Татьяна Алексеевна Мудрая

Памятник либертину

Немного жаль, что для нового поколения русских слово «Париж» уже потеряло немалую долю своего очарования: занавес рухнул, флёр развеялся, Елисейские поля заезжены вдоль и поперёк, Эйфелева башня снится в эротических кошмарах не одному мсье де Мопассану, а половине СНГовского населения.

Но сам Его Величество Пари от этого нисколько не умаляется. И чем больше людей его видит, тем больше создается наших маленьких, одним нам принадлежащих Парижей: иные похожи на скелет зимнего дерева с распростертыми ветвями (Лувр, музей Орсэ, Нотр-Дам, пробежать галопом по всем достопримечательностям, не отвлекаясь на милые мелочи), иные — на цветущий куст боярышника (поселиться в живописном квартале Маре на год, на два и без нужды не выходить за пределы), но чаще бывает так, что ты уносишь город с собой подобием пышной бутоньерки, воткнутой в петлицу.

Вот и у меня так вышло.

Приехал я в тот раз — не в первый и, даст Бог, не в последний, — на три дня. А поскольку пригласили меня в район Монмартра, неважно зачем, то решил до нанесения визита разделаться с остатками маминых пирожков. Не съесть, так покрошить голубям, что ли.

Я прошёл по улице Сант-Элетер и сел на скамейку перед каким-то памятником. Цвели каштаны, как было во веки веков, впереди венчала холм великолепно-эклектичная базилика Сакре-Кёр, громоздящаяся всеми своими куполами как грандиозный торт «тирамису», испеченный в честь погибших коммунаров. На остатки моей трапезы слетелись большие и малые птицы со всей округи, и за их гвалтом я не заметил, что на другой конец моей лавочки кто-то присел. Впрочем, стоило мне заметить пожилого мужчину в немного старомодном тренчкоуте чёрного цвета и чёрной же широкополой шляпе, как я понял, что в известном смысле он был здесь задолго до меня и всё это время наблюдал за суетой.

— А он тут неплохо устроился рядом с нами, шевалье Жан-Франсуа Лефевр, — произнёс старик, заговорщически мне кивая. — Лет шестьдесят тому назад он выглядел куда как величавей и трагичней сегодняшнего. Поистине святой, ну разумеется. Нахальный бронзовый воробей перед тяжкой мощью камня. Боши в тридцать девятом не удержались: сняли его с постамента и пустили в расплав. Представляю, с какой точностью палила эта пушка по союзникам — наверное, сплошные недолёты и перелёты. Теперь кавалер, можно сказать, родился ещё раз — посреди цветущих деревьев: пусть радуется обступающим ароматам и заодно учится христианскому смирению и покою. Строение, которое возносили к небу, словно готический храм или египетскую пирамиду, вряд ли бы ему в том много поспособствовало. Колосс на глиняных ногах… вернее, над пропастью. Когда собор только начали возводить, внутри холма внезапно обнаружились пустоты и, по слухам, обширный водный бассейн, так что понадобилось немалое время и немалые усилия, чтобы все их заполнить. Кавалера, разумеется, сии перипетии немало забавляли. Помпезность прямо пропорциональна набожности и обратно пропорциональна вере, мог бы сказать наш шевалье при жизни.

Тон у моего собеседника был хотя и слегка брюзгливый, но вполне добродушный, акцент странный, но не без приятности. Я обернулся назад, чтобы глянуть.

Надпись под ногами статуи гласила: «Шевалье де ла Барру, казнённому в возрасте 19 лет 1 июля 1766 года за то, что не снял шляпу при прохождении церковной процессии».

Жан-Франсуа Лефевр де ла Барр. Обезглавлен за мнимое святотатство. Ну разумеется.

— Я знаю эту историю, монсьё ль-аббэ, — ответил я, невольно сбившись на прононс времён Евгения Онегина. — В общих чертах.

— И с подачи мсье де Вольтера, безусловно, — старец насмешливо кивнул. — Видите ли, что бы вы ни прочли об этом, — всё было не совсем так.

Я промолчал.

— Быть может, вы позволили бы мне разъяснить свои слова? — продолжил он далее.

— Прошу прощения, должен идти, меня ждут… — пробормотал я поспешно. Не хватало ещё связаться с не вполне нормальным субъектом и в награду за уступчивость получить пару хрестоматийных баек.

— Это не займет много времени, — усмехнулся он. — Строго говоря, вообще не займет ничего и никого, кроме нас двоих. Уж поверьте, история будет занимательная.

Что делать? Я был заинтригован его настойчивостью. Поражён если не интересом, то неким родом душевного паралича. И стал слушать.

— Это произошло в городе Абвиль, или Аббевилль на Сомме. Любопытный городок, кстати, одно из старейших поселений Франции: стоянка допотопного человека, прелестные старинные дома, готический собор св. Вульфрама…Кстати, предок одного из главных действующих лиц вышел именно отсюда, а вовсе не из Руана, но об этом позже.

Наша история началась с того, что некий вандал осквернил распятие, стоящее на мосту: запачкал лик Христа грязью и переломал пыточные орудия, которыми Он, на первый взгляд, грозил проходящей мимо публике. По правде говоря, в таком деянии не было ничего удивительного: идол был одиозный и вообще уродливый на редкость.

— Вы склонны оправдать богохульство?

Он пожал плечами едва ли не с юмористической миной:

— Такие времена. Вольномыслие и в то же время неуверенность в завтрашнем дне. Многие ликовали по поводу изгнания слуг Иисусовых, но ещё больше было недовольных этим. Кое-кто радовался, что виновника не нашли — да и не было смысла искать; некоторые взяли дело на заметку.

Распятие, конечно, починили и переосвятили с подобающей случаю торжественностью: вызывали из Амьена самого епископа. Шума и возмущения было много, но инцидент, казалось, был исчерпан.

Однако года через три чисто церковные проблемы внезапно переплелись с мирскими. Уголовный судья Аббевилля, некий Дюваль де Суакур, был со скандалом лишён опекунства над богатой и красивой наследницей, которую понуждал выйти за своего недоросля. Защитила девушку аббатиса монастыря Вилланкур, мадам Фейдо де Бру, дама решительная и весьма склонная к делам милосердия: все её любили. Ну а племянником аббатисы, за которого она, по мнению людей самого гнусного пошиба, прочила свою прелестную воспитанницу, был молодой де ла Барр.

Легко можете представить, каковы бывают юнцы в таком возрасте. Красивый, будто девица, задиристый, как петух, легкомысленный и весёлый, словно певчий дрозд на ветке, насмешник под стать самому господину де Вольтеру и азартный поклонник последнего. И вот его-то и подловили на сущем пустяке. Когда проходила процессия капуцинов, де ла Барр и его родственник д'Эталлонд, ещё больший мальчишка, не сняли шляп и не опустились коленями в грязь. Кромешный дождь шёл, однако.

Мсье Дювалю, как вы понимаете, со своим доносом идти было недалеко, а за свидетельствами вины ещё и ближе. Кто сумеет отвертеться, когда такая персона собственнолично вытягивает из тебя показания? А уж отрядить своих подчинённых на обыск судье и вообще пустяк. Книги у де ла Барра были в основном порнографические; впрочем, на самом видном месте стояли у него запрещённый церковью «Философский словарь» Вольтера и «О духе» Гельвеция. Надо сказать, что мало у кого из дворян их не было. Да вы же сами через похожее прошли, не правда ли?

Мой собеседник вздохнул.

— Эрика берёт четыре копии, — пробормотал я себе под нос стихи российского барда. — С «Матрёнина двора», «Собачьего сердца» и «Доктора Живаго». Вот и всё, и этого достаточно.

— В данном случае — нет. Приобщили во множестве и устные показания. Свидетельства, которые господину полицейскому удалось извлечь из трепетных душонок. Все примерно такого рода: «Мимоходом я слышал, как говорили, будто кавалер де ла Барр по пьяни изволили назвать Марию Магдалину прощённой шлюхой» или «Когда один из капуцинов шлёпнулся в грязь с распятием в руках, молодой д'Эталлонд мерзко хихикнул». Последнему, кстати, на тот момент и четырнадцати не исполнилось.

— Кажется, два происшествия публика слила в одно, — заметил я.

— Похоже на то. Учтите, что в год святотатства на мосту старший из юношей был в возрасте д'Артаньяна и нисколько не более разумен. А для подобного акта нужен именно разум, причём циничный, холодный и злобный.

— Кажется, я понимаю, — ответил я.

— Возможно, вы и правы, — с видимой неохотой откликнулся мой информатор. — Но не будем обвинять всуе никого, тем более самого обвинителя. Дело об осквернении святыни получило новую пищу, как можно было упустить такую возможность?

— Их арестовали обоих, — я кивнул.

— Сеть была растянута широко, в неё едва не попали почти все отпрыски благородных кровей, но скрыться не удалось только двоим, кого я и назвал по имени. Юноши предстали перед судьями, не могло быть и речи об оправдании.

— Суд настаивал на показательном процессе, — подтвердил я. — Знакомо.

— Однако решение менялось не единожды, будто юристы не были уверены в своей правоте. Де ла Барр, между прочим, имел твёрдое алиби на самую важную для обвинителей ночь, однако внимать ему никто не собирался. Сначала юношей приговорили к работе на галерах. Потом к сожжению живыми на медленном огне. Впрочем, д'Эталлонда после всяческих мытарств отпустили, хорошенько оштрафовав: посовестились. Де ла Барра решили в конце концов сжечь мёртвым, предварительно вырвав язык за богохульство, отрубив кощунственную правую руку и лишь напоследок голову.

Он подал апелляцию в парламент — её отклонили. Дюваль де Суакур мог торжествовать.

И вот тогда для совершения правосудия был вызван исполнитель. Так называемый мсье де Пари.

— Которым был Шарль-Анри, третий из знаменитой династии Сансонов?

— Вот именно. Дед его был пикардийский дворянин из хорошего рода, чья злосчастная карьера началась как раз в Аббевиле, и вот внуку суждено было на короткий срок вернуться.

— Да, я помню. И что же — Аббевиль не имел своего собственного палача?

— Вполне возможно. Хорошие мастера всегда редкость, а к тому же подобный шаг выглядел своего рода поблажкой и своеобразной честью приговорённому: никто никогда не лишал Сансонов дворянства.

— Мне кажется невероятным, что дело вообще дошло до приговора.

— Как ни удивительно, горожане тоже не верили. Скорее, не принимали всерьёз. Не те были времена: всеобщая просвещённость, энциклопедия Дидро и д'Аламбера едва ли не в самих королевских покоях. Да, глупцы. Без сомнения — фанатики. Фанатизм обыкновенно шествует рука под руку с развратом, а разнузданность чревата нетерпимостью, вы такое замечали?

— Система противовесов.

— Вот именно. Так о чём это я? Да, безусловно, святоши, притравленные на редкостную дичь. Но в большинстве своём не полные изуверы. Всеобщее мнение было — и кстати, не без оснований — таким, что де ла Барру хотят всего-навсего преподать урок. Застращать, имея в некоем дальнем кармане готовенькое помилование. С таковой мыслью и на зрелище стекались.

— «Никогда бы не подумал, что благородного человека можно предать смерти за такую малость. Je ne croyais pas qu'on pût faire mourir un gentilhomme pour si peu de chose», — процитировал я.

— Эти слова вложил в уста юноше мсье де Вольтер, — старик глубоко кивнул, то ли подтверждая, то ли противясь сказанному. — Однако вместе с господином Франсуа-Мари Аруэ их мог бы повторить любой из тех, кто ждал исхода дел на главной площади Аббевиля, загодя застолбив себе либо место на брусчатке, либо окно в одном из домов вокруг неё и рядом с ратушей, куда на днях перевели осуждённого.

Кажется, лишь последний не верил в то, что отделается пустяками.

В ночь перед восшествием на эшафот, когда Жану-Франсуа стало известно, что исполнитель уже прибыл и устроился на ночлег, он попросил свою милую аббатису позвать к нему духовника. Тот явился почти сию же минуту — говорят, часовые слегка удивились такому обстоятельству.

Шевалье удивился ещё больше: монах был похож на приятеля аббатисы как две капли воды, но то был вовсе не он!

Как бы объяснить вам потолковее. Существует конкретное представление о том, как должно выглядеть то или иное, однако жизнь непременно искажает его, обращая в дурную копию самого себя, мутное отражение или скверный чекан, втиснутый в негодную для сего дела материю. Так вот — здесь ничего подобного не было. Доминиканец, которого наш дворянин помнил с детства, был своей собственной идеей, отчищенной до блеска: тёмное сияние, сверкающая тьма…

— Кто вы? — спросил шевалье, позабыв всякие приличные титулования. — Если тот, другой — то имейте в виду: ничто так не утверждает веру в Христа, как наличие в этом мире дьявола.

— Вы очень умный юноша, дорогой Жан-Франсуа, — ответил монах, слегка улыбаясь, — и на редкость наблюдательны. Но успокойтесь: хотя личность, кою не стоит упоминать всуе, нелегко разоблачить, всё же это не причина вам быть столь подозрительным ко мне, грешному. Тем более что я ничего от вас ровным счётом не потребую: ни души, которая, кстати, принадлежит отнюдь не вам, а Господу нашему, ни пактов сомнительного свойства. Лишь об одном умоляю: выслушайте меня спокойно и хладнокровно.

На последнем слове в отверстых зрачках монаха завращались пламенные вихри; почему-то именно это обстоятельство несколько примирило шевалье со странностью обстоятельств.

— Итак, — заговорил лже-доминиканец, — в истории существуют некие как бы паузы, когда она перестаёт шествовать вперёд ровной и планомерной поступью и горестно застывает на перепутье. В такие моменты, которые много позже учёные поименуют моментами сингулярности — вы знаете сие слово, оно означает некую единственность сущих вещей — и точками бифуркации… Тогда от самомалейшего толчка может решиться дальнейшая судьба человечества: с одинаковой вероятностью оно может двинуться по нескольким неизведанным тропам. Сам же выбор одной из них зависит от неких, по внешности, сущих мелочей, знать кои доподлинно может лишь Тот, Кто надо всеми. Вы не знаете и знать вам не дано, насколько способен ваш личный жребий перетянуть чашу мировых весов. Не ведают того и ваши судьи. Они помышляют преподать урок и усмирить волнение масс, а сами раздуют вящую бурю. Вольномыслие из игрушки, коей с наслаждением развлекаются все, обратится в monstrum magnum. По сути своей справедливые требования «раздавить гадину» и «удавить последнего монарха кишкой последнего попа» вместе с повальной модой на безбожие породят хаос. Две кровавых волны захлестнут Францию. Первая нагрянет, когда террор обратится в жерло водоворота, затягивающее виновных наряду с невинными, простолюдинов наравне со знатью и самим королём, соратников в смеси с врагами. От этого земля наших матерей ещё сможет оправиться. Но вторая волна крови накатит на неё, когда во имя защиты молодой республики надо всеми встанет новый тиран: величайший полководец на все времена, талантливый законник, первый консул, император. Вначале Франция в союзе с Россией поглотит всю Европу и насадит в ней свой закон, но восстание поверженных наций вначале умалит её до былых размеров, а затем обратит в прах и пепел.

— Потрясающе, ужасает буквально до полусмерти, но не так уж и ново, — раздумчиво ответил шевалье. — Мсье Казот пророчествовал о том же в несколько иных словах; впрочем, судя по сплетням, он был в довольно-таки интимных отношениях с Вельзевулом. Но вот возьмите меня — я-то что могу изменить в грядущей битве гигантов?

Монах расхохотался так заразительно, буквально по-мальчишески, что даже на губах де ла Барра появилась невольная улыбка.

— Взять тебя… храбро сказано. Сын мой, сопоставь даты. Ныне вечер тридцатого июня тысяча семьсот шестьдесят шестого года, упоминаемый тобою роман о влюблённом дьяволе издан в году семьдесят втором, а предсказание, записанное де Лагарпом со слов самого провидца, датируется восемьдесят восьмым. Ровно через год, в тысяча семьсот восемьдесят девятом, в атмосфере всеобщего ликования поднимет пенную голову исходная волна.

Взгляды обоих мужчин скрестились.

— «Горе Сиону! Горе Сиону! Горе и мне», — прошептал монах отрывок из «Иудейской войны» Иосифа Флавия.

— Святой отец, сколько мне исполнится в год потопа? — вдруг спросил де ла Барр с ноткой безумия в голосе и взгляде.

— Двадцать без малого, если ты отважишься настоять на своём, — проговорил тот. — Или займись на досуге прикладной математикой. Досуга у тебя, кстати, ожидается куда как много: ни война не проймет, ни остров Эспаньола, ни эмиграция.

— Есть ли средство остановить сам потоп? Существуют ли счастливые начертания?

— Нет. Да и что такое счастье? У Него несколько иные о том представления, чем у смертных.

Оба замолчали. Немота, казалось, сгущалась вокруг них в воздухе наподобие тугого кокона.

— Что я могу противопоставить чудовищу? — внезапно спросил шевалье.

— Лишь одно, мой сын: делай то, что сочтёшь достойным себя, а не то, чего ожидает от тебя толпа, ибо честь надобно спасать прежде жизни, а душу — раньше тела, — ответил доминиканец. — Ох, простите мою усталость, шевалье, я, кажется, клюкнул носом в самый неподходящий момент. Ваша тётушка говорила, что вы не исповедовались лет с десяти: надеюсь, сегодняшнее решение продиктовано отнюдь не желанием выиграть пари Паскаля, то бишь подстраховаться на случай, если Бог и Рай всё-таки существуют?

Звучание и тон двух последних фраз отличались от первой столь разительно, что юноша слегка вздрогнул.

— Нет, отец Филипп, побуждения у меня иные. Кажется, мне будет трудно произнести первое слово после такого долгого перерыва, но уж будьте ко мне снисходительны.

Когда пожилой монах выходил из камеры заключённого, навстречу ему попался господин располагающей к себе наружности, в нарочито простой одежде. Раскланялись: один с рассеянной миной, другой — с лёгким недоумением.

— А, явились, наконец, — сказал тюремщик, который только что запер дверь за доминиканцем. — Ждут с нетерпением.

— Приказ уголовного судьи, — ответил тот. — И, кстати, мой долг.

— Мальчишка прямо допёк его просьбами, — ответил тюремщик. — Мсье де Суакур всё убеждал, что завтра он досыта наглядится на вас, но что поделаешь — это вроде последнего желания. Уважить надобно.

Когда дверь за палачом дважды звякнула, открывшись и вновь захлопнувшись, шевалье поднялся из своего кресла перед камином.

«Совсем безбород, черты лица тонкие и правильные, стан гибок, как у девушки, — подумал Шарль-Анри. — Право, ему и шестнадцати не дашь».

Но куда более палача поразило спокойствие будущей жертвы: лицо слегка побледнело, глаза были красны, будто от пролитых слёз, но когда шевалье приветствовал вошедшего, улыбка появилась не на одних губах.

— Извините, что из-за моей настойчивости вам пришлось прервать свой отдых. Перспектива непробудного сна, в который вы скоро меня погрузите, сделала меня эгоистом, — сказал Жан-Франсуа. — Ведь это вы отрубили голову графу де Лалли-Толлендалю?

Вопрос был задан с такой простотой и непосредственностью, что Сансон не знал, что ответить.

— Говорят, вы его страшно изуродовали, — продолжал де ла Барр. — Сознаюсь, что это несколько пугает меня. Я всегда был немного франтом, как все мы, либертины, и никак не могу свыкнуться с мыслью, что моя бедная голова, которая, похоже, выглядит недурно, обратится в сущее пугало.

— В том, что тогда произошло, есть лишь доля моей вины, — наконец выговорил палач. — Случилось так, что в молодые годы мой отец и де Лалли случайно встретились накоротке, и шевалье — возможно, чтобы выказать храбрость и присутствие духа, — попросил того при случае покончить с ним одним ударом клинка. Отец мой обещал: но что их разговор воплотится в дело, не верили оба.

— Ну конечно, — ответил Жан-Франсуа. — Один праздновал свадьбу, другой в компании таких же бесшабашных повес напросился на бал и из чистого куражу не отступился, хотя их всех и просветили насчёт личности жениха. Более того, он заявил, что рад знакомству и если вернутся времена Шале или Сен-Мара, то хотел бы твёрдо на него рассчитывать.

— За чем дело стало! — ответил новобрачный. — Казнить всякую шваль наподобие воров, насильников и убийц я, может быть, и предоставляю подмастерьям, но истинного дворянина не упущу. Им положена чистая, быстрая и искусная смерть — по крайней мере насколько позволят судебные предписания.

— Ба! Так вы даёте слово, господин Парижский? — засмеявшись, спросил Лалли.

Конечно, тот подтвердил. Но ко времени, когда шевалье де Лалли осудили за измену, мой батюшка постарел, левую руку его парализовало, и приговоров он больше не исполнял, препоручив всё наследнику дела. По счастью, он тогда настоял хотя бы на своём присутствии.

Что сыграло пагубную роль, я не знаю: всё вместе. Кавалер трудно переживал несправедливость, с какой его осудили, но также в некоей мере — измену старшего из нас своему слову. Его буквально били корчи, мне и то стало не по себе. Оттого я лишь покалечил беднягу: благо что у отца откуда-то взялись силы вырвать меч из моих полуобморочных рук и докончить дело как следует.

Далее Шарль Анри прибавил, что обезглавливание — казнь, более всего приличная дворянину. Для выполнения её столь же необходимы присутствие духа и мужество казнимого, сколько сила и ловкость исполнителя.

— Штучная работа, — пошутил де ла Барр. — Делается прямо страшно от мысли, что даже её могут механизировать и поставить на поток, как стало модно в наш просвещённый век.

Это высказывание, как вы понимаете, предварившее изобретение гильотины, порядком удивило Сансона и подвигло на ответную реплику.

— Вы на редкость спокойно и твёрдо говорите о том, что для других составляет предмет ужаса и фигуру умолчания, — сказал он. — Так вот, я ручаюсь: если так пойдёт и далее — вы будете избавлены от бесполезных страданий, а красота ваша нимало не потерпит ущерба.

— Я рад, — сказал шевалье, — и в свою очередь клянусь, что вы будете довольны мною. Заключим же пакт более серьёзный, чем между де Лалли и вашим батюшкой.

И они пожали друг другу руки, как двое людей благородного сословия, кем по сути оставались.

Наутро де ла Барр с дощечкой на груди, на которой было написано крупными буквами: «Нечестивец, богохульник и окаянный святотатец», вошёл в телегу палача. Исповедник его, упомянутый отец Филипп, сел около него справа, уголовный судья хотел было поместиться с другой стороны, но тут брови шевалье слегка сдвинулись к переносице от гнева: он обернулся и сделал знак Сансону, шедшему позади него, приглашая занять это место.

Надо напомнить вам, мой слушатель, что осуждённому и кому бы то ни было сидеть с палачом в одном, так сказать, экипаже — значило усугубить свой позор. Даже прокатиться в порожней телеге — срам и весьма плохая примета. С какой стати Суакур сделал такой неординарный жест, мне неведомо: возможно, по причине смутных угрызений совести, приведших его в конце концов к безумию. Нет, право, не знаю. Шевалье же, когда всё уладилось, произнёс с неким удовлетворением:

— Вот так гораздо лучше; чего мне бояться, когда я нахожусь между целителем души и врачом тела?

Так, меж двух стражей, юношу отвезли к церкви Святого Вульфранка, перед папертью которой он, как полагалось по обряду, должен был всенародно сознаться в своем преступлении, но он категорически воспротивился тому, чтобы озвучить принятый в этом случае текст.

— Признать себя виновным, — объяснил он, — значило бы солгать и оскорбить Бога. Пойти на такое я не посмею.

Когда прибыли к эшафоту, палач, заметив сильную бледность осуждённого, пристально взглянул на него. «Я буду в состоянии сдержать своё слово, — означал этот взгляд, — только если вы сдержите ваше собственное».

— Не бойтесь за меня, — ответил шевалье негромко, так что слышали это лишь двое. — Будьте уверены, я не задрожу, как малое дитя.

Пока он стягивал с плеч камзол, с головы — треуголку, а с шеи — табличку с гнусной надписью, чтобы ничто не помешало финальному акту, отец Филипп задыхался от волнения и еле сдерживаемых слёз. Шарль-Анри подал знак четырём помощникам, которых привёз с собой, и велел подать меч — примерно в ладонь шириной, с закруглённым концом, длинной рукоятью и прямым перекрестьем. Де ла Барр попросил показать ему это орудие: оценил массивное навершие и отменную сбалансированность клинка, попробовал лезвие ногтем и, уверившись в хорошем закале и отличной заточке, сказал исполнителю:

— Что же, я вполне удовлетворён. Действуйте и будьте уверены, что я не дрогну и не подведу вас.

Тот с недоумением ответил:

— Но, шевалье, обычай требует, чтобы вы стали на колени.

— Пусть это делают те, кто преступил закон. Невинным положен иной обряд, чем виновным.

С этими словами Жан-Франсуа Лефевр де ла Барр повернулся спиной к своей смерти, а лицом и открытым взглядом — к толпе, которая никак не могла вникнуть в действо, что развёртывалось перед нею.

И знаете, чем там закончилось?

Меч правосудия, направленный горизонтально земле, ударил по шее с небывалой силой и точностью, так что юноша некоторое время стоял с полуулыбкой на бледных устах и широко открытыми глазами, будто узрев нечто невидимое прочим. Потом колени его подломились, голова слетела с плеч, и он рухнул на помост бездыханным.

Толпа ахнула, отпрянула, раздались вопли, истерические рыдания, проклятья… Она получила зрелище, коего никак не предвкушала и никоим образом не была на него настроена: вместо фарса или гиньоля — настоящую трагедию.

Не забывайте, мой слушатель, что издевательство над живым было по умолчанию опущено. Однако пока длилось смятение, Сансон со своими парнями бережно разместил тело, накрыв заранее приготовленными книгами, поджёг спрятанные под эшафотом поленья и крикнул массам, что им стоит отодвинуться подальше, если не хотят составить шевалье компанию.

Такая смерть, естественно, не удовлетворила и не успокоила ни тех, ни этих. Поговаривали, что безутешная аббатиса, за немалые деньги получив от властей урну с прахом, распорядилась замуровать её в фундаменте монастырской церкви неподалёку от родника, а не под входными плитами, как делают с раскаявшимся грешником, дабы всякий попирал его ногой. Последнее, в отличие от первого, хоть как-то вмещалось в рамки общепринятого. Сплетничали также, что Сансон якобы похвалялся перед зрителями мастерским coup de foudre, заимствованным у арабов. В действительности Шарль-Анри от вящего облегчения пробормотал себе под нос нечто вроде: «Вот и славно — насилу одолел. Бедняжка хоть не мучился».

Разумеется, по стране вдоль и поперёк прокатился шквал возмущения, Да и Вольтер со всей искренностью подлил масла во всенародный огонь. «Мое сердце поражено, — писал он. — Как! Это творит народ — такой мягкосердечный, легкомысленный и веселый! Арлекины! Людоеды! Я не хочу больше слышать о вас. Спешите от костра на бал и с Гревской площади в комическую оперу. Колесуйте Каласа, вешайте Сирвена, сожгите пять юношей, которых следовало бы посадить на шесть месяцев в Сен-Лазар. Я не хочу дышать тем воздухом, каким дышите вы!»

— Как я понимаю, сей господин слегка преувеличил в своём праведном запале, — отозвался я. — Да и прочие в той же мере. И палач был по сути один, хотя слух шёл — наверное, ради симметрии — о пятерых, и жертва. Но всё равно — с какой стати вы опрокинули на меня ушат кровавых историй?

— Прибавьте сюда ещё и Райнера Марию Рильке, — отозвался мой собеседник. — Известный пассаж о всеобщей стандартизации смерти, о том, что она, как и жизнь, редко бывает своей собственной.

— А мораль?

— Нет никакой морали: вы, похоже, приняли меня за кого-то другого. Думайте сами и сами же принимайте решение по поводу себя самого.

На этих словах будто едкая соринка попала мне в глаз, и я сморгнул.

…Небольшой изящный сквер Надар притулился под самым боком базилики, как и следовало тому быть. В воздухе, сыто щебеча, кружили мелкие птахи, сизари, утробно воркуя, разрывали почву кораллово-красными лапками. Лепестки цветущих каштанов опускались на плечи бронзового кавалера, что стоял на одной линии с Девой Жанной, обитающей внутри собора.

Пепел обоих смешался с водой, влился в кровь и плоть Франции и до сих пор стучит в её сердце, пришло мне в голову. Тем она и жива доныне — своими святыми. Теми, кем пренебрегли ранее и кто ныне встал во краю угла.

Внезапно всё померкло перед моим взором. В надвинувшейся туче сверкнул немой гром, узкая молния бичом рассекла идиллическую картину, словно мостом соединив с другой, куда более мне понятной и близкой. Сверкнул и тотчас же слетел золотой венец с горделивой главы храма Христа-на-Водах, наполовину погружённого в зыбкий базальт основания, от Лобного места вдоль по Васильевскому спуску потекла кровавая река, многоголосый вопль повис над Красной Площадью…

А потом снова наступили совершенный покой и ясность.

© Copyright Мудрая Татьяна Алексеевна (Chrosvita@yandex.ru), 10/05/2012.

Content

Татьяна Алексеевна Мудрая
Памятник либертину