Татьяна Алексеевна Мудрая

Маленькая осенняя дроу

Роща деревьев-весеней похожа на изрядно одичавший парк или кусок причёсанного и отменно прибранного леса, который появился словно из-под земли и раздвинул башни-высотки в самом центре города. Правда, центр теперь получил эпитет «исторического», высотки прижались к земле — и числится наш обжитой и любимый округ ныне в окраинах.

Нет, весени — это вовсе не род ясеня. Они хвойные. И с ливанским кедром не имеют ничего общего — натуральные листопадники. С лиственницей — да, пожалуй. Одним тем, что теряют облачение в конце индейского лета, с первым порывом ледяного ветра и началом нудной мороси — не дождь, не снег, но всё вперемешку.

Версий происхождения слова две, и они прямо друг другу противоположны. С первого взгляда весень напоминает о весне, когда прорастает и пускается в буйный рост всё пережившее холода. Однако учёные, в том числе ваш покорный слуга, считают это народной этимологией, сиречь попыткой истолковать, сближая наудачу. Ибо, хотя начало жизни естественно совпадает с началом года, само поименование «весень» через посредство областного «есень» или «ясень» восходит к «ясной осени».

Подтверждается сие самой матерью-природой.

Мягкие, короткие весенние иглы, пахнущие лавром и лимоном, неостановимо растут в течение всего лета, в наших широтах весьма жаркого. Но как только год ломается пополам, иглы как-то вмиг становятся рыжевато-золотыми и чуть поникают. Это красиво: ветви и ствол весеня нимало не похожи на лиственничные (вся кора в бугорках) или какие иные. Они изысканно гибки и более всего подобны той разновидности плакучей ивы, что именуется ивой водомётной: живые плюмажи, раскидистые страусовые перья. Ствол у них прямой, но зыблющийся от малейшего ветерка, бледно-серебристая кора подобна тончайшей лайке.

К сожалению, прелесть весеня мимолётна. Стоит только начаться самомалейшей непогоде, как она облетает, устилая влажную землю как бы сусальной позолотой.

Беды дерева на том не кончаются. Дождевая вода, попадая на кору, мигом схватывается тончайшей плёнкой льда, и к концу осени оно стоит всё в хрустале. Никто не знает, отчего так, — на сей счёт существуют лишь гипотезы.

И опять-таки это ещё не самое худшее из того, что выпадает ему на долю.

Изделие небесного ювелира пребывает в таком воистину незыблемом состоянии почти до нового поворота колеса. Недели за две до того, как наступит весна с её порывистой, жаркой сарамой, знобкий и надоедный шёпутник успевает повергнуть ниц все стволы. Деревья, рухнув плашмя в волглый снег и обмокревающую сероземь, полностью изгнивают за три-четыре дня, самое большее — за декаду.

А далее начинается чудо.

Из мрази и слякоти фонтаном, гейзером выметает гибкую трость, идущую прямо от затаившегося в глуби стержневого корня. Не проходит и месяца — от одной полной луны до другой, — и это уже юное деревце, покрытое изумрудным пухом.

Знак того, что бессмертным возможно стать лишь не единожды пройдя сквозь тлен…

И вот тогда, воскреснув, дерево уже способно вновь принять на себя дроу, или драва, или дроуи обоего пола.

Вы не слышали слов и не знаете, кто это такие?

Да, кстати, тот звук, что на письме передаётся знаком «в» или «у», — губно-губной.

Как, и теперь вам нечего сказать? Вслушайтесь. Только, умоляю, не пытайтесь объяснить через «дрова».

Да, легендарные и такие для нас обычные древесные эльфы. Сыновья былой провинции Ахайя именовали их дриадами или гамадриадами. Они совсем крошечные — возможно, с белку или детёныша куницы, — и умеют ловко прятаться, так что мало кто замечает их в поникших ветвях. Так, фантазмы или тени.

Когда весени умирают и обращаются в драгоценность, дроуи не могут на них усидеть. Они соскальзывают вниз по тончайшей плёнке льда и становятся прямо в грязь босыми ножками. Нет, они не крылаты, это создания грубой земли, а не тонкого эфира.

Поэтому прячутся от холодов они тоже в землю — некие потайные полости. Но, опять-таки: те, кому повезёт. Неудачников подхватывает ветер и несёт по своей воле.

Я доподлинно знаю это — и многое другое — потому что наряду с глоттологией (моя нынешняя профессия и хлеб насущный) грешил натурфилософскими штудиями. Нет, не только поэтому, но и благодаря неким причинам личного толка.

Поселился я не так далеко от учебного заведения, коему требовались моё знание предмета, на втором горизонте одной из высоток. Снял там номер на двоих: две крошечных келейки с ложем, греющей панелью, душевой кабиной и клозетом, заточёнными в непрозрачный стакан, и обширную прихожую (холл) с креслами и экраном, куда была подключена постоянно действующая линия новостей. Никаких излишеств.

Если не считать таковым излишеством моего компаньона и соплательщика Санни.

Юнец, задира, щёголь и болтун. Таких мы, помню, называли недорослями, чуть позже — стильниками. Собой, надо сказать, весьма пригляден, чем волнует некую потаённую часть моего естества. Служит во второразрядном офисе (так они называют контору), что-то там продаёт или меняет по бартеру. Называет это работой или бизнесом. По дороге через рощу, идущей по берегу тамошнего озера, непременно за мной увязывается, чтобы докучать разговорами.

— Господин Михал, а правда, что раньше здесь были дворянская усадьба и пруд?

Разумеется, правда. Со дна его били прохладные ключи, вытянутая прямоугольником линия берега не так зарастала рогозом и жёлтыми водяными лилиями на длинном стебле, как теперь. И парк был не простой, а регулярный.

— Сударь Михал, какими вы заковыристыми словами пользуетесь.

Откуда ему знать — он же в прямом смысле не даёт мне рта раскрыть!

— Сударь Александр, на меня в силу моей профессии нанизалось множество книжных страниц с необычными словами. Так на медный штырь натыкают вексели… квитанции неисправных должников.

— Ага, вот-вот. И сам способ разговора какой-то старорежимный: вам бы новых авторов почитать.

— Поднабраться вашего арго?

— Не только. Почувствовать пульс жизни. Вы же, простите меня, совсем молодой человек, а изъясняетесь, как архивная крыса.

— Вы временами — тоже, — парирую я.

— С кем поведёшься, от того и наберёшься.

В такой пикировке мы проводим не одни утра, но и холодные вечера, когда оба возвращаемся домой и пьём в холле фруктовый чай с ромом. Как-то, слегка разнежившись, я сообщил ему, что такие несуразные сооружения, как наше, раньше называли не скайскрэперами, даже не высотными зданиями, а инсулами. Иначе — островами.

(Отец Донн. Папа Хэм. Все мы — острова в океане.)

— Об этом и я читал. Древняя история, — отозвался он. — Михал, вы же факт знаете и новые. В смысле — истории.

— Почему ты думаешь?

(Мы как-то постепенно перешли на ты, хоть я на дух не терплю фамилиарности и амикошонства.)

— По глазам вижу.

На этом мы слегка повздорили — в какой по счёту раз. Я-то лишь знаю, а он постоянно в них угождает — в истории и авантюры. Чтобы не сказать вульгарно: вклёпывается и получает афронт. То повздорит с начальством (шефом) вплоть до угрозы уволить наглеца и непочётника, то конторские девицы подпоят или сам слегка подкурится. Опий и я не однажды пробовал: жевал лепёшки от боли или мешал порошок с кнастерным табаком, сваренным в меду. Мы называли последнее «кудри прелестницы». Но пагубной привычки к зелью я, по счастью, не обрёл. А вот Санни…

Впрочем, обсказывать всё эти перипетии неинтересно — перейду к самой последней.

Cе que on appel histoire. Сконапель истуар. Что называется, Истории.

Нет, пусть уж вам, мой читатель, лучше будет не до смеха.

Нашего господинчика притягивало к озеру словно магнитом. Даже по выходным нет-нет, а совершит променад вокруг него — раз, другой и даже третий.

И однажды он заметил на поверхности нечто, сугубо его насторожившее.

Позаимствовал у другого соседа, через лестничную площадку, пешню и коловорот — тот был знаток подлёдной охоты, но Александр клялся и божился мне, что всего-навсего сделает пару-тройку отверстий. Чтобы рыбе стало легче дышать. Во времена моего девич… отрочества и юности караси прекрасно обходились и без того. Селяне, как помню, били проруби и обустраивали полыньи ради полоскания белья, брали оттуда воду и святили, опуская крест.

Нет, уж до такого у нас дело не дошло. Когда Александр продырявил лёд вокруг любопытного ему места, он обнаружил, что ближе лёд не берётся ни железом, ни сталью, ни чем иным. Пришлось вынуть мутный кусок и…

В общем, принёс он добычу домой в рыбном ведре и стал рассматривать.

Чуть пообтаяв, «нечто» оборотилось природной двояковыпуклой линзой. Когда Санни дохнул на неё, чтобы растопить шероховатость, оставленную влипшим снегом, и тем самым проявить находящееся внутри, мы оба ахнули. Он громко, я — заметно тише.

Там оказалась нагая девица миниатюрного сложения, ростом вершка в четыре или пять, изваянная в совершенстве всех анатомических подробностей. Груди еле выступают, стан тонок, лоно едва округлилось. Кожа исключительной белизны, на теле — ни единого волоска, включая потаённые места: только на голове некий разлохмаченный золотистый пушок. Глаза под соболиными бровями закрыты, и оттого кажется, что крошка спит глубоким сном.

— Ч-что это? — полушёпотом спросил Санни. В сугубом волнении он всегда чуть заикался.

— Дроуа, конечно. Самочка драва. Ты полагал, они видом как белки?

— К-как она попала в воду?

— Промахнулась мимо земли, а то и вихорь-ледовник подхватил и понёс. Сил ещё хватило, чтобы нарастить вокруг скорлупу, — и всё. Они же полусонные все до единого, — объяснил я. — И неловкие. Особенно первогодки, те, кто родился этим летом, — примерно половина. Как говорится, бывает семя, бывает и пустоцвет.

— Скорлупа крепкая, совсем немного оттаяла.

— Разумеется. В ней спасение, в ней и погибель. Пока спит — дышит слабо, одной кожей: видишь, груди не вздымаются нисколько. Но до весны не дотянет — никто из них, вмёрзших в озеро.

— Как это?

— Скорлупа ранее того задавит. В рыхлой лесной земле имеются поры и воздух. Не в избытке, но всё же. То верно, что и там случаются враги: крот, например, или землеройка. Не крысы — те больше рядом с человеком шастают. А хрустальная наледь — сам понимаешь. Если уж рыбы в родимой стихии с того мрут, ей и подавно ничего хорошего не предвидится.

— И… как это выглядит?

— Словно палый лист неспешно вянет и ссыхается. Весной, перед самым ледоломом, погляди с берега: какие листы не от крина и камыша — они. У весеня же иголки, а других дерев в окрестности не видно.

— Вообще никаких настоящих деревьев — ручные только, — ответил он с некой рассеянностью. — Прикормленные. Как крошка енот, что живёт в пруду. Анимашку смотрел?

Видать, крепко задумался.

Так и стали мы жить — вроде бы и вдвоём, как прежде, но в некоем смысле и втроём. Потому что юная девица из рода дроуи завладела всеми помыслами моего приятеля.

Как ранее — он сам моими.

Все наши размолвки имели под собой несказуемый корень. Женственная половина моей сути, главенствующая и в то же время ущербная, тянулась…

Но полно. Я лишь объясняю, почему не разошёлся с ним окончательно и продолжал свои рассуждения по поводу миниатюрной эльфийки.

Когда он погрузил ледяную принцессу в поддон и окатил крутым кипятком из душевой лейки, я лишь ухмыльнулся с неким злорадством. Попытка установить таз с «крепким орешком» на индукционную панель повела к сокрушительной ссоре: я со всей авторитетностью заявил, что сварить бедняжку заживо не позволю. Да если и не сваришь: какой смысл добывать моллюска из раковины? Добро бы весна на дворе стояла, а так ведь погибнет ещё вернее. В нашей совместной хоромине из деревьев лишь унылая пыльная фига, прости Господи мои прегрешения. Инжир, хотел я сказать. Выращенный из семечка величиной с маковую крупицу или горчичное зерно.

— Михал, что же дальше делать? — вздыхал Санни то и дело, вцепляясь пальцами в волосы, — были они у него роскошные, как у любого стильника: рыжеватые и все в крупных кольцах. А глаза — ярко-голубые от природы, только что злоупотребления всякого рода окрасили их белок розовато-кровавым.

— На твоём месте я бы не начинал, — сухо ответствовал я. — Любопытство доводит до каторги. Или вовсе до могилы.

— Да хоть бы и до неё, — вздохнул он. — И так все в крематорий направляемся широкой поступью.

Вся беда была вот в чём: я знал, что именно можно если не сделать, то хотя бы попытаться. Александр же доподлинно знал, что я знаю.

И нитку за ниткой это из меня вытягивал.

— Помнишь, с чего ты начал? — спросил я его как-то раз. — Приклонился к ледяному кристаллу и дохнул. Слово «душа» как раз и происходит от сего слова. «Вдохнуть душу» — прекрасная тавтология, иначе плеоназм.

— Прекрати, Михал, — простонал он. — И без тебя нынче хоть плюй, хоть блюй. Ох, прости.

— Я ведь о чём, — терпеливо продолжил я. — Дыхание — оно по сути и есть душа. Но не одно — лишь в малой мере. А вот жаркая кровь…

— Ты хочешь сказать, что она бы растопила? Я ведь — я ведь такой идиот, дебил и даун, что пробовал.

— Умалишённый пробует единожды и бросает. Мудрец вопреки всему докапывается до истины.

— Истина в вине. В наркоте, — зло рассмеялся он.

— Слушай. Если ты дашь одному из племени дроуи малую часть своей алой жидкости, он воспрянет и доживёт до примаверы, первой зелени, но что случится с ним позже — не ведомо никому. Свои таких назад не принимают, и от весеней им больше не пить. Они ведь пьют сок, как мы от берёзы, ты слышал? Да ничего ты путного не слышал.

— А ты-то сам, Михал, откуда узнал? — он недоверчиво покачал головой. — Хорошие собеседники завелись?

— Не такие уж скверные, — ответил я. — Хочешь, чтобы я продолжил? Так вот. Половина твоей крови означает, что вы разделите пополам одну твою жизнь и, пожалуй, телесную форму. Не ум, не сердце и не бессмертие. Это я говорю на случай, если ты веришь в последнее.

— Такое я могу, — ответил он. — Настолько я уже спятил.

В самом деле: заходя в его каморку, я видел несколько пар туфель самого разного размера: из тех, что ныне в большом ходу, но явно на его ногу не рассчитанных. Куда меньше. Женского носильного платья там, насколько могу судить, не было.

Санни же тем временем рассуждал:

— Потом, моя личная жизнь и так еле во мне держится. Гнилой ниткой пришита, ржавым гвоздиком приколочена. Велика малышке прибыль — полгода в дар получить. Вот если всё до капли, что во мне имеется…

— Не изображай из себя безумца худшего, чем ты есть, — перервал его я. — О смертном грехе уж не говорю — ты и сих слов, поручусь, не ведаешь. Но кровь из порезанных запястий течёт, пока бьётся сердце. Умирают, не будучи выжатыми досуха. В горячую ванну садиться тоже не рекомендую, даже если потратишься — купишь: твоей зверюшке отнюдь не крашеная вода потребна. Да, они по сути те же белочки с лесным орехом вместо мозга, ты это понимаешь? Не люди. Даже не сказочные эльфы, пускай и тёмные. Где ты, кстати, встречал светлых?

Так мы препирались, а сама «зверюшка» еле заметно усыхала, члены скрючивались (я так думаю, по причине того, что вокруг тельца образовались полости), кожа становилась похожей на древний пергамент, волосы — если их можно было так назвать — редели и выпадали.

Александр забросил службу, потребовав себе бессрочный отпуск (дали нимало не прекословя), и начал пить горькую. Мне надоело, навещая его и дроу, которую он также перетащил к себе из прихожей, разбрасывать ногами жестянки дрянного энергетика, «чинарики», разовые шприцы и порожние аптечные скляницы.

Наконец — произошло это ранним утром и в самый разгар зимы — я не выдержал.

— Ты хотел точной информации? — заговорил на языке, ему понятном. — Тогда слушай внимательно. Второй раз повторять не буду — и так всё на пределе. Дроуи необходимы они обе: кровь и пневма. И сразу. И столько, сколько он или она возьмут сами.

Юнец приподнял голову с грязного, неприбранного ложа, на котором простёрся, и встретился со мной глазами. Правой рукой он как бы в забытьи обнимал роковую ледышку.

— Сначала не употребляй никакой своей пакости хотя бы этот день до захода солнца. Стоило бы и больше. А ещё лучше — и вообще не связываться.

— С чем — с твоей процедурой? — Санни презрительно искривил губы.

— С зельями, — ответил я. — Они не у одного тебя отшибут интеллект и ориентацию в пространстве-времени. Далее идёт самое трудное. Во всяком случае — для нормальной человеческой особи. Возьми прямую, остро заточенную спицу. Можешь трудиться над ней всё время предписанной тебе абстиненции. Обеззараживать не стоит: хоть капля спирта, а лишняя. Разве что прокали на огне. И пропусти через язык насквозь.

Он даже поперхнулся.

— Неужели так страшно? Кое-кто из ваших к этому месту серебряное колечко цепляет. Как там его — пирсинг. Так вот. Когда потечёт кровь, прислони губы к хрусталю и дыши — из уст в уста, как ради утопающего. Если суждено пронять — проймёт.

— Только это ещё не конец, верно? — Александр слушал со вниманием, воистину пристрастным. — Я ведь с того умру?

— Дроуи — сущие пиявки, — ответил я, — Эта вмиг разобьёт ставшую хрупкой оболочку и поднимется.

— Спящая красавица из сказки, — кивнул он. — «Перед ним, во мгле печальной, гроб качается хрустальный».

— Повиснув на твоём языке, — продолжил я неколебимо. — Твой великий тёзка того не предвидел. Со стороны это будет похоже на страстное лобзание.

— Вампира, — хмыкнул он.

— Нисколько. Ибо она будет расти, пока не достигнет обыкновенного человеческого роста, и поглощать ей придётся всего тебя. Ты будешь умаляться — может быть, до её прежнего состояния, но, скорее, обращаться в некое подобие падшего листа.

— А что будет потом? Не со мной — ладно, я мало что значу. С ней.

— Она не будет помнить практически ничего из прежних времён. Тем более того, что произошло между ней и тобой в зыбком, лихорадочном полусне. Сохранятся некие изначальные реакции — к примеру, защитная, которая заставит её уйти как можно дальше из той каморки, темницы или капсулы, в которой она по причине тебя самого окажется. Но ты — покинув тело, ты станешь пленником иной темницы. Будешь заключён в плоть дроу — но до неё самой тебе не достучаться. Одному — не отыскать пути. Разве что сможешь самую малость направлять.

— То есть — я сохраню жизнь?

— Если это можно назвать жизнью, — на моих губах появилась усмешка, вроде бы не совсем добрая. — Сам, кстати, в том будешь повинен, отравитель невинных. Быть на долгие годы, возможно, столетия, заточённым в чужом теле… Возможно, теле прекрасном и неистребимо тебе желанном… А теперь думай. Я ухожу.

Но стоило мне оборотиться к выходу, как меня позвали:

— Михал!

— Что тебе?

— Михал, не то время, чтобы нам объясняться. И я — не тот человек, чтобы предъявлять обвинения. Только все это… ну, дурь, спирт и прочие радости… я потреблял, чтобы провести чёткую границу между мной и тобой. Дабы ты не лип ко мне ни с чем, кроме как с читкой морали.

— Что? — я не понимал и в то же время понимал великолепно. Мы оба казались поражены одним и тем же недугом.

— Я ведь чётко понимал, что ты не пед, как я, — он рассмеялся. — Чинный, чванный, старомодный зануда с заковыристыми фразками и невообразимыми манерами… И такой лощёный красавец от силы лет тридцати пяти. Мне далеко до тебя, правда-правда.

— Не надо сейчас — об этом, — попросил я еле слышно. — Если не хочешь — не делай ничего из описанного. Как-нибудь обойдётся.

— Не обойдётся, — он вздохнул. — Ты мне одно растолкуй: откуда ты всё знаешь? Сын Господень на ушко шепнул или его всегдашний противник? Мне-то всё равно.

— А мне — нет, — ответил я, застыв на самом пороге. — Не бог, не царь и не герой: простая дворянская барышня из поместья, которое стояло на берегу вот этого самого пруда почти два века назад. Однажды поздней осенью ей на глаза попалось ровно то, что и тебе: выпуклость на гладком льду. Кажется, они с любимым братом на коньках по льду бегали, и она зацепилась носком. Едва не упала. Ну и — влюбилась в такого же, как ты, безмозглого дрова. А уж кто ей подсказал ритуал, не знаю. Мамушка, нянюшка, двоюродная тётка, которая страх как боялась, что иначе расцветёт кровосмесительная связь… На доброго ловца и зверь бежит.

— Теперь я понял, — Александр с неким трудом поднялся и подошёл ко мне. — На самом деле я эту рисковую девицу и любил. Которая в тебе, как в порубе, затаилась и не смела выйти на волю из своей безоконной и бездверной избушки. Ох, и напутали же мы! Как зайцы-беляки, напетляли. Ладно, не стану тебе навязываться — никогда больше. Доволен?

И почти вытолкнул из комнаты.

Весь световой день и почти всю ночь я сидел у себя в конуре, прислушиваясь к тому, что происходило по соседству. Но было тихо — слишком тихо. Лишь под утро — то, что на часах, а не на небе — раздалось некое поскрёбывание, звяканье, шелест ткани и потом как бы мышиная пробежка по холлу. Кто-то без надежды на успех дёргал ручку нашего общего апартамента, потом узрел приотворенную фрамугу и, похоже, воспользовался ею с ловкостью поистине обезьяньей.

Снова стало мертво и тихо. Тогда я выглянул. Окно таки было сломано, и прежде чем разобраться, я поднял и кое-как укрепил вывихнутую верхнюю часть. Лишь потом стукнул в дверь Санни и, не дождавшись отклика, стал на пороге.

То, что и ожидалось, — в чём-то хуже, в чём-то лучше. Ковёр по-прежнему усеян знаками соблазна, к ним прибавилась изрядная лужа с плавающими в ней студенистыми комками розоватого оттенка: вата или корпия? Владелец улёгся рядом, сжимая в руке полую иглу для вливаний длиной, как мне показалось, в добрый аршин. Лицо умиротворённое, как нередко бывает с передоза, тело усохло, вопреки моим чаяниям, совсем ненамного — такими они все, кстати, и уходят на ту сторону бытия.

Да, и зеркальный шкап с «фасонными прикидами» раскрыт наизнанку. В этом не было ровным счётом ничего криминального, поэтому я не стал затворять створку, как и вообще ничего трогать, помимо дверного косяка. Отступил в прихожую и вызвал по линии полисменов, а кстати — и коронёра с труповозкой.

Повозиться с ними пришлось изрядно, хотя дело было чистое: самая обыкновенная смерть, только что место последней инъекции было какое-то странное — да что взять с «наркаша» и «глюколова»!

Отделавшись от официальных персон и кстати сообщив на кафедру, что занятия со студентами переносятся на завтра, или послезавтра, или на после похорон моего сокамерника, я чуть прибрался, вышел из дому и неторопливо двинулся в сторону озера по стёжке непонятных следов — будто птица истыкала накатанный снег острым клювом. Из-за туч проявлялось, восходило солнце, и весени стояли в полной красе — чернь, филигрань, серебро и розы. Почва звенела под ногами, тихий рокот ударял в самое сердце планеты и возвращался обратно всеми своими трелями, фиоритурами и переливами.

«А ведь скоро весна, — подумал я, — Земля отошла от спячки и стала куда как отзывчива. Совсем скоро и здешние корифеи породят новое племя от старого, дряхлого корня. Обновится и он».

И ещё я думал:

«Наступи весна сию минуту — ко мне явились бы иные слова и иные мысли. И если бы произошедшее осенью явилось бы перед нами обоими вот прямо теперь… да не явилось бы и не произошло никаким чудом. Когда ещё Уилл Шекспир говорил, что зиме приличествуют страшные сказки. И — что поделаешь — наша с Санни грустная сказка вполне в духе осени».

Но сказка далеко не подошла к концу. Я понял это почти сразу, едва пересёк незримую грань.

Девушку я заметил издалека: стояла и смотрелась в зерцало вод. Лёд был завидно крепок, но уже подёрнулся скользкой плёнкой влаги, от закраины пруда повевало гнилью и приятной терпкостью. Ярко-синее пальто-редингот мужского покроя, туго перехваченное по талии, прямо-таки светилось на весь парк. С прической тоже было в порядке: торчащие в стороны золотисто-рыжие вихры, уложить их так специально — ещё постараться надо. Иной стилист-визажист добрых два часа над этим корпит и ещё тратит фунт наилучшей помады-фиксатуара.

Нестерпимо голубые глаза уставились на меня из-под тёмных, крутой дугою, бровей. Казалось, до сих пор они не видели вот так, на расстоянии вытянутой руки, ни одного смертного.

Я отменно умею выражаться на современный лад — если совсем немного послежу за собой. Но тут отвесил нарочитый полупоклон и произнёс витиевато и напыщенно:

— Любезная сударыня моя Александра! Будет ли дозволено верному слуге и кавалеру проводить ваць-панну домой — или туда, куда их милости будет угодно?

Нет, завтра же добуду Сандре пару детских башмачков поизящнее и чтоб не на шпильке — на низком каблуке. Самые маленькие туфли из запаса Санни ей велики до того, что ходить почти невозможно, — а что скажут про меня, чудака, если всю жизнь буду её на руках носить?

© Copyright Мудрая Татьяна Алексеевна (Chrosvita@yandex.ru), 28/12/2013.

Content

Татьяна Алексеевна Мудрая
Маленькая осенняя дроу