог наук и искусств и души роковой искуситель!»

— Это ж Оливер, плут этакий!

— «Я слушал море много лет,

Свой дух ему предав.

В моих глазах мерцает свет

Морских подводных трав».

— Далан по прозвищу Морской, сотоварищ твой по полыни.

— «Ты видал кинжалы древнего Толедо?

Лучших не увидишь, где бы ни искал.

На клинке узорном надпись — „Sin Miedo“,

„Будь всегда бесстрашным“ — властен их закал».

— Черубина-Раав с ее колыбельным девизом.

— «Нежный жемчуг, Маргарита, —

Как поют в испанских песнях, —

Пели ангелы на небе

В день рожденья твоего».

— Здравствуй, Василий-са!

— «Я горько вас люблю, о бедные уроды,

Слепорожденные, хромые, горбуны,

Убогие рабы, не знавшие свободы,

Ладьи, разбитые веселостью волны».

— Угу. Это коронная Владова тема, он все на уродов ополчался. Но и жалел, однако.

— «Я буду лобзать в забытьи,

В безумстве кошмарного пира,

Румяные губы твои,

Кровавые губы вампира!»

— Марфа-Марион, бедняжка. Надеюсь, она там, за овальным столом, от своей специфической жажды не умирает.

— «Когда, уразумев себя впервые,

С душой соприкоснутся навсегда

Четыре полновластные стихии —

Земля, Огонь, и Воздух, и Вода».

— Брат Мариана. Все любил о происхождении хлеба порассуждать…

— «Но тот достоин царского венца,

Что и во сне не хочет заблужденья!»

— Ну, это, как пить дать, наш Арслан-Лев, больше некому. Прочие храпят во все завертки, один он бодрствует.

— «Как паук в себе рождает паутину

И, тяжелый, создает воздушность нитей…»

— Дева наша, сим знаком меченная, небо с землей связавшая.

— «Блестящую стрелу стрелил Стрелец,

Но был одет я в пояс Ориона».

— Ибиза, конечно. Когда же это она тебя подстрелить пробовала? И куда?

— «Кто же, с душой утомленной,

Вспыхнет мечтой полусонной,

Кто расцветет белладонной, —

Ты или я?»

И в тот самый момент, когда Балморал спел свое последнее пророчество, Звезда Полынь, что неподвижно зависла в небесах во время всех метаморфоз, выпала из рулетки Зодиака и со звоном мелкой цинковой монетки канула в штоф. Денди нагнулся над столом и мигом заткнул ее пробкой.

— Да вот она, Белла наша расцветет, кому еще, — умилялся тем временем Эмайн. — Надо же, и звезду сманил с неба, и эдак бодро со всеми нами разделался, даже собачку не позабыл! Что называется — дайте Тютчеву стрекозу, а Веневитинову — розу. Почему, кстати, стрекозу, она же у него только однажды и является? Может быть, оттого, что стрекоза по-английски dragonfly, а провидцы, подобные ему и тебе, — отменные ездоки на драконах фантазии. Это ж надо, какой поток словоблудия и виршеплетства породили мои волшебные капельки! Кто ты, о замкнуто-отомкнутый наркоман и абсентист Седьмого Дня?

— Я поэт и, значит, провидец благодаря одному этому, — на полном серьезе ответил Балморал. — Весь мир слагается в стих, ибо начало его — слово, и начало его гармонии — ритм и рифма. Но если единое Слово стоит в начале всех времен, то из него по закону дополнения рождается Безмолвие, что существует вне времени… И становится для человека красноречивее Слова. Ибо нужно видеть между слов пробел, меж земных светов — тьму. Я умею это. Для такого, как я, смерть так же прекрасна и желанна, как жизнь; душа моя — и пропасть, и надлом, и вершина с ее снегами и льдами, и их бесконечная цельность. Туда страшно заглянуть, но это врата и путь к Единому. Оправдать мир в себе — то же, что искупить собой: я — зеркало, отражаясь в котором горбун лицезрит свою внутреннюю прямизну. Только не думай, что я из тех, чье имя — легион. Я единствен, как любое из творений Бога, но я, такой, как я есть, — о, я и дьявола хотел бы собой выкупить. Я создан распутать извитые строки, соединить раздробленные скрижали; коснувшись самых крайних полюсов мироздания, рая и ада, — совместить их в себе и слить. В вечности я — крупица снега на склоне горы, но во вневременье — цепь горных вершин.

— Вот как величается, — покачала прической буфетная дева. — Мысли отличные, с подковыркой, но лаптей из них не сплетешь.

— Господи, какие в Лютеции лапти! — тихо восхитился Эмайн. — Тут же сабо носят.

— За выпитое вино ты, считай, расплатился, — продолжала кельнерша, — а за испорченную полынную настойку? От нее, пожалуй, и ты теперь загнешься.

— О женщина! — почти пропел он. — Ты все в мире: и гроб, и колыбель, знамя сражения и радость покоя, музыка, свет и услаждение прочих чувств.

— Лесть здесь не ходит, я тебя раньше предупреждала, — ответила она. — В моем кабачке платят вескими словами.

— А слова, стихи эти, — продолжил Эмайн, — строго говоря, не твои. Возможно, они были твоими, когда ты жил, а не принимал на себя роль, но это не в счет. Поэтом можешь ты не быть, а вот пророком быть обязан. Так что гони сюда прозу!

— Пусть будет так, — вздохнул Балморал. — Поведаю я вам единственную притчу, которую знаю, но страшное это сказание, сталкивающее звезды и сдвигающее с места миры.

И он выдал на-гора повесть, отдаленно напоминающую предсмертное творение великого соловьиного философа, предтечи символистов, каковая повестушка называлась -

ИСТОРИЯ РОЖДЕННОГО НА ПАСХУ

Он появился на свет в многодетной дворянской семье высокопоставленного работника образования, смешав в себе все многообразные варианты национальных кровей: там были русские евреи, русские немцы, русские калмыки и даже кое-кто из настоящих, «двойных» русских — как бывает спиртное двойной крепости. Произошло это в милом провинциальном городке, где стоял канун самого радостного праздника в году, в жаркой и тесной комнатушке рядом с кухней, в которой как раз с великой бережностью, не дыша, ставили в духовку высокие куличи. Сам он появился с первым куличом и так же хорошо поспел, как и его близнец из лучшей пшеничной муки: румяно-смуглый, крутолобый, глазастый, звонко и требовательно орущий, как и все младенцы. Однако было в нем и то, что сразу отличило его от других, и хотя ему выбрали имя заранее, аккуратно сверившись со святцами, все родственники сошлись на том, что в имени этом, означающем «Владетель мира», содержалось предсказание или, может быть, некий заданный внутриутробный ритм.

Приятели отца из трех второстепенных народностей, которые он курировал, подарили на зубок ребенку: калмык — брус нежного и ароматного масла, немец — золотую цепочку с образком, а иудей — кусок воска для лучших свечей, что не стыдно было бы зажечь и на хануку. Последний дар был признан слегка печальным, в нем просвечивала идея о всеобщей смертности человеческих созданий, сгорающих, как огонь на ветру, да и первый был несколько амбивалентен, ибо помазывают не только на царство. Но за всеобщим ликованием никто о том долго не задумывался.

Когда понесли мальчика крестить по городу, отдыхающему от долгого праздника, попалась им по дороге старица, вся в черном, из тех, кто, пребывая в вечном незамужестве, учит детей грамоте, счету и закону Божьему. И сказала старая девушка:

— Сразу видно, редкий умница вырастет: все мои науки в себя возьмет и переиначит.

А также на паперти вышел им навстречу уважаемый городской нищий, слепой от рождения, и дотронулся до юбки матери, которая окрепла за пасхальную неделю настолько, что ей доверили самой нести главную семейную драгоценность:

— Видят мои глаза, что родился воистину Князь Мира, и благословятся под его рукой все народы земные: будет же он их пасти посохом чугунным, — провещал он.

Немало изумились такому пророчеству, вроде бы и хорошему, но со странностью; однако мать сохранила эти слова в сердце своем и не однажды потом рассказывала дотошным и жадным мемуаристам.

Рос он так, как растут все мальчишки в большой семье, доброй, ученой, умеренно зажиточной, где денег, знаний и добра с трудом, но хватает на всех. В пять лет ангелок, в десять — ласковый бесенок, в десять — гимназический отличник без особенных предпочтений, в тринадцать — сердечный поверенный сестер, единомышленник вольнолюбивого старшего брата. Тогда вольномыслие в тех или иных формах бродило по свету, как моровое поветрие, принимая те или иные обличья, и в сей незадачливой стране приобрело форму цареубийства, каковое ограничение самодержавности было, впрочем, и до того узаконено многими историческими прецедентами.

Любимый брат оказался замешан именно в таком активном вольнодумстве: казнь его отрезвила многие головы в провинциальном городке, бывшем его родиной, но не братнину. «Мы пойдем иным путем: убрав с шахматного поля главную фигуру, надо сразу же поставить ей замену», — будто бы изрекла она своими губами, но каким-то чужим, медным голосом. Впрочем, это могло произойти от горя и сугубого волнения.

Осиротевший юноша закончил гимназию, потом университет, став юристом, адвокатом по делам тех, кто не мог нанять защитника сам. Ни одного дела — о потраве общественного луга, о мелкой краже, допущенной хозяином у батрака, — не удалось ему выиграть, и тогда он уверился, что нет справедливости, закона и правды на земле, как нет их и выше. А потому крайне хлопотно и мало результативно устанавливать их всякий раз наново — и необходимо кардинально решить проблему и закрыть вопрос навсегда, искоренив самые начатки и истоки общественного зла и классового беззакония. А какими руками это предпринять, как не чистыми и праведными? Каким умом спланировать, как не пылающим против неправедных священной яростью? И есть ли руки чище рук тружеников и разум достойнее того великолепного мозга, который уже изострил себя в старательном и долгом учении, в виртуозной защите обездоленных?

Он легко сходился с людьми и находил единомышленников: воздух вновь забродил от дерзких мыслей — и всё бродил и бредил. За границей, куда нашего героя в конце концов отпустили в связи с особой дерзостью высказываний, нашел он своим идеям блестящее подтверждение — недаром в здешнем граде Лютеции был он соседом самому знаменитому из местных цареубийц.

В более ранней ссылке, сугубо местного значения, он женился, ища в супруге товарища по общему делу. Соображения, как у многих ссыльных, были у него чисто практические и деловые, однако вышло так, что его жена оказалась бесплодной, и вот вся ее материнская нежность вместе с супружеской тоской излились на него таким щедрым потоком, что порой он не знал, как от них укрыться.

Неожиданно, на гребне волн, которые подбрасывали его — малую на вид щепку — с гребня на гребень, он поднялся довольно высоко: глава эмигрантской фракции, глава левого крыла партии, а потом и всей ее, изрядно поредевшей… Он вернулся из-за границы в дни вялого разгара четырехлетней внешней войны и пылания трехлетней внутренней, когда государственный котел снова грозил, взорвавшись, разнести все заклепки; и поскольку взрыв на сей раз все-таки произошел, его группировка оказалась самой быстрой, ловкой и наглой изо всех тех, кто пробовал скрепить остатки ведьминской ступы обручами и оседлать ее снова.

Неизвестно, хотел ли он этого сам, лично, но когда его приверженцам пришлось спешно решать вопрос о том, кому стать во главе брошенной на пыльную землю власти, выбрали его. Много лет спустя полились пространные размышления о том, что фортуна приголубила его случайно — однако эти словоблуды забыли, что у судьбы случайностей не бывает, а есть как бы точки, вехи, отмечающие движение того, что обречено неминуемо случиться, и история с неким презрением ко случайностям всё время выпрямляет путь, направляя свою стрелу в нужную ей цель.

Так покорилось ему почти без боя его первое земное царство, утомленное предыдущими войнами. Так пали под ноги его противники, предпочтя худой мир доброй ссоре, которая высосала кровь изо всех, — в минуту душевной апатии, которая бывает в равной степени у людей и земель.

Враги и болезни обрушивались на границы его нового владения и отступали вновь и вновь перед достижениями медицины и военного дела, которые, по его инициативе, были приравнены друг к другу. Но и сами границы непрерывно и непрестанно отодвигались от жаркого сердца родины, ее древней златоглавой столицы, поглощая новые народы и новые болезни, пока не стало их вовсе и весь земной шар не оказался залит одним цветом. Власть Рожденного-на-Пасху вдруг стала большей, чем у Богдо-Хана древних сунов, однако он ею не кичился и жил посреди своей большой семьи, братьев и сестер по крови и плоти, скромнейшим из скромных. Одевался он в простую пиджачную пару и картуз, которые постепенно стали служить ему и его приверженцам своего рода униформой. Даже во время своих всё учащающихся болезней Рожденный-на-Пасху пользовался узкой кроватью в проходной комнате, и домочадцы, то и дело проходя мимо, могли лицезреть, как мужественно он страдает и с каким стоицизмом переносит возникающее во время болезни отъединение от себе подобных.

Во всем был он неувядающим примером и совершенством. Однако числился за ним единственный грех, тщательно скрываемый и замазываемый; грех, который в то время провозглашения всех и всяческих свобод был бы не так велик, если бы исходил от рядового члена, а не от высоко поднятого имперского жезла.

Иначе говоря, наш владыка любил женщину. Нужно ли говорить, что не жену, с которой сошелся из дружески-конспиративных соображений и продолжал жить как с простой родственницей?

Его возлюбленная, которой удалось так шокировать общественную нравственность, также являла собой смесь разнообразных кровей — но не местных, а иностранных. Гордая, неувядаемо прекрасная лицом и телом, она была среди повсеместной благонамеренной семейственности и унылого адюльтера точно орлица на птичьем дворе, хотя — орлица с подрезанными крыльями. До него она два раза побывала замужем, и оба раза по любви, выйдя первый раз за богатого вдовца, второй — за брата того, кто стал отцом первых двух ее дочерей, которых она воспитывала потом вместе со старшими и младшими сводными братьями и сестрами, не отличая в своем сердце одних от других. Нельзя сказать, таким образом, что она была любострастна: просто неукротимая воля ее, поборницей которой для всех женщин она со временем стала, рвала любые оковы, и ничем для нее были чужие слова, мнения и поступки.

Рожденный-на-Пасху встретил ее в первой его эмиграции, когда и она была молода, и он переживал расцвет своего мужского обаяния. На юношеских фотографиях тех времен черты его лица отличаются той утонченностью, которая достается обычно в наследство от тюркских предков, — это лишь много позже он стал культивировать в себе эдакого пролетарского мужичка в кепке. Запечатленной памяти о них обоих зараз не сохранилось — видимо, сгинула под гнетом снова явленной миру цензуры; поэтому можно лишь предположить, что стороннему человеку они оба, держащие друг друга за руку, казались двумя половинками одной монеты.

Когда Рожденный-для-Власти утвердился на вершине мирового господства, его любовь, столь щедро дарившая ему до того женскую силу, вдруг занемогла. Недуг был мелкий, но неотвязный: то он почти не распознавался, то вдруг вспыхивал острым и едким огоньком. Тогда он решил отпустить ее от себя на время, слушаясь в том подчиненных; а их всегдашняя корысть была в том, чтобы получше скрыть государев стыд. Но в дальнем краю, куда приезжают за излечением, прикинулась к ней новая болезнь из тех, что, в общем, легко поддавались усилиям поднаторевших врачей. Говорили, что виной было ее всегдашнее упрямство — надо было пить кипяток и им же обдавать съедобную траву, она же не хотела убивать чужие малые жизни. Одно нашло на другое, и та жизнь, что принадлежала царице природы, сгорела в два дня.

Ее тело привезли на родину в запаянном свинцовом гробу, чтобы сохранить, но суеверы поговаривали — оттого, что, напротив, тление никак ее не коснулось, ибо смерть боится красоты, длящей себя в любом огне, подобно птице Феникс. Рожденный-Чтобы-Умереть оплакал ее в приличествующих политическому деятелю такого масштаба выражениях: как-никак, и она была из круга соратников. Но после похорон что-то враз надорвалось в его душе и теле. Слег от паралича цветущий, хлопотливый человек средних лет, а встала с ложа болезни — тень. Три с лишним года бродил по дальним коридорам загородного дворца худой старик с безумным взором, подобострастно говорил со стеной, просил прощения у стульев, мученически складывал редкие слоги в слова, подчиняясь твердой руке жены, заново учился писать и складывать цифры; только высшего закона так и не мог он снова затвердить и, тем более, превзойти — и погиб закон в той империи равных, которую он сумел создать. На несколько лет выступила на передний план его жена, которую он теперь с прежней, львиной яростью защищал от нападок соратников, будто она — была та, до времени погибшая. Но защита была непрочна: жизнь и сила истекли из него и возвращались слишком скудными каплями, ореол непобедимости развеялся, и был он не властитель, но кукла, завернутая в пелены прежнего величия. Что же происходило в глубине пелен, в сердцевине этой живой башни молчания, — того никому не было дано знать.

Когда он также умер, то и поступили с ним, как со старой куклой: выпотрошили, снова зашили, приодели, накрасили и выставили на всеобщее обозрение и поклонение, обеспечив искусственную нетленность, чтобы тело его пребывало на земле вечно — а вместе с телом и его благодать. Ибо для простого народа, в отличие от людей ближнего круга, Рожденный был всегда — и, следовательно, теперь оставался — истинным богочеловеком, в чьей жизни и чьем бессмертии виделся людям залог лучшей жизни.

Душа же его оказалась между тех двух небес, где находятся рай и ад, и стали спорить за обладание ею оба неземных царства.

— Он узурпировал тебя и слепил твою бледную копию, силы которой поддерживал чужой кровью, — говорил ад. — Профанацию, которую раздирали внутренние противоречия и атаковали внешние. Нескольких лет не хватало ему, чтобы выплеснуть этот помойный горшок с земли в космос, который уже начали за-во-евывать. Обрати внимание, что за дивное словцо!

— Всё так: но он любил на земле женщину, — отвечал рай.

— Он насиловал природу людей и природу земли, и обе они ему отомстили, — продолжал ад.

— Верно, — ответил рай. — Однако женщина отдавала ему себя охотно и по сердечному произволению.

— Приняв на себя власть, он не понял самого смысла власти, что есть служение и жертва: ведь не напрасно три короля и три мага приносят собрату вместе с золотом священный ладан и погребальную смирну. Другие твои соработники были лучше: фараон египетский строил жизнь, радостно соразмеряя ее строй со звездами, короли и королевы, эти откормленные тельцы, что были от рождения предназначены топору, принимали его как удар молнии во время грозы, и даже предшественник этого человека, по доброй воле или нет, но пролил всю свою кровь подобно щедрой воде. А жертва того, что один стоит между землей и небесами, должна была быть никак не меньше Христовой! Власть земная сама шла к нему, и он обобрал ее, как умирающий обирает одеяло.

— Тяжести власти он не чувствовал и о том, что за дерзновение полагается так платить, не догадывался, — ответил рай. — Но ведь тот его долг по доброй воле уплачен женщиной, которая ныне первая в ряду моих блаженных.

— Я думал, она грешница, а я праведник, — пробормотал Рожденный-для-Ада.

— Сравни: как умерла она и как умирал ты? — спросили его.

И тогда заплакала его душа горючими слезами.

Но чей-то милый и смутно знакомый голос прошептал ему на ухо так, что всколыхнулась душа и перестала стенать:

— Вспомни! Вспомни не жизнь твою, а тот сон, что приходил к тебе в твоем долгом предсмертном забытьи!

— Тогда я чувствовал, что мой мир обступает меня со всех сторон, как гигантский змей, и мне уж не вывернуться из его колец, — пробормотал он. — Но кто-то раз за разом посылал мне тогда одну и ту же притчу о пропавшем солнце…

И он, вначале спотыкаясь на каждом звуке или слове, а потом всё увереннее и увереннее, стал рассказывать

СОН О ЗМЕЕ И ЗМЕЕНОСЦЕ

Некоему человеку — может быть, тому самому, кто в детстве зачитывался стихами о краденом солнышке, которое крокодил взял и проглотил, — привиделось как-то, что весь мир полон зубастых тварей, и более того: всё бытие и суть они — крокодилы, крысы, иглошерсты, ехидны, вараны и вообще драконы, что свернулись в клубок и спутались друг с другом, как гадюки во время спаривания. Огнедышащие змеи клубились в океанских глубинах и щелях, гребни их топорщились атоллами или горными хребтами; замшелые драконы, распластавшись по земле, изображали из себя лес, а те, что помоложе, извергали из себя расплавленный камень, дым, пар, мелкую гальку и горячую воду с запахом тухлого яйца. Кожа их отслаивалась каменными пластинами сланца и слюды, кости умерших чудищ проглядывали в разломах горных пород, тускло светясь золотом и аметистом (ведь эти вещества и есть лучшее змеиное богатство и главные драконьи краски), но и их Бог — или дьявол — мог в любую минуту воставить из праха. Мало того: те облака, что двигались по небу, ежесекундно меняясь, тоже были самые натуральные драконы-оборотни, что подстерегали свою жертву, и истинный этот облик то и дело проглядывал из-под маскировки. А уж луна, особенно на четырнадцатый день, была совершенное подобие легендарного Змеиного Яйца друидов, вся в пятнах и круглых выбоинах кратеров. Что же до звезд, наш знакомец их, должно быть, просто не замечал, иначе как бы ему выдержать зрелище гигантского многоочитого дракона, в темных объятиях и витках которого все мы обитаем… Как я, например.

И с таким-то вот чувством проводил он свои дни, а иногда ночи, подстерегая природу, которая вот-вот, по его мнению, воспрянет и раззявится всей своей пастью на светило. Сам того не замечая, постепенно обострил он свое зрение до того, что мог смотреть на солнце не моргая: и в то время, когда оно похоже на раскаленный брус, только что снятый с наковальни, или гигантскую красно-оранжевую бусину, и тогда, когда его туманный призрак спорит с Великой Собачьей Звездой Сириусом или яблочно-зеленой Венерой, и, наконец, когда нестерпимое белое пламя рвет зрачок на части, разнимает радужку и клинком вонзается прямо в мозг. Пристальней всего глядел он внутрь этого клубка мировой пряжи — и видел тогда чудеснейшие вещи в синеватом рисунке его пятен.

И вот однажды примерещилось ему, что само солнце — тоже крошечный сияющий дракончик, который как будто еще не вылупился из позолоченного яйца и свернут в нем наподобие спирали, но уже совершенно разумен и добр. (Что Солнце куда больше его Земли — мимо этого человек благополучно прошел в школе, хотя понятие о том, что Земля — шар и оттого даже ночью ее греет Солнце, в нем хорошо укоренилось и даже дало фантастические ростки.) Но из того, что весь космос наполнен либо самими змеями, либо змеиными яйцами, неопровержимо следовало, что и вся Земля целиком — такой же старый дракон, который уснул и лишь иногда, когда двуногие и четвероногие блохи особенно рассуетятся в его шкуре, жарко вздыхает, шевелится и открывает свое зелено-алое око.

Само неустойчивое равновесие Великого Древнего Змея с его вулканическими очами и Малого Дракона с бледно-золотым телом, узко сложенными белыми крыльями и голубыми пятнышками глаз походило на весы, что качаются на радужном небесном коромысле, на серебряном гвоздике луны.

Да, пожалуй, Луна первая принесла человеку успокоение и духу его — равновесие: она была точно кошка, что гуляла по звездному ковру, сторожа свои хоромы, и именно потому ночами он стал отдыхать от своего постоянного бдения — иначе как мог бы он его выдержать!

Шло время. Страх человека не уходил, но он свыкся со своей бедой и начал понемногу разговаривать со своими чудищами: мало и робко, хотя с драконом-младенцем гораздо бодрей и чаще. Его единственного человек не боялся — наверное, потому, что уже в самом начале, не подозревая о том, какова его настоящая природа, решился его защитить. Ему казалось, что дракончик отвечает — теплом, игрой теней в листве, смешливыми солнечными зайцами. Иногда он понимал, что это неправда, что истинный голос рождающегося Змея был бы непостижимо страшен и невыносим для смертного; но понимал лишь поверхностным разумом, а не чувствами.

И вот однажды человек дождался: ибо все мы ждем и жаждем того, чего более всего боимся. Раным-рано на рассвете покачнулось небесное коромысло, затряслись звезды, и земной Дракон поднялся из своего предсмертного сна, встав на дыбы; все его дети, которые спали на широкой его спине, также ожили, развернулись из клубка и стали обтряхиваться, как псы, играючи сбрасывая с себя то, что тяготило их и им докучало все эти тысячелетия; всё, что называло себя цивилизацией и не сумело стать живой плотью. Ни на горах, ни посреди равнин не было места, где мог человек укрыться: он был ничтожной песчинкой в безумии стихий, которая держится лишь благодаря этому своему ничтожеству. Кругом был истинный ад, и ужас происходящего был так несовместим ни с чем, так велик, что никак не мог вместиться в того, кто за долгие годы наполнился им до краев.

И тогда наш человек крикнул на другой берег Вселенной:

— Солнце! Иди ко мне, я тебя укрою!

Надо сказать, что Солнце виделось в этот миг как бы небольшой латунной брошью, фибулой для античного плаща или сактой для прибалтийской накидки — и всё равно, зов человека был самой большой глупостью изо всех, что он мог сотворить. Именно поэтому, думается, произошло то, что произошло, но, может быть, и должно было непременно произойти.

Золотой Дракончик разорвал поблекшую скорлупу, снялся со своего привычного места, развернулся в струну и полетел, рассекая пространство своими острыми белыми крыльями; глаза его были точно двойной сапфир, а на кончике каждого рога сверкала семицветная звезда.

Когда он подлетел и опустился на плечи человека, стало видно, что он куда больше того, кто его позвал, и наш человек едва мог выносить тяжесть и жар этой живой драгоценности, которая к тому же росла. Дракончик также с трудом удерживал равновесие, и когти его ненароком впились в тело спасителя. Потекла кровь, которую он слизнул своим длинным и гибким языком.

— Я напился твоей горячей и алой крови, — сказал юный дракон, — возьми в обмен каплю моей, холодной и аметистово сверкающей.

Он приложил свою пасть ко рту человека и вдохнул в него нечто неосязаемое. От того родились в человеке отвага, какую никогда не испытывал он прежде, и спокойствие, а любовь возросла настолько, что ничто помимо нее не смело его коснуться и ему докучать.

— Пойдем, я переправлю тебя на другой берег звездной реки, которая протекает между этим хаосом и истинным космосом, — сказал человек.

И они зашагали, приминая собой колеблющуюся землю и небесный ковер, который пружинил, как защитная цирковая сетка. То ли из-за капли драконьей крови, что тот передал в своем дыхании, то ли от дыхания Великой Пустоты человек не испытывал никаких тягот, и радостный звон небесных бубенцов сопровождал каждое движение слившейся воедино пары.

Вдали Дракон-Спрут, Дракон-Кракен яростно срывал с себя последние лохмотья, ветхие скорлупы своих одеяний, и стало видно теперь, что внутри он так же юн и светел, как Дракон-Солнце, но горит не белым, а червонным золотом.

— То, что сброшено, погибнет? — спросил Человек своего Змея.

— Вовсе нет, — ответил ему побратим. — Сделанное с полной отдачей и отданное безвозмездно неотделимо от бессмертной души: такое сохраняется и лишь уходит на ту сторону видимого. Достаточно его позвать — и оно снова вернется. Истинные рукописи и картины не горят, письмена не стираются, грациозные статуи и мощные строения нельзя разбить на куски. Но самое вечное в мире — это его Музыка, Стих и Формула: они звучат, они по самой своей природе летучи, хотя их всё время пытаются прикрепить к бумаге, и они то, что никогда не кончается.

— Почему случилось то, чему я был свидетелем? — спросил человек.

— Люди должны исполнить свой договор с небесами, землей и горами точно так, как ты исполнил обещание, данное мне. Но вместо того вы отягощаете собой землю, попираете горы и бесчинствуете так, что сами небеса вопиют, — ответил Змей. — Всякий раз бесславное прошлое стирается, и вам дается новая попытка ради тех чудесных вещей, которые вы всё ж таки не устаете творить. Эти вещи замараны, ибо в вашем мире зло отделимо от добра лишь в рассуждении; но их можно обжечь или переплавить и тем исцелить, и они копятся в месте, которое известно не мне, а лишь Тому, Кто Сохраняет. И еще один недостаток им присущ: в том, что уже сотворено и завершено вами, нет движения и жизни — вы умеете создавать лишь мертвое, замкнутое в своей оболочке. Оттого самые мудрые из вас всегда оставляют вещь неоконченной и как бы открытой, чтобы сманить к ней силы, придающие полноту; и подобное переходит на ту сторону куда быстрее, чем вам, эгоистам, хотелось бы.

— А когда-нибудь, скажи, мы научимся делать истинную красоту, добрую, живую и нетленную? — спросил еще человек.

— Там, где нет времени с его пагубой, вы уже научились; в витках его — вы только учитесь, и чем ближе к главной оси, чем короче размахи маятника, тем совершеннее у вас получается и тем больше слоев драгоценной камеди вы накладываете на лакированный ларец мироздания. Наступит срок, когда творение исполнится.

— Я бы хотел набрать полные руки пересозданных вещей и отнести их в подарок новому миру, — произнес человек, — вдруг на этот раз получится немного удачнее. Но и тебя бросать не хочу.

— Я снова стану маленьким, — улыбнулся Змей, — пряжкой на твоем поясе, фигуркой на шейном гайтане, кольцом на пальце; хотя в то же самое время, как и прежде, буду светить во всё небо. Только ты уж, пожалуйста, говори не с кольцом, пряжкой или идолом, а со мной самим. Мне ведь будет так одиноко без тебя!

— И еще вот что, — продолжил он как бы в шутку. — Не забудь, позови меня и укрой, когда снова затрясется!

— Ты понимаешь то, что рассказал? — произнес прежний голос.

— Да, пока я говорил, я думал. Моя империя под покровом внешней красоты и благодатности таила темных драконов, и оттого они мне грезились; но тот, кто по правде и истине видит присущую миру тьму, несет на плечах светлого Змея, как святой Христофор нес на плечах Христа, — ответил Рожденный.

— Иди и смотри вниз, — приказал Голос.

И увидел Рожденный то, о чем рассказывал: мрак, и скорбь, и крушение всех созданий своей гордыни. Со смертью его рухнули китайские и берлинские стены, и народ шел на народ; распались железные скрепы и рассоединились камни и балки зданий; всё то, что строилось по его непреложному и непререкаемому плану, потеряло костяк и растеклось по лицу земли гнилой, зловонной жижей. А посреди вселенского смятения сидела его старая жена, распустив седые космы, и баюкала на руках маленькую дочь от дочери той, что была Фениксом, Орлицей и Прекраснейшей.

— Слабое и не мной рожденное дитя. Вот всё, что от меня осталось на земле, — проговорил Рожденный.

— Но разве этого мало, господин? — сказал кому-то тот прежний голос. — Он еще не понял, но ступил на путь понимания. И если он в одно и то же время и выкуплен, и не искуплен, позволь ему довершить эту работу.

Тогда другой голос, строгий и ясный, произнес:

— Войди, недостойный! На ломаный медный грош было у тебя человечности: но жаждущему суровой справедливости платит по счету Милосердие, и любившему воздает сама Любовь. Только, Рожденный-для-Жизни, запомни: ты был на земле первым из первых — тут станешь ты последним из последних у престола Любви.

— Вот теперь поистине уплачено! Счет предъявлен и закрыт! — воскликнула Аруана.

При этих словах она достала блокнот из карманчика своего накрахмаленного фартука и постучала по нему карандашом.

— А теперь занимайте свои места все: Эмайн напротив Оливера, Лорд — лицом к лицу со Стрельчихой. Хлеб уж на столе, а теперь и доброе вино отыщется.

— Которое, как и хлеб, — произведение четырех стихий, — бойко подхватил Эмайн. — Земля рождала виноград, ветер баюкал, дождь поил, солнечный свет питал и доводил до зрелости. Но как зерну надо быть убиту, чтобы прорасти пшеницей, как пшеницу надо смолоть, чтобы из муки испечь хлеб, как хлеб преломляют, чтобы все могли разделить трапезу, — так и виноград топчут в точиле, томят в погребной бочке, закупоривают в тесную бутыль, прежде чем выпустить на волю то, что во тьме стало светом и в скорбях — радостью.

— То, что убило Злую Звезду — только капля ее горечи осталась, — продолжил Балморал.

— То, что существует лишь в становлении, — добавил Лев.

— Что мертвит и живит, — сказала Марикита.

— И всем подобно хлебу, как хлеб — человеку, — подытожил Мариана.

— Так преломим же хлеб, разольем вино по кружкам и запьем одно другим, и закусим второе первым, чтобы, разделенные, они нас соединили, чтобы оба стали нами после того, как в долгой игре мы были ими! — провозгласила Аруана.

Так они и сделали. И смотрели Лорд и Зенобия друг на друга с такой силой и страстью, что в перекрещивающихся лучах их менялась и заново рождалась Аруана — гибкой, как зеленый стебель, тонкой, как хорошо откованная шпага, светлее всех солнц и звонче лунного блеска.

ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ МОНОЛОГ БЕЛОЙ СОБАКИ

У верхнего мира своя планиметрия, совершенно иная, чем у нижнего; да и стереометрия по крайней мере пятимерная. По всему по этому доверяю я лишь поэтам и в грош не ставлю архитекторов Небесного Царства, что строят его из кирпича и камня Града Иерусалима, застывших символов и огрубевших знаков, а иногда покушаются и на действующую модель в натуральную (???) величину. Откуда нам знать, что там есть, в дальнем мире? И зачем, собственно?

Не доверяю я также географам и геометрам Царства: сновидцы эти похожи на воров, что ухватили клочок царской парчи и кроят по его образцу плащ из подручной холстины; на пьяных землемеров, что строят на гнилой бумаге подробнейшую и объемную карту, исходя из одной-единственной проекции.

Не верю утопистам и визионерам ни на полушку: человеку свойственно видеть все сущее через призму, которая преломляет лучи, через закопченное стекло, что отбрасывает от себя солнечный свет, через сквозные дыры в глазах пустого глиняного идола — и тем Големом, темными очками, граненым стаканом является сам человек со вложенным ему в мозги мировоззрением. То, что провидец приносит в нижний мир из своего озарения и просветления — истинно: однако истина подобного рода почти так же невыносима взору и невозможна без покрывала, как и ее высокий прототип. Вот и обеспечивает человек завесу сам, порой даже того не осознавая. Но не всегда эта вуаль соткана из светлых нитей…

Ведь тот свет является иногда в мрачном облике: не всё это ад, по большей части просто знак твоей ненависти, внутреннего мрака, оборотной стороны твоего солнца. Иногда таким образом постигается существо, а не сущность дьявола — ибо разве может он иметь постижимый облик? Разве тень Бога не так же бездонна, как Сам Бог — вернее, тот ангел, в облике которого Он боролся с Иаковом у брода?

Но даже если пророк видит свет — на его устах он оплотняется, то есть обрастает плотью.

Учение Христа и любой обновленный Завет — истина, но истина невыносимая. Кто может это слушать? Так восклицаем мы. В любой религии, если не побояться стать с нею лицом к лицу, видится нечто странное, как бы запланированное богохульство. Именно потому церковь — в качестве лона религии — вечно жаждет окостенить веру, возвернуть нас всех скопом в младенческое состояние, забывая при сем, что «будьте как дети» вовсе не значит «станьте прежними детками» и что в настоящих христианах голубиная кротость благополучно соседствует с жалом мудрыя змеи.

Только избранным — не за силу, не за праведность, не за разумность и не за простосердечность, а за особую зоркость и смелость души, всегда открытой незнаемому, — были доступны незамутненные родники, чистый елей речей, мгновенно вспыхивающее масло той оливы, что высится в центре мира. Масло это — для тех, кто слышал живое Слово: остальных во веки веков кормят жмыхом. И не спасет нас теперь никакое обращение к первоисточникам! Их язык — зола давно отгоревшего костра…

Нет. Всё-таки и упрямо — нет.

Христианство сплетает сеть из древних знаков, насыщенных глубоким смыслом, и не пытается их исчерпать — это не его задача. Сила его в том, что оно дерзко прорывает эту сеть, используя — отменяет. Из пряжи Четвероевангелия плетет образ Совершенного Человека: но не из его отрывочных речей, не из дел и свидетельских показаний, но изо всего. Так воздушный шар, обмотанный проклеенной нитью, опав, дарит ей, затвердевшей, свою форму, форму светильника. Ажурное получает вид плотного, телесное — сущность пустоты.

Божьи заповеди, что извлечены из этих зыбей — танец на лезвии бритвы: невозможное, что становится воплощаемым, но никогда воплощенным. И горе тому, кто желает избегнуть танца! Что тогда спасет отступника?

Вечный труд души без надежды достигнуть — аналог Пути. Вера — дерево, подобное в своем движении реке, что течет с земли на небо: корни дерева — исток реки, ветви — широкая пойма. Его можно пересечь топором, сорвать листья, отрубить ветки — но нельзя заставить расти вспять. Так реку пытаются запрудить, а она ищет и находит обходные пути.

Идущий во имя Любви, будь подобен капле реки, листу дерева!

Ты идешь через разные декорации, вписываешься в различные контексты, примеряешь различные костюмы — не потеряй себя: меняясь — теряешь, оставаясь собой — теряешь, но то, что в тебе подобно воде, остается несжимаемым и одновременно пластичным.

Ты сбрасываешь с себя омертвелое, отдаешь постылое и отрываешь от себя дорогое, саму душу порой желаешь сделать пылью — не бойся: расточитель беднеет и скупец умирает на крышке своего сундука, но тот, кто в пазухе старого листа взлелеял почку будущего дня, — тот истинный богач.

Но изменяясь и храня себя, собирая и расточая, помни одно: любая правильная идея, доведенная до своего логического завершения, — в том числе и изложенная выше, — становится абсурдом и бредом. Так не доводи ее до ручки!

Шутка.

В знаке Паука, или Эскулапа

Имя — ШАЙН

Время — 30 ноября-17 декабря

Сакральный знак — Солнце

Афродизиак — не нужен

Цветок — тюльпан

Наркотик — не нуждается

Изречение:

«Уже с тобой, уже в ночи аптека,

Тот вестибюль классического века,

Где Лик — не только облик человека —

Уже готов раскрыться и совпасть».

Иоанн А. Т. Мария Даровский

…Разбегалась новая галактика, новорожденный мир; развевались рукава, сыпались искры из небесного горнила, где отковывались, и из кузни, где для нее чеканились новые, как монетки, звезды; Дом Людей отдавал всё поглощенное им и преобразованное. Ибо был Октопус не мертвенной дубовой аллегорией, а вольно произросшей метафорой, и то, что находилось в нем и складывало его, представляло собой такие же дышащие и своенравные символы. Поэтому происходящее в Огдоаде точно и, с другой стороны, непредсказуемо отражалось во всей Вселенной: вдох уничтожал и обогащал ее, выдох — изгонял из лона и побуждал к новой метаморфозе. Это казалось парадоксом — жизнь и смерть не так чередовались, как были соединены друг в друге двуединым процессом. Но ведь различает и рассоединяет их время, а там, где его нет, нет и различия…

«Что такое парадокс? — записывала Арманда в свой официантский блокнотик. — Соединение несоединимого. В качестве необходимого и начального условия имеет отсутствие времени или его остановку. Любое плавное перетекание одного смысла в другой сглаживает или — чаще — просто уничтожает парадокс. Мгновенная вневременная сшибка двух идей, мыслей, реалий („Покажи свой дзэн!“) указует на то, что само время есть фикция».

— Так Герой-Тень в своей пустоте, максимально приближенной к абсолюту, но все-таки его не достигающей, оказался способен принять в себя любую чужую выдумку — авторский рассказ, бытовой анекдот, беглое туристское впечатление, — и исторгнуть из себя преображенной, так сказать, в стиле Дома и его окрестностей и в тоне, который Дом задает своим камертоном? — говорил Леонард.

— И влиться в любое считающееся реальным или абсолютно вымышленное существо, наделяя его особенной жизнью, никак не связанной с бытием самого Шэди, — добавил Идрис.

— К тому же стрела в его луке имеет два наконечника, — снова сказал Лео. — Неясно, кто кого создает: Тень образы или это образы отбрасывают Тень. Причинно-следственная связь тут не выручит — она действительна лишь во времени. Так что есть смысл предположить третье составляющее, третьего участника игры…

— Вполне понятно, кто это, но из уважения к нему сделаем вид, что не замечаем, — кивнул Идрис. — Пустота самим своим бытием молит о наполненности, а молитва всегда бывает услышана.

— Он пишет свои тексты людьми: кто-то — лишь буква, и даже не из числа буквиц и украшенных заставок, — сказала Арауна, — кое-кого хватает на слово, на строку стиха или короткую музыкальную фразу. Нелишне разъяснить, что в старину музыку тоже писали буквами. Иной тянет на целый период или сквозную тему, но нам необходим тот, кто сумеет развернуть себя в книгу — я, понятное дело, не требую, чтобы то было Писание или Чтение, с нас и простой сказочки хватит.

— Мы сами тоже буквы, — ответил ей Лео. — Мы лишь подручный материал для поэмы, краски для картины, знаки и цифры для эйнштейновой формулы. Не мы пишем — пишут через нас и с нашей помощью: главное — соответствовать.

— Да, потому и Шэди почти непричастен тому, что через него излилось, — кивнул Идрис. — Соблюдена чистота эксперимента: но почему мы с таким упорством блюли неокрашенность и чистоту его собственной истории? Он ведь не спелый персик, который взламывают, не яйцо, откуда вылупляется птенец, но лишь немая и глухая точка скрещения лучей.

— Ты хочешь сказать, что ему стоило дать шанс побыть в игре на правах не птицы, а кого-то покрупнее? — ответила хозяйка. — Ну, ничего. Я не только Паук, я еще и Эскулап: я эту глухонемую точку вылечу, или он у меня вылетит не только в трубу, но и из-за стола, и во всех своих ипостасях сразу.

…Черно-алая стойка бара обернулась рулеткой Зодиака, шарик Солнца покатился, переходя с поля на поле, и когда он сделал полный оборот по часовой стрелке, Звериный Круг обратился в накрытый скатертью стол, за которым восседали Двенадцать — уже не зверей, а людей.

Этот стол сохранял ныне лишь мимолетные признаки того, чем он был раньше; и все-таки, когда Двенадцать заняли свои привычные места, оказалось, что головное, тринадцатое место, место алефа или альфы, осталось пусто.

Извлекли тогда Двенадцать почти бездыханного — ибо в высшей степени на свои мечты поистратился — и вялого Шэди из места его роскошного спанья и посадили, вопреки всякой логике, не на торчащий альфовый или, что сходно, фиговый листок, а напротив, затолкнув его в самую омегу, сиречь жопу. Поэтому слева подкалывал, подзуживал и язвил его рогатый гилянский Бычок, а справа прелестная вампиресса нового времени, подбираясь к нему бочком, как и положено Крабу, и картинно облизываясь, водила розовым язычком по карминовым губкам и всем своим видом давала Шэди понять, что не прочь выпить его до последней капли.

Сидели же все так: одна влюбленная пара вместе, две в какой-то мере разделенно; Водолей с Козерогом сплели пальцы рук, два андрогина, Весы и Близнецы, сверкали полной огранкой бриллианта; один провидец был в одеяле, другой в цилиндре, как Безумный Шляпочник; а Стрелец, в выраженной обоюдности своих начал, и Скорпион, похожий на обручальное кольцо для них, метали друг в друга выразительные взгляды, облекая магическим ореолом председательское место…

Это место заняла Арахна, юная, как эльфа, будто все сновидческие передряги служили ей только и исключительно ко благу. Кот Ирусан прыгнул ей на плечо, Белладонна опустила голову на колени — то были ее продолжения, темная и светлая стороны ее души. Красно-белая корона Двоецарствия была на Царице Жен, обвитая змеем-уреем, паук из чистого червонного золота свешивался между грудей наподобие священного жука-навозника, скипетром для правой руки служил увитый лентами майский шест, а левой рукой, как державу, имела она друидическое змеиное яйцо.

Соображайте нынче, кто из них есть кто!

И произнесла Арахна со строгостью:

— Сказано тебе было — платить за стол и кров, а ты вместо этого лишних едоков мне наплодил.

На что Шэди сомнамбулически ответствовал:

— Все они — воплощение изобилия историй, фонтан сказаний и водопад многозначительных притч; полученное тобой с них — с лихвой покрывает все расходы и убытки. Да ты ведь и сама то признала, богоравная и будущая невеста моя, закрыв счет.

— Как закрыла, так и открою, — сказала она. — Так что тебе, Тень, оттого не легче. И вообще, закрыть счет — не значит аннулировать, а только что любые поступления и начисления прекращены и запрещены. У меня, между прочим, всякий сам за себя в ответе — коллективной соборности и бригадного подряда здесь отроду не внедрялось.

— Как это не внедрялось! — возмутились Двенадцать. — Когда мы к нему будто общим канатом привязаны. Как родить — знал, а как пуповину перерезать — так нет его, голубчика.

— И вот мы ему, значит, снимся, этой злокозненной единице, которая никак своих глазенок не отворит на окружающее его положение вещей, — сказал Мариана, — а откроет — так будет нам всем полный абзац.

— Перевернем ситуацию, — отозвалась то ли Ибиза, то ли Зенобия. — Мы — честная и благонамеренная дюжина, а к нам несчастливое число тринадцать примазалось. Да это и вправду конец света и начало для мира Страшного Суда!

— Суда — но над кем? — с тонким намеком сказал Оливер.

— Как бы нам похитрее завершить дело и размежеваться с ним потихоньку, чтобы он и не проснулся насовсем, и в более глубокий сон не впал, где нас опять не станет, — произнес Эмайн. — Странно, что от этакой пустышки зависит наша наполненность, однако примем это как реальное условие.

— Я не тот, кто спит, — внезапно провещал Шэди, дернув головой, как лошадь, которая машинально отмахивается от овода. — Я вообще не я, а мозаика житейских обстоятельств.

— Мозаика? — встрепенулась Марион. — Так разобрать ее на части и выдать каждому по аппетитному кусочку!

— Тише, тише, — замахал руками испанский лорд. — Это же не комильфо и вообще противоестественно. Госпожа пряха, вы, если не ошибаюсь, умеете обращаться с тем клубком, что я вам достал из своего сна.

— Ты прав, — ответила Арахна и снова пустила шар по окружности стола, но теперь то было не Солнце, а лунная жемчужина, несколько более тусклая и непрочная: пройдя полный круг против течения времени, она раскололась пополам. Тогда всё пришло в движение, обратное фабуле вышеизложенного рассказа: Лев с Девой вступили в пространство любви, Влад и Марион, соединившись, принесли себя в жертву, чтобы у девственной юной пары родилось крошечное живое дитя, и оно появилось, только по-прежнему было скрыто от смертных глаз пеленой, дабы свет, лившийся от него, не спалил взора и души.

И сказали Двенадцать:

— Как это так? И свадьбы пока не было, и венчать еще, можно сказать, некого, а ребенок уже есть? Гони жениха сюда, и по-быстрому!

Тут они, наконец, расхрабрились, мигом наложили руки на Шэди, выдернули с места, как редиску из унавоженной грядки, и водрузили посреди стола. И прочли такой стих:

«Мы отражение тебя

В холодных зеркалах миров,

Фантомы снов, плоды любодеянья:

Пока на свет не родились,

Пока не сбросили оков —

Погибшие, хоть милые созданья.

Твоя теперь над нами власть;

Но нынче рассуди ты сам

И нам ты внемли:

Чтоб пуповина порвалась,

Тебя мы вскинем к небесам,

Уроним в землю!»

И Лорд Балморал прибавил от имени своего поэтико-пророческого двойника:

«Мир — бездонность, ты бездонность, в этом свойстве вы едины:

Только глянь орлиным оком — ты достигнешь до вершины.

Мир есть пропасть, ты есть пропасть, в этом свойстве вы сошлись,

Только вздумай подчиниться — упадешь глубоко вниз».

На последнем слове разом подняли они туго натянутую скатерть за свои двенадцать углов (Арахна в сем не участвовала, ибо была судьей, а присяжным членом) и стали встряхивать на ней Шэди, точно клоуна-пелеле с картины черного Гойи, хуже которого только Иеронимус Босх; так что все новоизобретенные истории и новоприобретенные мысли и понятия в его голове перемешались и слиплись в одну-единственную. Ноги, руки и прочие части тела то отлетали от его туловища, то приставали снова — причем Шэди вовсе не был уверен в том, что это его собственные. И, наконец, он совершенно перестал осознавать себя даже той малостью, какой считал, и превратился в кучку зерен или орешков.

Тогда Двенадцать взяли его, сбили пестом в ступе, замесили в квашне, взбили метелкой для вящей пышности и слепили из этого миндального теста хорошенького, пухлого человечка.

А пока они проделывали это с нашим горемыкой, снилось ему напоследок нечто совершенно уж невероятное и непостижимое.

…Он тихо сидел у костра, что одиноко горел посреди зимней ночи, бессветной и беззвездной. Лишь одно согревало ее тьму — его пламя, и лишь одно разрывало — резкий северный ветер, что раскачивал немые ивы у замерзшей реки. Так же безмолвно вздымалась кверху жесткая трава и хрустальный боярышник судорожно тянулся к узкому серпу луны, своими повернутыми кверху рогами похожему на старинную воинскую пектораль. С такой же скоростью, что шли в рост трава и кусты, волоклись по небу узкие тучи, но не в силах были закрыть кинжально-острый месяц. Вдруг послышался как будто гогот и стон диких казарок: то, догадался Шэди, лаяли, взяв свежий след, дикие красноухие и бледношерстые собаки, что вышли на свою ночную охоту.

Он привстал в испуге: стая мчалась прямо к его костру, а собаки, в отличие от волков, не боятся пламени. Да и кто бы мог поручиться даже за обычных волков в ночь лунного безумия!

Однако стая, далеко не доходя до огня, завернула, и лишь одна гончая отделилась от нее, следуя прежним путем. То была небольшая лошадка так называемой изабелловой масти — с кремовой шерстью и глазами, что были прозрачнее голубого горного стекла; высота ее в холке достигала тринадцати мужских ладоней, каждая нога от запястья кончалась пятью пальцами, одетыми поверху в шкуру, понизу в рог, отчего поступь ее по окаменевшей земле была на удивление мягка. На груди у лошадки было серповидное украшение из белого золота с красными завязками и золотыми же бубенцами по краю; длинная грива и пушистый, до самых щеток, хвост были забраны в косицы и переплетены изумрудным шнуром.

Когда лошадка приблизилась, Шэди увидел, что в седле сидит, строго и стройно выпрямившись, нагая всадница: то был кентавр. Кожа и длинные косы наездницы были цветом как лучшее сливочное масло, лицо — белее самой проказы, очи метали синие молнии, тонкий нос крючком загнут на конце, будто у ястреба, а дикая роза губ цвела так сильно и благоуханно, что поистине превращалась в слово. По мере приближения девы становилась видна ее одежда — зеленая накидка из тонкого бархата, вытканного травами, поверх алой шелковой рубахи с широкой золотой каймой по краю. Когда порыв ветра отворачивал накидку, на широкой и плоской цепи, заменившей пояс, виднелся широкий и короткий кинжал с глубокой прорезной чашкой для защиты руки и уловления мечей противника.

Кости Шэди от страха расплавились, мясо на них размякло, дух отлетел, а сердце было обуреваемо всеми чувствами сразу.

— Сегодня на дворе стенание ветра и холод ночи, — сказал он, стуча зубами и трепеща всеми членами. — Зачем ты вышла из дому, к добру или худу?

— Это я стон, я — резкий ветер, я — зимняя ночь, — ответила она голосом, красота которого вызывала трепет, — я дочь этих прекрасных, благородных существ, и напрасно ты упомянул их всуе. Ибо у меня, твоей невесты, жены и матери, три ночных лица: я дева, что скрытно зачинает от мужского взгляда, я лукавая жена, приносящая своего мужа в жертву, я старая свинья, которая пожирает трупы всех мужей. У моих трех лиц — три светлые тени: я — непорочная родильница, я чистая супруга, что берет в вено от мужчины серебряную монету его земной жизни, чтобы обменять на чистое золото, я жрица жизни-в-смерти и смерти-в-жизни, которая умеет обернуть свой жезл так, что клинок меняется местами с чашей. В моей таверне, у моего огня рада я торговать с мужами по уговору и в долг, но всё же плату возьму полностью и в срок. Этот срок настал, и он — твой!

При этих словах Двенадцать последний раз встряхнули пряничную куклу, и так сильно, что Шэди едва не стукнулся о крепкий хрустальный купол небес, а когда, упавши, едва не столкнул всех их лбами, оказалось, что ввергнут он и вброшен в гигантскую, как античный амфитеатр, воронку, подобную колбе песочных часов, вывернутой наизнанку, куда неотвратимо и неумолимо уходило время — и то время поистине было его личным и частно-собственным. Он плавно и стремительно, как поросенок на коньках, заскользил по осыпающемуся песчаному склону, изрезанному пологими как бы ступенями, автоматически считая их своим подексом, но не задерживаясь ни на одной из девяти, и шелестели попутные камешки, будто огонь под котлом. А внизу, в самой горловине монструозной и инфернальной норы, сидела так плотно, что не протиснешься мимо бока, чудовищно рогатая тварь, огромная личинка муравьиного льва. В отличие от одноименной химеры, описанной Борхесом, эта тварь ни в малой мере не отличалась ослиной буридановостью и преотлично кумекала насчет пропитания.

Глянцево-черные жвалы крепким замком сомкнулись вокруг талии нашего бедняги и с плотским хрустом рассекли его на две аккуратных половинки, тем самым показав, что он уже не ничто, а нечто. Песок сомкнулся, скрыв под собой картину сего хладнокровного убийства.

Но тотчас же настоящий муравьиный лев — окуклившаяся личинка метаморфа — энергично вывинтился из песка и вышел на его поверхность. Затрепетали и раздвоились атласно-черные подкрылки, и из-под них вытянулись, расправляясь, нежные, как батист, лазурные крылья в тонкой сетке прожилок; глаза-полушария из множества граненых фасеток венчали голову царской короной. Новорожденное существо загудело, подобно органу, и круто взмыло в утренний воздух. Ничего от вялого пожирателя букашек не было в нем — то поистине была стрекоза, миниатюрный радужный дракон: впрочем, вовсе не миниатюрный, потому что эльфическое Сияющее Дитя тотчас высвободилось из покрывал, село на него так плотно, что ноги почти слились со шкурой, и начало расти вместе со своим летуном прямо на глазах, одновременно сливаясь с ним и вбираясь в него.

Вот так существо, которое по недоразумению называло себя Шэди, побывав жрецом и жертвой, личинкой и ее едой, игроком и его маской, женихом, мужем, отцом и их тенью, стало самой лучезарностью во плоти; и когда оно восседало и раскачивалось на листе лотоса, от него по кругу падало двенадцать лучей, подобных лотосовым лепесткам, в знак того, что солнечный год состоит из двенадцати месяцев. Когда же настал вечер и молодая луна, обернув свои рога книзу, излила свой кроткий свет, лепестки засверкали еще ярче, и среди них стал виден более бледный и чуть более короткий тринадцатый. То был символ тринадцати лунных месяцев, лунного года, что равен солнечному без одного дня, но вполне сравняется с ним, когда тот включит в себя, меж Стрелком и Скорпионом, провидческий месяц Лекарки и Ткачихи. Ведь не напрасно говорят люди в мифах и сказках — «год и один день»; это год одновременно Солнца и Луны, полный и продолжившийся, система замкнутая и разомкнутая, единая и двоякая, конечная и не имеющая конца. В году двенадцать малых лет — это целокупность; двенадцать и один — открытость миру. Тринадцать — дорога, двенадцать — возвращение. Что отдается на год и день, теряют навсегда, а что рождается в начале этого срока — живет вечно. Но как равны и тождественны оба года, солнечный и лунный, так и путь равен дому, и кольцо есть то же, что стрела, и смерть — одно с жизнью.

И вот настало время дать новому существу имя; тогда Двенадцать с Арахной во главе единодушно решили, что он зовется Шайн, то есть Сияние. Шайн снова стал в круг, и его восприемники стали величать и величить его.

— Он протянул паутину между небом и землей и соединил их, — сказал Стрелец.

— И похитил небесный огонь, — сказал Козерог.

— И соединил Короля с его Шутом, — добавил Водолей.

— Слил два простых креста: из вороненой стали и чистого серебра., - в один восьмиугольный, — сказали Рыбы.

— Распялся на всю землю и за всю землю, — сказал Овен.

— И пронзен кинжалом лунным, сам себя принес он в жертву, — продекламировал Телец.

— Преломив себя, как хлеб, — прибавили Близнецы.

— И напоив мертвых из жил своих — живой водой, — добавил Рак.

— Знал — и держал в своей ладони — все виды жемчуга: розовый — любви, серый — разлуки, черный — смерти, белый — воскресения, голубой и золотой — неба и рая, — сказал Лев.

— Погиб, но был воставлен во плоти, — сказала Дева.

— Испил вина и сам в него претворился, — произнесли Весы.

— Вынес Змея на своих плечах и открыл тем самым эру Змееносца, — торжественно подытожил Скорпион. — Да будет благословенно Дитя!

— А знаете, — вдруг произнес тот, кто звался раньше монахом Марианой, под общий добродушный смех, — ведь я хотел сначала двенадцать месяцев изобразить (ну, знаете ведь сказку Маршака) и каждому придумать назначенье в кругу занятий легких и влюбленных. Создать идиллию трудов и дней, подобную той, что нашла японская невеста в двенадцати кладовых Огневого Таро, этого доброго аналога Синей Бороды. А вот что получилось! Вместо Гесиода — Овидий, на месте идиллии — фантасмагория, вместо классической ясности — комедия ошибок с переодеванием, а похороны сардельки (снова смотри картину Ф. Гойи) оборотились первым днем вселенского карнавала. Но, к счастью, форель пробила лед, хотя и он при этом слегка тронулся, господа присяжные заседатели!

— Во всем, абсолютно во всем есть как свет, так и тень, — без помех философствовала тем временем Белладонна, которая почему-то не изменилась ни капли. — Наша работа — учуять их и, учуяв, отделить одно от другого в интеллигибельной центрифуге, как молоко от сливок. И ничего не упразднять! Ведь именно такой была задумана великая земная игра для обучения робких человеческих улиток. И — внимательно различать. Ибо плох тот, кто уповает выбросить из жизни ее теневую сторону; но никуда не годен и не желающий отделить чистоту от грязи в своих делах и мыслях.

А Шайн положил свои руки на ладони женщине. Кто из присутствующих был ею — неясно, может быть, все сразу; но походило это действо на то, как храмовый чтец возлагает руки на открытую вширь книгу, благословляя ее распахнутые крылья.

— Женщина сама — книга между книг, — заговорил он, и никто никогда не слышал голоса столь вдохновенного. — И счастлив тот, кто смеет в ней читать. Женщина несет в себе знак Солнца. В ее книге тысяча историй, в том числе и те, которыми здесь обменивались: все истории и легенды мира, ибо тысяча — метафора целокупности. Но женщина украшена еще и Луной, и книга ее есть Книга Темной Ночи, движение от тьмы ко тьме, от тысячи сказок к тысяча первой. Это значит, что помимо всех историй, она включает еще одну, порождающую из себя все прочие. Но какая это история — того не знает никто: может быть, эта?

И он начал говорить, оперев на растворенную книгу — потемневший пергамент ее кожи, виноградную вязь ее кудрей, хитросплетенную киноварь ее буквиц и губ — обе ладони, словно впитывая ими содержание. То была -

ЛЕГЕНДА О ГОРНОМ СТРАННИКЕ И ЕГО НЕВЕСТЕ

Один человек каждую весну бросал работу, рвал все связи и отправлялся в одиночку покорять самые высокие вершины мира. И вот однажды ушел он не совсем так, как в прошлые разы: покусился он на самую высокую и таинственную вершину мира в те дни, когда внизу у него появилась девушка, согласная его ждать. Три года уже длился этот союз, и не первый раз он отрывался от ее теплых объятий, но на сей раз твердо обещал, что это последний его поход и что, получив от своих скитаний высшую награду, он вернется к ней навсегда. Думал ли он, в чем смысл и его путешествия, и его обещания? Вряд ли, одно он знал: тянуло его уйти и совершить задуманное так, как никогда до того.

И вот он выступил, несмотря на то, что все предзнаменования были против: и самолетный рейс едва не отменили, и приятель-альпинист отказался сопровождать его к намеченной горе, и звезды падали, как дождь, и снег шел в совершенно неурочное время. Нет, в приметы наш странник не верил, но по ним можно было тогда рассудить, что поступает он вразрез с логикой этого мира и некими тонкими его закономерностями.

Много опасных и тяжких приключений он перенес: терял снаряжение, падал с обрывов, был без памяти и забыл даже свое имя. Но во время одного из помрачений было ему явлено то, что он втайне искал и к чему так упрямо стремился…

Увидал он посреди белого, слепящего и неназываемого — куда белее и ярче снега на солнечном свету, и много безгласнее горного неба — некое колесо без спиц, оси и обода, а вращалось оно таким образом, что образовывало мерцающую сферу неописуемой красоты. От колеса во все стороны отлетали искры и свободно парили в пространстве; из таких искр, но куда менее ярких, состояла вся сфера, но в самой глубине ее был некий темный осадок. И незримый Голос, что исходил снаружи и одновременно коренился в нем самом, был везде и нигде, произнес:

— Сфера — это мир в совокупности ваших представлений о времени, пространстве и себе самих в пространстве и времени. Он един потому, что вы гипнотизируете друг друга своими иллюзиями. И мерцает, ибо вы отчасти сохранили свою самость. Это майя. Искры — люди, подобные крошечным осколкам стекла. Те, кто сумел вырваться и воспарить, на вашем языке именуются истинными, просветленными и совершенными людьми. Они уходят, избавляясь ото лжи, которой сами себя опутали; такое — долг и судьба всех без исключения. Когда уйдет даже последний из тех, что осели на дно сферы, майя развеется сама собой и сама по себе.

— Значит, когда-нибудь на земле останется один человек, — подумал наш странник.

— Нет, нисколько. Многолюдство будет сохранено — ведь и оно такая же иллюзия. Что получится, когда некто отразится во множестве зеркал, если не толпа?

— А кто отражается в нас? — спросил путник.

И получил ответ — настолько ясный, непреложный и самодостаточный, что на какой-то миг сам стал этим ответом. А как только прекратилось слияние человека со Словом, увидел странник себя как бы со стороны. Он был отделен от Колеса и стоял на пороге Крепости Странствующих, Вечной Шамбалы. Стояли по обе стороны порога двое Стражей, каждый из которых был подобен скале с высеченным на ней гигантским, во всю ее высоту, ликом, а посреди была развешена радужная завеса, похожая на снежную пыль, остающуюся в воздухе, когда сойдет лавина, только падала она бесконечно. И вот уже раздвинулись перед ним врата, уже Постижение готовилось обнять его, как мать, а Любовь — наполнить, как первый поцелуй уст желанной красавицы, и уже стал он в Постижении всем телесным миром, в Любви — единой душой человечества, только Дух оставалось ему принять, — как услышал он — не слухом, не сердцем и даже не душой, потому что не остается у блаженных ничего из хоть как-то причастного плоти, — но всем собою нечто нарушающее гармонию. То был тихий, безутешный плач ребенка, что остался ночью в огромном, пустом доме без людей, без света, без тепла и даже сам страх его покинул.

Понял странник, что это зовет его невеста.

— Жизнь простого человека подобна мгновенному пролету птицы, что с холода залетела в комнату с горящим очагом через одно окно и тотчас же выпорхнула в другое. Только что был день — и вот снова ночь, — так сказал ему первый из Стражей Ворот. — Долгая ночь объемлет краткий день и прячет его от глаз. Но самые сильные и упорные чувства остаются и тогда, когда полет завершен: они копятся на дне души и не рассеиваются, когда растворяется и воспаряет сама она. Ты же видел осадок в глубине шара.

— Притягивает меня этот плач снова к колесу, — ответил странник. — Дал я обещание утереть эти слезы — а где теперь найду я глаза, которые плакали?

Так говорил он, потому что о смерти невесты уже дано было ему знание.

Но услыхал он еще один голос: то говорил другой лик, и имел он черты Будды Ситтхартхи.

— Захотел я, — проговорил Будда голосом, похожим на звон тонких дождевых капель, падающих на серебряный диск, — остаться у порога, пока не войдут в блаженное Небытие, что есть истинное Бытие, все страждущие на земле. Жди этого часа вместе со мной: тогда исчезнет всякая скорбь, и эта — тоже.

— Что останется от любимой моей, если и скорбь ее растворится в небытии? — спросил странник. — Три года жил я рядом с ней в блаженной простоте и неведении, семь веков искал просветления. Как получилось, что первое перевесило второе?

— Ты ответил на свое вопрошание уже тогда и тем, что оговорился, — сказал Будда Ситтхартха. — Семь веков, сказал ты, — отчего же тогда не всю историю человечества? Великое и малое равны на весах вечности. Вся твоя жизнь состояла из поиска просветления; но в миге теперешнего твоего, жгучего отчаяния — та же жизнь, и в трех годах твоей земной любви уместилась вся твоя счастливая доля и всё счастье, что было тебе отпущено. Ты их не видел — ведь, по сути, все мы живем в Раю с завязанными глазами, и лишь смерть снимает эту повязку.

— Тогда могу ведь я вернуться в те три года и стать в них твердо? — спросил странник. _ Если время — одно и то же с вечностью, то не равна ли одна драгоценность другой?

— Ты начал понимать, — усмехнулся Лик Будды, — но тебе еще предстоит углублять свое понимание. Ведь здесь — да и там, за порогом — обитель не покоя, но вечного постижения.

Говоря это, он почти незаметно направлял взор странника на завесу, что снова сомкнулась, приняв форму вытянутого овала; тому почудилось, будто некая величественная и стройная фигура в алом плаще, ниспадающем перед нею на внутренние ступени, возвышалась там, взявшись распростертыми крестообразно руками за плавные обводы дверей. Лицо ее, постоянно меняющееся и оттого еще более прекрасное, казалось страннику знакомым.

— Есть в быстротекущей жизни, всецело сотканной из наших о ней помышлений, некий опыт, подобный капле елея в запечатанном хрустальном сосуде: от него, когда разбивается сосуд, проистечет ее аромат. И без этой малой капли Рай не сможет стать Раем, добро-добром, истина — истиной, ибо весь Рай соткан из наших звездных мигов, и каждый такой миг обладает свойством вмещать все прочие подобно тому, как любой человек обладает ценой всего человечества, — заговорил первый Страж, а был он тем, кто стоит у Двери лишь ради того, чтобы совпасть со входящим, наложив на него печать совершенства, и кто сам есть Дверь Отверстая.

— Ты прав; тогда я уйду за своим миром. Но как я сумею возвратиться в ту свою благовонную каплю, в миг ее сверкающей истины? — спросил странник. — Снова и снова обречен я блуждать по свету, потому что растерял детскость души и изменил этим свое прошлое.

И тут пронесся над ними еще один голос, нежный и властный, что исходил прямо из сердца рая:

— О Великие Совершенные! В философствовании вашем забыли вы об одном: когда звезды, зажженные людьми, в Раю слились воедино, они стали чистейшей земной Любовью, которая отразила свет небесной Любви, как луна принимает в себя свет Солнца, и нет нигде ни истины, ни добра выше этих двойников! И если радость очищена тут от страдания, а страсть — от дыхания зла, то к чему предписывать моему возлюбленному томление? Зачем препятствовать ему войти?

Странник поднял глаза: фигура в алом плаще прояснилась. Теперь то была Дева с лебедиными крыльями, окрашенными во все цвета утренней зари, и пламя вокруг ее головы слилось с оперением, а вокруг бушевал смерч из цветов и листьев, семян и дождевых облаков. Лицо ее было лицом его невесты ровно в той мере, в какой лицо Первого Стража было его собственным.

— Ты не та моя любимая, — промолвил он.

— О простец! К тому бесконечно отдаленному и бесконечно сладостному мигу вечности, когда ты дойдешь до меня, — я стану ею, — ответила Дева, и смех ее был как живительное пламя.

Под потолком модного кафешника «Бродячая Собака» повисла не совсем ловкая и неудобь сказуемая тишина. Хозяйка с грохотом передвигала тяжелые стулья из мореного дуба, вытирала полированную мебель, демонстративно шлепая по столешницам мокрой тряпкой.

— Н-да, — сказал Леонард, — вот стараешься в который раз пристойно завершить апокалипсис в духе всепрощения и всеобщего возрождения, а оно все вывертывается да изворачивается, как тот змей. Уж какую сцену отыскали, какую команду подобрали, как игру выстроили, а, Идрис? Загляденье просто! И снова попусту.

— В следующий раз тебя в замусоленном камуфляже сюда не пустят, — ответил слепец распевно, — и собачонку в кармане или за рукавом пронести не выйдет, так я думаю. Разве что йорки. И вина не подадут.

— Да уж, не пить мне от грозди виноградной, доколе Царство Божье не придет, — сморщил нос Леонард. — И булочек калорийных не есть. Как думаешь, Белинда?

Собака горизонтально вильнула хвостом и осклабилась.

— Не огорчайся так уже, — примирительно сказал Идрис и потрепал Белую Собаку по шее. — Мусульмане ведь как-то одним кофе обходятся, и ты сможешь. А отыграли они неплохо и лишь самую малость не вошли в нужный образ. В следующий раз поищем в Кащенке или Достоевке полного идиота, чтобы не двигался и не говорил. Верно, Ара?

На кухне тем временем поспевал первый утренний заряд кофе — того царственного напитка во всей славе его, который хочется даже не пить, а весь до донца вынюхать. К почти осязаемому валу его аромата разноцветными нитями приплетались сопутствующие запахи: жареного миндаля, арахиса и фундуков, тугого вяленого урюка, прозрачных цукатов и лукума, припорошенного тонкой сахарной пудрой, зубодерной нуги и тяжелой, как бедра красавиц, загорелой пахлавы.

— Госпожа метрдотель, — повторил Леонард, — вас, по-моему, спрашивают.

Она выпрямилась и воткнула в боки оба кулака: в левом скомканная в шар тряпица, в правом — короткая швабра-окномойка.

— Шуты гороховые, — сказала она прочувствованно и даже как бы со слезой, — олухи Царя Небесного, иже в высех. Вам будто неведомо, что конца не будет или, говоря иными словами, он уже обозначен раз и навсегда — как та гавань на океанской карте, куда должны причалить все корабли? Сколько людей, столько и кораблей, сколько суден, столько и судов. У жизни, как у большой воды, нет ни начала, ни конца — только берега; в нее можно вступить, из нее можно уйти, но сама она остается и ждет всех жаждущих. Только одно нам троим утешение: стараемся все-таки не вхолостую. Когда не грузим, так хоть кренгуем, чтобы легко было дальше плыть без ракушек на днище.

Послесловие Белой собаки

Роберт Грейвс учил, что главная Тема древних гаэльских поэтов должна быть изложена в тринадцати частях с эпилогом: здесь, у себя, мы уже имеем аж пятнадцать. Однако поскольку пролог вполне можно зачесть в качестве эпилога, а Предуведомление Автора в любом своем качестве выходит за пределы допустимого, получается абсолютное соответствие старинным образцам — такое полное, что его не грех и чуточку подпортить. Как говаривал обо мне наш добрый царь Николай Васильевич, слог мой неровен до чрезвычайности: начну так, как следует в хорошем обществе, а кончу прямой и откровенной собачиною. Вот по этому случаю мы и повольничаем, а именно — попросту вынесем за скобки вроде бы достаточно пристойного романа послесловие, как уже проделали с предисловием, и на том упокоимся.

Итак, в нашей обширной и развернутой любовной притче остался практически незамеченным один важный аспект.

Агапэ спокойно вырастает из семьи, дружбы двух интеллектов, нежности к другому или другим (я имею в виду деток), из секса… Но никогда — из преображенного эроса! Ведь истинный эрос — метафора пути к божеству, вопроса и ответа, смерти и возрождения. Это почти молитва или равно ей. (И вообще конец света: ведь хотя женщина и есть живое воплощение финализма, для того, чтобы кончить, ей нужен мужчина.)

Мы уже упоминали, что в этом плане эрос есть конкурент Церкви, которого она пытается обезвредить — по большей части не из корыстных целей (и слава Богу), а видя в нем необузданную и мало понятную природную силу. Животный Инстинкт, который они противопоставляют человеческому Разуму вместо того, чтобы поставить с ряд с великой дологической Интуицией.

Но есть и еще одно явление того же порядка, своеобразный близнец Эроса как амбивалентной смерти-рождения: Театр, точнее — Трагедия.

Какую цель преследовали Великие Дионисии и Элевзин? Дать человеку пережить катарсис, то есть вместе со жрецом и актером пожертвовать собой и умереть во имя возвышенной цели, чтобы иметь возможность жить дальше в энтропийном, разрушающем личность мире. Платон не зря ополчился на поэтов в своей «Республике»: он чаял, что в идеальном государстве сама жизнь будет поэтическим творением и трагедией — не в плане катастрофического конца, как мы понимаем ныне это слово, но в смысле полноты, истинности и достойного завершения.

Смерть — танец, смерть — театр и смерть — всегда очищение: эти знаки накладываются на нее в сей бренной жизни, но взяты они человеком из той сферы, где ее преодолевают.

Театр подозрителен церкви не бесстыдством, не культом артистического разврата — это преходяще; не тем, что это псевдожизнь, которой можно заиграться, — это лишь одна из ряда житейских опасностей, хотя не такая уж повседневная; но тем, что, умерщвляя и тут же воскрешая, он конкурирует со святым крещением.

Истинный смысл нашей жизни — то, что сценарий ее уже предопределен, но в его исполнении и адекватности замыслу великого автора должна быть проявлена наша свобода воли. Каждый из нас по мере сил, возможностей и понимания исполняет свою личную трагедию дель арте внутри всеобщей.

Чью же роль исполняет каждый и всякий человек?

Ну, вы спросили!

Роль Совершенного Человека.

И ведь сам Иегошуа Га-Ноцри был наилучшим актером своего миракля. Недаром вся его видимая жизнь как бы сама собой сложилась из таких весомых сакральных символов, что господин Юнг счел ее вымышленной с начала до конца… Но нам нравится воображать, что произошло противоположное: идеальное следование сценарию, тому Божественному замыслу, который своими отдельными знаками (рождение сильного и слабого двойников, смерть в окружении Двенадцати, жертвоприношение Авраамово) пытается проявиться на протяжении всей библейской и коранической истории человечества.

Кощунственно? Что делать! Человек по своей природе ходит на грани допустимого и играет, лицедействует, театрализует всё и вся, так что маскарад, игра, создание имиджа — непременные спутники его бытия. Опасаться его следует, однако, не тогда, когда он играет, а тогда, когда в его сознании воцаряются серьезное отношение к ближнему миру и сакраментальный лозунг «Мы за ценой не постоим».

Но всё же, как ни спасительна игра для нашего человечества, она сама рождена мирским обманом. Попытка стать спортсменом, наблюдая за олимпиониками; обрести сентиментальную чувствительность благодаря мыльной опере; избавиться от страха, мешающего делать то, что должно, поглощая мистические триллеры. Суррогат, фальшивка, подмена…

И не станет ли истинным Концом то счастливое мгновение, когда человеку надоест играть в зеркалах пьесу о себе самом и он вдруг решит начать жить по собственному внутреннему сценарию?

© Copyright: Тациана Мудрая, 2011

Content

Тациана Мудрая
Геи и гейши,
или Философические прогулки Белой Собаки с ее Человеком

Предуведомление автора

Пролог

В знаке Стрельца

В знаке Козерога

В знаке Водолея

В знаке Рыб

В знаке Овна

В знаке Быка

В знаке Близнецов

В знаке Рака

Снова в знаке Близнецов

В знаке Льва

В знаке Девы

В знаке Весов

В знаке Скорпиона

В знаке Паука, или Эскулапа

Послесловие Белой собаки