Татьяна Алексеевна Мудрая

Дети Древних

Прими, Господи, этот хлеб и вино,

Смотри, Господи, — вот мы уходим на дно;

Научи нас дышать под водой…

Борис Гребенщиков

Приёмыш Древнего

Ему крупно повезло 28 ноября 1979 года, когда экскурсионный самолет DC 10–30 авиакомпании Air New Zealand, врезался в склон вулкана Эребус, имея на борту его несостоявшуюся мать. Хотя прочие 256 человек, и пассажиры, и экипаж, были уничтожены полностью, полусгоревшие останки юной женщины, бывшие на пятом акушерском месяце беременности, отнесло внезапно поднявшимся вихрем к озеру Мак-Мердо, погрузило в воду и неведомыми глубоководными дорогами доставило на русскую территорию — четыре километра вглубь и примерно тридцать метров вокруг станции «Восток».

Вода гигантского подземного озера была пресной, мощное — почти 300 атмосфер — давление ледового купола на низлежащий воздух и слои льда, тяжело погруженные в незамерзающую воду насыщали обе стихии кислородом, в глубинах били горячие ключи, нагревая средние слои до плюс 18 градусов Цельсия, и бурлила всевозможная органическая жизнь.

В некотором смысле то была идеальная природная матка для зародыша, исторгнутого из хрупкой, ныне состоящей почти из одного углерода скорлупы. Для плода, которого никто не научил, что можно и что нельзя человеку. Матка, перенасыщенная информацией, которая насчитывала около полумиллиона лет и которую пополняло каждое термофильное создание, распущенное в животворном кипятке, всякая снежинка, прилепившаяся к вечному ледяному щиту снаружи. И которая отдавала эту информацию так же охотно, как родильница — молоко.

Ей крупно повезло 28 ноября 2013 года, когда по выходе из детдома она получила законную «однушку» эконом-класса и догадалась не продать, а с выгодой обменять её на старый дом с небольшим участком прибрежной земли в Поморянском крае.

Дом, от которого романтически наносило креозотом, достиг той степени дряхлости, когда время уже потеряло над его шпальными железнодорожными костями всякую власть. В запущенном саду внутри подгнившего плетня росли кедры, роняя наземь спелые шишки. Море не переставая выбрасывало к ногам водоросли и плавник, нарядные гальки и куски янтаря, сезонные пляжники оставляли стеклотару и пивные банки, а нередко — и что побогаче.

Нет-нет, это вовсе не было её основным промыслом. Обязательное среднее — не та печка, танцуя от которой можно стать успешным офисным менеджером или классной проституткой, но для того, чтобы понять компьютер, в нынешнее время достаточно владеть школьной грамотностью и выписывать соответствующие журналы.

И ещё — обладать быстрой умственной реакцией и недюжинным упорством.

Эти два бесценных качества однажды переменили её судьбу.

Можно сказать также, что сошлись накоротке два везения: её и чужое.

Проходя летним вечером сквозь выброшенную на взморье полуголую толпу, девушка сразу увидела кучку заинтересованного народа.

Как говорили в толпе, береговая охрана извлекла утопленника, заплывшего за волнорез: шторм только снаружи казался несильным. Очевидно, самый драматический момент уже прошёл, теперь спасатели и все прочие наблюдали, как совершенно голый, бледнокожий и длинноволосый субъект, извиваясь наподобие червя, в судороге извергает из себя невероятную массу бурой жидкости, одновременно пытаясь наполнить лёгкие воздухом.

Люди тихо переговаривались:

— Минут двадцать под водой, а то и все полчаса, пока подняли и откачали. Это уж полный дебил.

— Спрашивал у тех?

— Они и сказали.

— Граждане, не каркайте, он вполне ещё бодренький.

Тем временем человек крупно, с болью и надрывом, задышал и перевернулся на спину. Волосы раскинулись на гальке бурыми водорослями, кожа стала не синюшной, как раньше, а почти багровой, глаза сузились так, что не видно, какого они цвета, широкий лоб, губы стиснуты в нитку, нос расплющен — урод. И что самое странное — мужской орган как у подростка лет десяти, не больше.

Или у античной статуи в императорском парке, пришло девушке в голову. Как странно. Как страшно, что всем наплевать.

— Эй ты, мэн, говорить можешь? — спросил тот, что сидел рядом на корточках.

Человек приподнялся, открыл бессмысленные, как кляксы на пергаменте, глаза, обвёл ими всех по кругу.

— Ну чего вы его дрочите, — внезапно ответила девушка. — Квартирант это мой. Первый день живёт. Документы у меня остались, вещи тоже. Забросил и купаться ушёл, больше ничего не знаю. Имя — Марина Валдисовна Балк. Врача сами вызовем, если понадобится. Одеяло на него накиньте, одолжите, что ли: нам близко идти, но всё-таки.

Она подала руку, тот вцепился, буквально влип. И поковылял за Мариной на полужидких ногах — туда, где его ждала постель, еда и кое-какая одежда: пояс девичьих брюк был ему даже узок, а рубашка-поло широка в плечах.

Нет, кем-кем, а дебилом он не был. Разве что первые две недели, пока не наладилось зрение и не размякли голосовые связки. Себя, похоже, и не вспомнил, но всё прочее восстанавливалось с быстротой поистине феерической — стоило Марине хоть раз продемонстрировать ему назначение и применение.

— Ты меня понимаешь? — спросила на второй же день.

Мужчина неуверенно помотал головой, потом кивнул.

— Как мне тебя звать, такого прыткого? Тыкать неприлично, и нельзя выходить на улицу безымянному, — сказала дней через пять, когда его внешность стала вполне цивилизованной: приятный молодой человек, индиец или коренной американец. Смуглая кожа, огромные черные глаза, губы распустились, как цветок; жаль, бровей почти не видно и ресниц.

— Мелузио нельзя? Или Мариан? — спросил в ответ, перекидывая через плечо жгут, скрученный из волос. Подкоротить его отказывался наотрез.

— Что за имена непонятные?

— Тогда придумай сама. Тебе виднее.

— Пускай будет Марк, Марик.

Паспорт, который он ей предъявил на следующий день, выглядел совершенно натуральным. Правда, слегка подмоченным, но уж не снятым вот прямо сейчас с домашнего принтера. Компьютером Марк овладел походя — быстрей, чем вилкой. Некоторые вещи любезно сообщали ему о своем происхождении: чем сложней устроены, тем охотнее.

Через месяц Марк перестал быть обузой Марине, так что она и не подумала прогонять его из дома и постели. Он оказался чудесным любовником, просто невиданным: предугадывал самые тайные желания, которых обыкновенно смущаешься, был сдержанно страстен и полон детской искренности. Когда загорался, даже волосы его наполнялись бытием, одухотворялись и тяжелели от прилива крови наравне с членом, который вздымался, подобно царственному скипетру гигантского цветка. Одно проникало в потаённые глубины, другое обволакивало чужой тайной. Чертило в ней и на ней загадочные письмена.

Когда Марина пыталась объяснить это Марку, тот легко и радостно соглашался.

— Так и должно быть в любви, — говорил он. — Понимаешь, весь мир полон знаков. Беда человечества, что оно не умеет их заметить. А кто может прочесть — тому всё ложится под ноги. Тот — поистине князь этого мира.

Месяца через три Марк завязал знакомства и наладил контакты. Память к нему, по всей видимости, полностью возвратилась — или не думала никуда исчезать. Марина не думала спрашивать: нечто говорило со всей определенностью, что ей не лгут. Тем более что к обустройству он подходил как истинный хозяин: денег на продукты давал, правда, немного, зато отремонтировал и накрепко узаконил дом, привёз кое-какую мебель, старомодную, но даже на взгляд Марины, стильную, и полностью реконструировал кормящий компьютер. Ему, по его словам, дали выгодный приработок: оцифровывать программы освоения океанов.

— Вполне логично, что таким заинтересовались вплотную, — философствовал он вечером за чашкой травяного чая. — Земля — планета водных просторов и глубин, миллионы морских и океанских видов против тысяч сухопутных. Один из самых перспективных видов — крошечная медуза Turritopsis Nutricula. Она, оказывается, бессмертна. Достигнув зрелости и спаривания, превращается в ювенильную, то есть молодую особь: клетки изменяют свой тип. И так до бесконечности, как на качелях: пока эту крошку не убьют. Вот.

— Я слышала. Очередной учёный бум. Но вроде как надувательство. Положим, зачем умирать после родов — человек ведь живёт. Только как они всю воду не забьют собой, эти твои бессмертники.

— Они умирают. Это Океан вечен и дарит изменения. А человечество выкарабкалось из него на сушу и сидит на кочке, как зайцы этого…Дед-Мазая. И гадит ещё кругом себя. Портит, не умея толком воспользоваться никаким богатством.

— Так в глубинах всё спрессовано, — возражала Марина. — Сверхдавления, всякое такое… Человеку не вынести, а тамошних жутких обитателей на клочки разорвёт, если подтащить ближе к берегу.

— Предельная глубина океана — одиннадцать километров, а кашалот ныряет за добычей на три, — возражал он. — Без титановой скорлупы современных батискафов и подлодок. Это физика, а вот тебе биохимия. Вода — всемогущий растворитель, она уже миллиарды лет копила в себе знание, вбирала в себя животворные элементы — фосфор, азот, углерод, кальций… Именно сверхдавления с помощью той же воды разбивали её молекулы, а затем пряли из них полимерные нити, ткали материал для простейших аминокислот. Вы, чудаки, только и додумались опреснять животворящую кровь мира. И вливать в неё свою грязь. А это колыбель. Суша — детская комната для испорченных мальчишек и девчонок с космическими замашками. Лучше бы Антарктиду освободили от ледяной корки — хотя к тому как раз идёт.

— Ты так говоришь, будто другой, чем все.

Марк усмехнулся и ничего не сказал.

Зато ей самой снилось нечто удивительное — будто передались от любовника его сумрачные видения, которыми он ей отвечал на немые вопросы. В них была ледяная бездна, которую разжижали крошечные звёзды и скопления огоньков, тяжесть, плотная, как любовные объятия, застывшие серебряные и струи, будто слепленные из пены, причудливые гребни арок над колоннами, покрытые глубокой резьбой стены — и мысль о цвете, которая фантастическим образом превращалась в сам цвет и свет. Ибо, как говорили ей дружественные голоса и учили, идеальный свет неуязвим и неистребим, а цвет, как и звук, — лишь особенность восприятия. В этот миг, когда она уже углублялась в дебри покинутого города, вступал прекрасный, мощный хор голосов, и Марине становилось ясно, что слышит она это восхваление вовсе не ушами, но душой и телом — и что оно влечёт её к вершинам…

И просыпалась, чтобы снова провалиться в глубь морскую.

На следующий день её друг слегка подровнял волосы и перекрасился в эффектного блондина, высветлил кожу и навёл брови. Типичный культурный европеец.

— Что, престижную работу ищешь?

Марк улыбнулся с прежней миной. Но да, по-видимому, денежное дело отыскал, потому что оформил кредитную карту не на одного себя — на неё, сумма была крупная, — и стал пропадать буквально сутками. Марина слегка злилась — ревновала, хотела понять, в чём дело. Поймать с поличным. Он смеялся, говорил, что рано или поздно она узнает и получит больше, чем хотела.

Однажды это произошло.

Марина отперла входную дверь, удивившись, что — на один оборот: она так не оставляла. И увидела сразу в прихожей.

Двухметровое чудище, покрытое скользкой изумрудной чешуёй. Когтистые пальцы рук и ног соединены перепонками. На обширном куполе головы — огромные, в пол-лица (лица ли?) круглые глаза. Нос — желтоватый костяной клюв, как у попугая, рта нет вообще. И до самого полу ниспадают лоснящиеся кручёные пряди.

Нет. Щупальца с круглыми присосками, почти такими же, как на груди и в паху. Влажные от внутренних соков и выпотов.

Это было ужасающе. Ужасающе прекрасно.

Она завопила — и тотчас же Марик подхватил её на руки. Совсем прежний, только вот…

Снова тёмно-каштановые волосы, как на пляже. И — он женщина. Марика.

— Мелузина, — поправила та невысказанное. — Фея, что вышла за рыцаря. Она запретила мужу видеть себя, когда обращалась в змею. А ещё это называется «Протей». Метаморф. Гермафродит — два пола в одном. Дети же не знают, что нельзя быть и им, и ею сразу. Я не слишком быстро объясняю?

— Т-ты обм-манщ…

Марина захлебнулась словом. Но на ногах уже смогла удержаться.

— Я нарочно демонстрирую все свои облики, все костюмы, все формы, вплоть до базовой, — а ты мне не верила до последнего. Обманывать-то как раз и не хотелось. Видишь ли, меня так воспитали. Причём во всех смыслах.

— Кто?

— Вы даёте им скверные имена. Азатот. Кракен. Ктулху. И ещё иные. Древние владыки планеты. Помнишь, мы с тобой спорили о глубоководной жизни? Создания бездны дышат не таким воздухом, как вы. Их лёгкие наполнены водой, насыщенной кислородом. Но всё равно — это вода, которая почти не сжимается и не так уж охотно обращается в пар. Такое лет двадцать назад пробовали сделать с обычными людьми, без кислородных мембран, только с центрифугой, перемешивающей кислород и воду, — и ведь получалось ненадолго. Детки в клетке… то есть бултыхаются в аквариуме. Потом, конечно, приходится разгружать дыхательные мешки — с трудом, с болью. Вот как тогда на берегу. Ну, тут мне повезло: ты возникла…

Она не выдержала — истерически расхохоталась:

— Враг. Смертный враг.

— Может быть. Но ты не страшись, теперь я ухожу. Прощай.

Вначале она почувствовала облегчение на грани стресса. Потом тоску. И много позже — отчаяние, какое испытывают все, кто прикоснулся к неведомому и бездумно отверг его.

Особняк в горах

Наверное, приснилось это ей: равнодушная толпа на пляже, человеческий червь на береговых камнях, удивительный гость в доме. Так думала Марина, глядя в зеркало: огромное, старомодное, толстого литого хрусталя. Его тоже выплеснуло море — нисколько не поцарапав: хотя панели обшивки и пробковая обкладка были на пределе и смотрелось всё это пень-пнём, да ещё прогнившим. Зато сама она, девушка с моря, выглядела в стекле замечательно: загорелая кожа, светлые брови — лишь чуточку более выгорели по сравнению с тёмно-русой чёлкой, — зеленовато-серые глаза с карими зёрнышками. Родимые пятна, объясняли ей сердобольные мамочки в прежнем «доме». Круглогодичные веснушки. Испачкали всю кожу и туда добрались. Скажи спасибо — сами глаза не разные, родимое пятно не во всю щеку, а только в углу рта. Мушка, такие были модны веке в восемнадцатом. Фигурка коренастая, плечи широки, талия и груди как у таитянки: это ей тот случайный парень сказал, что был до… Ну, до того, кого не было вообще.

Интересно, можно ли зачать ребенка от никого? От женщины?

Всё-таки она решила сходить на осмотр, это было почти бесплатно и не так уж дорого в Княжеграде. Малый отломок великой Отчизны был озабочен тем, чтобы не раствориться в агрессивной среде, и ретиво соблюдал боеготовность своих женщин — жен и матерей.

Едва Марина слезла с кресла, куда её поместили растопыркой, будто лягушку, и долго рассматривали её внутренности через кривое зеркало, гинекологиня сказала:

— По-моему, никакой беременности не наблюдается. Но вы всё-таки мазок я возьму и ещё анализы сдайте, чтобы с гарантией поспеть до двенадцати недель. А за результатом — прямо ко мне в кабинет.

Результаты оказались нормальными, даже более того.

— Теперь мы точно уверены, что вы не беременны и ничем не больны, — сказала немолодая докторша, расшифровывая каракули записей. — Эритроциты на границе превышения нормы и какие-то… плотные, иначе не скажешь. Лейкоциты на нижнем пределе нормы, в вашем случае это как раз неплохо. Никакого воспаления, никаких инородных вторжений. Удивительно красивая и гармоничная картина! Так сделать вам копию анализа для медицинской книжки — или да, вы ведь не работаете, конечно: с таким-то счётом на карте. Счастливо вам!

У нее и у медсестры был такой вид, будто они самолично любовались в окуляр на телесную жидкость пациентки.

С бумажкой в сумочке и слегка удивляясь тону беседы. Марина поплелась на свое личное взморье.

И не успела наложить руку на щеколду калитки, как к ивовой корзинке забора с рёвом подрулил траурного вида внедорожник: изысканно обрубленные формы, благородная мощь.

В человеке, который вышел оттуда, с оттягом хлопнув дверцей, чувствовалось нечто легендарное. Так она подумала сразу, хотя слово пришло немного погодя. Хотя, с другой стороны, — типичный «браток» в чёрной пиджачной паре, которую распирает гора мышц, бейсбольный шар головы втиснут в плечи — массивная цепь жёлтого металла наполовину прячется в шейных складках. Гладкое, смуглое лицо, смуглые руки в бледных пятнах — витилиго? Тюлень. Морской леопард, пришло ей в голову название.

— Ты будешь Марина Балк? Ладно, не отвечай, сам вижу. Документы на хату имеешь? Покупают её у тебя. Не бойся, в свете будущей зимней олимпиады нехилую кучу бабла тебе скинем. Весьма нехилую. За границей можно крепкий фермерский дом купить.

— А если я не захочу — тогда что?

Он сощурил глазки — совсем пропали в толстых щеках. Ткнул пальцем в сумочку:

— Не хочешь — тогда зачем по врачам пошла. Типа приколоться?

— В чём де…

— Дело в том, что теперь тебе два пути: либо с нами, либо прямиком в секретную психушку наблюдаться. Завтра или вообще сегодня ближе к вечеру.

— Я должна тебе верить?

— Мне-то что, — парень пожал плечами. — От тебя ни веры, ни даже согласия не требуется. Хочешь взять, что тебе дорого как память, — бери, а то голенькой увезу.

Он только посмеивался, пока Марина вытаскивала и грузила на ручную тележку компьютер, кое-как запихнутые в плёночный пакет платья, брюки, футболки и туфли. Мебель — кровать, шкаф, вертячее кресло на толстой куриной ноге и стол с табуретами — была такого же происхождения, как и всё почти в доме: бросовая, свинченная из кусков, наспех покрытая морилкой.

Но зеркало она отчего-то бережно сняла со стены и положила поверх всего, буркнув:

— Не смей у меня кокнуть, понятно?

— Слушаюсь, — он поклонился с шутливой почти-грациозностью. — Надеюсь, документы и нотариально заверенная копия паспорта в натуре выложены на видное место?

— Захотите — отыщете.

Вышла во двор, заперла за собой дверь, ключ демонстративно сунула в старую прятку — щель за дверным косяком. Давно ею не пользовалась: с тех пор, как приобрела дорогое «железо» и стала бояться воров.

— Что ты — «вы» да «вы». Лёва я. Лев. Можно даже — Лев Львович. Уж ты постарайся обручиться вежливости: в аристократических кругах оно принято. Ты вот как думала — кто на мерседес-гелендвагенах ездит: чёрная кость, как ты сама?

Имущество одним хапком забросил в багажник, девушку с барсеткой в намертво стиснутых руках приторочил к переднему сиденью ремнём безопасности:

— Мне без надобности думать, что ты творишь сзади.

И рывком тронул махину с места.

Что-то и в нём самом, и в его технике было непростое, думала Марина, пока они катили по направлению от города. Оба приёмистые. Да, именно: лёгкие, маневренные, будто веса в них всего-ничего. Ей случалось кататься с мужиками похожего разлива во времена, когда было на всё и вся наплевать. Но никакого сравнения. «И язык не тот, и ухватки, — медленно произнесла она про себя. — Хочет закосить под бандита, и только. Старинное „обручиться“ вместо „обучиться“ — и думает, со мной и так сойдёт».

— А могу я спросить, куда ты меня везёшь, Лев?

— Всеконечно, мадам, — почти пропел он, не отрываясь от руля и дороги. — Купюр на всё достанет с лихом. Хотите — вглубь суши, в Европу, хотите — к морю.

— Солёной воды мне хватило за глаза.

— Залили, вроде как. И ушки, и оченята.

«Верно. Куда бы ни приехала, — подумала она, — на любом пляже, на любом берегу стану искать глазами одно и то же и гадать, примерещилось мне или нет. И гадать, что именно примерещилось».

— И куда ж нам порулить от соли, — подхватил вслух Лев, — когда в нас такой водицы аж девяносто процентов? Такое вот тесто на мясных дрожжах замешано.

— Рули куда знаешь, остроумец. Тебе что приказали?

— Идти вслед за господской придурью.

Дальше они почти не разговаривали. Что проку пытать судьбу, если не знаешь, что лучше и что хуже, решила девушка. И не то чтобы ей досталось по жизни всякого-разного — мудрость родилась совсем из другого места. По крайней мере, решила она, задним числом прокрутив кое-какие реплики, в женской консультации, с самого начала на неё смотрели не так. Вряд ли оттого, что хотели развести на бабки.

А больше всего её успокоил, как это ни удивительно, тот многоцветный слэнг, который Лев употреблял, когда хотел остаться в навязанной кем-то роли. Если разобраться, он не влезал ни в какие рамки языкового приличия.

Ну и прибавить сюда то, что в первую же ночёвку в мотеле, где для них оставили два смежных номера, на её карту поступило около полумиллиона долларов, причём канадских.

Завтракали они обычно вместе — манеры Лёвы показались Марине куда лучше собственных. Она-то училась по брошюркам и от нечего делать, а он… Вроде и без затей, не всегда по правилам, но как-то очень уместно. Даже когда среди дня он, съехав на обочину шоссе, водружал между сидений узкий столик, как в самолете, и накрывал его мелкими чашечками со всякой всячиной.

— Закос под Ямато, — ухмылялся при этом.

«Вечеряли» они там, где решали — вернее, он сам решал — ночевать.

— Так куда движем кони? — спросил Лев, когда они в очередной раз сошлись за трапезой. Почти проехав, между прочим, Беларусь.

— Разве я решаю? Думала, ты.

— Решаешь и разрешаешь. Только сама не понимаешь этих дел. Нам нужно купить тебе приличную недвижимость, вот я и выбираю. Литва когда-то считалась «страной замков», только почти все рухнули, а что осталось — государственное. Польские и чешские послевоенные — в большинстве новоделы, немецкие уж больно суровы: кое-что похожее было у тебя на родине. Хотя где тебе было видеть, ты тогда ещё далеко не родилась. Замки на Луаре довольно славные, но дороговаты. Я уж и приценялся к чему поменьше. Так можно до самой Испании докатиться, хотя один парень Дансейни уверял, что самые лучшие замки — как раз испанские.

— Не паясничай.

— И не думаю. Это ты нос кладёшь на квинту, а я незатейливо радуюсь жизни.

Марина не поняла ничего, кроме того, что её с какого-то рожна захотели приободрить. А её сторож уже откровенно углубился в свой ноут на батарейках.

— Права ты насчёт замков. Не так дорого, как потом налоги накладно платить, — сказал в экран. — Как за щенка охранительной породы: стартовая цена неважная, всё равно потом летят клочки по всем закоулочкам.

— Никогда не имела собаки.

— Как, а я?

Он коротко рассмеялся. Потом вдруг спросил, напоказ округлив тёмные глаза:

— Ты ведь любишь всякую древесность? Тогда надо в Швейцарии шале подыскивать, ближе ничего не получится. А всякие достопримечательности побоку.

— Вот, смотри. Не понравится — другое возьмем, — произнёс Лев через неделю скоростной езды и кружения по серпантинам.

Прислонившись спиной к горам, стоял огромный особняк: на каменном цоколе, под бурой черепичной крышей в два ската, сам же — позлащенный солнцем. В ясных окнах блестело утро, вокруг среднего этажа вилась галерея с узорными столбиками.

Марина освободилась (последнее время Лев перестал запирать её на хитроумную застёжку) вышла на упругий газон.

— Трава под ногами, горы в вышине. Вода кругом пресная, как ты и хотела. Озеро у подножья скал, названием вроде Комо. Зайдёшь внутрь?

— Какие горы. Непонятные. Что это за пик вон там: знаменитый?

Трехгранный, будто наконечник копья, слегка изогнутый, грозный, едва припорошенный снегом.

— Самый из них главный. Монте Червино, или Маттерхорн. Это его так ледники сплюснули, когда он из них вылуплялся в давние времена. Мы его зовём «Кабаний Клык».

— Кто «мы»?

— Мы.

Внутри комнат располагалась мебель, не старомодная, не старинная — такая, которая ненавязчиво становится частью тебя. Современная с тобой самим, кем бы ты ни был, подумала девушка. Притом необыкновенно чинная и высоко о себе думает. В цокольном этаже — монолитная плита для готовки, обложенная кирпичами, блестящая латунная утварь над кухонным столом, иссеченным выразительными шрамами от ножей, сейчас воткнутых в особые дубовые ножны. Здесь никто, кроме кухарки, и не вздумает снимать пробу или перехватывать на скорую руку. Священнодействие совершенно не того рода, чем в обеденной зале с её круглым столом, отполированным, как зеркало, горками с веджвудским фаянсом, запертым внутри, и стульями, похожими на трон. Соты книжных полок по стенам кабинета на первом этаже, ниша для чего-то объемного — телевизора, монитора или гораздо более древних предметов? Камин такой, что ли, переделанный? Даже невиданно мощные дубовые перекрытия, свисающие с потолка мансарды, и распоры свободных стен, в отдалении от которых стояла широкая кровать, казались вполне уместными.

— Горы молодые, — произнёс её спутник. — Необходимы рёбра жёсткости.

Марина поняла так, что это про сами Альпы. Или про костяк того каменного кабана, который прячется у них внутри, под слоем вечного снега, земли, трав и лугов.

— Ну и как решишь? — спросил Лев, прервав её задумчивость.

— Уборки много, — ответила она. — А вообще красивый дом.

— Копия тебя самой или как? Лучше бы первое.

Вопрос был такой неожиданный и так совпадал с мыслями, что она чуть вздрогнула.

— А прислуга сюда прилагается. Решишь беспрекословно — сей же миг познакомлю.

— Тогда… Давай знакомь.

— Аликс! Александра Петровна! Прошу вас.

Вошла стройная, изящно подвитая старуха в узких брюках и свитере — на морщинистом и почти безбровом лице с тонкими губами карие глаза буквально сияли.

— Вот, Марина Валдисовна, прошу. В таком случае положено изречь, что управительница дома — по жизни одна целокупность с ним самим.

— Лёв, ты бы хоть соблюдал временную стилистику, — ответила она. — Каких-то словесных обрывков понатаскал изо всех времен. Марина Валдисовна неведомо что о нас подумает.

— Ой, да неважно, — ответила девушка. — Вы русская? Я так рада.

— Во всяком случае, знаю этот язык получше нашего мальчика, который то и дело путается в контекстах. Мне ведь такую легенду придумали, что беженка из горячей точки, и заставили вызубрить, чтоб само от зубного протеза отскакивало. А в мои суровые годы первым исчезает заученное. Так что новый паспорт хоть и не предъявляй — имеет мало шансов совпасть с натурой.

Так началась иная жизнь для всех троих.

Хоть Марина стремительно обленилась и ходила по дому полусонной и полуодетой, разбрасывая вещи по ходу следования, особняк каким-то чудом выглядел и звучал безупречно, как инструмент мастера из Кремоны. Наверное, оттого, что при одном виде строгой леди Алекс вещи становились во фрунт и рассредоточивались по команде «раз-два», пыль скатывалась в шерстистые клубки, пригодные хоть для уборки, хоть для рукоделия, а дрова под кухонной плитой загорались по мановению руки и живо начинали кипятить воду для стирки и готовки.

Ели все, правда, чин-чином, в столовой, хотя впору было заносить Марину туда на руках, но подниматься на царское ложе не хотелось — стелили ей неподалёку от ниши с компьютером. Зеркало, правда, она распорядилась повесить в спальне. Иногда выходила наружу — там стояло нечто вроде ранней весны, бурлили ручьи, наливались почки. Тяжеловоз непонятной иномарки стоял не очень далеко от входа, освобождённый от пожиток Марины лишь наполовину — это хоть как-то объясняло назойливое присутствие Льва. Возможно, и его постоянную озабоченность. Докучную. Неуместно навязчивую до тех пор…

Пока где-то через месяц, ночью, под ногами не дрогнуло. Ещё. И ещё раз — в некоем предельно жутком ритме.

Марина вскочила с ложа, пытаясь крикнуть, — но тот же час её глухо охватило нечто похожее на литую каучуковую воду, связало движения.

«Это Возлежащий у Порога тревожится, — сказали ей без слов, вернее, вложив в одно мысленное речение. — Его шкуру постоянно щекочут ледяные струи, в утробе вязкое пламя изливается в форму проломов и пещер, хочет вскипятить собой подземные реки и застыть саблей или щитом. В этом ритме бьёт огненный молот Кузнеца о наковальню тверди — той Черепахи, на которую опирается мир, — чтобы заново сковать водяную пряжу для ткани бытия. Стерегущий Кузнеца Кабан рассержен, так и надо для их будущей войны: но теперь к его досаде прибавились те, кто тебя ищет, и ему сделались безразличны мелкие твари вроде тебя».

— Меня…

— Впрочем, ты очень замечательная персона. Сиди смирно.

Последнее уже говорит сам Лев, чуть ослабляя хватку. Толчки тоже стихают — в глубинном метрономе ослабла пружина. Нерушимо встают вокруг стены мансарды.

Огромный тюлень? Морской леопард ледяных южных широт? Нет, теперь это скорее морской лев, гибкий, грациозный, большеглазый. Совсем нестрашный на фоне вселенской катастрофы.

— Зачем ты принёс меня наверх?

— Нижние этажи залило целым озером. Постоянная беда Альп: глобальное потепление и потопление, если слышала. Хорошо ещё — ныне лишняя вода ушла в открытую расщелину: твой свитский не любит пресной.

— Ты её видел, ту воду?

— Знаю.

— Кто-нибудь утонул?

— Те, кто шпионил за тобой и хотел нанести нам вред. И заодно кое-какие посёлки с гостиницами. Что поделать! Кабан по своей природе неспособен на тонкие хирургические операции.

— Они люди. Это подло.

— Они всего-навсего люди. Приучайся.

Умом и плотью Марина пытается сопротивляться магии жаркого, скользкого тела, но Лев одолевает почти незаметно для неё. Гнев перерастает в апатию, апатия — в сладкое оцепенение, оковы и путы — в страсть.

Их двое на нетленных простынях, и Лев по-прежнему её хранит, накрывая собой, таким на диво невесомым. Оделяет лишь частицей своей мощи, окутывает сетью щупалец, невидимой… почти невидимой и неслышимой. Живые плети сплетаются, хмельные лозы ползут по коже, присасываются к сосцам, к каждому родимому пятну или бугорку. Дважды пронзают низ живота, где лобок и ягодицы, ласковыми вопросительными знаками касаются век, ноздрей, ушных раковин и губ, играют с волосами. Нежные, тупые. Разумные, исступлённые. Женщина, окутанная мантией гигантского зверя, хотела бы вырваться из ловушки, но нет желания, неверно — желание сильней самой жизни. Самой смерти.

Так длится век. А потом безгласно распростертую плоть сотрясают ритмичные толчки, с каждым из которых в неё извергается тягучая солёная влага. Навстречу им — такое же содрогание, такая же судорога, свёртывание-развёртывание пружины в часах, что сдвинулись с мёртвой точки. Трепет наковальни под молотом, стук молота о наковальню, меж ними сбиваются, свиваются кованые пряди, плетутся тончайшие золотые кружева живого.

И наступает конец прекрасной эпохи.

…Марина с натугой повернула шею: Лев лежит рядом в полусумраке — человек человеком, а не воплощение животного безумия. Слегка похудел, но вид у него весёлый и самодовольный.

— Что это было, не скажешь?

Он ухмыльнулся:

— Защищал, всеконечно. Чем и как только мог.

— Недаром говорят, что защита на своих собственных условиях практически равна агрессии.

— Так говорил Заратустра, умница моя, — ответил самым мирным тоном.

Поднялся, натянул на гладкую, загорелую кожу исподнее и подошёл к окну:

— Ха. Или вода подступила к галерее, или дом до фундамента просел. Скорее последнее. Давай-ка выбираться отсюда через окно: экипаж на берегу водоёма вроде целёхонек и даже вышел сухим из воды. Он герметичный.

Подал ей широкое тёплое платье с рукавами, сам облачился полностью, отвернувшись к стене.

Марина приняла одежду, рассеянно глянула вниз…

Её руки были загорелыми и совсем гладкими. И ноги.

И — в любимом зеркале — таковы всё тело и лицо.

Разве что из глаз рябины не выпил. Родинок не выцеловал.

— И что — похорошела дико, а всё недовольна? — спросил Лев.

А потом, не дожидаясь ответа (какой тут может быть, к чертям, ответ!) подхватил в охапку, вынес на балкон и мягко спрыгнул вниз, в холодную лужу. Понёс прочь от руин.

— Александра Петровна, — вспомнила со всхлипом.

— Была внизу, когда здание в землю вколотило. Что делать! Я вроде говорил: такие существа рождаются и живут внутри своей оболочки. Прибрежный моллюск.

— Хоть бы вытащить оттуда.

— К чему рисковать? Так у неё хотя бы шанс оживиться будет, и немалый. Впрочем, триста лет — это триста лет, как ни меняй виды на жительство. Элементарно наскучить может.

Втиснул девушку внутрь салона, захлопнул дверцу, но вместо того, чтобы зайти с другой стороны, сказал:

— В самом деле проверю, как там. Зеркало уж точно надо забрать: подарок для твоей чести.

Оставшись ненадолго одна, девушка взглянула на Маттерхорн. Кабаний клык изострился, слегка потемнел, и юный рассвет лёг на его снега багряной печатью.

Получил своё.

— Великий Кабан — он как выглядит? — спросила Марина, когда Лев забрался на своё место за рулем. — И Большой Кузнец?

Лев пожал плечами:

— Мы говорим так: у людей — одна оболочка, у божьих детей — тысячи метаморфоз, но Отец не может иметь никакого истинного облика, иначе он не Бог. Смекаешь?

— Куда нам теперь? — спросила она вместо ответа.

— А ты как считаешь?

Марина рассмеялась с какой-то горечью:

— Снова тебе мои прихоти понадобились? Если нет покоя в горах и от пресной воды, поищем его рядом с морской. Оно тут близко?

— Море? Ну да. Как говаривал Ганнибал, отдыхая в Капуе, в Швейцарии всё не вельми далеко. В смысле — через Альпы по прямой.

Объяли меня воды…

Внедорожник двигался с рёвом и скрипом — с крутизны на крутизну, в обрыв из обрыва, так что впереди не было видно неба. Марина съёжилась на заднем сиденье — пребывать на переднем было пыткой. Пристёгивать ее Лев не стал — кругом мягкое, не ушибёшься авось, а перевернёмся — так легче выскочишь. Только окна собой пробивать остерегайся — корпус забронирован насмерть.

Оба понимали без слов, что искать проходимые дороги — значит наблюдать последствия катастрофы и смятение толп. Время от времени разумный механизм как бы сам собой находил небольшой пустынный участок прежней магистрали — тогда двигались более-менее спокойно. Также оба без долгих рассуждений понимали, что лучше не контактировать ни с полицией, ни со спасателями. Ни с таможенниками на итальянской границе.

Впрочем, с людьми и границами тоже происходило нечто странное.

— Кабан никому не подчиняется, даже Стражу не всегда, а тем более его младшим, — проронил Лев мимоходом. — Я так думаю, у него давно накипело. На душе или том, что принято ею считать.

Есть не хотелось обоим. Когда девушка осведомилась, хватит ли бензина, Лев нехотя отозвался:

— Там другая энергия. На заправки мы раньше только для приличий заезжали.

— Солнечная? Не пропан же.

Ухмыльнулся, почти как прежде:

— Тёмная.

— И почему нас не замечают?

— Тёмная вуаль, говорю.

— Магия?

— Можно называть магией то, что не хочешь объяснять, а можно этого не делать. Я предпочитаю последнее.

Во владении языком он явно усовершенствовался, подумала она мимоходом. Вроде как даже губами не шевелит — смотрит вперёд, на стены, которые штурмует.

— Пенистое покрывало Умр-ат-Тавил, которое держит собой хаос недр. Если Возлежащий на Пороге распахнёт его, любым человеком овладеет безумие, но он благ и никогда не показывается несведущим. Клочок его нам подарили — ради тебя одной. Так что ты теперь совсем как Танит. Читала Флобера? Про карфагенянку Саламбо?

— Нет.

— Темнота в самом худшем смысле. Ничего, мы на пути в её края — вот там и обучишься. Из Церматта порулили через всю Ломбардию до Генуи, зацени. Вот погоди, вырвемся на солёный простор да пойдём по Лигурийскому и Тирренскому морю мимо Корсики с Сардинией. А оттуда в Земноморье. Прости — Средиземье.

Тем временем он сошли с гор и двигались по мощенному плитами шоссе внутри многобашенного амфитеатра зданий, почти нетронутого колыханием недр, однако пустынного.

Владычица морей, Genova la Superba, Генуя великолепная или горделивая, — объяснил Лев. Банкиры еще похлеще швейцарских или тех, кто в Ломбардии.

Внедорожник двигался как бы в узком пустынном ущелье. Пёстрые колокольни, полосатые церкви из белого и чёрного мрамора, лавки в нижних этажах прекрасных зданий с ярко окрашенными стенами и ставнями рассекались треугольными площадями и тесными коридорами, играли всеми оттенками жизни на фоне густой синевы вверху. Земной день здесь оттенялся осенялся небесным вечером — даже редкие звёзды были видны.

— Э, Мари, не захватить ли нам тут для тебя очередную недвижимость? — подмигнул Лев. — Хотя опасно: при случае ещё того похлеще обрушится.

Внезапно автомобиль последний раз тряхнуло, и горы кончились. Потянулось плоское взморье, откуда уходили вглубь причалы — некоторые были обломлены.

— Уф, наконец-то, — услышала Марина. — Душа моя от этих гор иссохла.

Гелендваген — или нечто сильно на него похожее — катил уже по берегу бухты, разбрызгивая песок и гальку.

Здесь возвышались роскошные остовы старых кораблей, что сложили паруса, как птицы — свои крылья. На одном, что был повёрнут к берегу бушпритом, крашенная в наивные цвета фигура бородатого морского бога из-под руки вглядывалась в городской лабиринт: в ногах у нее мальчик трубил в витую раковину.

— Нептун, — произнёс спутник Марины. — И Тритон. А теперь слушай и смотри.

Словно отражённый от моря солнечный блик приласкал поверхность воды и деревянную кожу. Мальчик дрогнул, приподнялся, ухватившись за колено бога, поднёс свой музыкальный инструмент к губам — и дунул.

Чудовищный вибрирующий рык родился из глубин рога, статуи и корабля, поплыл навстречу их экипажу, немо застывшим домам и горному склону. Марина попыталась рывком закрыть уши ладонями, но было уже поздно, Звук был везде: в плоти, костях и крови. В издевательском смехе Льва, в бесполезности всего, что можно было предпринять.

А потом за спиной лопнула и рассыпалась хрустальными дребезгами гигантская витрина. Звук оборвался как от удара меча, и навстречу ему с улиц обильно хлынула вода, буравя пляж узкими, скрученными в спираль многоцветными потоками.

— Здешний Acquario лопнул, — закричал Лев, отрывая от руля широкие мягкие ладони и хлопая в них. — Показательная тюрьма для морских обитателей. Свободны!

Тут одна из волн, исполненная чудовищных тел, глаз, плавников и хвостов, ударила в корму внедорожника, обтекла его борта, подхватила и в стремлении к морю понесла с собой.

— Потонем! — крикнула девушка, без пользы дёргая рукоять замка.

— С какой это стати? — отозвался её спутник едва ли не с ленцой. — Он амфибийный, только и ждал, чтобы на другой режим перейти, а ты ему только мешаешь своими порывами к свободе. Сиди смирно. Кстати, сколько ты можешь на оборотном кислороде существовать?

— Ты спятил.

— Отчего же? Это мы сейчас скользим по поверхности, а чуть попозже уйдем на глубину. Смотреть глубоководные сады. Как их… Фукусные леса всякие. Тебе разве не интересно? Они тут не такие богатые, как в Ионии, но зато почти нетронутые. Это их вулканы стерегут: на самом дне котловина с водой, кипящей огнём и серой. Ты читала сказку о землетрясении в Мессине?

— Максима Горького? То не сказка, только было давно.

Теперь мимо проплывали какие-то замшелые подводные камни, напоминающие гигантский гриб, колонну или ступени, ведущие к скале. Везде шныряли мелкие рыбки, изредка морская звезда или раковина оставляла на камне свой былой отпечаток.

— Нет, не Максена. Народное. О том, как герцог Мессины решил пошутить и обручиться с морем, будто он венецианский дож. Там еще был рыбак, влюбленный в принцессу…

— Я другое читала. Про человека-рыбу и корону.

— Ага, Ихтиандра, — Лев повернул к Марине широкое, чуть скуластое, узкоглазое лицо, и она вновь и так мимолётно удивилась, как легко он переходит из одного обличья в другое. Причём без видимой логики.

— Ты заговариваешь мне зубы, да?

— Угу. Чтоб тебе бояться поменьше.

— А я что — разве боюсь?

По обеим сторонам амфибии курчавились коралловые рощи, в которых домовито сновали разноцветные рыбки, зеленоватые поля водорослей играли, словно ковыльное поле под ветром, или раскачивали узловатыми ветвями, и Марина поняла, что они давно уже плывут под водой со скоростью, раз в десять превышающей скорость дайвера. И отчего-то видят всё в естественном свете, будто от внедорожника исходит собственное сияние.

Вдруг наравне с амфибией появился огромный розовато-бурый ком со щупальцами, которые то клубились по бокам глазастой головы, то тянулись за нею толстыми струями. Было он едва ли не больше неё самой. Девушка вскрикнула.

— Братец осьминог нас приветствует, — объяснил Лев. — Мой сердечный приятель. Да брось! Когда ты со мной — можешь ничего не страшиться, — продолжал он, — да и нельзя тебе в таком положении.

— Ой, а воздух?

— Запас кислорода, как в подлодке. Но это неважно: пока вода кругом, можно и из неё пить. Погоди, сейчас на автопилот поставлю.

— Зачем?

— Время рассказывать тебе сказки. Про того же человека-рыбу, только в слегка ином варианте.

И он начал каким-то немного не своим тоном:

«Жила на берегу Мессинского пролива семья рыбака: муж, жена и двое взрослых неженатых сыновей. Дом их был сложен из плоских глыб, найденных на берегу, швы промазаны грязью, крыша была из плавника и водорослей, что принесло море, зато лодка была новая и крепкая. Далеко не у всех в посёлке были такие.

Каждый день трое мужчин ходили в море, если позволяла погода, а хозяйка оставалась одна. А была она немолода — лет тридцати пяти, и вплотную приблизилась к ней старость.

— Тоскливо стало в доме, — всё говорила она мужу, — оттого что не слышно там детского плача, и колыбель стоит пустая. А когда женятся наши сыновья, то будут жить от нас с тобой отдельно. Дай мне ещё одного ребёнка для забавы сердцу.

Тот лишь отмахивался. Но вот однажды, когда рыбак с сыновьями и хорошим уловом возвращался с моря, подул крепкий ветер, заходили волны, и из воды выбросилась прямо в лодку большая рыбина. Странный вид имела она: хвост и плавники оканчивались бахромой, похожей на пальцы, губы выворочены наружу, а тело расширялось книзу, как трюм купеческого корабля. И дышала судорожно — сильней, чем обычные обитательницы глубин.

— Э, да она с икрой! — воскликнул рыбак-отец. — Мясо так себе, не сочное, а тем, что в утробе, глядишь, и побалует себя ваша матушка.

— Никогда не видел я таких созданий, — покачал головой старший сын, — не к добру это. И не годится убивать рыбу из тех, кто наполняет своим приплодом наши сети, хоть и, верно, уродливый то будет приплод. Выбросим её за борт и плюнем вдогонку.

— Так она сама напрашивается! — воскликнул младший. — Грешно отдавать морскому богу его гостинец.

Согласились с ним все трое и решили отдать матери ту рыбу. Пока добирались до дому, ветер усилился, так что они едва успели догрести до берега и пришвартоваться. Женщина, обрадовавшись, съела целиком рыбье мясо и икру — они показались ей очень вкусными.

На следующий день море стихло, мужчины снова отправились рыбачить, а женщину оставили чистить прежний улов, солить его и развешивать на жердях для вяления и сушки.

В середине дня дрогнула под ногами земля, а вода отошла от берегов, будто её втянуло в себя чудовище из глубин, Потом налетел шквалистый ветер, погнал впереди себя волну, разметал все лодки, что оставались у берега, порвал и спутал сети, а потом затих.

Когда рыбаки стали кое-как возвращаться, только одна лодка не приплыла назад. То была лодка родных той женщины.

— Шестиголовая Скилла разъярилась, схватила лодку в свою пасть и перекусила пополам, — сказал самый старый из рыбаков. — А после того ей помогла Харибда, вобрав в себя воду. Когда она выплюнула обломки, трупов среди них не было.

Что поделаешь! Поплакала женщина и стала жить одна: хорошо ещё, жители деревни жалели её и не дали совсем пропасть. А жалели ещё и оттого, что она оказалась беременна.

Невзлюбила с тех пор она прятаться внутри лачуги, слепленной из грязи. Ходила по берегу до изнеможения, подбирала во множестве то съедобное, что выбрасывало на песок, иногда здесь же и спать валилась, небрежно омыв ноги и лицо в кромке прибоя.

Там и застали её роды. И вот что удивительно: когда воды начали отходить, множество мелких существ, прозрачных, будто медузы, излилось из женщины вместе с ними. Длинная приливная волна подхватила их все и унесла в море.

Так родился мальчик, которого назвала женщина Кола. Когда он вышел из утробы, его приветствовал шум моря, а так как день стоял ясный и безоблачный, на волнах запрыгали солнечные зайчики. Оттого и не заплакал Кола, а засмеялся, и это было первой его похвалой миру. Едва он научился ходить, как поковылял прямо к морю. Игрушками Кола стали высохшие морские звезды, выкинутые приливом на берег, ракушки да обкатанная водой блестящая галька. Рос Кола красивым и своенравным: ни обмывать себя пресной водой, ни стричь себя не давал, так что выросли его волосы до пояса и всегда казались гладко расчёсаны. Как-то незаметно для себя и гораздо раньше, чем научился ходить как следует, научился Кола плавать — и отлично держался на волне в любую погоду.

Его мать, напротив, после родин стала бояться моря, как боятся того, что неведомо, и норовила прятаться от него за стенами. Того же хотела и для сына. Поэтому стоило мальчику отплыть в глубину, как она выбегала из дому и кричала:

— Вернись, Кола! Вернись, Кола!

Первое время Кола послушно поворачивал к берегу. Но вот однажды, когда мать звала его, Кола рассмеялся, помахал ей рукой и поплыл дальше.

Тогда мать рассердилась и крикнула ему вслед:

— Если тебе море дороже меня, то и живи в море, как рыба!

В сердцах сказала она это, как часто говорят неумные женщины, и не желая ничего плохого. Но то ли этот день был днем чудес, то ли какой-то морской волшебник нарочно дожидался её слов, только её сын и впрямь навсегда остался в море. Между пальцами у него выросли перепонки, горло вздулось и сделалось как у лягушки, а кожа покрылась мелкой чешуёй.

Бедная мать, увидев, что натворили ее необдуманные слова, долго печалилась, а потом ушла из этих мест насовсем. Кола мог приходить к ней как только пожелает, но именно это стало ей невыносимо: видеть, что её порождение — не человек. Лачуга, в которой никто не жил, обветшала и покосилась. Но раз в год, в тот самый день, когда у матери вырвалось нечаянное проклятие, Кола подплывал к берегу и с грустью смотрел на дом, куда ему уже больше не суждено вернуться.

В эти дни мессинские рыбаки, их жёны и дети не подходили близко к этому месту, чтобы не помешать Кола одолеть свое горе в одиночку. Они ведь и сами так поступали — радость старались встретить вместе, но горем не делились ни с кем.

А с той женщиной, которая ушла, случилось удивительное. Никогда не считала она себя ни красивой, ни по-настоящему молодой, оттого не смотрелась ни во что, хотя бы отдалённо похожее на зеркало. Но вот однажды решила она попить воды из родника — так далеко забралась она от ненавистного моря — и увидела в широко растекшейся луже лицо необыкновенной красавицы лет пятнадцати-шестнадцати.

— Если это я, — сказала она себе, — то не годятся для этого тела мои лохмотья, а сама я годна лишь для ложа владыки.

И снова стало по её словам, хоть и думать не думала, хотеть не хотела женщина такого.

Однажды герцог Мессины охотился в тех краях, где поселилась красавица. А она жила в брошенном доме и добывала себе пропитание подёнщиной, лицо же свое прятала под слоем жирной голубой глины, которую отколупывала на ночь и утром снова намазывала на лицо, как масло.

— Что за красотка получится из этой дикарки, если её отмыть и умастить слоем золотых червонцев! — воскликнул герцог. — Право же, те высокородные шлюхи, с которыми я так поступаю, куда менее поддаются моей алхимии.

Он подал знак своему конюшему, тот подхватил юную женщину к себе на седло и увёз во дворец, где ей занялись прислужницы герцога, торопясь поспеть до его прихода.

Вот от неё-то, своей любимой и драгоценной игрушки, и услышал герцог о ребёнке, что канул в море. Захотелось ему посмотреть на такое чудо, и велел он всем рыбакам и корабелам Мессины высматривать для него Кола-Рыбу.

На рассвете одного дня матрос с парусной шхуны заметил в открытом море, как Кола играет в волнах, словно дельфин. Матрос приставил ко рту ладони и закричал:

— Эй, Кола-Рыба, плыви в Мессину, к дворцу тамошнего владыки! С тобой хочет говорить твоя матушка, которая нынче в большой чести у герцога!

Кола тотчас повернул к берегу. Сколько времени прошло — никто не знает, только однажды он подплыл к ступеням дворцовой лестницы, что уходила прямо в воду небольшого залива, вострубил в морской рог и крикнул:

— Матушка, где ты? Кто позвал меня именем моей матери? Отзовись!

Герцог в мантии и короне спустился до половины лестницы, держа за руку свою разнаряженную в пух и прах конкубину, и заговорил:

— Это я позвал тебя от её имени. Слушай меня, Кола-Рыба! Желал бы я взять твою матушку своей женой, но стыдно ей идти за меня без приданого. Мое герцогство богато и обширно: это горы и скалы, зелёные рощи и озёра, города и дворцы, селения и пастбища, рыба у прибрежной полосы и раковины на литоралях. Но что скрыто в подводных владениях её сына, неведомо никому. Не стану я покушаться на всё это, но одно хотел бы знать, что причастна моя милая невеста к величайшим богатствам.

— Удивительны твои речи, о герцог, — ответил Кола-Рыба, — и ещё более удивительная судьба постигла мою матушку. Никогда не считал я эти богатства своими или чьими-либо ещё, однако посмотреть я посмотрю.

Вернулся он через семь часов и описал чете любовников долины, горы и пещеры, рощи из разноцветных кораллов и леса из водорослей, Рассказал о диковинных рыбах, которых никто кроме него не видел, потому что они живут далеко внизу, в густых зелёных сумерках, и чудовищных созданиях, которые обитают в вечном мраке. О холодных реках и горячих ключах, что текут в нутрии самой воды. Но в том месте, где одна гигантская каменная плита налегает на другую, наполовину скрывая огромную впадину, не смог ничего разглядеть Кола.

— Наверное, там спрятано самое главное сокровище нашего моря, — сказал герцог метрессе. — Пускай он посмотрит.

— Сынок, — сказала женщина, и голос её был точно таким, как тот, что пел над его колыбелью. — Доставь мне радость, прошу тебя.

— Зачем тебе, матушка, то, чего ни ты не сможешь достичь, ни я не осмелюсь поднять наверх? — спросил Кола.

Но так как хотел он для неё всего самого прекрасного, что бывает в воде и под водой, то послушался и вновь ушёл в пучины морские.

Целый день и целую ночь пропадал там Кола. Вернулся измученный, смертельно усталый, но отчего-то радостный и сказал герцогской чете:

— Слушайте, герцог и моя матушка. Дна я так и не достиг, потому что вырываются из провала струи кипящей лавы и стрелы огня, а извергает их сидящая там огромная чёрная жаба с мудрым ликом наподобие человеческого. Роятся вокруг неё крошечные существа и поют диковинные песни, о которых нельзя сказать, мелодичны они или подобны дикому скрежету. И видел я, что стоит город Мессина на мрачной базальтовой скале, и струи те уже на исходе своей мощи подмывают основание камня. Сулит это неизбежную гибель столице и её обитателям.

— Откуда ты знаешь о том, дорогой Кола? — спросила женщина. — Не говорил же ты, в самом деле, с теми жуткими тварями?

— Нет, они же не понимают земного языка. Но они манили и звали меня к себе, — ответил человек-рыба. — Только я не мог. Тяжко там существу с верха: вода внизу тяжела, как камни, давит на грудь и не пускает в себя.

— Прыгни с верхушки сторожевой башни маяка, — посоветовал герцог. — Ты пронзишь воду как острием шпаги и не заметишь, как опустишься на самое дно.

— Нет, — ответил Кола. — Это верная смерть или нечто во всем ей подобное.

— Но мы должны узнать, сынок, — настаивала герцогская конкубина. — Что, если мы тут погибнем вместе с нашей столицей?

— А чтобы мы безусловно уверились, что ты побывал в расщелине, — подхватил герцог, — принеси нам знак оттуда, что и будет твоим подарком матери.

— Хорошо, попробую в последний раз, — ответил Кола.

Он поднялся на сторожевую башню и с её верхушки ринулся в волны.

Три дня и три ночи ждал его герцог и ждала красавица, стоя на самой последней ступени.

И вот, наконец, выгнулась посреди залива морская гладь, замерцала яркими бликами, и поднялось из воды чудище, похожее на огромную медузу золотистого цвета, с птичьим клювом и щупальцами, похожими на косы, широко заплетенные в семь прядей. Только и осталось у него человеческого, что карие глаза с искрой.

И провещал глубоководный монстр:

— О мать! Лишь по одной любви к тебе вернулся я сюда, ибо с недавних пор тяжек стал мне воздух земли и невыносим яркий солнечный свет. Оттого сам я стал тем знаком иного, который вы от нас потребовали. Велено мне также передать вам обоим дары, коли вы так их добиваетесь. Тебе, герцог, — совет: не отягчай главу свою массивной короной и не делай крыши тяжелей основания домов. Матушка же, сказали мне, и так получила два подарка: первый — в уплату за неблагодарность, когда доброго слова ни у кого не нашлось для Царь-Рыбы, что вручила себя людям. О том я больше говорить не стану. Вторым стали её красота и свежесть — так получилось оттого, что выносила она в себе многочисленное потомство Царицы и Великого Жаба, моих младших братьев и сестер. А как вы распорядитесь полученным — это не наша воля и не наша забота. Прощайте!

С этими словами ушло создание под воду, где была его истинная родина, и больше о нём не слышали.

Зато слышал весь мир, когда страшное землетрясение разрушило прекрасную Мессину и соседний город Реджо-ди-Калабрия: горы с гулом и грохотом свергались вниз, приливная волна ударяла в берег, в земле раскрывались и закрывались алчные пасти трещин — и становились гробом для обитателей те дома, где, по обычаю тех мест, кровля была массивной, а фундамент и стены — сложены почти без раствора. Тогда лишь учёные вспомнили о пророчестве Кола, но впоследствии, когда еще более ужасная катастрофа постигла город, сравняла с землей все здания и погубила почти всех людей, — узнали его все оставшиеся в живых».

Пока Лев мерным и монотонным голосом читал сказание, Марина ухитрилась задремать, но когда замолк и она невольно встрепенулась от этого, оказалось, что текст вошёл в неё до последнего слова и последней паузы.

— Зачем ты мне это рассказал? — спросила она.

— Затем, зачем и Кола выдал свои предсказания. Чтобы ты подумала и кое-что поняла. В том числе о себе самой. А теперь держись!

Тут их накрыло чернильной тьмой и поволокло вдаль со скоростью вообще невиданной.

— Не трусь, это нам защитная подушка. Среднее Море уже почти миновали, теперь братец Спрут протащит под панцирем Большой Черепахи, — Лев пролез между передними сиденьями к ней и хватанул за руку в обычной упокоительной манере.

— Какая-такая черепаха?

— Одна из тех, на коих зиждется Великий Диск, — хмыкнул тот. — Ну, по крайней мере Африканский континент. Там внутри подобие грота со внутренним морем, о котором внешние люди еле догадываются. Мы с тобой могли бы продраться на колёсах через Атласские хребты, но уж лучше прямо по назначению. В горах-то нынче весьма и весьма шатко: низвергаются и извергаются как и где только могут.

В пустыне безводной…

…А когда их, наконец, выплюнули из жидкой соли на волю, настала глубочайшая синева.

Она плескалась в окнах, щедрыми мазками ложась на угловатые базальтовые своды, играла со звёздами, от которых остались лишь отражения в маслянистой воде, и роняла щедрые блики на подобие широкого алтаря, где возлежало нечто узкое, жёсткое и крылатое.

— Что это? — шёпотом спросила Марина. — Это всё.

— Сердце сердца пустыни, — ответил Лев. — Невозвратная вода.

— Озеро?

— Конечно. И, кстати, пресное. Почти с Байкал, но куда как глубже. Со дна бьют родники, сверху падает тень камня, оттого и получается такой чудной цвет. Хотя, может быть, это рачки такие фосфоресцирующие. Я не знаю в точности, что ты видишь: лазурь или ультрамарин. У нас с тобой разные глаза.

— Ой. Туда можно выйти?

— Погоди.

Нажал на газ, и внедорожник неторопливо двинулся к постаменту. Очевидно, туда вёл пандус, потому что никаких толчков не последовало.

— Эта лодка рядом — для тебя, — объяснил Лев коротко. — Чтобы пробиться наверх.

— Лодка? Если бы не эти странные поперечины на хвосте, я бы подумала, что самолёт.

— Один миллиардер задумал покорить на такой все самые глубокие морские впадины, только сошёл с дистанции и с ума на первой, — пожал Лев плечами. — Титановый сплав и углеродистые волокна, стекло смотровой кабины под стать корпусу. Мы там почистили, сильно переоборудовали, и теперь это вроде как бур: корпус с огромной силой вращается вокруг неподвижно подвешенной кабины, носовой рассекатель, хвост и крылья с их элеронами работают как сверло. Когда Цаттха ввинтится изнутри в центр мишени, в зрачок Ока Сахары, и пробьёт его насквозь, давление внутри полости понизится, и следом хлынет вода из озера и подземных ключей. А сам он скользнёт внутрь за ненадобностью.

— Лев. А почему я должна сразу куда-то там идти?

— Я исполняю приказы старших, детка. Ты, конечно, можешь обозреться вокруг, но только без меня и под авторитетную ответственность.

Язык его портился с минуты на минуту.

— Я одна боюсь — ты же меня защищал. Ну не можешь ты так просто меня бросить!

— Ага, одна из тех сцен, на кои была горазда Скарлетт О`Хара, — он хмыкнул. — А что меня в пресной воде обессолит и обессилит, ты никак не заценяешь? Ничего, привыкай обходиться. Я тебя почти что с рук на руки сдаю.

Он вытащил из машины небольшой заплечный мешок — когда только успел упаковать? Буркнул:

— Там тебя твоё навороченное шмотьё не выручит. Вот зеркало внутри постарайся не разбить. Истинно старшая работа. И подарок, однако.

Вдел онемевшую от возмущения Марину в рюкзак, вынул из внедорожника — руки её, пытаясь удержаться за корпус, скользнули по чему-то, похожему на липкую плесень, и брезгливо отдёрнулись. Сноровисто запихнул в кабину — кресло услужливо приняло в объятия, двойная хрустальная крышка саркофага открылась и вновь захлопнулась. Девушка ещё успела увидеть, как её спутник забирается в свою моторизованную скорлупу…

…Как вокруг всё замерцало, потянулось горизонтальные полосами, обратилось в серый туман… исчезло.

Кажется, внутри бурильного механизма было предусмотрено катапультирование, потому что едва мелькание замедлилось и прояснились контуры окружающей действительности, как девушка очутилась на грубой каменной поверхности.

— В самом деле — центр мишени, — проговорила Марина очень громко, чтобы заглушить страх. — Яблочко большое-пребольшое, жёсткое-прежёсткое. А мишень и вообще.

Жара била кулаком в темя — то, что в нескольких шагах из жил земли вырывался клокочущий фонтан голубой крови, не помогало почти нисколько. Впрочем, явление природы быстро умолкло, растекшись большой лужей того же удивительного морского оттенка, что и в гроте. Девушка огляделась, удивившись тому, как далеко она видит, но ещё больше — как ей удаётся догадываться о смысле. Пока мог достичь глаз, один за другим до самого горизонта поднимались мощные концентрические валы — грубоватое подобие знаков пустыни Наска или, быть может, лунного пейзажа. А в отдалении пели еле видные отсюда пески, которые вызмеивал и пересыпал из ладони в ладонь раскалённый ветер, вставали и развеивались барханы.

Странное дело, но посреди воплощенной фантастики возвышался небольшой дом вполне европейского склада.

— Пойти туда, что ли, пока голову не напекло, — снова сказала Марина и почувствовала на голове тёмную накидку, которой раньше не замечала. Но сразу же ей пришли в голову слова спутника о том, что её передают по своего роде эстафете.

— Вот зайду — и спрячусь назло. Выйду — как раз украдут, — продолжала она рассеянно, а ноги сами волокли её: от той добела раскалённой сковородки, что на небе — по чуть менее горячей, которая распласталась под ногами.

В мотеле, радующем гостя мало того что прохладной, но вообще ледяной атмосферой, не было даже персонала. По стенам развешаны довольно свежие плакаты, стол распорядителя — завален грудой листовок ещё тех времен, когда общественность была взбудоражена и развалена надвое казнью Муаммара Каддафи. Ни английского, ни тем более арабского языка Марина не знала как следует, однако глаза её мельком уловили слова «гибель великого рукотворного моря», «независимость», «государство для Великого Кочевья», и «туареги».

— Моя машина вроде была иной марки, — сказала она себе, двигаясь по коридору. — И сами люди иначе называются. Туарег — это раб, а они себя называют свободными. Свободный народ Имохаг.

Откуда взялось это слово, из каких закромов сознания — непонятно.

Номера первого этажа почти все стояли отпертые и пустые, электричество не работало, но прохлада сохранялась, как в своего рода пещере.

Девушка зашла в один из них, неведомо почему показавшийся ей самым благонадёжным, заперла дверь изнутри и села в пологое кресло напротив окна, уронив рядом мешок. И провалилась в сон, который шёл в декорациях здешней реальности.

В этом сне кто-то велел ей достать то самое дарёное Балтикой зеркало и повесить на стену, а потом взглянуть. «Морская девушка может узнать правду о себе только из морского зеркала», — сказали ей.

Только внутри была какая-то другая она. Бледнокожая, тонкая, будто куница, и крутобедрая, темно-каштановые вьющиеся волосы по колено, брови точно лук из рогов козла, а глаза как финики в меду. Красивая: солнце на полнеба стоит за плечом, рассыпается лучами в серебре амальгамы, любуется.

— Что за чепуха, — сказала она. — Пойти посмотреть насчет воды, что ли, — вдруг сохранилась после повального бегства обслуги.

В рюкзаке был сложен кое-какой съестной припас на первое время — Марина уже убедилась в том на ощупь или иным, куда более неясным образом. Однако есть ей не хочется нисколько — жара виновата? Зато погружение в воду с лёгким зеленоватым оттенком, что без помех льется в ванну из широкого крана, доставляет девушке неизъяснимое наслаждение. А вот зеркала в туалетной комнате отчего-то нет, и отяжелевшие от воды пряди могут быть сколько угодно тёмными, а кожа — русалочьей: не страшно ничуть.

Завернувшись в купальный халат из невесомой махры, Марина возвращается на прежнее место.

Чтобы наблюдать потрясающий по красоте закат.

Небо в лучах заходящего солнца — розовый перламутр, незаметно сливающийся с нежно-голубым сиянием высот. Всё это громоздится на горизонте в несколько этажей, пылает и разворачивает пылающие багрянцем хоругви, разрастается причудливыми формами, в которых угадываются вышки и бастионы, многоярусные храмы и дворцы, стоящие посреди озера из жидкого рубина.

Мираж постепенно угасает. Наступает непроглядная ночь, расшитая огромными пышными звёздами… Ночь с её тишиной.

И с прохладой, которая обретает почти невыносимую, кинжальную остроту.

В полнейшей ледяной тьме Марина дотягивается до кровати, на ощупь куда более широкой и мягкой, чем на взгляд, и ныряет под жаркое покрывало.

И снится ей, что огромный пылающий шар Солнца уже выкатился из-за горизонта и касается перстом сухих губ, вместе с солнцем и утром возрождается ветер, заставляя окрестные камни кричать, песчаные волны — колыхаться. А с ветром и песком приходят гости.

Марина увидела их совсем рядом, будто и не было высоких базальтовых гребней, — всадников с головами и плечами, плотно укутанными в грубую голубизну, верхом на верблюдах-дромедарах. Кое-кто в длинных рубахах, иные в защитной форме, но оружие держат вверх дулами, как сто или даже двести лет назад. Синие призраки пустыни. Люди индиго.

А впереди держит своего верхового мехари за узду — весь в синем, даже сияющие глаза, которые смотрят сквозь узкую щель в покрывале лисам, — цвета глубокой озёрной воды.

— Кто вы все? Кто ты? — спросила Марина.

— Тот, о котором тебя предупредили, — ответил он. — Меня зовут в этих местах Египтянин, но это лишь сказка. Древние жители Кемет получили от моих предков, что называли себя Людьми Ветра, знание, когда погибла великая страна посреди моря. Мы же сами, передав его, откочевали вглубь пустыни. Так приказали звёзды, ибо они хотели, чтобы ничто не мешало моим предкам любоваться ими.

— А остров — Крит? Атлантида?

Египтянин рассмеялся одними глазами:

— Первое, может быть, и близко к истине. Старики говорят, что наша раса отличалась умом, силой и образованностью и существовала на Крите во времена фараонов. Когда остров погиб, она попыталась завоевать Египет силой, но потом поняла, что в этом нет смысла. Одни из нас подались на восток, обосновались рядом с морем и положили начало народу финикийцев, другие властвуют над тем, что не удаётся покорить никому. Я не очень слушаю всё это, ведь все люди — от одних и тех же корней, а корни имеют обыкновение спутываться. Но кое-что в этом есть. Критяне почитали Матерь Део, а наша легендарная царица Тин-Хинан казалась нам ею во плоти, мы и звали её сходно: «Матушкой». Но это лишь близко к правде, не более. Если слушать все небылицы, рассказываемые у костра, Атлантид будет уж очень много. К тому же мы звали нашу родину иначе. Тебе не произнести.

— А как по-настоящему зовут тебя самого?

— По-разному. Чем более я доверяю человеку, тем ближе те звуки, которые он слышит от меня, к истинному звучанию. Ты можешь называть меня Кахин, почти как отважную женщину — аменокаля Кахину, что возглавила наше сопротивление арабам.

— Это значит, ты мне доверяешь или наоборот?

Снова улыбка:

— Как можно доверять той, кто отводит глаза при разговоре?

— Хочешь, чтобы тебе глядели прямо в зрачки, — открой лицо.

— Такое покрывало, как на мне и моих людях, надевают на мальчика, когда он становится мужчиной, и с тех пор его лицо запретно для живущих. Говорили раньше, что того, кто увидел лицо взрослого имохага, следует убить — иначе сам муж обязан покончить с собой. Благородные жёны имохаг хвастают друг перед другом, что за всю совместную жизнь не видели губ своего супруга. Мы едим, просовывая куски за свой обмот, и никогда не целуемся с любимой женщиной: только обмениваемся дыханием из ноздрей. Говорят, кожа того цвета, что происходит от синего цвета наших одежд, защищает от нестерпимой жары. А ещё рассказывают, что так мужчины прячут свой стыд перед женщинами, которых однажды не сумели защитить от смерти. Ибо с тех давних пор жены у нас властвуют над мужами.

— Какие удивительные у вас обычаи. Что вы делаете с ними здесь?

— Где — в Сахаре? Стережём подземное море. Это наш дом.

— Дом? Море?

— И оно тоже. Но я имею в виду обеих: влажную воду и землю, опалённую сухостью и испаряющую в десятки раз больше, чем получила извне. Снега на вершинах Ахаггара и дожди, что рассеиваются, не доходя до земли, — ничто по сравнению с солёным океаном в недрах этой земли, который, смешиваясь с песком, превращается в гибельные ловушки для чужаков. От солнечного огня эта масса превращается в подобие хлебной корки, которая легко может лопнуть и поглотить человека с верблюдом. Это куда страшней феш-феша — зыбучего песка: тот поглощает жертву мгновенно, а соляная трясина засасывает путника в себя пядь за пядью. И опасней разлива пересохших рек, что оживают, набухая от зимних дождей, и мчатся вдаль подобно неукротимому жеребцу. Величественней пыльных бурь, вызываемых буйными ветрами по имени сирокко, шерги, хамсин, харматтан и самум, что срывают седла с наших мехари и катят перед собой камни, и коварней сухого тумана, когда в полнейшем безветрии пыль повисает над землёй облаком, омрачает солнце и сбивает с толку даже диких животных. Пугливые газели тогда спокойно шествуют в караване между людьми и верблюдами.

— Ты хочешь меня напугать?

— Нет, предупредить. Пустыня — не для слабых.

— Тогда — увезти отсюда к себе?

— Здесь нет ничего не нашего, и первый твой шаг вовне будет означать причастность к нашей жизни и согласие с нашим делом.

Марина хотела сказать, что этого её согласия как раз никто и не спрашивал, но нечто остановило дерзкий язык. Слишком выразительно блестели глаза на полоске смуглого лица, ловя её не прикрытый ничем взгляд, втягивая в себя, побуждая к искренности.

— Тогда чего же ты хочешь, Кахин? — спросила с расстановкой.

— Одну тебя, — ответил тот. — Мой народ обучен преодолевать многие расстояния и границы, которые ставят другие. Когда-то он был единым. Позже нас раздробили на семь частей, разбросали, как Озириса, по семи странам — Мали, Нигер, Буркина Фасо, Марокко, Мавритания, Алжир и Ливия получили от нас своё. Покойный диктатор хотел сотворить благо всем, в том числе нам, и мы служили ему. Служили верно, хотя быстро поняли: одно Прокрустово ложе на всех неизбежно провоцирует резню. Зарезали и нашего патрона, оттого плату за служение придётся брать с кого-то другого. Со всех.

— И с меня тоже?

— Нет, и зачем? Ты воплощение Великой Матери. То, чему должно свершиться, — свершится именно через тебя. Пойдём отсюда, — сказал он тоном, который при своей мягкости не терпит возражений. И именно благодаря мягкости.

Кахин поставил на колени своего белого мехари, подсадил девушку в седло — полосатый ковер с двумя возвышениями спереди и сзади — и сам вспрыгнул позади неё, захватив в руки узкий повод. Верблюд степенно поднялся, накренив седоков на один борт, и неторопливо пошагал вперед. Спутники двинулись вслед за ними.

Это было похоже на морскую качку, и Марину сразу и очень резко замутило. Сказать об этом она постеснялась — удивительное дело, никогда прежде не случалось такого. А потом все прошло так же вмиг, как и началось.

— Пятнадцать миль надо пройти до конца Ришатского Клейма, — проговорил Кахин за её спиной, — а потом еще столько и полстолька. Я бы мог устроить тебя позади, но тому, кто смотрит вперёд, куда легче. И ты ростом ниже моих плеч, оттого не помешаешь править.

Незнакомые, скрытные запахи обступили девушку — верблюжьего пота, горячего песка и камня, мелких животных, которых, она, казалось, видела носом, а не глазами, что почти совсем закрылись. Постепенно она свыклась и даже начала находить прелесть в самом здешнем пекле. Ничто не мешало ветвистым деревьям — прозябать здесь и даже выбрасывать редкий цвет, ящерицам и тушканчикам — безмятежно спать в прохладной песчаной могиле до тех пор, пока не разбудит луна. Изредка посреди скудной осенней растительности паслись антилопы, гривистый баран со своего горного склона провожал взглядом путников, змея струилась живой сталью на месте высохшего ручья.

И не хотелось ни о чём ни говорить, ни думать.

— Мы почти у цели, — сказал Кахин. — Это шатёр, фелидж, моей матери и отца.

Марине показалось, что жилище по своей сути представляет собой двускатный навес, покрытый толстыми шерстяными половиками. Каркас, подпёртый таким количеством ножек — то ли это были оконечности опорных шестов, — что и сам, казалось, вот-вот тронется в путь по здешним равнинам.

— Не бойся его вида, — усмехнулся Кахин. — Лучшего жилища для нас ещё не придумано. Увезти можно на одном верблюде, установить за час или два. Плотные кошмы задерживают песок, что швыряет в нас ветер. Даже жгучий самум или беснующийся сирокко не страшны тем, кто укрылся в таком шатре. Это богатое жилище — целых восемнадцать шестов подпирает его, на правой половине, мужской, развешано оружие, в левой наши владычицы хранят свои музыкальные инструменты, принадлежности для старинного письма тифинаг, свои одежды и украшения из серебра. Хорошо, что мои названые сёстры уже поставили свои шатры: иначе бы их мужья теснились рядом с нами.

— Названые?

— Я приёмный сын у своих родителей: и если благородных имхаров называют Детьми Ветра, то ко мне это относится вдвойне.

Все всадники сошли с верблюдов, и Кахин повёл — вернее, почти понёс — девушку к себе в палатку.

То, что произошло далее, сквозило как-то мимо Марины, хотя сознание, несмотря на внешний зной и усталость, было хрустально чётким и ясным. Её обступили пожилые, молодые и совсем юные женщины в чёрных и темно-синих покрывалах, унизанных по краю серебряными бляшками, стали переодевать в такую же широкую рубаху до пят, как на них всех, поить кислым молоком, удивительно вкусным, и смешливо ворковать вокруг.

— Они говорят, что тебе мало туники-доккали и лилового покрывала для того, чтобы стать совсем похожей на нас. Надо переплести волосы, — передавал Кахин, стоящий рядом. — В мелкие дредки. Так голова под волосами меньше будет потеть. Я-то знаю, у меня такие же, но потолще. Так что не противься — самой понравится.

А её уже разбирали на множество прядок и тянули, слегка дёргая кожу, и подвешивали нечто звенящее к концам тугих косиц, и натирали кожу чем-то приятно пахнущим. И красили хной ладони, подошвы и ногти.

— Они вот-вот пустят меня босиком по горячему полу, — пожаловалась Марина. — Что тут полагается носить?

— Сандалии из автомобильных покрышек, — усмехнулся Кахин. — Ну, из кожи верблюда, с загнутыми носами, чтобы не загребать ими песок. Это тебя устраивает больше?

На неё уже надевали широкие браслеты, узкие кольца и плоскую пектораль: тяжелое серебро с крупным, выразительным рисунком, сердолики, полированная верблюжья кость, странного, нехристианского вида крест, концы которого завершались кругляшами. Полюбовались своей работой и отступили на шаг.

— Прямо невеста, — Марина подняла руку к глазам, полюбовалась. — Чья — уж не твоя ли?

— Ты красива и властна, — проговорил Кахин, — я бы правда хотел удержать тебя рядом на всю мою долгую жизнь, но это невозможно. Ты высоко поставлена над людьми, так высоко, что тебе нет смысла опускаться до моего рода. Ибо у нас выбирает женщина и делает тем честь мужчине. Но если будет твоё желание, мы можем сотворить между собой любовь: это будет к нашей обоюдной славе и не свяжет тебя путами. Ещё более великой честью мне будет, если ты выберешь меня мужем на время твоего пребывания здесь, а уходя — отпустишь. Ибо мужчина и женщина пребывают рядом друг с другом глазами, сердцем и памятью, а не только постелью. Тебе поставят такую же палатку, как у моей семьи, возможно, поменьше, чтобы ты могла вполне располагать собой. Такова асри — свобода наших женщин.

— Никогда не слыхала подобного.

— И не услышишь во всей полноте. Заучи ритуальные слова: если тебе приглянется кто-то из холостых юношей и он спросит: «Могу ли я нанести тебе визит сегодня ночью?», скажи: «Иди в мой шатер, я догоню тебя». Но вначале нарисуй на его ладони те способы, какими ты хочешь, чтобы он ублажал тебя. Это легко, не то что особые письмена женщин: ты быстро овладеешь знанием.

— И что — его лицо так и будет закрытым для меня?

— Может статься, и нет, если вы сумеете хорошенько спрятаться.

— А если я выберу возлюбленным или даже мужем тебя?

— Как ни был бы я этим польщён, однако на мне лежит запрет куда более строгий. Один взгляд на моё лицо без лисама может убить.

Марина кое-как вспомнила: что-то про Танит и некое покрывало из пузырьков, да.

— Но нет, я не хочу навязываться тебе лишь потому, что ты не умеешь говорить ни с кем помимо меня, — продолжил молодой человек. — Тебе надо побывать на праздниках тенди и ахаль, где встречаются молодые люди обоих полов. приглядеться к холостякам, а уж тогда и выбрать. Даже если твой взор упадёт на пришельца издалёка, он не пожалеет сил, чтобы навещать тебя как можно чаще.

— До чего романтично.

— Не смейся. Здесь часто говорят, что вера и любовь могут принадлежать только трём началам: женщине, воину и тем бесконечным горным вершинам, которые возвышаются над нашей землёй.

— Ещё лучше. Одного я не понимаю: что во мне такого, что меня баюкают на всех постелях и передают из рук в руки по всем мыслимым континентам?

Ей показалось, что на этих словах не только синие глаза — всё лицо высверкнуло из-под слоёв ткани.

— Вот из-за того. Поистине, не нас одних — тебя тоже следует называть человеком индиго. По виду суетна — однако с лёгкостью посыпаешь свой путь пеплом былых привязанностей. Кажешься грубой и глупой, но мимоходом роняешь удивительные прозрения. Хорошеешь так бурно, словно прикидываешь к себе все более и более роскошные маски. Я бы взял тебя силой, чтобы понять, что внутри тебя, и потому что ты сама хочешь такого. Но, клянусь Черной Козой Ахаггара, не стану поступать вопреки благородству.

Завернул покрепче свою накидку вокруг стана и ушёл.

Жизнь Марины с тех пор текла без особых опасностей и без самого Кахина. Её не учили ничему из того, что в прежнем мире называлось ремеслом и хозяйством: для того существовали мужчины низкого и высокого ранга. Только, подобно другим высокородным женщинам, — выводить таинственные знаки, удивительнейшим образом возбуждающие в мозгу знание древней речи, играть на инструменте, который она про себя называла «однострунной балалайкой», и напевать мелодии ветра. А под самый конец — танцевальным иероглифам.

Насчет конца Марина догадалась верно. До того она несколько раз присутствовала на ахалях, укутанная сверх меры, — чтобы не ловить на себе восхищенных взглядов. И жутко боялась, что ей начнут предлагать себя все мужчины подряд.

Но тут речь шла о другом. Мать пропащего Кахина, госпожа Тэкамат, однажды сказала:

— Ты должна суметь станцевать гуэдру. Без этого не станешь Женщиной Ветра для Мужа Ветра.

Марина уже знала, что эта пляска не считается ни сложной, ни сколько-нибудь эротической, хотя, кажется, сплошь состоит из необъяснимых словами тонкостей. Что исполняют её, выбивая неприхотливый ритм на обтянутом коже горшке вместо барабана, и вовсе не напоказ.

— Мы нарядим тебя как подобает, Марджан, и поведём, — продолжала Тэкамат. — Тебе не нужно ни о чём беспокоиться — только держи сердце на привязи, а печень настороже. Основные движения ты знаешь, а прочие сами родятся.

И снова никто не спрашивал, чего она хочет сама. Просто завели в специально сооружённый шатёр и принялись обтирать влажным и наряжать.

Волосы, собранные в косицы, увенчали твёрдым чёрным колпачком, расшитым каури, вычернили брови басмой, ногти — свежей хной. Нагие плечи покрыли широкой синей накидкой-хальк, закололи парой узорных булавок с цепью между ними, усадили на пол в кругу сходно наряженных и безликих фигур.

— Возьми этот браслет, — сказала одна из женщин помоложе. — Тебя просят танцевать во имя его владельца.

Странный рисунок, по-здешнему угловатый, но в то же время выпуклые щупальца или жилы тянутся и переплетаются, будто на минойской вазе, пришло в голову. Но поверх сумбура мыслей уже лёг ритм.

«Дум-даа, м-дум-даа, дум-даа, м-дум-даа», забил барабан. Ему вторили женские голоса.

Руки сами собой выкинулись из-под накидки вперед, подобно змеям в броске, воздавая честь и благословляя, пальцы выписывали замысловатые знаки полузабытого языка. Север, юг, восток, запад. Вверх, вниз, волнообразно, вширь. Небо, земля, ветер, вода. Торс Марины раскачивался из стороны в сторону, вперёд — назад, будто схваченный неведомой силой.

«Дум-даа, м-дум-даа, дум-даа, м-дум-даа».

Колпак сжимал виски до боли, косицы, уложенные под ним короной, врезались в виски, лоб при раскачиваниях едва не касался пола, затылок — спины. Нечто освобождается, струится на лоб — освобождение от тягот, от давящей чёрной тьмы. Течёт между лопаток, как скользкий ручей. Глаза закрыты, на губы ночным мотыльком ложится застывшая полуулыбка.

Теперь уже не один барабан — освобождённые косы хлещут по земле, рисуя на ней ритм, раскачивая как верблюда. Как песчаную черепаху. Как щит глубочайших озёр. Тело трепещет, каждая клеточка в нём звучит в единстве с другими, множество мелких жизней вступает в хор.

«Дум-даа, м-дум-даа, дум-даа, м-дум-даа».

Рвётся цепь, хальк ниспадает с гладких плеч на талию… наземь. Кружится голова, вибрирует пол, устланный коврами, вверху сгущается мрак…

И вдруг мир лопается, подобно перезрелому плоду, и наступает свет, заливающий нагие груди победительницы.

«Дум-даа, м-дум-даа, дум-даа, м-дум».

Обрыв всего.

Кажется, Марину тотчас подхватили и понесли куда-то прочь. Даже не в ту палатку, где жила.

Очнулась она от прикосновения к губам и соскам ласковых пальцев, будто выточенных из драгоценного сандалового дерева: в сознании перепутались цвета и ароматы. Может быть, цвет кожи в полутьме шатра казался светлее, возможно, запах мужчины преломлялся в кристалле её забытья, рождая семь лучей.

— Кахин.

— Да. Я пришёл поблагодарить тебя за то, что ты выкупила мой залог.

— Тот браслет?

— Он самый. С него снято заклятие, и завтра наступит время продолжить мои странствия. Знаешь, что было до сих пор моим ремеслом? Я стерёг воду. Говорили ведь тебе, что под всей пустыней покоится запертая вода, которую лишь с огромным трудом выкачивали на поверхность через систему насосов и труб? Сей труд погубила неправедная война, однако он был обречён с самого начала, как любое насилие. Оттого пленная вода рождала в песках не настоящие сады, города и дворцы, но одни миражи.

— А ты сам — разве не насилие сейчас творишь надо мной?

— Если так — оттолкни меня, попробуй. Сила твоя уже равна моей и скоро её превысит.

— Не хочу, — тихо отвечает Марина. — Нельзя так долго быть одной, как я была. Та заповедная вода, которая в Оке Пустыни и твоих глазах, — одна и та же?

— Ты говоришь.

— Но это не Великая Вода?

— Нет, но тем не менее — волшебный ключ к ней. Два смысла имеет это слово в языке твоей земной матери: то, что отпирает, и то, что пробивается из земли текучим хрусталём.

— Тогда ты и сам ключ?

Кахин смеётся:

— Снова ты сказала. А твои слова, брошенные ненароком, исполняются куда точнее выверенных и обдуманных.

— Ты всё рассуждаешь и даёшь своим губам не ту работу, какую следовало бы.

Нет, он не даёт себя целовать и сам такого не делает. Зато его руки уже оплетают её стан, пальцы проникают в пупок, запутываются в её коротких волосах, колени раздвигают, щиколотки сжимают и удерживают. Её длинные мелкие косы обращаются в змей и ласкают его покрывало и плечи, и тонкий стан, и худощавые бёдра, и плоский живот, спускаясь всё ниже. Дыхание смешивается — давно уже не скажешь, где чьё, — и сбоит. Плачущее лоно всеми губами открывается навстречу тому, кто пока медлит на пороге.

Впервые в жизни она имеет дело с мужчиной, приходят к ней неуместные слова. Впервые балансирует на краю обрыва еще задолго до того, как сорваться вниз…

И срывается навстречу тотчас же, когда он входит — сразу всей восхитительно чудовищной плотью. Со всхлипами, со стоном, проклятиями и криками радости качается женщина в ритмично набегающих и уходящих волнах морского прибоя.

— Я сделал так, как ты хотела? — спрашивает Кахин, когда остывают и молот, и наковальня.

— Не знаю. Это было как смерть.

— Правдивы твои слова, потому что она сама как мы двое. Кто это — мужчина или женщина? Аллах ведает… Наверное, и то и другое попеременно. Когда бьют барабаны Смерти и она выступает открыто, сидя на белом жеребце и держа развевающееся чёрное знамя, — это мужчина и истинный вождь. Такому несвойственно заключать союзы и быть слугой кому бы то ни было. Он способен на хитрость и обман, но нечестие ему не к лицу. Он легко смиряется с поражением: ведь его противники только и делают, что оттесняют его к прежним границам. Возможно, воин-Смерть даже огорчается слишком лёгким победам — ему по нраву стойкие в борьбе. Он презирает трусов, которые не понимают, что ни бегство с поля боя, ни возведение крепостных стен не спасёт от него — лишь встреча лицом к лицу, без забрала и с оружием в руках.

Так проходит предначертанная жизнь человека. Но под конец её Смерть неизменно перевоплощается в женщину, является безоружной, в облике покорной девы с тёмными косами и опущенными долу глазами. Приходит тихо, как соблазнительница, — и мы ощущаем её каждой клеточкой тела, опьянены её дыханием, полным неизбывной медовой сладости. Вот тогда сопротивляться ей недостойно мужчины и следует уступить. Ты поистине такова.

— Значит, сейчас не я — но ты уступил и покорился?

— Ты говоришь.

— Снова эта непонятная формула. Я говорю — правду?

— Не знаю. То, что ею становится, едва слетев с твоих губ.

— А твоих я не видела и не ощущала. Как не видела лица. Разве это называется — подчиниться мне всецело?

Кахин молчал. Он уронил себя с тела девушки, и теперь оба лежали рядом, выписывая друг на друге накожные письмена самыми кончиками пальцев.

— Ты не знаешь — я и не хотел, чтобы ты знала, пока не насладишься мною вполне, — ответил мужчина. — Я урод. У меня по сути нет рта, нет губ: вместо них бахрома, похожая на щупальца или водоросли, колышимые течением. Может быть, после моих слов тебе будет не так страшно глянуть. Я не воспротивлюсь: можешь сделать всё, на что будет твоя воля.

Тот мрачноватый стиль, в котором была подана сентенция, придал Марине смелости. «А что будет потом? — спросил тихий голос внутри неё. — Он подчинится тебе, как под самый конец мужи подчиняются своей смерти? Намекал же».

Однако рука её уже потянула книзу витки лисама.

…И ничего ни уродливого, ни пугающего. Округлые ноздри, что дышали на неё сквозь синюю ткань. Изысканно подвитая борода ассирийца, что сливается с висячими усами, окутывая низ лица.

— Ты красивый. Ты такой красивый, как лики на древних рельефах, — говорит ему девушка. — Если бы я приказала тебе умереть, то лишь чтобы тобой не посмели восторгаться другие женщины.

И — самой себе на удивление — легко касается губами живой бахромы.

И нет смерти. Вообще. Если не считать блаженной гибели в любовных муках.

Когда они уже под утро вышли из палатки, моросил тёплый дождь, прибивая песок и наполняя собой бесчисленные впадины. Трава давала бесчисленные побеги и шла в рост прямо на глазах, расцветали акации и тамарикс, оплетающий барханы, и ребятишки с азартным писком шлёпали по лужам, отгоняя от новорожденной зелени шустрых коз. А где-то вверху рождался тягучий, прохладный ветер.

— Это весна? — спросила Марина, подставляя лицо.

— Это новая земля взамен старой, — ответил Кахин. — Выкупленная жизнью и страстью нас обоих.

Ветер из внешних пределов

Ветер из жаркого стал тёплым, из тёплого — нежным и прохладным, но постепенно сквозь эту прохладу стали пробиваться леденящие нотки.

— А теперь наши пути расходятся, — промолвил Кахин. — Ибо всему есть время. Ныне время странствий. Время перебрасывать дары из ладони одного ветра в ладонь другого. Это печально — расставаться, но ткань земной жизни вся изрешечена расставаниями.

— Меня уже упрекали за то, что не умею отпускать от себя, — ответила Марина. — Самый первый раз оттолкнула, не удержала, когда было нужно, — и вот теперь расплачиваюсь.

— Если бы ты была не моей возлюбленной, а моей супругой, то могла бы наложить запрет, сказать своё вето, как делает аменокалля, когда ей не нравится, как решил её аменокаль. Но тогда нам было бы в сто раз тяжелей прийти к неизбежному, — ответил Кахин горько. — Вот, возьми от меня: не в дар, ибо это и так твоё, а в напоминание обо всех земных ветрах и всех моих братьях.

И вложил ей за пазуху нечто небольшое, гладкое и тёплое.

А потом завернул её с ног о головы, как ей показалось, в огромный мягкий лисам, поднял кверху и повёл кругами, всё расширяя и расширяя их, пока не стали рядом два закручивающихся спиралью потока: тёмно-синий и голубовато-белый. Один из них оттолкнул от себя девушку, другой же — принял в цепенящие объятия и затянул как бы в горловину смерча. Мириады ледяных колючек, тысячи острых струй, куда более холодных, чем обыкновенный лёд, оплели тело, сорвали одежду, растрепали волосы, наполнили кристальным звоном лёгкие и проникли во все потаённые места вплоть до сердца. Только напротив его самого стоял будто бы раскалённый уголёк и мешал хозяйке уйти за пределы…

А потом ни холода, ни боли не стало, не стало даже страха: один нескончаемый полуобморочный полёт через сушу и воды на гигантских крыльях. Полёт над неясными облаками, сон внутри скрученной в жгут облачной ваты, откуда на неё взирали два горячих алых глаза.

И плавное, раскачивающееся парение вниз, которым окончилось всё.

Очнулась Марина, лёжа кверху лицом на плоскости, которая несла её по белой земле едва ли не с той же скоростью, с какой ураган — по небу. На неё камнем давило нечто пушистое, закрывающее тело от кончиков ног до ушей, голова упиралась в такую же подушку. В сани были веером впряжены самые удивительные собаки, которых она видела: огромные, длинноногие, с густым и длинным желтоватым мехом и слегка вихлявыми, разболтанными движениями.

А ещё у них были рога, из-за чего девушка вначале приняла их за оленей.

— Вот какой ты, северный медведь, — верно? — обернулся к ней погонщик, который бежал рядом с нартой. — Не отвечай, я и так знаю, о чем ты сейчас думаешь.

Он был похож на своих упряжных животных: такой же тощий, в обвисшем на костях меховом комбинезоне грязно-белого цвета и капюшоне или маске, откуда выглядывали седые от инея брови и усы. Глаза, что изредка показывались, — прорези бритвой в дублёной коже. И, что самое удивительное, — такие же рога, как у его упряжных зверей: короткие, с парой-тройкой небольших отростков.

— Когда тебя спустили с небес на землю, мы боялись, что ты разобьёшься, словно хрустальная статуя, — продолжал каюр. — Торопились со всех лап. Но ты и верно мать матерей и супруга Старших: ты уцелела. Только вся была в инее, как в шерсти. И косы твои что сосульки: хоть обрезай напрочь.

Голос его через все внешние обвёртки доносился глухо.

— Это медведи такие рогатые или олени шерстистые? — проговорила Марина глухо.

— Просто шуточка, — объяснил он успокоительно. — Оборотни они, наши младшие братцы, какой истинный вид — даже нам не признаются или сами не знают. Вот и ухитряются то так, то этак.

— А ты?

— Маскировка. Оленьи медведи любят оленного человека, знаешь ли.

Подошёл к нарте, подоткнул тяжёлую полость:

— Хорошо держишься, однако. Не холодно тебе?

— Холодно — так разве я признаюсь, чтобы хозяин на меня разгневался? Сказка такая у нас есть. «Тепло ли тебе, девица, тепло ли тебе, красная».

— Я тебе не хозяин. Никому не хозяин. Сын своего отца, как и тот мороз, что поселился внутри тебя самой.

— Мороз — это неплохо. Наверное, оттого я не зябну снаружи.

— Меньше болтай, знаешь. Если у тебя и вместо сердца получился ледяной камень…

— Никак достучаться хочешь?

— Отвяжись пока, ладно? Не время и не место для заигрываний.

— Скажи имя — отвяжусь.

— Унктоми, Паук. Спи.

Тут Марина с каким-то непонятным ей самой облегчением погрузилась то ли в сон, то ли в забытье — словно в имени заключалось абсолютное объяснение всего, что с ней произошло. В этом забытьи почувствовала, что её снимают с саней и несут куда-то, завернув в меха, и кладут на такую же пушнину.

А когда открыла глаза и повела ими по сторонам — первым, что увидела, был полупрозрачный ледяной свод, низкий и слегка фосфоресцирующий голубовато-зелёным, будто девушка находилась внутри волшебного фонаря. Её пышная постель занимала большую часть круглого помещения: те же холодные морские цвета, будто под водой замёрзла и поникла трава. Единственный тёплый свет шёл от жирового светильника в виде плошки, который стоял у порога.

— Что это такое?

— Куинзи. Иглу, если понятнее. Домик изо льда и снега, — Унктоми сидел на корточках на полу. Он разделся до пояса, оставшись в одних «медвежьих» штанах, и курил трубку с длинным прямым мундштуком и чашечкой из красного камня. «Утешительно, что хоть рот у него нормальный, — подумала девушка. — Раз уж в нём трубка. А по виду — и в самом деле паук».

Широкоплечее мускулистое тело, жилистые, тонкие и длинные руки с выразительными пальцами, круглая голова, обросшая чёрным волосом, разобранным на прямой пробор и скрученным в две косы. Не очень молод и не слишком красив: нос с горбинкой, губы щелью, узкие глаза изнутри бликуют желтовато-алым. Широкие скулы и узкий подбородок делают лицо подобием ромба.

— Наружи холодно?

— А тут особенного тепла не бывает, — объяснил он. — Иначе бы вся плавучая земля потрескалась на айсберги, а талая вода надвинулась на сушу. Хотя понемногу как раз это и происходит.

— Ночь или день? Светится непонятно.

— Ночь, равная полугоду. Это глубинное мерцание вокруг, от мелких существ с самого дна океана.

— Фосфоресценция? Интересно. А что я тут делаю?

— Гостишь у Белого Затмения, Ледяной Тишины и Бегущего Ветра. Это всё отцовы имена: он тебя принёс и уложил на снег прямо перед моими ногами. Посмотрела бы ты, с каким удивлением обнюхивали тебя мои младшие братья! Они тоже родились от него, когда он совокуплялся с волчицами в облике Белого Волка, а с медведицами — Полярного Медведя. Такие же оборотни.

— Час от часу всё чудесатей. А где они?

— Зверюшки? Стерегут снаружи, в туннеле. Здесь им жарковато.

— Ты-то сам хоть от человека родился?

— От женщины, причём красивой. Почти как ты сама. Нас много было, сыновей, потому что Шагающий с Ветрами Странник хотел нами спастись от одиночества. Все, кроме меня, под конец захотели прибить батюшку к земле и забрать у покойника власть. Так что под конец в живых остался один я. Как перст.

— Нет жены?

— Не пошла ни одна. Отца, что ли, боялись — он меня одного удостоил своего личного воспитания.

И Унктоми начал рассказывать, попыхивая трубкой и время от времени глубоко из неё затягиваясь.

— Когда я был ещё совсем мальчишкой, матушка моя ушла на небо, где была её родина — там давно уже стояла типи её брата, Звездного Юноши, и шатры сестёр, которые спускались на землю от любопытства и по нечаянности. Тотчас в холодном и хмуром вихре явился мой отец Хастур, но даже не подумал меня утешить: сразу дал мне работу. «Сделай себе новую палатку из бизоньих шкур, потому что в этой поселился дух злой лихорадки, — сказал он, — устрой её потеплей и заготовь побольше еды». Едва я последовал совету, начался снегопад, снег падал непрерывно в течение многих лун и засыпал мой шатёр снаружи, так что он стал похож на вот это самое иглу. По указке отца я соорудил себе круглые лыжи-снегоступы, которые позволяли охотиться: мирные звери уходили от меня с трудом, а от хищников я убегал сам. Также я всё время пополнял запасы, потому что зима задалась на диво суровой. Под конец дошло до того, что сами хищники: волки, лисы и вороны, — пришли к моей двери попрошайничать, и я помог им едой, потому что не годится, чтобы разнообразие жизни истощалось. И без того самые крупные свирепые звери в большинстве своём умерли от холода и голода.

Однажды, когда снова появились голодные, снег стал выше верхушек жердей типи, но в яме внутри неё горел ясный огонь. Я лежал у него неподвижно и спал, испачкав лицо сажей, чтобы оно казалось серым.

Тогда волк завыл, лис затявкал, и ворон карканьем рассказал об этом всем лесным племенам. Все они сказали с радостью, но и с печалью тоже: «Теперь он умирает или мертв, и у нас больше не будет с кем воевать и от кого кормиться!»

Всё это было мне хорошо слышно.

Тогда я поднялся от очага и сказал всем собравшимся:

— Когда я голоден, я буду воевать с вами, чтобы сохранить и отстоять свою жизнь. Но когда я буду сыт и благополучен, а вы — нет, вы сможете рассчитывать на мою помощь. Пусть отныне так и будет!

Мы поклялись в этом друг другу, и весь лес это слышал.

Тем временем приближался конец зимы, когда она особенно лютует напоследок, а у меня ещё оставалось немного провизии. Да и костёр горел так жарко, будто его раздували добрый западный ветер Манабозо и тёплый южный Шевондази.

И вот пришли ко мне звери — Волки и Вороны, Орлы и Рыси, Медведи и Лисицы — и говорят:

— Мы кормили тебя собой всё это время и волей-неволей отдавали часть нашей добычи, теперь и ты нас защити: твой отец, злой северянин Хастур, который поёт нашими крадеными голосами, гонится по пятам и хочет нас пожрать или заморозить.

— Идите к моему огню, — коротко ответил я.

Все они боялись света и жара, но делать было нечего.

И вот я поставил их за горящий очаг, как за ширму, но до того вырвал из орлиных крыльев несколько гигантских перьев, соединил в опахало и заткнул в волосы, скрученные жгутом.

Тут типи зашаталась, полог откинулся, словно от порыва ветра, и в проёме появился мой отец. Был он страшно зол, ибо, в отличие от меня, ему давно не попадалось хорошей еды.

— Я взял твою мать по доброму согласию. Я помог тебе, когда ты остался сиротой, — проревел он. — А ты, наверное, хочешь меня убить, как прочие мои детки?

— Нет, отчего же, — ответил я. — Но разве твоя жизнь — это непременно смерть других, тех, с кем у меня нынче договор?

И мы стали бороться рядом с очагом. Он был меня куда сильнее, однако пламя разгоняло мою кровь, она прямо-таки бурлила от ярости, а Хастур потихоньку начал таять, начиная с когтей на кончиках пальцев. Потом дело дошло до самих пальцев, он начал хромать, и тиски его рук, которыми он сжимал мои рёбра, ослабели. Но самое главное — от наших рывков и толчков веер то и дело бросал в ледяное лицо Хастура снопы и пригоршни искр, и оно покрывалось рытвинами! Оттого было похоже, что я насылаю на него Черную Смерть — оспу.

От всего этого отец изрядно ослаб и запросил перемирия. Но я ответил:

— Не хочу, чтобы ты и дальше истязал мой народ.

— Я твой отец, — ответил он. — Вспомни, как я помог тебе.

— Верно, — ответил я. — Оттого я и не бросаю тебя в огонь, которого ты до смерти боишься.

Однако я поднял его кверху и вышвырнул наружу с такой силой, что дрогнула уже вся земля окрест.

— Вот теперь мир, — сказал я.

И договорились мы, что не будет Хастур лютовать без ума и пожирать всех подряд, а небесных женщин — насиловать и бросать. Лучших же своих детей от диких животных пускай даёт мне в услужение.

Так и было сделано. Перестал лесной народ бояться Хастура, ибо не брал он ничего сверх положенного и не зверствовал без удержу. Так же делал отныне и я, и дары мне были щедрыми.

Шли годы. И вот однажды летом сказал мне мой отец:

— Ты победил звериный народ и противостоял силе стихий. Ты подчинил землю своей воле — но тем не менее ты один! Настало время тебе отправиться в странствие, найти женщину, которую ты сможешь полюбить, и с её помощью рассселить на земле свой приплод.

— Но как я сделаю это? — ответил я. Не забывай, что я был по сути неопытным мальчиком. — Я здесь один, как ты говоришь, и не знаю, где найти женщину или супругу, кроме как на небе, среди звёзд. А мне бы того не хотелось — уж очень Верхние Девы тоскуют и рвутся назад.

— Иди вперёд и ищи, — ответил мой отец; и сразу же я отправился в путешествие. Тогда я понятия не имел, как ухаживать, да и Хастур не мог меня научить. Оттого первыми меня замечали девушки.

Когда я разбил свой первый лагерь и построил вигвам из зелёных сосновых веток, чтобы мечтать о неведомой красавице, до меня донёсся голос. Был он так глубок, сладостен и полон обольщения, что сердце моё замерло, а потом забилось часто-часто. Вскоре появилась очаровательная маленькая девушка, в скромном сером платье с вышивкой из перьев, робко встала у двери и предложила мне корзинку с дикими вишнями. Клянусь, румянец на её щеках был не бледней этих вишен! Я был покорён, моя любовь поистине охватила своими путами мир, чтобы создавать и уничтожать!

Так прошёл день и минула ночь. Наутро я проснулся один и взглянул через дверь, но увидел только порхающую среди деревьев малиновку, которая искоса посматривала на меня, кокетливо вертя головкой и то и дело склоняя её на плечо.

Следующий лагерь я разбил около широко бегущего ручья с очень чистой водой, что была перегорожена плотиной. Одна трудолюбивая пухленькая девица рубила дерево, чтобы укрепить её: я стал ей помогать, и мы разговорились. Я быстро полюбил девушку, и мы долго жили вместе в её удобном доме на берегу. Когда родился мальчик, я очень захотел вернуться к моему племени и, ну да, к отцу, который с давних пор летал где-то в более холодных краях, чем мой тогдашний, но на наш общий зов откликался. Мне хотелось похвастать своим счастьем перед ними всеми.

— Я никуда не пойду от моей родной воды, — сказала женщина, — мои ноги неуклюжи и не годятся для такого путешествия. А наш сынок слишком мал, чтобы его тебе доверить.

Но я ушёл от них — ненадолго, как я думал. Когда же вернулся — красивый дом был заброшен, запруда сломана, а моя Женщина-Бобр давно покинула эти места. Я долго плакал, сидя на берегу узкой струйки воды; есть я не мог и сильно ослабел от горя. Но тут подошла ко мне милая женщина, вся в чёрном глянцевом меху, и предложила мне мёду и ягод. Я поел, улыбнулся, и мы тотчас занялись любовью.

С нею мы родили целых двух детишек сразу, одного совершенно такого же, как я, а другого точь-в-точь в неё. Однако и тут случилось несчастье: когда настала зима, она непременно захотела улечься спать под корнями огромной ели. Мне же стало скучно, и я ушёл, а весной не сумел отыскать ни берлоги, ни жены, ни моих милых медвежат.

Зато летом я встретил изящную и быструю олениху, и мы с ней жили целых счастливых два года. Она родила мне детей, похожих на меня, и детей, похожих на неё. Но потом мы расстались — не мог же я драться со всеми рогатыми претендентами подряд.

Редко, но были среди моего потомства и потомства Вигура такие, что легко меняли обличья: шкуру на кожу и шкуру на иную шкуру. Их я любил более всего и охотней всего признавал сыновьями, братьями и друзьями. А что такое для нас друг-брат, ты понимаешь? Брат единородный не выше «друга в жизни и смерти». Такие узы двух мужчин созидаются в самой ранней юности, и разрушить их способна лишь гибель обоих. Это суть товарищества без мысли об удовольствии или выгоде, но для моральной поддержки и вдохновения. Один клянется умереть за другого, если будет нужно, и ни в чем не откажет брату, но и брат не потребует ничего, что расходилось бы с самыми высокими понятиями, впитанными с молоком наших родительниц.

Не по моей вине священные узы были преходящи — люди и звери живут так мало! Так и получалось всё былые столетия: я умножал свой подвластный народ и порождал людей, которые заключали друг с другом союзы различного вида и смысла, но сам оставался одинок.

Теперь я стар и понимаю, что это было мне наказание и проклятие, потому что во имя блага всех поднял я руку на родного отца.

Рассказав это, Унктоми поник головой.

— Так ли это было напрасно — и твоя дерзость, и уроки, что ты получил? — спросила Марина. — Говорят о тебе, Паук, что ты, как никто, умеешь чаровать и быть остроумным перед женщинами любой земной крови. Вот бы ещё догадаться, ради чего ты расстилаешь передо мной покрывало своего красноречия.

— Кто из ветров надул тебе в уши сплетню? Хастур или Тёмный Ветер Кохинор? — спросил Унктоми сердито. — Судя по цветистости выражений — Кахин. Вот кому хорошо с избытком: умеет обольщать не одними словами, не то что я.

— Никто мне такого не говорил, — ответила девушка и приложила руку к груди.

Гладкий металл протестующе обжёг холодные пальцы.

«Зеркало, — подумала она. — Кахин дал мне зеркало, отделённое от того, большого. Или рождённое им. Или даже то самое. Это оно передаёт».

Как такое согласовалось с реальностью, девушке не было дела. Много ли было в её теперешнем бытии такого, что совпадало с привычными представлениями?

— Я узнала, или угадала, или сказала наобум, — ответила она. — Не всё ли равно, если это правда? Если ты подтвердил, что это так и есть?

— Если ты хочешь, так оно и будет, — кивнул Паук.

Ещё девушка хотела было сказать, что хотя и тот, и другой в равной мере краснобаи, Египтянин по сути уродлив, в отличие от Индейца, который всего лишь стар. Но решила придержать язык: чужая тайна — не её тайна. И, похоже, этому хитрецу, что плетёт свои сети, только дай повод…

— Как это получается, — спросила вместо ответной реплики. — Ты праотец людей и зверей, а тот, кого называешь отцом и Хастуром, выходит, ещё и древней тебя? Сколько же вам тысячелетий?

— Когда не было ни земли, ни воды, предвечный ветер уже веял над бездной, — ответил тот, садясь на край широкой медвежьей постели. — Смирял он разрушительный хаос или создавал плодотворный из закоснелого порядка — кто скажет, кто решит за тебя, кроме тебя самой?

— Я такая важная? — спросила Марина.

— Ты поистине Мать Матерей и возлюбленная всех влюблённых. Не удивляйся моим словам. Я лишь слегка изменяю то, что сказал один из моих потомков, ставший знаменитым вождём: «В давние времена наши матери оправдывали доверие, возложенное на них. Мужчины могут убивать друг друга, но они никогда не будут в состоянии одолеть женщину, на коленях которой покоится ребёнок. Ты можешь уничтожать его раз за разом, но он так же часто выходит из этих нежных чресел. Это дар Великого Добра тому народу, где мужчина — лишь соучастник творимой сказки».

— У меня нет ещё детей.

— Ты непременно их родишь.

— Будет ли это или нет — в том нет никакого чуда, одна обыкновенность.

— Наверное, я так и остался дикарём, — усмехнулся Унктоми. — В старину, в давнюю старину для моего народа становилось чудом всё: как птенец вылуплялся из яйца и солнце восходило из-за кромки высоких гор, как медленно раскрывался цветок на заре, чтобы завязать плод внутри себя. Что детёныш с мягкой, нежной кожей вырастает в мощного бородатого мужа — не удивительней, чем превращение волка в голое человеческое существо. Ветер или мужчина завязывает плод в материнском чреве — не всё ли равно? Шарообразна планета или плоска — и так и этак удивительно, что с неё никто не срывается прямиком в космос. Испокон веку наш мир имел четыре угла, это было священным числом — четыре стороны света, четыре времени года, четыре цвета, четыре материи, из которой создано всё на свете. Север — это Тункап, дух земли, и синий цвет; Восток — красный Вакиньян, дух огня; юг — чёрный Такушкапшкан, дух всех ветров; запад — зелёный Унктехи, что олицетворяет собой воду.

— Так это не Хастур, кто родил всех воздушных странников?

— Нас, братьев-ветров, очень много, — ответил Унктоми. — Но не больше, чем звёзд на небе и чем будет потомков у тебя самой.

Пока Паук рассуждал обо всём этом, не выпуская изо рта своей едва курящейся трубки мира, руки его погружались в глубины медвежьих покрышек, рыская в поиске нагого женского тела, а мощный стан всё накренялся, как мачта в бурю. Наконец он опрокинулся на постель и поднырнул под женщину. Пенис выпростался из курчавых, как у зверя, ляжек и ткнулся влажным носом в колено, как робкий щенок. Двинулся выше…

А потом стало просто — до смешного, подумала Марина, в самом деле смеясь в душе мириадами шампанских пузырьков. Задурманил, охмурил, нарассказал мифических небылиц и овладел. Пролизал себе дорогу. Защекотал до упаду. Раскачал на больших качелях. Ей-ей, умру, ой-ой, умру, вот-вот умру от смеха…

…Взорвался внутри, как бомба-шутиха. И наполнил её своим млечным секретом до самых кончиков пальцев.

— Ты довольна? — спросил чуть позже Великий Хитрец и Благой Обманщик. — Ты ублаготворена? Только не вздумай отрицать — никто тебе не поверит, моя Главная Женщина. И в первую очередь не поверю я сам.

Сатиресса дождевых лесов

За стенами иглу, сложенными из снега и льда, всё длилась и длилась фосфорическая ночь, и множество трубок, туго набитых табаком, было выкурено, а влюблённые всё не вставали с ложа не отрывались друг от друга, чтобы попить, поесть и исполнить прочие низменные потребности. По всей видимости, того не было им нужно.

— На твоих ногах не одежда — густой мех, — сказала Марина. — Это ты сам. Верно?

— Один из меня самого, — рассмеялся Унктоми во все крупные, белые зубы. — Не забывай, кто я и каковы мои дети. Или ты принимала меня за вавилонского жреца в штанах из козьей шкуры?

— Ты этих жрецов видел?

— О, это скорей они меня видели. Или мою сестрёнку. Хастур немало пошалил по белу свету, однако. Вольные ветры — они такие.

Улыбка его нисколько не была испорчена курением: напротив, чем дольше он сосал свою «калюмет», свою «опвахгун», тем становился светлей и моложе. И вокруг в последние дни тоже заметно посветлело. Медвежьи оборотни за стеной начали топтаться и в нетерпении подвывать в полусне.

— Ночь уходит, — объяснил Паук. — Звёзды потихоньку тускнеют перед солнцем, и снег одевается в розоватые, лиловые и синие тени. Теперь здешние льды и торосы вовсю начнут таять и подступать к берегам. Знаешь, ведь ледяные горы почти уже не откалываются от материка, а отколовшись и проплыв сколько-нисколько по тропе скитаний, тают. Море готовится взять от людей своё.

— Они не потонут — люди?

— Какая заботливая. Нет: вода поднимется не спеша. Кто захочет отступить перед нею — отступит, кто решит, что это его достояние — погрузится. Над моей большой роднёй ни холод не властен, ни отсутствие воздуха.

— А что они все будут делать, уйдя в глубину?

— Ха! То, что не так давно все люди собирались творить в космосе. Бегло перелистывать страницы планет в поисках бытия, которое можно под себя подогнуть, — Унктоми хмыкнул. — Это не так легко, как им кажется: и обнаружить, и особенно переделать. Так пусть уж лучше начнут со своего привычного мира.

Оба знали, что предстоит новая разлука. «Кольцо должно замкнуться, все начертания о тебе — исполниться», не раз говорил Марине её новый любовник.

И еще он цитировал какого-то философа: «Любая встреча начинается с прощания».

А потом Паук коснулся носом губ девушки, запряг в нарту семерых самых крупных своих «ребяток», усадил и плотно застегнул на ней полость — не для тепла, для большей надёжности.

— Они пойдут сами — на это их ума достанет с избытком. Высадят куда надо и вернутся ко мне. Ты тоже вернёшься, я думаю, но куда позже.

— Откуда, Унктоми?

— Вы называете их антиподами. Древний континент, на берег которого впервые выползла морская жизнь — просушить кистепёрышки. Не вспоминай противоречивых научных истин: перед лицом единственной это тебе не поможет.

Тут он хлопнул в ладоши и пронзительно крикнул:

— Я-ра-ра-рай! А ну пошли!

Рогатые медведи, ловко перебирая лапами, помчались по рыхлому снегу, время от времени делая скачки, всё выше и выше — и вдруг под ноги им подстелилось облако густого, бледно-молочного цвета.

Они летели.

Если бы Марина, как и прежде, до того полёта в зрячем вихре, оставалась земной женщиной, — ей было бы не выжить. Однако и холод, и разреженность атмосферы, и невероятная скорость, которая поначалу только что не сорвала её с саней, — всё это было не бедой, но лишь обстоятельствами.

Хотя пока эти обстоятельства не зависели от неё никак; женщина даже откинулась назад и задремала от мягкого, неуклонного ритма, от монотонного зрелища простирающихся внизу равнин и громоздящихся гор. Спала — и видела сны безвременья.

Когда далеко внизу запела и позвала флейта, время вернулось.

Упряжка, натянув ремни и рассыпавшись по небу, словно хвост опрокинутой кометы, летела вниз, в скопище темнеющих крон, узких долин и бурных потоков, низвергающихся по склонов. Прошла параллельно земле (тут Марина запоздало испугалась), скользнула вдоль пенного ручья и плавно, как лебединая стая, опустилась на его берег.

Вокруг теснился многочисленный лесной народ. Стволы деревьев были, словно контрфорсами, подпёрты широкими и плоскими, как доски, корнями, увиты яркими цветами и лианами. Цветы росли прямо на ветвях и перебрасывались с дерева на дерево пышными гирляндами. Марина признала фикус, железистое дерево, эвкалипт, панданус, жёлтую и белую сосну, лавровое дерево и пальму — кто-то извне подсказывал ей слова. Многие растения, целые небольшие деревца жили на дереве-хозяине, спуская корни вниз наподобие прядей и отыскивая почву на ощупь — то были баньян, способный задушить дерево-матку в своих объятиях, и колючий ротанг. Гигантский папоротник, величиной с пальму, раскинул свои опахала, в его тени бамбук прорастал гигантской свирелью Пана. Араукария стояла изящным новогодним подарком. Каждое дерево или цветок были неповторимы.

«Гондвана», — выкрикивали и пели многоцветные попугаи и райские птицы в ветвях. «Древняя Гондвана, заповедник и средоточие земной жизни», — снова после передышки запела цевница — полным и пленительным голосом, чьи струи переплетались с серебряной пряжей небольшого водопада.

Марина оглянулась по сторонам, ища взглядом того или ту, кто играл.

На берегу ручья, к стволу огромного каури был прислонён камень, на камне сидела девушка, чьи стройные ноги, оканчивающиеся копытцами, были в курчавой тёмной шерсти, а крошечные груди были голы. В тёмных кудрях светился гребень или венчик из двух до блеска отполированных дуг, смыкающихся надо лбом заостренными концами, ясный лоб пересекали ломаные брови, похожие на двойной прочерк молнии. В глазах прыгали изумрудные искры. Некие мелкие существа удивительного вида — прозрачные змейки, шестикрылые бабочки, рыбки-вуалехвосты, парящие в воздухе улитки и червяки — мелькали вокруг неё, то втягиваясь в густой мех лона и бёдер, то опять выпутываясь наружу.

Вот к слегка вытянутым губам красавицы и были прислонены все семь стволиков бамбуковой флейты.

— Кто ты? — шёпотом спросила девушка.

— Фа-туа, — по слогам и ладам ответил ей бамбук. «Фа» прозвучало на подъёме, слог «туа» или «та», в середине которого уста сомкнулись, будто в поцелуе, — ниже на два-три тона.

— Фатва?

«Фатуа».

— Фатуа.

— Верно, — улыбнулась девушка. — Жена бога Фавна.

— А, может быть, сестра?

— Для этого лукавца что супруга, что сестра — всё едино, — Фатуа отложила свирель и приподнялась навстречу. Голый округлый зад и мохнатые бёдра обмахнулись роскошным волнистым хвостом, заплетенным в три пряди.

— Это ты меня позвала, Фатуа?

— Само по себе получилось, — снова улыбка и смех. — Мы же с тобой сёстры по мужу, вот и стало любопытно. Он говорил тебе, что обледенелые косицы надо либо переплести, либо обрезать? А ведь не сделали ничего. Как только вши там не завелись: наверное, из своей трубки дымом обкуривал. Что смотришь не в лицо, а на тыловые части? С такими рожками, как у меня, козий обрубок не смотрится. Сатиры, между прочим, почти все с лошадиными опахалами.

— Спасибо. Тут красиво. Что это вокруг тебя?

— Кто? Мои дети, — поправила её Фатуа. — Они витают вокруг, они стареют час от часу. Я должна всё время обновлять их — поглощать, вбирать вовнутрь и рождать заново. Тебе не требуется такого. У тебя мириады детей величиной с горчичное зернышко каждый — это так только говорится, потому что из горчичного зерна вырастает могучее древо, — они как атомы и родятся лишь однажды.

— О чем ты говоришь? Я про лес спрашиваю.

Марина приняла всё то непонятное, о чем ей сказала сатиресса, как бы не думая, и обвела мимо себя по дуге. В какой раз повторяется похожее?

— Лес? А-а. Если я мать тысячи младых, он — отец тысячи тысяч старых. Ноев ковчег на суше. В нём тысячелетиями сохраняются и благоденствуют те, кто не умеет жить при господстве человека. Видишь, какие они все разные? Иначе бы им не поместиться на таком небольшом пространстве посреди сухих земель. Следишь за тем, как переплелись стволами лианы? Орхидеи и мхи забрались наверх, потому что нет им места на земле, и простирают корни в воздух. Райские птицы играют над водопадом, словно живые радуги.

— А дети-люди у вас есть?

Сатиресса покачала головой в лёгком недоумении:

— Они не здесь, да я им и не хозяйка, Люди из бухты Ботани-Бей оттеснили их в пустыню. Но уходя, аборигены забрали с собой всё то время, что называется у них «Временем Сновидений». Время, населённое духами предков, которые оставили им в наследство сложнейший круг понятий. В нм находится место для каждого предмета и существа, сколь угодно крупного и мелкого: горного хребта и самоцветной гальки, гигантского эвкалипта и крошечной травинки, валлаби и муравья. Оба мира пересекаются на небе, проявляясь в движении планет, звезд и звёздных скоплений. А на земле давно уже нет прежних смыслов. Великих смыслов.

«Какая удивительная беседа у нас обеих завязывается, — подумала Марина, — но почему все подряд уверяют меня, что я зачала, когда… Ох, да не может быть, чтобы ото всех них».

— У тебя тревожные и суетливые мысли, — продолжала тем временем Фатуа. — Надо бы привести в порядок твою прическу, чтобы это наладить.

— Не представляю себе, как такое сделать, — ответила девушка. — Проще отрезать, я думаю.

— Вот, снова ты думаешь! Перестань. Я учила Орфея играть на лире, Пана — на сиринге и знаю, что может сотворить с вещами музыка. Второе у меня есть, а первым может послужить любой самец лирохвоста в брачном наряде. Кроме своего обычного «билик-билик» он умеет петь, как долгая трава под ветром, щёлкать кастаньетами и пересмешничать не хуже попугая.

Она поманила кого-то сверху, и с ветвей слетела птица тусклых серо-коричневых тонов. Зато хвост был роскошный: боковые перья казались полосками меха и изгибались наподобие кошачьего хвоста.

— Вот, садись на моё место и слушай. Да раскутайся из своих нелепых одёжек хоть немного! Можешь достать зеркало и смотреться в него, хотя уж это успеется.

Она устроила Марину поудобнее и достала из травы небольшой гребень.

— Из черепашьего панциря. Говорят, первая лира была такой.

— Не жалко было черепаху?

— Нисколько. Водные красноухие скользуны — не здешние, им не место у нас. Когда-то их по недомыслию завёз сюда человек, Теперь они хищничают и вредят всем коренным обитателям. Но мы справляемся, не беспокойся.

Зазвучала тончайшая, прихотливая мелодия, и пальцы Фатуа погрузились в спутанный войлок, потянули, распутывая, — ничуть не больно. Марина погрузилась в подобие сна наяву.

— Про наших с братом мужчин говорят, что они задиристы, похотливы, влюбчивы, наглы и фантастически выносливы как в брачной постели, так и за пиршественным столом, — говорила Фатуа. — Но мои дочери не такие. Они умеренны в еде и ласках, хотя отлично знают, чем можно ублажить оба пола. Знают, чем можно облегчить жизнь своим краткоживущим сёстрам. Тебе ведь будет трудно родить — смертные считают себя проклятыми и по привычке рождают в муках. Я покажу тебе, что это вовсе не так: это сходно с тем наслаждением, которое мудрая жена получает при зачатии. Я такова, какой хотела стать погибшая Лилит. Кто называет меня дьяволицей, кто — Доброй Богиней, но во мне есть и то, и это.

Небольшое овальное зеркальце лежало на коленях Марины, отражало гладкую и тёмную, как скорлупа конского каштана, кожу, писаные брови, прямой, ровный нос с выпуклыми ноздрями, яркие, как райский плод, губы. «Я и в самом деле становлюсь очень красивой, — подумала та. — Говорили, что в первые месяцы после зачатия женщина хорошеет. Неужели то, что мне говорили всё время, пока я путешествовала, — правда?»

Но уже поздно было размышлять — девушка погрузилась в некое подобие наркотического забытья. Наконец, Фатуа кончила расплетать дреды и взялась за гребень.

— Ты уходишь в иное, — монотонно говорила она, проводя гребнем по прядям от конца до начала. — Скажи тем, из Времени Сна, что здесь, во времени Яви, становится слишком тепло. Уровень моря благодаря таянию льдов поднимается. Вода вместо пустынь попадает на побережье, творит гиблые болота, подмывает корни, губит целые отряды птиц и других существ. Это много хуже и черепах.

Ногти её почёсывали кожу на голове Марины, будто извлекая паразитов, к голосу приплетались как бы струнные аккорды, к прядям — острые раковинки. Всякий раз, когда из нежной щекотки вырывалось острие, девушка слегка вздрагивала, потом успокаивалась, снова погружалась в дремоту.

— Мои люди не желают верить, что растения так просто вырастают из семян и побегов; что именно от мужчины и женщины зависит рождение детей. Для них всё сущее есть творение самой природы. Когда добрый дух Валла-гарун-бу-ан просил детей, уже живших и умерших молодыми, назвать имя матери, к которой они хотели бы пойти, они обычно называли имя своей земной матери. Если же мать не была к ним добра, то они называли других женщин, которых любили на земле, и их посылали к ним. Духи детей, которые никогда не имели матери или никого не любили, должны были полагаться на случай. Когда Валла-гарун-бу-ан посылал их на землю, они прятались в длинных, свисающих ветвях эвкалиптов. Первая женщина, проходившая под ветвями, становилась матерью притаившегося там ребёнка.

— Кто-то говорил мне похожее, — пробормотала Марина. — Кто-то где-то однажды.

— Я знаю. Тот, кто сплетает сети и обкуривает их священным дымом, лучше других умеет восстанавливать связи со Временем Сновидений и таким образом обновлять наш мир. Он может по своей воле возвращать эпоху начал, он способен видеть во сне новые мифы и обряды, и это не будет иным и новым, это будет тем древним и прежним, что подверглось забвению и вот — восстановлено. Но ты — в тебе множество частиц Унктоми, как и прочих, что сильно меняет тебя. Изменяет, как тебе не снилось доныне и будет сниться… теперь.

Звук, подобный гудению огромного шмеля, разрезал чащу и проник в самое сердце.

— Cлушай, это запела диджериду. Ствол дерева насквозь и вплоть до коры проели термиты, чтобы он послужил одному из Ушедших в иное. Дикие пчёлы дали свой чёрный воск, чтобы покрыть узкий конец диджериду. Народ Древних наполнил Ушедшему лёгкие, чтобы он взял в рот покрытое воском и подчинил своему дыханию. Они явились! Создания из времен Сна явились на мой зов, чтобы говорить с тобой и слушать твоё тайное!

…Стройные темнокожие люди, разрисованные белыми чертами и кругами, коричневым, жёлтым и красным, составили круг, заключив в них ту, что стояла с гребнем, и ту, что распустила волосы, — и кружились, точно в вальсе, подпрыгивали, словно изображали войну. Колыхались пышные перья над головами, постукивали гладкие деревянные угольники, шуршали ожерелья и юбки из ягод и листьев, тряслись нагие груди. Мужчины-кенгуру, мужчины-эму, мужчины-эвкалипты и женщины-птицы охотились, сражались, вступали в брак, смеялись и устраивали праздники. Следы их ног и поступков превратились в холмы, водоёмы, деревья, пещеры, потоки и звёзды, которые с тех пор так и назывались. Высохший овраг — Сон Белого Журавля, тощая акация у дороги — Сон Муравья, бурливый ручей — Сон Черного Лебедя. Все смешалось: смоковница у дороги могла оказаться дедом дряхлого старика, который не принимал участия ни в танцах, ни в музыке, обомшелый камень — предком его матери.

А Люди Времени Сновидений вытанцовывали и напевали сказки, и в сказках этих небо мешалось с землёй, огонь — с мраком, вода — с воздухом…

«Когда первый человек оторвал небо от земли и подкинул вверх, появилась тогда на взлетевшем ввысь небе радуга. Она была слишком тяжела и не умела держаться в высоте вся целиком, поэтому она разбилась она на тысячи и тысячи разноцветных кусочков, которые превратились в тысячи и тысячи красивых созданий и стала таким образом опускаться вниз.

Эти создания упали на землю, распластавшись по всей ширине, и оттого не разбились. Но они тосковали по небу и оттого стали учиться летать. Из них получились птицы.

Были и такие, что упали в воду рек, морей и озер. Из них получились рыбы — большие и маленькие, круглые и плоские, разноцветные, золотистые и бесцветные. Там, где у птиц крылья, у рыб плавники, где перья — чешуя.

Одним схожи птицы и рыбы: играют на них все цвета радуги.

Сами радуги не прекратили рождаться оттого, что первая из них рассыпалась. Они научились лучше держаться в небе и гордятся этим. Однако любая из них глядит на многоцветную землю и опирается на неё одним концом, оттого и вечна в них тоска по всему земному.

Вот и мужчина-радуга по имени Нимбува часто смотрел из своего небесного дома на одну земную женщину. Та часто ныряла за корнями водяных лилий в лагуне. Она была красивая и, когда выходила из воды, вся сверкала, как коричневая рыба, и капли воды одевали её в семи цветов.

Нимбува полюбил её и решил стать рыбой по имени Баррамунда. Рыба из него получилась огромная и разноцветная. А потом он поселился в лагуне, среди водяных лилий, чтобы быть поближе к той, кого полюбил.

Однажды стояла та женщина вместе со своими детьми на берегу лагуны и вдруг услышала разговор двух ястребов.

— Посмотри, что там за рыба, — сказал один ястреб. — Такая огромная, что, наверное, нам с тобой её не поднять.

— Видно, в лагуне плавает хорошая рыба, — сказала себе женщина.

Она взяла длинную острогу, подошла к берегу и стала высматривать, что так такое.

Баррамунда нарочно плавал почти на самой поверхности воды. В том месте было мелко, а он отливал всеми цветами, поэтому женщина легко его различала. Она вошла в воду и занесла над рыбой острогу.

Только вот Баррамунда юркнул в сторону, и женщина промахнулась. Она ещё раз нацелилась — и промахнулась опять.

В это время вода в лагуне стала медленно подниматься, а рыба — расти и расти.

— Что такое? — сказала женщина с лёгкой досадой. — Ты так хочешь быть убитой и досыта накормить меня собой, что сделалась лёгкой целью?

Она снова ударила острогой — и снова мимо. А вода всё прибывала и прибывала, и рыба становилась всё больше и больше.

— Вот как! — сказала женщина в гневе. — Никак ты собираешься меня проглотить вместе с моим орудием, чтобы я пропорола тебе брюхо изнутри?

Но вода уже подмыла женщину, и та закачалась на волне, а рыба стала как остров. Тогда Баррамунда подплыл под женщину, поднял её на свой хребет и унёс на край света — там, где кончаются все радуги. Превратился он в горный утёс, а женщина стала рядом с ним, точно каменный столб.

А у той женщины был муж. Когда ему сказали, что жену его унесла огромная рыба, тот ответил:

— Знаю я этого парня: это Нимбува — оборотень. Ходил по земле от нечего делать и смущал людей, а теперь и до моей женщины добрался. Пойду и отрублю ему голову.

Дошёл он до утёса, но только замахнулся и ударил по камню-радуге, как топор отлетел, а сам муж тоже превратился в глыбу. Только была эта глыба серой и снаружи, и внутри, тогда как Нимбува с похищенной им красавицей оба стали внутри пёстрыми и нарядными.

Оттого и похож утёс Нимбува на человека с наполовину отрубленной головой, и до сих пор стоят рядом с ним два камня поменьше. А вот находят ли там самоцветы, как кое-кто рассказывает, — нельзя сказать с уверенностью. Может статься, и находят».

— Вот, — сказала Фатуа. — Заплелось всё это в твои косы, связалось с твоими мыслями и не покинет тебя никогда. Многие друзья рассказывали эту мою историю, но не совсем так, как прозвучала она здесь. А теперь, когда ты подготовлена и выучена, — мои собственные дети смогут войти в тебя и сочетаться с твоими.

И снова загудела, запела, зажужжала диджериду, будто насекомые, что сотворили её, остались внутри неё и обрели крылья, рой же удивительных миниатюрных созданий закружился вокруг своей матери быстро-быстро и вдруг перекинулся на Марину. Сама же она сидела оцепенев, как зачарованная.

«Очень давно это было. Тогда еще не родился прапрадедушка моего дедушки, — говорила труба или напевали люди. — Пришли в нашу землю жара и засуха, и не стало воды ни в одной реке, пруду или ручье. Только морская солёная вода, горькая вода сохранилась, хотя отступила от берегов. Но люди, животные и птицы не могли её пить. Перестали охотники гоняться за дичью, не могла дичь убегать от охотников, и умирали бок о бок те и другие.

С ужасом смотрели те, кто остался в живых, на страшный солнечный глаз, смотревший с неба, похожего на расплавленное золото. Исчезли тучи и облака, и единственной тенью была тень смерти.

Собрались они тогда у высохшего главного водопоя и стали думать, куда могла деться вся влага.

Обсудили они всё известное и догадались, что выпила воду лягушка небывалой величины по имени Тиддалик. И решили люди, животные и птицы рассмешить эту лягушку, чтобы вся вода вылилась из нее обратно.

Но напрасно смеялась перед лягушкой птица-хохотунья, напрасно мяукал и квакал пересмешник, прыгал перед ней то на одной, то на другой лапе и танцевал страус эму. Лягушка Тиддалик крепко сжала рот и не хотела смеяться.

Тогда забрался маленький юркий угорь на её голое брюхо и начал щекотать его кончиком своего хвоста.

Долго крепилась, но, наконец, не выдержала большая лягушка, затряслась от смеха, и вода хлынула водопадом из её огромного рта.

И сразу наполнились до берегов реки, пруды и ручьи, и жизнь всего живого на Земле была спасена».

Марина чувствовала на себе всё то, о чём били барабаны, гудели трубы и рассказывала песня. И непомерную, необъяснимую жажду, что овладела каждой частицей тела, И странную, приятную щекотку, поднимающуюся от низа живота к самому горлу, которую вдруг стало так трудно терпеть.

И когда Марина звонко рассмеялась, распустились все завязки, которые держали её тело в отлитой её же мыслями форме. Она вывернулась наизнанку, распахнулась, рухнула вниз и превратилась в облако.

А потом неторопливо и уже совсем спокойно стала собирать себя снова, захватывая те шальные пары, что кружились вокруг в своём крошечном танце. И утвердилась в себе самой.

— Вот и чудесно, — сказала Фатуа, заканчивая работу. — Теперь ты не только наполнена, но и оплодотворена. И стала такой, какой требуется.

Нет, зеркало на сей раз не заметило ничего. Она даже не прибавила в теле. Лишь глубоко внутри поселилась удовлетворённость.

— Чего я попросила незаметно для себя? — сказала она, обращаясь к Чёрной Козе Древних Лесов.

— Равновесия, — ответила та. — Лишняя вода отойдет от нас, центральная пустыня обретёт дождевую влагу и примет в себя моих детей, море разжижится и станет чуть менее солёным, и теперь у нас будет, чем его населить.

Люди Сна исчезли в дымке, которая тотчас же сама развеялась. Рядом с обеими женщинами возникла небесная нарта: вместо медведей запряжена она была странными бледно-золотыми существами, похожими на спрутов. Только от их головы на том месте, где прежде находились рога, вырастали уши, а вместо тела был своеобразный зонтик из щупалец, соединённых перепонками.

— В таком облике они справятся куда лучше, — пояснила Женщина-Козерог. — Твой путь будет пролегать по густому киселю облаков и продлится в глубоком море. Раскрывая и сжимая своё опахало, эти существа смогут лететь стрелой. Их ещё величают «морскими аристократами», потому что в них течёт голубая кровь. Железо в её частицах заменено медью, что делает этих осьминогов ядовитыми. Да! У них нет чернил, чтобы ими стрелять, зато имеется яд, достаточно сильный, чтобы никакие враги тебя не тронули. Я сама бываю такова, как они: клубок щупалец с перепонками. Не думай, что я всегда такая красавица: лишь тогда, когда желаю соблазнить.

— А ты меня разве соблазнила? — улыбнулась Марина. Отчего-то она чувствовала себя на редкость спокойно, если не сказать уютно.

— Ну да. Ты и не заметила? Как Рыба-Радуга — Женщину-Камень. Точно малый Угорь — громадную Лягушку. Помни о той радости, которую получила, — в твоих будущих странствиях ты узришь, возможно, не меньше красот, но куда больше опасностей для себя.

А потом женщины поцеловались, Марина села в узкие сани, пристегнулась, и они понеслись вверх: кругами…кругами… всё выше и выше. Пока земля под нею не слилась в единый поток зелёной крови, что заливал пустыню и проникал в самое лоно этой земли.

Бастион Южного Креста

Кажется, воздушные осьминоги пересекали континент, держась ближе к восточному побережью, потому что в разрывах ночных туч виднелись обитаемые пустыни с дымами пламенеющих костров и опустевшие города. Костров было великое множество, Брисбен, Сидней, Мельбурн и Канберра походили на гигантские кладбища китов.

А потом они нырнули в воду и двинулись мимо великолепия, потрясающего тело и душу. Острова, выступающие из дымки, неподвижная пленка воды, в глубинах — коралловые заросли, немногим уступающие тому, что назвало ей себя Великим Барьерным Рифом, обогнувшим весь континент с северо-востока до юга. Невероятной красоты голубоватые, хрустально-белые, как стекло, и непрозрачные, будто скол гипса, изредка покрытые чернью или вообще чёрные кристаллы ледяных гор.

Когда осьминоги вынырнули, то некоторое время шли в верхних слоях воды, позже пристали к берегу закачались, расправив медузообразные колпаки. Превращаться в иной вид живого они явно не собирались.

Марина приподнялась на санях, что плавали у самого берега наподобие плоскодонки, — и сразу почувствовала холод и влажность одежды. Изливать воду из лёгких и отряхивать с комбинезона кованый лёд не пришлось, хоть она этого и боялась. Те, кто снаряжал её, были мастера своего дела.

Только вот всё оказалось так обыденно. Та новая Марина, которой она стала, отчего-то держалась поодаль от прежней грубоватой и наивной девчонки, которая отыскала рядом собой подобие весла и кое-как выгребла на мель. Полозья нарты коснулись гальки, и девушка, наконец, стала на мелководье. Сию же минуту звери потянули нарту назад в воду и исчезли в глубине.

… Меховой комбинезон с куколем и суконной личинкой, которого она до сих пор не помнила. Один нос, осёдланный тёмными очками, торчит из инея. Толстые перчатки. Собачьи сапоги-унты. Удивительно, что ей не холодно и не жарко, — просто никак.

А впереди — то, что заставило невольно протянуть руку, чтобы отодвинуть очки книзу и самой глянуть вверх, прищурившись.

Сияющее аквамарином небо. Невероятной высоты ледяная стена, почти отвесная, всех оттенков и граней белизны. И по ней неподвижно течёт широкий, ярко-красный, кровавый ручей, с выступа на выступ, со ступени на ступень, растекаясь внизу плавной горкой.

Вдруг наверху появилось нечто похожее на распластанную медузу или веретено, но грязно-серое, плотное, оно неслось вверх с огромной скоростью, вышло на горизонталь, затормозило прямо в воздухе, развернулось по дуге, круто уходя вниз за горизонт. Марина повернула голову.

Крошечная оранжевая фигурка на верху обрыва помахала ей рукой и начала торопливо спускаться.

— Эй! — услышала она. — Ты с дискетты? Почему в стороне от всех?

Вот ещё новость. До сих пор Марина не задумывалась, на каком языке говорит и как её понимают. Полилингвизм кончился. Однако это был давно забытый синеморский диалект, и вспомнить его оказалось легче лёгкого.

Девушка, тем не менее, покачала куколем из стороны в сторону: не знаю, не понимаю вообще ничего.

Человек в мгновение ока соскользнул с невидимой лестницы и приблизился: засунут в футляр, поперёк носа такие же очки, как у неё, короткие усы и бородка торчат вперёд щетиной снеговых сосулек, однако губы, по крайней мере, обыкновенные. Пухлые.

— С тобой говорили, когда стали одевать? Когда очнулась?

Марина смотрела.

— Ты должна бы уже знать. Смотри на меня. Имя помнишь?

— Мари.

Вторую половину она приберегла для «запредельной сестры». Рина. Рейна, королева.

— Мария, значит. Маша, Машенька. Девушка. Да?

Она не стала спорить, кивнула. Только пробормотала:

— К Марише привыкла. Мари.

— А я Владигор Шамшуринов. Горик. Что за домашние заготовки на тебе. Те, в диске, думали, так теплее, или заупрямилась? Ладно, не говори. Пошли скорей. И…

Он помахал рукавицей над своим круглым шлемом:

— Добро пожаловать на Бастион Южного Креста!

Склон действительно показался ей бастионом, хотя им не был: ползти вверх оказалось куда как сложно, хотя Гор то подпирал снизу, то заходил по широким ступеням вперёд и вытягивал девушку за руку.

«Труднее притворяться усталой и замёрзшей, чем в самом деле быть, верно?» — глубоко внутри неё проговорил голосок Рины.

«Ты прячешься в иную реальность. Так надо?»

«Кабы чего не вышло. Я женщина в тягости, в отличие от тебя».

В самом деле, единственной тяжестью, которая мешала Мари, да и то слегка, было зеркальце: оно будто съёжилось от холода за пазухой и стало размером в спичечный коробок.

Наверху было обширное плато. И вот там на самом деле оказался бастион. Вернее, целая крепость: гранёные бастионы, башни, куртины, зубцы — и стена, закрывающая собой видимый горизонт. Двое оранжевых как раз подводили к ней пёструю группку людей в коричневом, почти таком же, как у неё самой, но гораздо пухлей. Уже поднимались кверху массивные входные ворота.

— Не туда, — сказал Гор. — Ко мне.

И повернул налево, к чему-то, влепившемуся в стенной гранит.

Это оказался домик из толстого бруса, на редкость уютный с виду, хотя дверь с тамбуром казалась еще посерьёзнее крепостной.

— Температурный шлюз, — подтвердил её немую догадку Гор, когда они ввалились во внутреннюю жару, закрылись и начали раздеваться. — А то перепады плюса-минуса уж очень большие. Маш, у тебя там, внутри, есть хоть бельишко? Ну ты и закалённая, однако.

— Двойной пыжик, — объяснила Мариша. — Волосом снаружи — волосом внутрь, а бельевая прокладка только мешает согреться.

Вообще-то фланелевые сорочка и брюки вполне себе наличествовали. (-Надо ведь было куда стекло, подвешенное на гайтан, совать, — подумала Мари.) Даже собачьи носки шерстью внутрь. Кто родил, спрашивается?

— Это моя каюта, — объяснил Гор, «разоболокаясь».

(— Что это, он про себя говорит диалектизмами, а я слышу? Или Рина слышит вместо меня?)

Стены казались сплошь покрыты солнцем, в круглой печурке горел рыжий огонь, на бечёвке под самым потолком сушились толстые ноговицы и пимы. Раскладушка широкая, покрыта нарядным шерстяным одеялом в цветах и листьях. На столе рядом с печью — котелок с едой, термос, посуда.

— Садись, ешь: голодная, наверно, после всего, чем тебя накачали перед загрузкой. Ох, ещё и в косички заплели — это ещё с какой стати? Хотя красиво получилось, пускай себе будут. Я тебе коротко прямо сейчас объясню, а потом другие учителя развернут картину.

Она кивнула: есть не очень хотелось, но… не рассуждай, если не вникаешь в суть, а побольше слушай.

Горик сел рядом, налил в гранёный пластиковый стакан компота, чуть расслабился. Нет, хорош собой, право, только… обыкновенный. Сероглаз, серые усики и бородка, длинные с проседью волосы до плеч. Лицо, правда, гладкое, моложавое.

— Вы — не похищенные тарелками, а спасённые из гибнущей Европы. Первый гипнопедический урок. Кораблик, эта самая дискетта, набит под завязку невестами, будущими законными женами поселенцев. Второй урок. Те женщины и подростки, что с тобой летели, — новые полноправные граждане республики. Того самого Бастиона Южного…

— Южного Креста, — негромко дополнила Мариша.

(— При всей моей необразованности книжку Брюсова я помню: бумажная обложка, «Республика Южного…», антиутопия о могучей социалистической стране в Антарктике, чьи граждане погибли от болезни «Противоречия», когда подсознание восставало против сознательного приятия неисчислимых благ).

— Их развели по домам и теперь разговаривают, как я с тобой. В приятной атмосфере их будущей семьи.

Мясо было похоже на телятину или курицу — похоже, пингвинье. Водоросли гарнира почти не пахнут йодом, очень приятные. Сколько же это я не питалась человечи… по-человечески?

— Ну, что ты на материке Антарктида, объяснению не подлежит. Поморянская территория: мыс Беллинсгаузен, Земля Королевы Мод, провинция «Восток». Основное население делилось на две группы: наземные мигранты со станций, которые на зиму улетали на самолётах в тёплые края, и подземные жители. Коренные.

(— Да? Ты так уверен, что вы…как это…автохтоны? Что-то во мне зарождаются сомнения.)

— Года примерно с тридцать седьмого. Прошлого века, естественно. Здесь разветвлённая цепь больших пещер со вполне приемлемым для работы климатом, но постоянная жизнь там разнеживает. А снаружи — сама понимаешь. Конечно, приходится исследовать, отгонять любопытных. Ты о штатовском адмирале Ричарде Эвелин Бэрде слыхала? И его «Высоком Прыжке» в Антарктику? Он, кстати, сначала только нас консультировал. А потом рискнул проверить, что из его консультаций выросло. Ну, вышли против него эсминцы «Высокий», «Внушительный» и «Важный», поднялись в воздух большие вихревые дисколёты — и завернули как раз вовремя. С минимальными потерями в технике и людской силе. Вот если бы подоспели плазменники…

— Это нам вроде преподавали, — нечто дёрнуло Маришу за язык. Тоже вовремя, кажется.

— Ничего, повторенье — мать ученья. Может быть, мачеха, не знаю.

— Вы нам, не местным, рассказываете тайны?

— Самые верхушки. То, что ещё до наиглобальнейшего потепления было ходячей сплетней.

— Плазменники — это что? На чьей стороне были?

— Какая ты дурочка, Маш, — ответил он ласково. — Нужно экипажу было вас пугать. Это вроде как звери, ну, огненные змеи такие. Без мозгов почти. Стрелять пулями бесполезно, мы с ними иначе справляемся. Оттесняем. В общем, за стенами и плюс за куполами можешь их больше не опасаться.

О необычайных животных, гигантских червях, которые сжигали заживо полярников, Мари знала благодаря своей работе — вернее, приработку. Чего только не натрафишь в Инете, говорил её первый учитель плоти. Интересно вспомнить — у неё еще до того любовника-метаморфа появилась способность брать знание всем телом?

— Я много чего слышала, да сходило за враньё, — проговорила простушка Маша. — Нойшвабенланд. Города Ноймайер, Берхтесгаден и Лазаревская-Ширмахер рядом с вулканами и горячими гейзерами, на земле без снега и льда. Летающие тарелки-антигравы «Врил» на водном топливе и даже первый космический корабль «Туле» с ртутным двигателем. Как это — ртуть ведь ядовитая?

— Оттого и человечки внутри зелёные, — пробурчал Гор. — Шучу: слышала, наверное, что вполне по виду светловолосые арии? Нет, в начале всего этого не было. Только подземный город: гигантские естественные пещеры и полости, между которыми просверлены ходы. Реактивные субтеррины Шилова-Циферова, которые похожи на драконов писателя Прэтчетта: извергают пламя из пасти и двигаются задом наперед.

Маша хотела его поправить, но Мари ей запретила.

— Всё это было законсервировано после войны. Той, когда правая рука одной империи притворялась, что не знает левой. Уникальные механизмы, работающие на плазме, уничтожены, чертежи запрятаны.

Владигор помолчал, то ли почувствовав, что говорит лишнее, то ли желая составить у девушки именно такое представление.

— Когда воюют друг с другом народы, это не значит, что их правители не договорились кое о чём на высшем уровне. Высочайшем, — сказал он наконец. — О таких вещах, которые сводят на нет победу и поражение той или иной стороны.

— Это ты что — о Великой Всенародной? — Мариша тоже налила себе из термоса. Не компот, скорее жидкий кисель со слегка необычным привкусом.

(— Кабы не наркотик подмешан, — подумала Мари.)

— Вот, мы ведь правильно её обозначили, эту борьбу. Одна раса, два крыла птицы. Союз с Тысячелетним Царством — истинный, война послужила своего рода прикрытием. Маскировкой.

— Жестокая маскировка.

— Не более чем само время. Так вот. Война закончилась — мы остались. Империя Страха рухнула — к тому времени мы уже имели свою. Станция «Восток» вместе со знаменитым подземным озером досталась славянам. Со строжайшим предупреждением — не бурить паковые льды панциря насквозь. Кто предупредил — тебе неважно знать. Дескать, выпустим наружу чудовищное давление, смертоносные бактерии, мёртвую воду… Это будто бы может привести к расколу льда и катастрофе всепланетного масштаба…

(— Нет, точно наркотик, — решила девушка. — Так, как он, грамотные люди вроде не говорят. Или в самом деле новый диалект?)

— Но мы сверлили с осторожностью, — продолжал Владигор. — Так, чтобы свод пещеры сразу же закупоривался позади аппарата, который высверливал керны. И вот, наконец, было найдено золото. Много золота.

Ей показалось, что глаза Гора азартно блеснули. Хищно? Нет, пожалуй.

— В виде ионов. Восемьдесят процентов всех ионов, растворённых в этой удивительной воде, — золотые. Ты в курсе, что методика добычи золота из морской и даже пресной воды разработана уже давно, только была нерентабельна?

— О-о. Вы организовали восстановление из растворимых молекул?

На самом деле Мариша не испытывала никакого энтузиазма по поводу их старательства. Вода остаётся водой во всём своеобразии лишь тогда, когда в ней сохраняется не одна аш два о, и многое другое.

— Вот именно! Сообщали о происходящем с опозданием лет на пять, десять… не важно, на сколько. А сами строили подземные обители, ледовые крепости. Купола. Понимаешь, даже когда над Антарктикой постоянно барражировали искусственные спутники Земли, их оборудование было бессильно обнаружить убежища, занесённые толстым слоем снега и льда. Насчет подземелий молчит и речь.

— Но слухи ведь шли, правда?

— Это мы позволяли им растечься. Вели рекламную кампанию своего рода и народа. Своего образа жизни. Привлекали к себе людей особого склада души.

— НЛО и таинственные похищения, — Мариша прихлёбывала тягучую жидкость: успокаивает отлично, а иного вреда не чувствуется. Да вон сам Горик её прямо залпами употребляет.

— Ну да. Сначала забирали по доброй воле, а затем, когда пошли эти… наводнения, землетрясения и пандемия ретропурпуры, — то и принудительно.

(— Странная логика. Наоборотная. От хорошей жизни кому в ледяные края захочется? Другое дело, если наружи сейчас ой так плохо, — заметила Мари.)

— И много вас теперь?

— Имеешь право знать о нас кое-что. Много. Почти два миллиона. Когда начнётся потоп, Антарктида будет подобна горе Арарат: самый высокий из континентов, восемьдесят процентов земных запасов пресной воды, богатейшие недра — железные руды, каменный уголь, медь, никель, свинец, цинк, молибден, горный хрусталь, слюда, графит, нефть, опять же золото. Не только, между прочим, ионно-молекулярное: дно озера — настоящая золотая жила. Сокровище золотой рыбки. В прямом смысле — чешуйку нашли. Сокрытую и исполняющую сокровенные желания.

— О золоте и власти?

Гор не замечает иронии:

— Считается, что на дне «Востока» — продолжение знаменитой андской жилы «Янакоча».

(— Парадоксы шизофреника. Логика шизофреника: потоп — таяние льдов, как высоко будет стоять шестой континент? Вряд ли сильно превзойдёт прочие. И даже пресная вода, которой здесь хвалятся, растворится в солёной. Золото — это что, абсолют? И — разве можно есть камни и пить нефть?)

— Убежище? Я нахожусь в убежище? — спросила Маша. — Эта гранитная махина…

— Далеко не всё, что мы имеем. Стены возникли только тогда, когда нам уже не стало надобности скрываться. Покушала? Давай тогда одеваться получше и идём смотреть. Все остальные уже закончили, я так думаю.

Они уже хором влезли в тренировочные костюмы ярко-красного цвета, пухлые оранжевые куртки, «космонавтские» шлемы и тёмные солнечные очки и прошли через тамбур наружу. Ветер и солнце сразу нанесли удар в лицо и ниже пояса, однако Владигор лишь ухмыльнулся в стремительно нарастающие усы:

— Как тебе?

— Круто.

— Впредь говори поприличней, ладно?

(— Ворота срабатывают, похоже, от инфракрасного тепла, — скомканно произнесла Мари, нимало не заботясь о терминологии. — Наверное, еще и от кода, который входящий переносит с собой, как заразу. Вон, Влади рукой косяк трогает, но кое-как. Я не считаюсь особым человеком — новоприбывшие имеют право быть допущены под ручательство сопровождающего. Фу, чьи это суконные фразы: кто вложил мне в мозги это стёб — Рина, ты?)

Нет ответа, один лёгкий смешок. Двусторонняя шизофрения.

«Нет. Односторонняя. Его, не нас с тобой», — смешок более явный.

Бастион подтвердил худшие опасения Мариши. Его стены упирались в землю и были внутри гораздо выше, чем снаружи. Земля казалась одновременно слизью и монолитом, как бывает ранней весной в жилом микрорайоне-новостройке. Самое противное: скользишь по невидимому льду и хлопаешься задом в жидкую грязь.

Однако находящееся между стен впечатляло, казалось невероятно уютным и обжитым. Купола — те самые? — походили на вереницу мыльных пузырей, выдутых мальчишкой. Вдали, как вторая стена, возвышалась узкая гряда обледеневших сопок, похожих на горбы дромадеров. Во впадинах между ними сверкали мелкие озера, в них отражалось безмятежное антарктическое небо. Крепкие каменные здания на бетонных сваях живописно расположились на коричневых холмах и радовали глаз своей фантасмагорической раскраской: рыжие, красные, синие, как само здешнее небо, пятна.

— Пестрота — чтобы виднее было, когда со стороны гор налетает буран, — пояснил Гор, хоть она пока не успела спросить. — Чтобы найти укрытие. Внутри домов ещё теплей, чем в моей хижине, но зато меня куртина защищает. Электричество поступает от дизелей и ветряков. Лениво крыльями ворочают под ветром, как говорится, но иногда так прытко, что приходится на стопор ставить, чтобы не сорвало. Штормовые ветра. Тут человек пятьсот живёт, это немного. Экстремалы вроде меня. Зато оборудован прекрасный аэродром — самый старый аэродром в Антарктиде, широкие полосы с металлическим покрытием и бетонированные ангары для Королевских Кобр.

— Эти змеюки — тарелки или самолёты? — спросила Маша.

— И то, и другое. Собственно, два вида. Только больше не повторяй. Никто их так не называет.

Грязь быстро закончилась — возле домов тепло сдувало, сушило почву. Владигор нажал на кнопку звонка, постучал для гарантии, крикнул:

— Даромир! Мы в гости. Примешь?

В ответ дверь молча распахнулась.

На первый взгляд Даромир был похож на Гора, но помоложе и не так зарос волосом. Мебель была стандартная, только еще возвышалась узкая полка с книгами да койка была пошире.

Здесь тоже была девушка: русоволосая, толстокосая и высокого роста. Смешливые карие глаза были подёрнуты лёгкой дымкой.

— Это моя Машенька. А кто у тебя?

— Дария, — ответил тот. — Как нарочно подгадали, а? Знаешь, у неё уже был ребёнок до великой заварухи, так что своё дело знает туго.

Девушка закивала в подтверждение слов и обняла суженого.

К некоторому удивлению Мари, наскоро слипшаяся молодая чета усадила их за стол — снова питаться: мужчины рядом, она сама напротив, хозяйка рядом с ней и поближе к плите.

— А какое у тебя дело, Даша? — спросила Машенька.

Она ожидала, чего-то вроде «Родить хороших ребятишек» или «Содержать дом в порядке», но Даромир ответил вместо нареченной:

— Возродить человечество. Постепенно мы вернём на земные континенты европейскую цивилизацию и настоящих людей.

— По-моему, там уже есть свои люди: туареги, северные индейцы, коренные австралийцы, — проговорила Мари.

— Но не цивилизация. Не культура, — сказал Гор, чуть поморщившись. — Может быть, мы опоздали с начинаниями, но старшие говорят…

Он перебил себя, снова как будто не желая — или желая — проговориться.

Дальше беседа пошла гладко и ни о чём. Мужчины обсуждали вопросы заготовки мяса, обучения новичков, слега коснулись того, что называлось техобслуживанием.

Ближе к вечеру гостевание закончилось, обе пары расцеловались крест-накрест, Гор и Мариша вернулись к себе на ту сторону стены. Поужинали, вымылись дочиста в большом тазу за шторкой, улеглись в одну кровать.

— Ты не беспокойся, я до тебя пальцем не дотронусь, — заверил Владигор. — Мы ж не венчаны. Если надо, на полу высплюсь. Я, знаешь, морозостойкий.

— Не надо. Я тоже стойкая.

Улеглись в нижнем белье, повернулись друг к другу спинами.

— И всё-таки снова скажу, — сонным голосом пробормотала Мари. — Зачем ты выдаёшь секреты? Ведь теперь я знаю не один только идейный ширпотреб.

— Венчанная жена не выдаст мужа, ибо суть одна плоть. Ну, сговоренная. Да не всё ли равно — отсюда некуда уйти и некому рассказать.

— А почему я вдруг стала твоя жена?

— Так выпало. Мне было предсказано и предписано взять за себя блудную овцу, отбившуюся от стада. Такую, как я сам, — живущий за стенами града. Понимаешь?

— Не-а. Спать очень уж хочется, — чуточку схитрила Маша.

Тихо, только вдалеке ритмично взрёвывает сирена. Здесь нет полярных ночей, зимой бывает только долгая серость, солнце светит из-за облаков часа четыре, и то не каждый день, а в неделю раза два.

«Рина, как я не нарушила собой их девичий счёт: подменили мной другую? Кажется, так. Наверное, не одна та женщина хотела остаться на погибельной земле. Экипажу и сопровождающим партию каким-то образом непрерывно путали счёт и отводили глаза. Новоприбывшие девы и парни, похоже, все под вечным хмельком. Документов с нас не спрашивали те и не спрашивают эти — какие они, ради всего святого, в том беспорядке. Но вот зачем это проделали, а? И кто?»

«Отцы. Древние. Слушай, что знаю я через моих детей и отцов моих детей. Две теории процветали в Большом Поморье: теория ледяного мира и теория полой Земли. Эти теории — два объяснения мира и человека. Они исходят из древних преданий, оправдывают мифы, объединяют часть истин, что защищали теософы. Знаешь Блаватскую, Рериха, поэта Соловьева? Ну вот.

„Доктрина Льда“ охватывает всю историю и эволюцию космоса, объясняет образование Солнечной системы, рождение Земли, жизни и духа. Описывает всё прошлое Вселенной и возвещает её будущие превращения. Всё основано на идее вечной борьбы в бесконечных пространствах, борьбы между льдом и огнём, между силами отталкивания и притяжения. Эта борьба царит также и на Земле над живой материей и определяет историю человечества».

«М-м, как пафосно. Это правда?»

«Люди привыкли представлять историю развития цивилизации как длительное восхождение, но уже невооружённым взглядом видно, что это целая серия взлётов и падений. Царства даже на памяти нынешнего человечества возникают и рушатся в небытие. Хетты, ассирийцы, тольтеки, инки…Что же говорить о незапамятных временах? Время льда чередуется со временем теплоты. Да, это правда».

«А у нас нынче какое тысячелетье на дворе?»

«Конец ледникового периода — а ты думаешь иначе?»

«Не знаю. А что такое Полая Земля?»

«Вторая книга поэзии Томаса Стернза Элиота. Имя: Полая Земля для Полых людей».

«Я серьёзно».

«Я тоже. Что под землёй имеются гигантские резервуары с постоянной температурой, приемлемой для жизни, догадывались давно. Ледяной щит Антарктиды скрывает под собой множество пещер, но к тому же и большое количество пресной или солоноватой воды. Настоящие „Великие озёра“. Площадь этих водоёмов оказалось легко вычислить со спутника, который исследовал Антарктику с помощью специальных лазеров. Отследить перемещение воды под панцирем Белой Черепахи было так же легко, как увидеть трепет ребёнка в утробе матери».

«Подходящее сравнение для твоих-наших уст».

«Да. Подумай: описывая своё государство, Владигор не упомянул об озёрах, соединённых каналами в общую сеть. Он говорил такое о пещерах, умалчивая о том, какие это пещеры».

«А чем они так нехороши?»

«Ты сказала слово, не я».

«Мы едины».

«Верно. Слушай. Там километра три до воды в этих озёрах или даже больше: их не трогает то, что снаружи, и они сами не влияют ни на что. А вот если прорвутся наружу всей многотонной массой, то будет полная климатическая катастрофа. Хуже любой болезни, которая…»

«От ядовитого золота глубин? Ох. Это таким здесь играются?»

«Снова ты поняла».

Утром оба нареченных проснулись, помылись, поели в охотку.

— Гор, а ты работаешь где-нибудь?

— Ради тебя небольшой отпуск взял.

(— Это не настоящий ответ: кто из них может позволить себе — вообще не работать? — хмыкнула Мари. — Однако примем за неимением более точного.)

— Тогда давай прогуляемся, ладно? Тут краса такая…несказанная.

Они не торопясь шли по льду, как по бальному паркету. Под ручку, смыкаясь плечами. Родственные души. Это что — влияние того наркотика для промывания мозгов? Который должен снять ужас непонятного?

«Нет. Правда. Ведь тебя непонятное способно лишь раззадорить».

Они двигались вокруг цитадели, которая казалась бесконечной и незамкнутой.

— Горик, что это за кровавый водопад рядом с лестницей к морю? — спросила Маша.

— Не кровь, конечно. Сначала думали, что водоросли. Но на самом деле это частицы железа из подземного озера, которое поймал в себя ледник. Оно холоднее иных, минус пять, но такое солёное, что не замерзает. Цедится себе потихоньку, капля за каплей, и накапливается внизу горкой.

— А зачем построена крепость?

— Чтобы обозначить место наших главных интересов. Отгородить от того, что приходит с той стороны. Она как гигантское защитное кольцо.

— У вас есть враги? — спросила она.

— Не такие, как ты думаешь. Другим людям явно не до нас, понимаешь. Но по ту сторону Цитадели — Сухие Долины. Самая большая территория в Антарктике, не покрытая льдом. Его не пускают Трансантарктические горы, а те десять сантиметров снега, которые всё-таки выпадают за год, мигом сублимируются. Превращаются в пар, как лёд из стираного белья, вывешенного зимой на улицу. Замёрзшие озёра с бактериями и организмами весьма таинственного вида: одно из них почему-то назвали именем Дон Жуана. И мумии животных, тюленей и котиков, которым чуть ли не три тысячи лет, представляешь?

Он помолчал.

— Я не хотел тебе говорить, но у нас там кладбище. Мы ведь умираем, как и все сапиенсы. Священникам нравится, что тела сохраняются нетленными, хотя предавать их такой земле сложно. Приходится бурить, вынимать длинный керн, а сверху ещё засыпать камнями, чтобы получилась горка под крест.

— Это от кладбища вы отгораживаетесь?

— Наивная. Кто сейчас верит в привидения? — Горик обнял девушку, прижал к груди. — От ветров. С гор сходят катабатические ветра, ну, это и значит ниспадающие. Приносят сюда лютый холод.

Потом они вернулись, чтобы заняться кое-каким немудрёным хозяйством, сходили в гости, там пообедали и вернулись домой. Гор показывал, как вести хозяйство, Маша с удовольствием училась. Мари отнюдь не была склонна к критиканству: для такого надо иметь достаточно информации. Рина, самая сложная часть расстроённой личности, почти не возникала — видимо, решила, что её товарке достаточно лица с надетой на него личиной.

Новых девушек водили в церковь — крестили, если было надо, и «оглашали» перед свадьбой. Внутри двухэтажного строения с колокольней было почти так же светло и золотисто, как в их собственном пристанище, иконы, не собранные в стену, были новодельной работы, яркие и чистые краски. Поперек туго натянуты стальные цепи — чтобы лютые ветра не раскачивали храм, колокольня же, полушёпотом объяснил Гор. Что слегка удивило Маришу во время службы — сквозь полуоткрытую дверцу в алтарной преграде видно было, что священник, отец Боривой, на проскомидии вырезает Агнца не обычным треугольным копьецом, а насаженным на короткий толстый стержень лезвием синевато-чёрного цвета. Потом священник вынес его и торжественно продемонстрировал прихожанам. Слегка разбавленное и подогретое вино, налитое в богато позолоченную чашу, также показалось ей странным: слишком тёмным и терпким на вкус, — а просфора явственно отдавала густой ржавью. Конечно, какой уж в Антарктиде виноград и какая пшеница! Впрочем, она плохо помнила и прежние обряды, только чуть удивилась, до чего просто оказалось включиться в общее моление.

— Гор, а почему вы, мужчины, подходите к причастию раньше не одних женщин, но и детей? — спросила Маша.

— Предание объясняет — дабы быть готовыми защитить и тех, и этих, если нападут во время службы, — ответил он.

— Ну вот. А ты говорил, что у вас нет никаких врагов.

— Нет, так объявятся. Мы более прочих благословенны, — объяснил ей Владигор. — Ты слышала про Грааль и копьё Лонгина? Нет-нет, — перебил он сам себя, — это не оригиналы, а точнейшие молекулярные копии, которые приложили к истинным, как это делают со списками икон.

— Про Грааль — конечно.

— В Чашу собрали кровь, источенную Копьём из тела Бога.

Это фразу она поняла, несмотря на некие странности в выражении, и кивнула.

— Чаша принадлежала одному из длинногривых готских вождей, который женился на младшей из двух женщин, приплывших в Южную Францию по морю прямо из Иерусалима. Он сделал её своей королевой и получил в приданое за ней некую смутную легенду. Звали эту красавицу почти как тебя. Что было дальше с реликвией, которую считали утерянной, я не очень знаю.

(— А копье, наполнившее чашу? А меч Экскалибур там тоже рядом находился? — неожиданно возникла Мари. — У них общая легенда.)

— Небесное Копьё гораздо старше Чаши, — Горик будто подслушал внутреннюю речь. — Выковал его из «небесного камня», то бишь метеоритного железа, легендарный библейский кузнец Тувалкаин, или Тубал Каин. Предание, разумеется, но так делали нередко — чистое самородное железо в природе не встречалось, а метеоритный металл, бывает, не поддавался окислению из-за примесей молибдена и им подобных. По слухам, Копьё Небес принадлежало царю Соломону, позже попало в руки Юлия Цезаря, который не знал его истинной цены и за какой-то героический поступок вручил его своему лучшему центуриону.

(— Широкой души был человек и нимало не фетишист, — отметила Мари.)

— Ну вот. А одним из потомков центуриона как раз и был Кассий Лонгин, который с помощью Копья прервал муки Иисуса Христа на Голгофе.

С тех пор, согласно традиции, владеющий Копьём Небес способен на фантастические дела. Говорили что тот, кто им владеет и понимает силы, которым оно служит, держит в своих руках судьбу мира во имя Добра или Зла.

— Гор, это ведь Майринк описал? — проговорила Маша. — Я одну его книгу о том читала, не помню, как называлась.

(— И приехало это копьё, возможно, с теми марсельскими дамами, что привезли и Чашу. Иосиф из Аримафеи, а то и праведный сотник, могли их сопровождать.)

— Мало ли кто что сочиняет. Далее Небесное Копьё попало в руки Карлу Великому, который силой наследовал «длинноволосым королям» Меровингам. В течение целого тысячелетия оно переходило от одного императора к другому, вплоть до захватчика Наполеона. К этому времени Копьё оказалось в Вене, во дворце Габсбургов. И вернулось в старую Швабию во времена Третьего Царствования.

— Прости, Гор. Есть такое поверье, что железо или сталь, выпившие праведную кровь, оживают и даже становятся людьми, — проговорила Маша.

— Ой, вот не нужно таких бредней! Разумеется, Копьё преисполнено христианской белой магии, только проявляется это весьма скрытно. Никаких, прости Господи, нечаянных подвижек.

И на том покончили. Ели, спали, причащались. Особенных постов держать не требовалось — экстремальные условия, пустой живот — гиблый живот. Принимали и отдавали визиты: очень выходило поучительно. Еле оперившиеся юнцы предназначались для коренных поселенок, довольно-таки мужеподобных. «А ты что думала — здесь патриархат и вечная голубизна?» — смеялась Рина над Маришей.

Перед самой свадьбой Маша с чего-то попросила жениха:

— Мне ведь подарок полагается.

— Правда — такой обычай? Я не возражаю, но какой смысл? Общее хозяйство. Колечко, наверное.

— Ну, для обручения ведь положено. Нет, я о другом. Ты ведь вниз работать ходишь? И я тоже потом буду? Дай поглядеть хоть одним глазком.

— Машенька…

— Или запрещено?

— Нет, не то чтобы. Но… неприятно. Не принято.

— Горик, вроде бы мне стоило заранее приучаться.

— Скучаешь, что ли.

(— Нисколько, — фыркнула Мари. — Узнавать — не скучно. Только существует критическая масса новостей, когда они начинают срочно требовать дополнения со стороны. И пе-ре-осмысления, вот.)

— Я, пожалуй, могу получить разовый допуск на двоих.

— Ой, я буду так рада!

— Не пожалей потом.

— Постараюсь.

«Уж постарайся, ага. Надо же понять, ради чего в самом деле тебя сюда загнали», — глуховато произнесла Рина откуда-то из-за края земли.

Обретение Атлантиды

— И это так близко? — спросила Маша. — Даже не в пузыре. То есть вход в шахту… а шахта прямо под ногами?

Владигор кивнул, рассмеявшись. Дом чуть побольше семейных, так же, как они, залитый по швам сверхкрепким герметиком — температуры в Антарктике солидные, жители верха ощущают их как обыкновенный крепкий морозец, но те, нижние, куда более чувствительны. Гены у нас такие, объяснил Марише Горик. А в самом начале прививки. Всего-навсего.

Ну конечно…

Всю площадь дома занимал лифт — две кабины, грузовая и для людей. По виду самые обыкновенные. Только вот лифтёров было явно чересчур. Охрана держала наперевес короткое оружие довольно серьёзного, по мнению Маши, вида, но в пропуск, один на двоих, вглядывалась не так чтобы очень пристально. Похоже, чужие сюда не добирались.

Как только они с Гором вошли и толстая дверь туго-натуго захлопнулась, кабина ринулась вниз с такой скоростью, что полы курток поднялись парашютом, а подошвы меховых сапог едва не оторвались от пола. И то лишь потому, что Гор тотчас же начал раздеваться-разуваться сам и то же делать с девушкой.

— Там чем глубже, тем жарче, и перепад температур солидный, — пробормотал он. — Градусов сто по Цельсию, а то и больше.

В самом деле — спускались точно в огненную яму. Или как снаряд в бурлящую земную атмосферу.

— Горнило адово, — пробормотал Горик, почёсываясь под своим шерстяным свитером. — Путешествие к центру земли. Ничего, там мигом адаптируешься.

Мари не сказала ему, что чувствует жару не как он и, похоже, не как все прочие «с царского верху». Для неё это не страдание, а констатация факта.

Едва они собрали снятое в большую и лёгкую охапку, как полёт к центру земли окончился. Лифт дёрнулся, двери с шипом растворились. Горячий воздух поплыл в камеру, вытесняя людей на простор, где было вроде даже попрохладней от лёгкого ветерка.

— Верхние костюмы брось — не пропадут, у всех одинаковые и взаимозаменяемые, — скомандовал жених. — Здесь хватает рубахи с брюками и носков на тонкой подошве. Пошли за мной. Я тут вообще-то присматриваю, меня не один человек в упор знает.

Пол впереди и по сторонам был зеркальный, далеко впереди, на фоне бурых, покрытых бриллиантовыми искрами стен, на желтоватом фоне маячили какие-то механизмы или игрушки. Мариша подняла голову кверху — и крутой, матово светящийся, одетый звёздами свод бросился ей навстречу. Он был так лёгок, что расширяющиеся колонны, которые поддерживали его по сторонам, казались излишними. Или нет — бахрома медузы лишь увеличивает её красоту.

— О. Это стекло? Нет-нет, погоди, не хочу наивничать, как обычно. Неужели лёд?

Он кивнул, смеясь:

— Конечно. Купол — двести двадцать три метра в вышину и ста метров толщиной в самой высокой точке, с учётом выплавленных в нём рёбер жёсткости. Где люди постарались, где природа. Мы, кстати, на острове — здесь посреди озёр есть приподнятые участки голой земли. Пол-то везде одинаков — высокомолекулярное покрытие.

— Иглу. Куинзи. Гор, это же… храм. Настоящий, не то что лачужка наверху.

— Ш-ш. Здесь некому записывать твою речь на носитель, только остерегись всё-таки. Если и храм, то науки и производства. Тут этаких много, соединённых проходами. По первости кто-то их назвал «Жемчужным Ожерельем».

— А проходы тут с самого начала были?

— Кое-какие — да, но большую часть просверлили так, как я говорил, или электронно-лучевыми термальными дрелями. Для обогрева тут пользуются теплом геотермальных источников: наверху это не имеет большого смысла, щит уж очень массивный, не пробьёшь так запросто. И к чему нам создавать себе пекло? Пусть уж в нём здешние работяги блаженствуют.

Только вот, вопреки его словам, жары тут совсем не чувствуется, решила Мари. Интересно, можно поделиться этим с Гориком, который промокает лоб подручной тряпкой? Кажется, рано.

— Горик, там впереди что — пляж?

— Ага, С лежаками для отдыхающих.

Они двинулись вперёд: жених поддерживал её под локоток, и крепко.

На песке, очень плотном и ровном, были скульптуры на низких плоских постаментах — то и другое из одинакового камня. Стиль исполнения и пластика их изумляли — в них проявлялось нечто чуждое человеку, вызывающее невероятный ужас и такое же невозможное восхищение. Хищный зверь, лев или пантера, припал к земле, словно готовясь прыгнуть: над его спиной распростерлись огромные перепончатые крылья с острыми когтями, из приоткрытой пасти торчали длинные тонкие клыки. В глазах, выточенных, казалось, из фосфоресцирующего рубина, светилась мудрость наравне с безумием. Мужчина с обнажённым торсом держал в обеих руках огромных королевских кобр с раздутыми очковыми капюшонами: ещё один гамадриад обвивал его волосы тюрбаном. Тощий медведь, стоя на задних лапах, протянул саблевидные когти передних и встопорщил маховые перья. Рядом с ним огромная нагая женщина опрокинулась на спину: узкие глаза были наполовину закрыты, руки и ноги кончались плавниками или ластами, соски грудей расцветали чешуйчатыми бутонами, из пупка росло деревце. Кит или дельфин распластался с другой стороны крылатого льва: вместо частокола усов у него были мелкие зрячие щупальца, грудные плавники имели суставчатые пальцы, как у приматов, спинной походил на отточенную секиру. Амфибия, вся в буграх, похожих на пасхальные яйца, вздымала над уплощённой головой хвост, оканчивающийся опахалом из перьев страуса. А далее шли ещё более невообразимые существа: жукоглазые, головоногие, рукохвостые, жабропанцирные. Ничей язык бы не повернулся обозвать их химерами, тварями или монстрами, потому что была в них некая извращённая целостность. Гармония, которая складывалась в богатый аккорд ещё до того, как глаз ухватывал все чуждые оттенки этого хроматического скопления.

— Ну, как тебе Древние Стражи? Не описалась? — голос жениха вырвал Мари из мечтаний, в которых смешивались все органы чувств.

— Ох, Горик, и тебе бы не нужно смеяться всуе, — проговорила Маша серьёзно.

— Сюда все новички попадают. Их мигом отворачивает от этого зрелища, некоторые попросту блюют от страха. А ты держишься молодцом, как студент-первокурсник в морге.

Мари и на сей раз не стала уточнять перед ним свои чувства: самой не мешало бы хорошенько разобраться.

— Так я прошла испытание? Можно двигаться дальше? — спросила она.

— Можно. Не согласилась бы — силком потащил.

Следующий зал был зеркальный: всё на уровне человеческого роста казалось горячечным сновидением. Снежный купол отражал себя в полу зеленовато-лимонными бликами, которые шли из балочных перекрестий и перекликались с серебряным сиянием, вытекающим из вертикальных плоскостей или лопастей, каждая из которых была закреплена в узкой раме из непонятного то ли металла, то ли камня. Идти сквозь этот лучезарный хаос казалось невозможным: Гор зажмурился, помахал рукой перед носом, как парфюмер, пробующий разложить сложный аромат на составляющие.

— Туда, — сказал он. — Нос по ветру — рам-пам-пам, слышала песенку? Здесь вообще-то сплошные входы-выходы. Однако помни: окажешься здесь без провожатого — никуда не трогайся, пока к тебе не подойдут. В твою кожу вшита поисковая метка. Чип, если ты понимаешь это слово.

(— И правда. Только не действующая: имитация тутошней, — хмыкнула Мари. Или Рина, которая была куда осведомленней их обеих?)

— Ой. А когда она появилась?

Видимо, нечто в Машиной интонации снова показалось мужчине нелояльным.

— Во время путешествия в дискетте. Так надо, не волнуйся.

В этот момент её сильно кольнуло в грудь — если бы в это время не слушала Гора — вздрогнула бы от боли.

Ну нет, уж это явно был не чип.

Зеркальце, мой свет, скажи… Что тебе передали твои сёстры и братья, окружающие нас, отчего ты вдруг ожило и тихонько забилось, как сердце?

Дверь уехала в сторону. В следующей жемчужине, нанизанной на незримую нить, в самом деле были агрегаты вполне современного вида и всё же с какой-то непонятной чудинкой. Среди коленчатых труб, ступенчатых колёс и слоноподобных махин изящно и неторопливо передвигались люди, высокие и тонкие в кости. И снова — картинка сложилась внутри девушки куда раньше, чем начали появляться мелкие детали в виде станков, пустых и доверху нагруженных тележек, которые сновали наподобие муравьев, одежды рабочих и их лиц. Довольно некрасивых, подумала девушка: овал лица лошадиный, нос с горбинкой, глаза без бровей, скулы выпирают и подбородок булыжником. А черепа все как на подбор бритые.

— Это конец дороги, которая начинается в глубинах, — пояснил Гор. — Здесь доводится до ума и распределяется готовая продукция: что посложней — идёт нам наверх, что попроще — вниз.

(— К морлокам, — добавила неугомонная Мари.)

— Например, нам нужны урановые печи, обогреватели в дома и в скафандры. Конечно, мы народ тренированный, суперморжи, так сказать, но всё-таки без одежды ни спать, ни гулять не умеем, а суток через двое… сама понимаешь. Внизу-то климат оранжерейный, почти тропический. Геотермальный. Кстати, вот: железки тебя, как и прочих женщин, не интересуют, а цветы?

— Веди куда и как хочешь. Тоже на уране выращиваете?

Он шлёпнул невесту свободной рукой по затылку:

— Нет, на геотермальном тепле и почве типа вулканической. Тут и настоящие вулканы имеются.

— Не беспокойся, не иголка в стогу. Видела их.

— И плодородная земля в оазисах. Да что уж — началось с той, которая внутри. На ней почти ничего не росло — отсутствие солнца сказывалось.

В следующей зале купол был значительно ниже, без видимых опор, если не считать чешуйчатые стволы, мало похожие на флору. Не пересчитывать, ибо их был мириад. Без опор и без нервюр — их заменяли жилистые ветви, простертые на все румбы ветра. Листвы не было совсем.

— Красивые деревья. Если бы на них росла омела или орхидеи, им приходилось бы распускаться во льду, — тихонько сказала Мариша. — Потому они и не украшают собой ветки, верно?

— Странные у тебя фантазии, девочка. Это гибрид растения и животного, называется гемохлорида. Направленная мутация. До такой роскоши, как цветы, мы не дозрели: приходится держать массу народа на подножном корму. Вот этом, — Владигор показал себе под ноги.

Внизу, поделенные паутиной разбегающихся тропок, зеленели, багровели и отливали лиловым растеньица, похожие на газонные или пряные травы.

— Этим салатом ты меня и кормил? В самый первый раз.

— Кажется, другой модификацией. Не всегда обращаешь внимание на номера упаковок, знаешь ли.

Тут внутри его брюк что-то зазвенело. Гор вытащил из потайного кармана мобильник, воткнул в ухо штырь:

— Да. Я не на работе, чтобы вам ясно… Прости. Радиофон? Где? Да, конечно.

Сунул телефон назад, повернулся к невесте:

— Вот незадача. Служебная мелочь, но такая срочная, что некогда тебя отсюда выводить. И допуск твой пропадёт, если… Постой-ка.

Он крикнул куда-то в сторону стволов:

— Дольфи! Вернер! Вернер Раубаль, с вами говорит Верхний!

Из щели между змеестволами вынырнул человек. Не такой длинный, как рабочие в товарно-машинном зале, но куда более тощий, волосы редкие, от природы тёмные, однако с проседью.

— Дольфи, твой сын здесь?

— Снова в госпитале, простите, Верхний.

— Ничего, так даже проще. Вот, проводи фройляйн по залам, открытым для посещений, и будь с ней почтителен. Это моя невеста Мари, Мария.

И убежал.

— Радиофон, особенно если он выходит за пределы плюс-минусовой нормы, не чета радиотелефону, — человек усмехнулся в редкие, еле заметные усики. — Строго говоря, это вообще разные феномены. Вам мой акцент не мешает, фройляйн? Вы не полагаете, что на свете должен существовать один-единственный?

Мари недоумённо кивнула.

— Да-да или да-нет? Видите ли, я был знаком и с болгарскими геноссе, у которых всё наоборот, чем у русских. Даже свежий хлеб именуют черствым. Стандартный допуск новичка подразумевает ещё один зал, самый роскошный: злаковые и медоносы, прочее факультативно. Но нам, очень надеюсь, не туда. Зеркала признали вас за свою и открылись — это до чрезвычайности много нам значит.

— Я поняла про зеркала. И ещё про утечку радиации. Но про вас самих…Кто вы такой, Дольфи?

— Садовник из Нижних, не более того. Буду вам весьма благодарен, если вы станете именовать меня Адольф. И, покорно прошу вас — не бойтесь. Для страха у нас нет времени: Вернер вовсе не в госпитале, это он отвлекает на себя вашего мужчину. И как долго ему это удастся — вопрос времени. Здешнего времени.

Он крепко взял Марину за руку и повёл сквозь деревья.

— Ваш друг теперь рядом с паковочным помещением, так что не стоит попадаться ему на глаза. Мы перейдём сразу в Зеркальный Зал, хорошо?

Среди мерцания и терпких запахов, которые начали-таки доходить до Мари, Адольф сразу отыскал нужный.

— Стекло своё покажите. Лицом к лицу. Нет, в самом деле: там ваши черты отпечатаны, лучше всякого считывания по сетчатке.

Она вытянула морской подарок из прятки, взяла за ручку, наставила на переливающееся полотно.

Дверь не отодвинулась — просто растворилась в радуге.

Купол из светлого камня с сиреневыми бликами и прожилками сотней крыльев взлетал ввысь. Берег из белого кристаллического песка круто обрывался книзу. И перед людьми предстало озеро.

Тёмное, с такой гладкой поверхностью, что она казалась искусственным льдом, как в Зале Статуй. Но была настоящей. Истинная поверхность истинного озера, от которой веяло тонким холодом. Что-то вроде тумана или изморози, отчего разглядеть то, что внизу, было трудно.

— Верхние сюда боятся приходить ещё сильнее, чем к Обликам. А новичков и вообще не водят. Потому — сказано: что немцу здорово, то поморяну смерть, — странно хихикнул старик — в голубоватом свете из пластин, укрепленных под низким потолком, его возраст стал более чем очевиден.

— Теперь, девочка моя, придётся цвай минут подождать. А пока вот что: мы настоятельно просим у вас не только личной храбрости, но доверия, которого, по правде, не заслуживаем. Рискуем мы порядочно, а уламывать вас некогда. Здесь можно находиться долго, но всё ж не до бесконечности.

Мари кивнула ещё раз, соглашаясь.

— Эта купель сообщается с огромным озером Восток, как малый сосуд с большим. Но не только физически. Открыли и её, и многие залы верхнего яруса нацисты. Ну да, те самые. В тридцать восьмом. Обрадовались раю земному, обустроили помещение и в конце концов решили перевезти сюда то, что осталось от Третьего Рейха. А оставалось многое… до тех пор, пока мы… они не разбудили хозяев. Нет, никаких таких ужасов. Не все были в достаточной мере младенцами, чтобы выдержать прикосновение. А младенцы, то есть достаточно невинные, не так чтобы очень замаравшие пелёнки, — с ними был заключён строгий договор всеобщего метаморфоза. Я так понимаю, потому что не нашлось лучшего сырья.

Нам вручили тысячелетиями хранимое достояние. Новая Швабия и прекрасный город Окмарон вверху, базальтовые гроты, ледяные своды и насыщенные плодотворными силами озёра внизу. Письмена и их приблизительную расшифровку. Приблизительную — оттого что язык был скорее поэтическим, чем научным. Образы, вернее — образы образов: непостижимые хозяева здешних глубин не хотели для нас позора идолатрии. Шли на риск частичного непонимания ради будущего торжества правды. Залежи урана, красной ртути и самородного золота. Излучения и пища, побуждающие организм к развитию и долголетию. Наконец, вот это.

Озеро внизу покрылось мелкой рябью и водоворотами, будто со дна забили ключи, вода заходила ходуном. Нежная аквамариновая флюоресценция сменилась яростным багрянцем, потом возобладала тёплая, солнечная зелень.

— О, кажется, получается, выходит, — пробормотал старик. — Признали своих. Каждый раз боюсь, понимаете.

Озеро последний раз колыхнулось и стало ясным. До самых глубин — и гигантская золотая фигура на дне как бы всплыла навстречу.

Свастика. Повёрнутая по ходу солнца и отливающая тихой радугой, отчего насечки узора на ней мерцали и расплывались.

— Вот это самое важное из наследия предков. Знак Древних. Что вы знаете о свастике, Марихен? Да: Мари — ваше истинное имя? Нет, я понял. Возможно, вам следовало бы призвать вашу умную сестру-королеву, чтобы она подсказала вам.

— Я и одна сумею, — пробормотала Мари. — Один из самый древних символов, который использовался разными народами. Знак жизни, движения, пожелания благоденствия и удачи. Также это говорит о присутствии Шамбалы — страны, что является своеобразным центром мира, в котором находится некий кристалл или субстанция, дарующая всему жизнь и обновление. Признанные граждане Шамбалы встают на дорогу к бессмертию и безграничной власти.

— Что значит интернетное и, возможно интернатное образование, простите за каламбур, — хихикнул Адольф. — Свобода от шор и уверенное лавирование во всякого рода выдумках.

Мари тем временем стояла как зачарованная, ощущая, как с нею и, безусловно, с Риной говорят через зеркало…

Нет, без зеркала и очень ясно, хотя ни одного знакомого слова, вообще слова, состоящего из звуков, не разобрать. Просто они впечатываются в кровь и плоть. В душу.

Адольф молчал, потом произнёс.

— Великое Делание. Вы подверглись тройной инициации лучами Света, алхимическим камнем и живым золотом. Теперь вглядитесь в свастику — глаза ваши прояснились.

Она послушалась — и увидела выпукло выступающий на поверхности знака прямой клинок. Нет, даже не рельеф…

— Меч Максена. Калибурн короля Артура, — сказала она без тени сомнения.

— Вам открыто, — подтвердил старик. — Это не для вашей битвы, однако вы имеете право выбрать ему наследника из своих потомков, многочисленных, как обитатели неба. А вот этим, сверху, он так и не дался в руки!

Меч и символ подёргиваются дымкой, исчезают в зыби.

— А вот теперь я буду говорить о своём. Когда после войны то, что вверху, передали поморянам в качестве то ли контрибуции, то ли возмещения проторь, они наткнулись на то же, что и мы. И на нас самих. Сначала при виде ужасающих статуй и под воздействием смертоносной радиации погибло несколько человек, но им было наплевать. Они рвались к дарам. Они вынудили нас объяснить им кое-что насущное и завладели этим. Реликвии, дарующие относительную неуязвимость. Сверхспособности. Вы не подумали, каковы натуральные морозы в Антарктике? До восьмидесяти восьми по Цельсию. Здесь же вообще ледяной щит! Жидкое топливо обращается в белую негорючую кашу. Ртуть в термометре становится крепким шариком. Дыхание замерзает почти в самих лёгких человека, воздух опаляет рыхлую губку и выходит из уст шорохом. И вдобавок на такой высоте слишком мало кислорода. Самый высокий континент изо всех, мечта Ноя! Только забудь про то, как дышать.

Но вот ваши добрые знакомцы круглый год бегают рысцой да трусцой, как летом. Это вам ни о чём не говорит?

Мари хотела ответить, но вдруг её осенило:

— Это не простая адаптация, правда? Владигор и другие, те женщины и молодые ребята, которых под уколом привозят «тарелки»….

— Они воруют. Нет, неточно. Они забрали ту силу, что была связана, ну, скажем так, с Причастием Соли. Морской воды. Овладели техникой — летающие тарелки, авианосцы, ядерные бомбы. Потеснили Людей Договора, то есть нас, и добились, чтобы Владыки их терпели до времени. А сами думают — вечно. Мы, живущие в тепле, закабалены. Почти что их рабы. Поморяне говорят, это нам за прошлые грехи. Ну что же, мы принимаем. Вот они не принимают на свой счёт ничего.

— Я поняла, — проговорила Мари почти с ужасом. — Ваш народ — те самые наци. Фашисты. А вы сам — Гитлер?

Адольф усмехнулся:

— Боялись понять раньше? Нет. Наш народ — да, они те самые первые немцы-колонисты: учёные, профессиональные вояки, что держались подальше от концлагерей, жёны ученых и вояк, члены гитлерюгенда. А меня и мою Еву Браун привезли сюда в виде угольного порошка, насыпанного в два контейнера, и опустили в Главное Озеро. Здешняя магия способна породить существа, которые ничего не забывают из прошлого, но оно стоит от них в стороне — как прочитанная о себе история, полная шума и ярости. Так что кто я и кто Ева — решайте сами, фройляйн. Я не намерен отнекиваться. Но вот Вернер, сын Евы, выношенный вновь рождённой Гели… Он чист. Наши грехи его не измарали, наши дурные комплексы он не перенял.

— А ваше оружие? Кто перенял его? Владигор?

Он помолчал.

— Если говорить откровенно, я не всё знаю. Дискетты вы видели. Стальных левиафанов славяне сразу же затопили — не соответствуют современным стандартам. А бомбы… Вернер говорил, что часть их официально демонтируется для мирных целей, другая часть подвергается тайному…хм…саботажу с нашей стороны. Хотя сдетонировать все это имущество может и без капсюля с критической массой урана.

— И тогда начнётся хаос, — пробормотала девушка. — Полнейшее разрушение нашей полой Земли и её внешней оболочки. Вся планета лопнет, как гнилой пузырь.

— Кто это вам объяснял, фройляйн? — удивился её спутник. — Ваша королева? Ну, не совсем так, однако. Полая Земля — это не дырки в нашем сыре. Это теория, что родилась ещё до нашей эры и время от времени давала причудливые вспышки. «Земля не выпуклая, а вогнутая, — говорилось в ней. — Мы живём не на наружной поверхности шара, а внутри него. Наше положение сравнимо с положением мух, ползающих внутри мяча. Мы живем внутри почти правильной сферы, которая образовалась в массе скалы, тянущейся бесконечно далеко. Мы живем, прилепившись к внутренней стороне, а небо находится в центре шара. Это масса синеватого газа с точками сверкающего света, которые мы принимаем за звезды. Есть только Солнце и облака, но бесконечно меньшие, чем утверждают ортодоксальные астрономы. Вселенная этим ограничивается. Мы одни, и мы заключены в скалу». Вот. Когда стало модным понимать мироздание как арену вечной борьбы льда и огня, её сторонники сразу потребовали; запрещения теории «полой Земли». Меня попросили быть арбитром, и знаете, что я ответил? «Нам вовсе не нужна связная концепция мира. Могут быть правы и те, и другие, причем одновременно».

«Он прав. Вселенная подобна сосуду Клейна. Когда наступает огненный хаос, он выворачивается наизнанку», — проговорила изнутри её лучшая половинка.

— Адольф, но что тогда станет с мухами?

Он ласково улыбнулся и развёл руками:

— Те, кто выживут? — разлетятся в разные стороны. Наверное, так. Всё же у тебя очень умная сестра. Держу пари на мою гробовую жизнь, что она и насчёт Атлантиды знает.

«Ну конечно: только не очень верится».

— Атлантида — это и есть Антарктида до обледенения?

— Да, фройляйн. Турецкий адмирал Пири Райс и чуть позже — повторивший его карту Оронтий Финней изобразили очертания Антарктиды весьма точно, кроме одной детали: там не было ледового щита, проступали горы и реки. У них, разумеется, была копия очень старой карты. Тех времен, когда шестой континент ещё не отплыл от материка Гондвана в направлении полюса и не охладился окончательно. Впрочем, началось это задолго до человека: ископаемая растительность относится к субтропикам или даже периоду динозавров.

— Арктогея. Колыбель всех цивилизаций.

— Так её назвали далёкие потомки. И населяли её приёмные дети — нет, не инопланетян. Почему всё необычайное должно происходить из космоса? Но Древних. Соль земли, помните? Те, кто родом из соли и несёт её в своей крови.

— Вы наговорили много чего. Я бы даже не сказала, что это так меня поразило: в сетях бродят ещё и не такие чудеса. Но зачем?

— Меня попросил сын, а сына — его друзья, — ответил Адольф. — Верить буквально в мои россказни вам не нужно, просто может случиться, что это поможет сориентироваться, когда нагрянет.

В это мгновение радужная плёнка порвалась, и в их тайник влетел юноша — с такими же аристократичными чертами лица, такой же худощавый и безволосый, как прочие.

— Отец, отпускай фройляйн. Сын Дикого Хаоса уже освободился от меня и рыщет по всем открытым залам.

(— Это ведь всё урановые руды, — сообщила Мари. — То есть лысина и худоба. Надеюсь, совсем не убивают. Договор же.)

Вернер — это, разумеется, был он, — схватил девушку за руку. Действительность заструилась мимо, мимо…

Судя по всему, они оказались в небольшом помещении второго яруса пещер. Ни следа красот, низкие потолки, вертикально поставленные у стен узкие ржавые туши.

— Мария, вот ты где. Как сюда попала? — донёсся до них голос Гора. — Черт. Вернер, так это из-за тебя?

По всей видимости, он забыл, что сын «Дольфи» почти до конца был рядом с ним самим.

— А ты! Я ведь хотел тебя женой, сука. Честь хотел оказать.

— Она вернулась такой, как была взята, — вежливо объяснил Вернер, выходя вперёд. — Вы слишком высокого мнения о моих репродуктивных способностях.

— Твой папаша факт в уши ей вдул, — ответил Владигор. — Теперь кончено.

— Я никогда не хотела венчания, — одновременно с ними обоими сказала Мари. — Но не желала и спорить.

— Пока не вынюхаешь всю нашу подноготную? Да кто тебя заслал, такую.

— Спокойно, госпожа, — прошептал Вернер как-то так, что губы его не пошевельнулись. — Я ничем больше не помогу. Сейчас вам будет плохо и страшно, но это не достигнет глубины души и сердца.

В этот самый миг Владигор сделал полусогнутыми руками нечто, словно отбрасывая от себя тяжесть. Вернер отлетел в сторону и неподвижно замер у стены, втиснутый в щель между болванками.

А потом тяжесть раскалённого докрасна тела почувствовала и сама родильница.

«Я с тобой. Настало моё время. Держись, мамочка!», — сказала Королева изнутри неё.

— Ты виновата, стерва. Падаль, — рычал мужчина, роняя на пол и покрывая её собой. — Как я держал в узде. Зачем. Теперь расквитаюсь. Сполна.

Слов почти было не различить — но на пределе своих сил Марина чувствовала их как толчки выбрасываемой из вулкана лавы. Как сотрясения земных глубин, грозящие сорвать колесо с оси.

Во второй раз за время существования планеты.

А потом Сын Хаоса отпрянул в ужасе от того, что сотворил. И Мать Матерей взорвалась его семенем и зрелым семенем всех прочих своих мужчин, орошая стены потоком своей молоди.

От детонации вспыхнул единственный боевой снаряд и сей же час — все обезвреженные. Волна разрушения и смерти ударила в стены камеры и прокатилась по всем кавернам былой Шамбалы. Выросши стократно, ринулась в центр ледяного щита, сокрушая заодно твёрдую породу. Колыхнула и накренила Землю…

Но вместе с ней летели во все стороны нежные хрустальные зародыши жизни. Жизни, непостижимой в своём разнообразии и приспособляемости, напитанной излучениями. Летели вместе с крупицами и осколками плоти их матери, и было это вовсе не страшно.

..Марина очнулась по колено в мокром алом снегу; по всей видимости, её выбросило из арсенала наружу, потому что яркие многоцветные сполохи освещали руину Великой Поморской Стены, слякоть поверженных лачуг и острый силуэт церкви, что казалась невредимой.

Полярное сияние исходило от гигантского, заострённого книзу столба с перекрестьем, что как бы разворачивался широкими лентами наподобие свитка: руку. что держала рукоять, не было видно. Вокруг плясало множество сигарообразных и овальных тел, крылатых и бескрылых, они распарывали возмущённый воздух наподобие чаек. Сатанинские чайки с пылающими клювами, подумалось ей. Беззвучные убийцы с огненным языком и раскалёнными плевками. Они накрывали своим пламенем горстку полуголых людей, которые размахивали непонятного вида оружием — копья, алебарды?

Впрочем, что бы там ни было, стреляло оно как раз метко: то одна, то другая птица — нет, дискетта или «кобра», сообразила девушка, — кренилась от удара в корпус, черпая загнутой мантией океанскую воду, а то и погружалась в неё. Теперь эти беспомощно распластанные штуковины, истекающие в воздухе струями как бы рыжего песка, а в воде — пенистой крови, куда больше прежнего походили на медуз или иных водных жителей. Возможно, все они хотели уйти с поля боя, однако удавалось им плохо: над сушей витали раскалённые смерчи с гротескным подобием человеческих лиц в передней части. Они обвивали корпус летучих тарелок, и тот начинал бездымно тлеть, распадаясь на чадные лоскуты, которые подхватывал ветер и уносил вглубь материка. Крылатым доводилось ещё хуже: они сразу переламывались пополам, из нутра в океан, шипя и сразу остывая, выливалось нечто похожее на лаву. Из океанских глубин, подтягивая к себе уцелевших летунов и раскрывая их, как устриц, поднимались белые великаны, ожившие айсберги: иные двигались к берегу вплавь, прыгая и изгибаясь наподобие летучих рыб и с той же грацией, но большинство широко и чуть неуклюже шагало вброд.

— Нинген, нинген! — закричали люди. — Люди-киты!

Когда нинген ступили на сушу, оказалось, что они в самом деле огромны: раз в пятнадцать выше тех, кто их звал, и никак не ниже церкви и уцелевшим крестом на маковке. Лица их были вполне человеческими, но будто закрыты мглистой вуалью.

И летучие корабли не могли с ними сделать уже ничего.

Кое-какие дискетты заполошно метались у берега, должно быть, отыскивая проходы в подземный ангар, выплюнувший их наружу. Плазменники растеклись в хмуром небе семицветными лентами и исчезли, обнаружив разгар необычно яркого дня. Собратья Вернера ринулись к людям-китам, бросая по пути лазерные пики и фауст-патроны, и обхватили русалочьи щиколотки, как ребенок — ствол секвойи.

Марина приподнялась. Она казалась себе абсолютно невредимой, но опустошённой. Выпотрошенной.

«Да верно. Я же родила. А где Рина — Рейна?»

«Считай, что меня больше нет. Не нужна больше. Как и Марии, которая и вообще была миражом».

«А мои мужчины?»

Рина больше не отвечала, разве что изнутри и совсем глухо. Оттого девушка знала, что тех двоих больше нет на свете. Что всё-таки произошло внутри земли? Почему «верхние» пострадали, по ощущениям, куда больше «нижних»?

С этими мыслями, наглухо застрявшими в голове, Марина кое-как побрела к храму. Тот вроде бы даже не покосился, только золочёные чешуи луковицы слегка расплавились.

Внутри было полно хлама. Кажется, землетрясение застигло прихожан во время многолюдной службы, потому что в останках опознавались очки и капюшоны, накидные, на завязках, юбки женщин и носильные чехлы грудных детишек, которые было принято сразу же снимать с них в тепле. Кто-то позаботился о том, чтобы сдёрнуть со стен иконы палешанской работы и унести с алтарного стола чашу. Трупов не было ни одного.

Вот только алтарная преграда была повалена, дверь в святая святых — ни открыта, ни закрыта, оттого что поперёк неё застряло нечто громоздкое и тёмное.

Отец Боривой лежал на боку и тяжко дышал. Когда Марина подошла к его лицу, то увидела короткое древко: почти всё копьё сотника ушло в мощную грудную клетку.

— Только не вынимай, — пробормотал он. — Мне жить ещё долго и речь выпевать, будто оперному герою. Последняя жертва Господу. Христос простил блудницу. Я не обязан. Думаешь, не знаю про тебя? Явились они. Древние. Украли святыню. Поведали. Когда верные вспять убежали — по домам прятаться. В тарелки лезть.

— Отчего они побежали? Земля дрогнула?

— Тогда ещё нет. Нет — в первый раз и едва заметно. Копие ожило и прободало меня насквозь. Это потом начался великий трус и ядерный хаос. Ты что, полагаешь, коли я поп, так и фантастики не читал? Читал: не одну Библию. Тут ею вся земля пропитана.

— Чем? — переспросила Марина. (Вот значит, как. Нечто погнало людей из одной западни в другую? Или хотело спасти не от возможного раската стен — от давки и удушения?) — Книгой?

— Кровью Судного Дня. Они говорят. Ты жена им всем через их детищ. Вот имена. Спрут Ктулху, Пернатый Змей, клубящийся у порога, — Йог-Сотот. Гнусная Жаба Цатоггуа. Ползучий Мрак Ньярлатотеп, Леденящий Ветер Итаква. Чёрная Козлища Шаб-Ниггурат, И самый страшный: Ядерный Хаос Азатот.

— Тогда это ваш любимый Гор — сын Азатота. Он и довершил дело.

— Не лги. Со всеми ты сходилась по доброй воле и с большой охотой. Так всегда бывает с детьми нечистого. С фавнами, нимфами, сатирами, гномами, троллями, иноземцами, детьми вод и бури. Как те, кто поклонялся Вакху и Дионису, ты одевалась в шкуры, упивалась вином. Пела и плясала у костра на ведьминских шабашах. Возлежала с инкубом и суккубом.

Похоже было, что у отца Боривоя изрядно перемешалось в голове. Однако суть он выразил едва ли не буквально. И разве не переходила она, Марина, из рук в руки и не…

— Наполнялась, как сосуд скверны и гноя, пока не извергла их, — добавил священник и сплюнул. Это усилие, очевидно, стоило ему последних капель жизни, потому что он содрогнулся и замолк навсегда.

«Все мои близкие погибли из-за меня. И вверху, и внизу. И отец Боривой, и Влад, и Вернер. Я стала ненужной добру и злу одинаково».

С этими мыслями Марина отыскала лестницу на колокольню и стала подниматься — ступенька за ступенькой. Очень медленно.

«Броситься оттуда — высоты хватит. И головой об лёд. Надо было копьё для себя выдернуть — испугалась. Оно непростое».

Семь колоколов, развешанных на разных площадках под узким шпилем, встретили её тихим переливчатым рокотом. Ропотом.

«Слишком красиво для проклятия. Благословляют?»

Она коснулась самого верхнего колокола рукой, зачем-то перекрестилась — и перелезла через ограду. Покачалась раз другой на узком бортике, набираясь смелости, — и рухнула вниз.

Вмиг её подхватило нечто невидимое, упругое, словно тёплый летний ветер, и бережно опустило к изножию церкви.

— Ой, глупа ты, девица, и неразумна, и силы своей страшной не ведаешь, — Марк прятал её трепет в объятиях. Совсем такой, как в последний раз, только чуть более женственный и насмешливый.

— Какой силы?

— Летаешь на заёмных крыльях, как все истинные Дети.

— Откуда ты здесь взялся, Марк?

— Ну, положим, это моя родина. И ещё положим — стерегу тот момент, пока ты очертишь предписанный круг. Шествие по всем континентам, включая Азиопу.

— Боривой лгал?

— Ах, до чего бы ты этому обрадовалась! Нет. Он, разумеется, не стал тебе говорить, что само Копьё наказало его за святотатство — перевернулось в руках, когда замахнулся. Это ведь оригинал, кстати, как и Чаша: тоже грех умолчания, если не хуже. Не знал он и того, что беглецов мы тотчас переняли и отправили вниз, на самые надёжные уровни. Дискетки поднимала вверх дежурная людь или вообще автоматы. Но остальное верно.

— А те мои…

— Вернер был человек. Герой. А Гор — он и правда сын Азатота. Всего лишь сын, который неплохо умеет распадаться на атомы и пользоваться паттернами для самосборки. Вот быть самим собой без дураков — этому его ещё поучить надо. Пускай в виде живой бури на цоколе постоит, отдохнёт, как другие.

— Да, а то явление Древних? Статуй.

— Было, разумеется. Правда, они не убивали священника — ну, я говорил — и не выдавали тебя ему: зачем? Он сам всё сделал. В нём тоже есть капля нашей провидческой сути.

— Древние в самом деле такие?

— И да, и нет. У них нет иной плоти. В смысле — другой, чем измышленная для них людьми. Теми самыми антарктами и атлантами, что перемешались с местным населением. Или их потомков. Отчасти: я вот потомок, а не умею многого из того, что легко может мой Ктулху. Рождать и переплавлять уже рождённое. Придавать форме сугубую изменчивость. Зачем тогда мне — да и всем моим братьям и сёстрам по воде и соли — была нужна ты?

— Убогая и некрасивая детдомовка.

— Погоди, вот отыщем наше дарёное зеркальце. Оно ведь снова выросло в размере, коли не разбилось.

— И чья теперь я женщина?

— Да своя собственная. Замуж тебя мне звать несподручно. Ты ж теперь — типичная дама племени туарегов. Можешь гостить у всех кавалеров и кавалерш подряд, начиная с Кахина. Или поплотнее сойтись с Цатоггуа: он тебе своё семя из щупальца в руку и рот передал, как до того делали только натуральные кальмары. Может статься, вы оба захотите иного.

— И для чего затеялась вся катавасия? Чтобы выручить две великие святыни из трёх? Ввязаться в войну и одержать победу над поморянами?

— Того не стоило. Если бы они, конечно, выполняли свою настоящую работу. Договор с Древними.

— Ты про что?

— Оглядись хорошенько. Наше Делание уже родит плоды.

Марина и не заметила, что оба снова парили — нет, не над Страной Льда и Снега, вовсе нет. Ледяные горы таяли в океане, как сахар в чайном блюдце. В прозрачной воде ликовала многоцветная жизнь, раскачивая и одновременно удерживая в равновесии чаши жизни и смерти. Шкура континента стала пегой и влажной, яркие, как мак, цветы и зелёные мхи проступали на буром фоне, озёра плескались на воле, ручьи стремились смыть ржавую кровь земли. Дети и женщины играли на проплешинах, сбросив куртки. И чей-то нежный голос говорил для них так чётко и мерно, что до Марины долетало каждое слово:

— Эта легенда родилась в Австралии, и многие пересказывали её, изменяя так, как им хотелось. Ибо у сказок нет автора, даже если их записал на бумагу сам Маршал Аллан. Или, наоборот, у каждого рассказчика — своя собственная сказка, хоть слова почти совсем не меняются. Так слушайте же!

«В те дни, когда жил Припригги, не было в небе путей-дорог. Звёзды были тогда совсем юные и яркие и скучали в одиночестве, потому что не находилось для них пути, по которому они могли бы пойти в гости друг к дружке и поплясать в долгие тёмные ночи.

А на земле люди были счастливы: они часто пели и танцевали вокруг костров, на которых жарилась дичь. Ещё они затевали корробори и вплетали в музыку всякие священные и житейские истории, перекладывая их на язык телодвижений.

И приносили свои огни, и песни, и пляски другим племенам.

Во все стороны тянулись по земле тропы, гладко утоптанные ногами друзей.

Припригги жил на длинной косе, в устье большой и сильной реки. Он был певец и танцор. Когда звучали во тьме гуделки-чуринги и его братья по племени густо разрисовывали себя священной глиной, нанося на тело белые, красные и чёрные круги и полосы, Припригги запевал песню и заводил танец. И песни, которые пели люди его племени, были песнями Припригги, и танцы, которые они танцевали, тоже придумывал Припригги. За это люди любили его, и он стал сильным, и гордым, и счастливым от их признания.

Как-то утром, когда вернулись с охоты летучие лисицы и затих шум их перебранки, Припригги взял свое копье и металку для него, воммеру, и пошел в мангровую рощу, чтобы попытаться убить кое-кого из них.

Этой ночью, думал он, должно было состояться большое празднество. Много племен собралось на корробори. Ночью мужчины будут стучать копьями, танцевать под музыку Припригги, весело хлопать себя по ляжкам и отбивать пятками дробь. От его песен всем станет радостно и хорошо, и люди будут танцевать почти так же красиво, как и он.

Но для праздника нужна еда, а Припригги был к тому же хорошим охотником, так что решил он помочь своим братьям ещё и этим.

Ещё не заалело на востоке небо, ещё летучие лисицы висели на вершине деревьев, словно огромные чёрные плоды, а Припригги уже неслышно подкрадывался к огромному дереву, на котором спали самые большие и самые сильные летучие лисицы. Великая сила и мощь таились на этом дереве.

Припригги зацепил воммеру за конец копья и откинулся назад, чтобы метнуть его. Он спустил копье, и оно стремительно полетело вверх. Страшный шум и свист раздался от взмахов множества крыльев. Мангровые деревья закачались и загудели, словно в бурю, но еще громче вопила и пищала разъярённая стая.

Летучие лисицы ринулись вниз с вершин. Словно испуганные духи, пронеслись они меж ветвей, спустились к Припригги, схватили его и потащили наверх. Прорвались сквозь завесу листвы и взлетели прямиком в небо. Чёрными полосами прочертили зарю крылья, которые уносили неудачливого охотника.

Люди из племени Припригги услышали свист и хлопанье крыльев, выбежали из хижин и увидели, что их певца и плясуна уносит прямо в небо.

Те племена, которые заранее пришли на корробори, тоже проснулись и тоже увидели, как Припригги яркой звездой пронёсся над горизонтом. Только не падала та звезда, а всходила. Он летел так быстро, что за ним тянулась струйка дыма.

Когда свист крыльев стих и пропал дымный след, с неба, из-за самой дальней звезды, люди услышали голос.

Это Припригги пел им на прощание самую последнюю свою песню. Ведь все знали, что там, на небе, он уже больше петь не сможет. Звёзды не поют так, как люди: правда, их голоса похожи на звук бамбуковой трубы йуллунгул и одновременно на голос человека, но тонов и оттенков у них куда больше, чем может извлечь человек из своего горла и из древесного ствола. Только не для человеческих ушей эти голоса.

И вот именно такую мелодию, похожую одновременно на песню человека и на песни звёзд, Припригги теперь отдавал своим людям. В ней рассказывалось о красоте и одиночестве небесных светил, о холоде мрака и пыле их сердец, о вечной и неутолимой тяге человека к звёздам — но и звёзд к человеку.

А племена людей слушали его, и в их воображении зарождался новый танец. Вдруг все стали притопывать ногами, взмахивать руками и покачивать головой из стороны в сторону. И запели прощальную песню Припригги так же в точности красиво и складно, как пел её он сам.

Изо всех танцев это был самый прекрасный танец, и изо всех песен эта песня была самой торжественной и величавой.

Люди пели и плясали, глядя вверх, и вдруг они увидели, как через небо протянулся Млечный Путь — торная дорога для звёзд, которые тоскуют и мечтают в своём одиночестве, и для тех людей, которые мечтают и тоскуют о звёздах.

А прежде его там не было».

— Прежде Земля была отгорожена солёной водой от самой себя, — сказала Марина. — От своей сути и своей настоящей цели.

— Да.

— И замкнута в тяжкую скалу, как в темницу.

— Да.

— А теперь она свободна, Марк? Теперь мы все свободны?

Та улыбнулась и ещё крепче прижала подругу к острым девичьим сосцам.

© Copyright Мудрая Татьяна Алексеевна (Chrosvita@yandex.ru), 14/06/2012.

Content

Татьяна Алексеевна Мудрая
Дети Древних

Приёмыш Древнего

Особняк в горах

Объяли меня воды…

В пустыне безводной…

Ветер из внешних пределов

Сатиресса дождевых лесов

Бастион Южного Креста

Обретение Атлантиды