Эмили Гиффин

Детонепробиваемая

Глава 1

Я никогда не хотела быть матерью.

Даже в детстве, играя в куклы с сестрами, я брала на себя роль доброй тетушки Клаудии. Купала чужих пупсов, меняла подгузники и укачивала, а затем отправлялась по своим делам к более захватывающим свершениям на заднем дворе или в подвале. Взрослые называли мое стороннее отношение к материнству «милым» и одаривали той же самой искушенной улыбкой, какую адресовали маленьким мальчикам в ответ на заявления, что все девчонки вшивые. Для взрослых я была лишь задиристой баловницей, которая в один прекрасный день влюбится и займет свое место в строю.

Частично эти ожидания сбылись. Я переросла мальчишеские ухватки и несколько раз влюблялась – в первый раз в старших классах в Чарли, ставшего моим парнем. Но когда после выпускного Чарли посмотрел мне в глаза и спросил, сколько я хочу детей, в ответ он получил твердое: «Ноль».

– Совсем не хочешь? – Чарли выглядел испуганным, словно я только что раскрыла ему постыдный порочный секрет. – Почему?

Причин было много, и я их все озвучила, но ни одна его не удовлетворила. И не только его. Никто из вереницы парней, сменившихся у меня с тех пор, не понимал и не принимал мои чувства и соображения. И хотя наши отношения заканчивались по разным причинам, я всегда подозревала, что детский вопрос тоже играл свою роль. Но я все равно верила, что когда-нибудь отыщу своего единственного, того, кто будет любить меня такой, какая я есть, без условий, без обещанных детей. И была готова ждать своего уникума.

Но, дожив до тридцати, я уже смирилась с тем, что придется куковать в одиночестве. Что мне не суждено испытать многажды воспетое сладкое чувство, которое приходит при встрече с тем самым Единственным. Но я не стала упиваться жалостью к себе или быстро подыскивать абы кого, а сосредоточилась на том, с чем более-менее могла управиться: на карьере редактора в большом издательстве, захватывающих поездках, душевных посиделках с друзьями и интересными писателями, занятных вечеринках с хорошим вином и оживленными беседами. В общем и целом я была довольна своей жизнью и внушила себе, что мне не нужен муж, чтобы чувствовать себя полноценной и состоявшейся личностью.

А потом я встретила Бена. Красивого, доброго и забавного Бена, который казался слишком хорошим, чтобы быть настоящим, особенно после того, как я узнала, что он разделяет мои взгляды на детей. Вопрос всплыл в вечер нашего знакомства, на свидании вслепую, организованном нашими общими друзьями Рэем и Энни. Мы сидели в «Нобу» и болтали за сашими из желтохвостика и темпурой из скальных креветок, когда нас отвлек мальчик лет шести за соседним столиком. Ребенок был очень модно одет – черная шапочка «Кэнгол» и поло «Лакост» с поднятым воротником. Он сидел с прямой как палка спиной и гордо заказывал суши, правильно выговаривая названия без помощи родителей. В «Нобу» он очутился явно не впервые. Создавалось впечатление, что этот мальчик ел суши чаще, чем бутерброды с жареным сыром.

Мы с Беном наблюдали за ним, улыбаясь с умилением, обычно накатывающим при виде симпатичных детей и щенят, и тут я выпалила:

– Если уж обзаводиться детьми, то только такими.

Бен наклонился над столом и прошептал:

– Имеешь в виду, со стрижкой под горшок и стильным гардеробом?

– Нет. Такими, которых можно привести в «Нобу» в будний вечер, – откровенно пояснила я. – Мне неинтересно есть куриные наггетсы в «Макдоналдсе». Совсем неинтересно.

Бен кашлянул и прищурился:

– Значит, ты не хочешь жить в пригороде и ходить в «Макдоналдс», или не хочешь детей? – спросил он, и я разглядела его соблазнительный слегка неправильный прикус.

– Ни того, ни другого. И то, и другое. Короче, все перечисленное, – сказала я. И, на случай если недостаточно ясно выразилась, добавила: – Не хочу ходить в «Макдоналдс», не хочу жить в пригороде и не хочу иметь детей.

Рановато я столько на него вывалила, особенно в нашем возрасте. И мне, и Бену уже исполнилось тридцать один – достаточно взрослые, чтобы тема детей прочно закрепилась в мужском списке вопросов, неподходящих к обсуждению в начале знакомства. Неподходящих в том смысле, что женщина априори желает стать матерью. А если не желает, то озвучивание этого факта сродни признанию в близкой дружбе с Анной Курниковой и регулярной совместной практике секса втроем на первых же свиданиях. Другими словами, после такого откровения ваш кавалер, скорее всего, не станет рассматривать вас как потенциальную жену, но с удовольствием начнет с вами встречаться. Потому что женщина за тридцать, не стремящаяся родить ребенка, означает отсутствие давления, а большинство холостяков находят отсутствие давления приятным и именно поэтому стараются крутить с двадцатилетними. Так мужчины обеспечивают себе люфт, возможность свободно вздохнуть, не заморачиваясь долгосрочными обязательствами.

С другой стороны, я понимала, что теперь сразу же окажусь дисквалифицирована в сфере долговременных отношений, как уже было со многими мужчинами в моей жизни. Как ни крути, большинство людей – и мужчин, и женщин – расценивают нежелание обзаводиться детьми как нарушение контракта. По меньшей мере я рисковала показаться холодной и эгоистичной, а эти два качества определенно не возглавляют список «чего хотят мужчины».

Но в сумасбродном мире свиданий я научилась придерживаться откровенности в разговорах о жизненных приоритетах и позициях. Нежелание иметь детей было неплохим преимуществом. Я не сходила с ума из-за печально знаменитых «тикающих биологических часов». Не коллекционировала галочки в жизненном плане. И, как результат, могла себе позволить такую роскошь, как искренность. Кристальную честность с самого начала знакомства.

Поэтому, озвучив Бену свое видение детского вопроса, я затаила дыхание, опасаясь увидеть до боли знакомый критический взгляд. Но Бен лишь улыбнулся и воскликнул «Согласен!» таким ликующим и восхищенным тоном, каким люди обычно говорят о потрясающих совпадениях. Вроде того случая, когда в одном из лондонских пабов я столкнулась со своей учительницей из начальной школы. Возможно, шанс узнать на первом свидании об обоюдном нежелании иметь детей не так ничтожен, как встретить в баре на другой стороне океана учительницу, с которой не виделась двадцать лет. Но все равно, не каждый день попадается человек, стремящийся завязать моногамные полноценные отношения и одновременно отказывающийся от, казалось бы, обязательного стремления познать чудесный мир родительства. В выражении лица Бена читалось полнейшее понимание моих мыслей.

– А ты когда-нибудь замечала, как пары спорят, когда лучше обзаводиться детьми: раньше или позже? – серьезно спросил он.

Я кивнула, пытаясь определить цвет его глаз: приятное сочетание бледно-зеленого и серого с темным кольцом вокруг радужки. Он был красив, но помимо изящного носа, густых волос и атлетического телосложения в нем проглядывало нечто неуловимое, что моя лучшая подруга Джесс называла «искрой». Его лицо было живым и смышленым. Один из тех мужчин, увидев которого в метро, жалеешь, что не знакома с ним, и невольно смотришь на безымянный палец левой руки.

– И главным аспектом каждого из таких обсуждений является свобода, верно? – тем временем продолжил Бен. – Свобода, которой можно наслаждаться либо в первой половине жизни, либо во второй.

Я снова кивнула.

– Что ж, – подвел черту Бен и прервался, чтобы глотнуть вина. – Если весь смысл рожать рано, чтобы отстреляться поскорее, а поздно – успеть пожить для себя пока молодые, то разве из этого не следует, что разумным сочетанием обоих подходов является отказ от деторождения вовсе?

– Не могу не согласиться, – сказала я и подняла бокал, намереваясь выпить за мировоззрение Бена. Я уже представляла, как мы будем вместе преодолевать инертность природы (всю эту ерунду, будто бы мужчина хочет посеять свое семя, а женщина – взрастить в себе жизнь) и выступать против правил общества, которым слепо следовали многие мои друзья. Я понимала, что тороплю события, воображая, как иду одним путем с человеком, с которым только познакомилась, но к тридцати одному году женщина уже сразу видит, есть ли с каким-то мужчиной перспектива или нет. И с Беном я перспективу видела.

Без преувеличения, тот ужин прошел изумительно. Никаких неловких пауз в разговоре, никаких настораживающих признаков и раздражающих привычек. Бен задавал вдумчивые вопросы, давал обстоятельные ответы и посылал заинтересованные, но не торопящие сигналы. Поэтому я пригласила его к себе выпить, чего никогда не делала на первом свидании. В ту ночь мы не целовались, но касались друг друга руками, когда Бен переворачивал страницы моего фотоальбома на кофейном столике. Его кожа словно искрила электрическими разрядами, и у меня перехватывало дух с каждой перевернутой страницей.

На следующий день Бен позвонил мне, как и обещал. Едва на дисплее мобильника высветилось его имя, у меня закружилась голова, и это ощущение усилилось, когда он объявил:

– Я просто хотел сказать, что наш вечер был самым лучшим первым свиданием в моей жизни.

– Согласна, – хихикнув, сказала я. – На самом деле, он был даже лучше, чем большинство моих вторых, третьих и четвертых свиданий.

Слово за слово мы проговорили почти два часа, а когда наконец распрощались, Бен озвучил мои мысли – что разговор пролетел, словно за пять минут. И что он мог бы беседовать со мной целую вечность. «Будем надеяться», – помню, подумала тогда я.

А потом случился секс. Мы подождали всего две недели, что шло вразрез со всеми стандартными советами друзей, родных и глянцевых журналов. Мне не то чтобы не терпелось отдаться ему из-за похоти (хотя страсть, безусловно, присутствовала). Скорее, я просто не видела смысла терять ещё хоть одну ночь вместе. Когда я чувствовала, что какой-то поступок правильный, то очертя голову бросалась во все тяжкие. И действительно, наш первый раз не был ни быстрым, ни неловким, ни до пресности осторожным, как это обычно случается в начале отношений. Наши тела оказались прекрасно совместимыми, и Бен без слов понимал, что мне нравится. Именно после такого секса жалеешь, что ты не пишешь стихи или музыку, или хотя бы дневник – я с детства не вела дневник, но на следующий же день после нашей первой ночи без промедления начала.

Мы с Беном быстро обнаружили, что у нас много общего помимо взглядов на родительство и сумасшедшего сексуального влечения. Например, похожие жизненные истории. Оба выросли в Нью-Йорке в семьях с двумя старшими сестрами и родителями, которые развелись после многих лет брака. Мы оба упорно трудились, добивались успеха в жизни и рьяно строили карьеру. Бен работал архитектором и любил здания так же, как я обожала книги. Нам нравилось путешествовать в малоизвестные места, есть экзотические блюда и пить слегка больше, чем положено. Оба предпочитали слегка неординарные, но не слишком претенциозные фильмы и группы и наслаждались долгим сном по выходным, чтением газеты в постели и чашечкой кофе по вечерам. В нас обоих в равной степени уживались аккуратизм и неряшливость, сентиментальность и прагматичность. И оба уже пришли к выводу, что без частички волшебства нет смысла заморачиваться отношениями.

Короче говоря, мы полюбили друг друга, сойдясь, как два кусочка пазла. И это было не одностороннее иллюзорное счастье, накрывающее женщину, отчаянно желающую поверить, что она нашла своего единственного.

Наши отношения были столь приятными, честными и настоящими, что в один прекрасный день я стала считать, что Бен – моя родственная душа, тот самый человек в мире, с которым мы суждены друг другу. До встречи с Беном подобные мысли не посещали меня ни разу.

Я помню тот день, когда эта идея впервые пришла мне в голову. Это случилось довольно скоро, хотя не сразу после взаимных признаний в любви. Мы с Беном пошли на пикник в Центральный парк. Вокруг отдыхали люди: загорали, читали, бросали фрисби, смеялись, но нам казалось, будто мы совершенно одни. Рядом с Беном я чувствовала, словно весь остальной мир переставал существовать. Мы закончили обедать холодным жареным цыпленком и картофельным салатом и лежали на спине, глядя в кристально-голубое летнее небо и держась за руки. Как-то завязался серьезный, но осторожный разговор о бывших. О людях и жизненных моментах, которые привели нас сюда, в настоящее, друг к другу.

Прежде мы вскользь упоминали о прошлом, и я прекрасно понимала, что мы оба про себя неизбежно сравниваем то, что было, с нынешними отношениями. В ней больше того и меньше этого. Он лучше или хуже там-то и там-то. Человеческая природа заставляет сопоставлять, за исключением самых первых привязанностей – и именно поэтому, наверное, первая любовь кажется особенной и навсегда остается священной. Но чем дольше живет человек, тем циничнее становится и тем сложнее и запутаннее его связи с другими людьми. С годами начинаешь понимать, что совершенства нет, что неизбежны компромиссы и жертвы. Хуже всего ситуации, когда кто-то из прошлого превосходит нынешнего спутника, и ты невольно думаешь: «Если бы знала, что так выйдет, то, возможно, постаралась бы его не упустить». Я долго так думала по поводу своего парня из колледжа, Пола. Отношения с ним были далеки от идеала, но за десять лет я не нашла никого, кто смог бы изгнать мою прерывчатую тоску о днях, проведенных с Полом.

Но с Беном было иначе. Я чувствовала себя счастливее, чем когда-либо прежде, и, сказав ему об этом, помню, как он спросил, почему наши отношения и для меня другие, почему и я счастливее. Я поразмыслила, желая дать точный и полный ответ, а потом принялась неловко перечислять причины, по которым у нас с Полом не сложилось. Долго припоминала особенности и отличительные качества Пола, а потом озвучила Бену те пункты, в которых он оказался лучше и, что самое важное, лучше именно для меня.

– Ты приятнее целуешься. Более уравновешен. Более великодушен. Ты умнее и справедливее.

Бен кивнул с таким серьезным видом, что я добавила: «И ты отдаешь мусор на переработку», просто чтобы разрядить обстановку. (Хотя Пол и взаправду не отдавал мусор на переработку, и, думаю, это существенно его характеризовало). В процессе перечисления я чувствовала, что не передаю сути своего душевного состояния, и от этого расстраивалась, поскольку хотела, чтобы Бен знал, как я ценю его.

Поэтому я вроде как сдалась и задала Бену тот же вопрос о его бывшей девушке, Николь. Из случайных обрывков у меня начал складываться довольно приятный образ. Я выяснила, что она наполовину вьетнамка и похожа на фарфоровую куколку. (Да, я рылась в ящиках стола Бена и нашла там пару фотографий). Она занималась дизайном интерьеров, и они с Беном познакомились, когда вместе работали над проектом большого музея в Бруклине. Ее любимой книжкой была «Сто лет одиночества», как и у Бена (и этот факт меня непонятно почему бесил). Она курила – они оба долго курили, пока Бен не бросил. Прожили вместе три года, а встречались почти шесть. В их отношениях случались головокружительные взлеты и сокрушительные падения. Расстались же Бен и Николь только прошлой зимой, и я до сих пор не знала точной причины разрыва. Поэтому, честно говоря, передо мной постоянно маячил призрак их воссоединения. А имя Николь будило во мне сумасшедшую ревность.

– А для тебя в чем различие? – спросила я Бена и тут же обеспокоилась, что позволила себе лишнего. – Тебе со мной тоже по-другому?

Никогда не забуду, как Бен посмотрел на меня широко открытыми почти прозрачными, светлыми глазами. Он закусил нижнюю губу – эта привычка казалась мне очаровательной, – немного подумал и наконец сказал:

– На самом деле, это совсем не сложный вопрос. Я просто люблю тебя больше. Вот так. И говорю это не потому, что она в прошлом, а ты – в настоящем. Просто это так и есть. Буквально. В смысле, я любил её, правда. Но тебя люблю больше. Намного больше.

Лучшего мне в жизни никто не говорил, и я сочла эти словами замечательными по одной простой причине: я чувствовала в точности то же самое. То, что человека, любящего меня именно такой любовью, я любила взаимно, представлялось мне настоящим чудом. Да и поистине им являлось.

Поэтому я не удивилась, когда несколько недель спустя Бен сделал мне предложение. А еще через семь месяцев, на годовщину нашего первого свидания, мы тайно поженились, заключив союз на идиллически белом серповидном пляже в Сент-Джоне на Виргинских островах. Родственники не одобрили наш поступок, но мы хотели, чтобы этот день принадлежал только нам. После обмена клятвами, помню, я смотрела на море и думала, что есть только мы вдвоем и наша совместная жизнь, безбрежная как океан. Больше ничего не изменится, разве что прибавится морщин, седых волос и сладких блаженных воспоминаний.

* * * * *

Конечно, в первые месяцы после свадьбы довольно часто всплывала тема детей, но мы ступали на эту почву, только отвечая на бестактные расспросы о наших планах касательно потомства. Спрашивали все подряд: семья Бена, мои родные, друзья, случайные мамочки в парке и даже приемщица в химчистке.

– Мы не собираемся обзаводиться детьми, – сухо отвечал один из нас, и потом приходилось терпеть неизбежную болтовню о том, сколько новых красок отпрыски привносят в жизнь.

Однажды на вечеринке по случаю выпуска книги редактор бесцеремонно заявила мне, что без детей моя жизнь в итоге окажется «лишенной смысла». Нда, весьма спорное утверждение. Я ответила что-то вроде: «Что ж, значит, тогда мне лучше застрелиться прямо сейчас, хм?» Она притворилась, будто не расслышала, и продолжила разглагольствовать о своих чадах.

Ещё одной распространенной реакцией были сочувственные кивки от людей, которые считали, будто мы скрываем горькую правду: неспособность зачать ребенка. Вроде как в тот раз, когда подруга Бена по колледжу сунула мне визитку с нацарапанным на обороте телефоном её клиники по лечению бесплодия. Я вручила карточку Бену, который тут же довел до сведения приятельницы, что через несколько месяцев после свадьбы сделал вазэктомию. Это не было правдой – я принимала таблетки, но что-то в его признании устыдило собеседницу и заставило её заткнуться.

И последним часто повторяющимся мотивом была песня о том, кто же станет заботиться о нас в старости. Мы с Беном отвечали: «Будем заботиться друг о друге». За этим следовал недоуменный вопрос: «А когда один из вас умрет?» И так далее. Иногда я вставляла, что в домах престарелых полно людей, чьи дети их никогда не навещают. Что дети ничему не являются гарантией. Ребенок может сделаться бедным проблемным художником. Или вырасти сумасбродным эгоистом. Или родиться неполноценным, то есть неспособным позаботиться даже о себе, что уж говорить о пожилых родителях. Мы с Беном прагматично соглашались, что стремление обеспечить себе достойную старость – на редкость глупая и себялюбивая причина, чтобы размножаться. Лучше работать и откладывать деньги, а не отягощать собой будущее поколение.

Но со временем мы привыкли не поддерживать скользкие темы. Так было намного проще. Мы просто обменивались понимающими взглядами и обсуждали сторонние посягательства позже. Нас раздражало узколобое убеждение большинства окружающих, будто в семье непременно должны быть дети, но одновременно мы испытывали некое самодовольство от того, что являемся частью сообщества добровольно бездетных. Смысл нашего союза в свободе, перспективах и в изучении друг друга. Мы вместе, потому что хотим быть вместе, а не из-за необходимости в партнере для родительства и не из-за того, что повязаны отпрысками в восемнадцатилетней клетке долга.

Но затем, спустя два года брака, кое-что изменилось.

Поначалу метаморфоза протекала незаметно, как обычно и происходят перемены в браке, поэтому мне трудно сказать, с чего все началось. Но, оглядываясь назад, предполагаю, что начало было положено, когда мы с Беном поехали кататься на лыжах с Энни и Рэем, той самой парой, которая организовала наше первое свидание. Мы с Энни дружили с разгульных лет в колледже, и потому я сразу заметила, что она пьет только «перье». Сперва она утверждала, будто принимает антибиотики от синусита, но раньше прием лекарств никогда ее не останавливал, так что я упорствовала и выпытала правду. Она была на восьмой неделе беременности.

– Вы так и планировали? – выпалила я, уверенная, что произошла досадная случайность. Энни обожала свою работу режиссера-документалиста, да и помимо профессии много чем занималась. Она никогда не проявляла интереса к материнству, и я не могла представить, как она выкроит время и на это дело.

Энни и Рэй взялись за руки и синхронно кивнули.

– Но я всегда думала, что вы не хотите детей, – растерялась я.

– Мы не хотели их прям сразу, – пояснила Энни. – Но теперь чувствуем, что готовы. Хотя, наверное, к этому никогда нельзя быть готовым полностью! – Она покраснела и захихикала как школьница.

– Хм-м, – промычала я.

Бен толкнул меня ногой под столом и сказал:

– Что ж, мои поздравления, ребята! Потрясающая новость. – Он сурово посмотрел на меня и добавил: – Не правда ли, Клаудия?

– Да. Потрясающая, – кивнула я, но все равно чувствовала себя обманутой. Мы с Беном потеряем любимых сопутников по путешествиям, единственных друзей, как и мы свободных от детей и бесконечных проблем с ними связанных.

Мы закончили ужинать. Разговор преимущественно шел о младенцах и о недвижимости в Уэстчестере.

Позже, когда мы с Беном остались одни в нашем номере, он отчитал меня за то, что я так демонстративно не разделила радость Энни и Рэя.

– Ты могла хотя бы притвориться, что рада за них, – выговаривал он. – А не докапываться, произошло ли это по плану.

– Просто я очень удивилась, – оправдывалась я. – А ты подозревал?

Бен покачал головой и с едва уловимой завистливой ноткой протянул:

– Нет. Но, думаю, это здорово.

– Неужели ты тоже внезапно захотел детей? – по большому счету в шутку спросила я.

Бен ответил быстро, но его слова показались мне неискренней отговоркой:

– Конечно, нет, – сказал он тогда. – Не смеши.

В следующие несколько месяцев стало только хуже. Бен очень интересовался, как прогрессирует беременность Энни. Восхищался снимками с УЗИ, и даже приклеил один такой на наш холодильник. Я напомнила, что мы не из тех семей, которые «лепят на холодильник что ни попадя».

– Да ладно тебе, Клаудия, расслабься, – отмахнулся Бен, с взволнованным видом убирая мутный черно-белый снимок в ящик стола. – Стоит за них порадоваться. Ради Бога, они же наши лучшие друзья.

Вскоре после этого случая, перед самым рождением ребенка Энни и Рэя, мы с Беном спонтанно махнули на выходные на курорт, где поженились. На календаре было начало января – те дни, когда резкое исчезновение рождественских атрибутов и туристов делает Манхэттен неожиданно пустым и померкшим, – и Бен сказал, что с нетерпением ждет начала марта, когда мы предварительно запланировали поездку в Белиз. Помню, я быстро покидала несколько шортов и новое красное бикини в кожаный саквояж и заметила, как здорово обладать возможностью куда-нибудь слетать, если вдруг захочется.

– Да, – кивнул Бен. – В нашей семейной жизни есть чудесные моменты.

Эти слова ввергли меня в еще более черную меланхолию, но я не стала акцентировать на них внимание. И даже не пыталась разговорить Бена, когда он держался необычно молчаливо весь полет на Карибы.

Я не слишком волновалась до самого вечера. Мы заселялись в номер и распаковывали одежду и туалетные принадлежности. Я на секунду остановилась полюбоваться из окна на море и, поворачиваясь к чемодану, краем глаза заметила отражение Бена в зеркале. Его губы были сжаты в полной раскаяния гримасе. Я испугалась, вспоминая, что моя сестра Маура однажды сказала о мужчинах, изменяющих своим женам. В этой области она собаку съела, так как, по достоверным сведениям, её муж Скотт изменял ей как минимум с двумя женщинами. «Берегись, если мужик ведет себя очень мерзко или очень мило, например, внезапно начинает ни с того ни с сего дарить цветы или украшения, – поучала она. – Или безо всякого повода устраивает романтические сюрпризы. Это совесть. Он так пытается загладить вину за какой-то свой проступок». Я попыталась успокоиться, убеждая себя, что это просто паранойя. Мы с Беном частенько неожиданно срывались куда-нибудь на пару дней, особой причины нам никогда не требовалось.

Но мне все равно хотелось развеять навязчивый образ Бена, прижимающегося к потной богемной любовнице, и я села на кровать, сбросила шлепанцы и попросила:

– Бен, поговори со мной. Что тебя гложет?

Он с трудом сглотнул и сел рядом. Кровать слегка прогнулась под его весом, и от этого я еще больше лишилась равновесия.

– Не знаю, как это лучше сказать, – надтреснутым голосом произнес Бен. – Поэтому просто скажу как есть.

Я кивнула, чувствуя подступающую к горлу тошноту.

– Давай.

– Думаю, я все же хочу детей.

На меня нахлынуло облегчение, и я даже рассмеялась.

– Ты меня напугал. – Я снова засмеялась, уже громче, и открыла бутылку ямайского пива из мини-бара.

– Я серьезно, Клаудия.

– Что это на тебя нашло? Это из-за Энни и Рэя?

– Возможно. Даже не знаю. Просто такое чувство, – вздохнул Бен, прикладывая руку к груди.

«По крайней мере, он мне не изменил», – подумала я. Предательство такого масштаба невозможно изгладить или забыть. А мимолетное желание стать отцом, несомненно, скоро пройдет. Но когда Бен принялся перечислять причины, почему ребенок не так уж и плох, и бормотать, что нужно передать мир потомкам, мое облегчение сменилось чем-то иным. Ощущением, будто все валится из рук, ускользает сквозь пальцы.

Стараясь сохранять спокойствие, я выдала довольно убедительную речь. Напомнила Бену, что все эти родительские заморочки нам чужды. Напомнила, что наши отношения основаны на уникальной связи нас двоих и о том, что трое и больше – это уже толпа. Напомнила, что с ребенком мы не смогли бы вот так сорваться и прилететь сюда. Что с ребенком мы окажемся навечно прикованы к дому.

– Но у нас будет много всего другого, – возразил Бен. – Вдруг мы действительно лишаем себя чего-то здоровского? Никогда не слышал, чтобы кто-нибудь говорил, что жалеет о рождении ребенка.

– А если бы кто-то и жалел, неужели так бы прямо и признался? – съязвила я.

– Может, и нет, – кивнул Бен. – Но я все равно не думаю, что кто-то об этом жалеет.

– Совершенно не согласна. То есть почему тогда существуют школы-интернаты? Само существование интернатов уже кое-что доказывает, верно? – спросила я.

Частично насчет интернатов я шутила, но Бен не засмеялся.

Я вздохнула и решила круто сменить тему, сосредоточиться на чем-то приятном. Показать Бену, чего нам будет не хватать, если появятся спиногрызы.

– Давай переоденемся и пойдем поужинаем, – предложила я, между делом включая на портативном магнитофоне песню «Одна любовь». Уверена, ничто не способно вернуть в свободное, не обремененное детьми настроение так, как голос Боба Марли.

Но несмотря на мои тщательные попытки хорошо провести время, остаток выходных прошел во все более нарастающем напряжении. Мы общались натянуто, а настроение Бена изменилось к худшему, став из меланхоличного подчеркнуто скорбным. На третий и последний вечер на острове мы поехали на такси в «Асоларе», ресторан с фантастическим видом на Крус-Бэй. Мы ели почти молча, отпуская реплики лишь о закате и отлично приготовленном лобстере. Когда официантка принесла нам кофе и шербет, я подняла глаза на Бена и сказала:

– Знаешь что? Мы же договорились.

Едва эти слова слетели с моих губ, я поняла, насколько нелепо они прозвучали. Брак – это никогда не окончательная сделка. Даже если у супругов имеются общие дети. Хотя это, безусловно, помогает четче определиться с некоторыми статьями. И комичность  моей проговорки показалась мне ужасно грустной.

Бен подергал себя за мочку уха и сказал:

– Я хочу быть отцом.

– Ладно, – подхватила я. – Но чего ты больше хочешь: быть отцом или быть моим мужем?

Он накрыл мою руку ладонью и сжал пальцы со словами:

– Я хочу и того, и другого.

– Что ж, два в одном не получится, – произнесла я, стараясь, чтобы в голосе не зазвучали агрессивные нотки. Я-то ждала, что он скажет «Конечно, я всегда выбираю тебя». Скажет, что это единственное, в чем он абсолютно уверен. – Итак? Каков твой выбор?

Не думала, что этот вопрос окажется испытанием, но внезапно мне почудилось, что так и есть. Бен долго смотрел на свой капуччино. Потом убрал руку с моей и поштучно бросил в чашку три кусочка сахара.

Когда он наконец посмотрел на меня, в его серо-зеленых глазах плескались печаль и раскаяние, и я поняла, что ответ получен.

Глава 2

Вернувшись домой с Сент-Джона, мы с Беном решаем не торопиться и хорошенько все обдумать. На самом деле решение самолично принимает Бен и оглашает именно такими словами. Мне приходится прикусить язык, чтобы не выпалить, что мне-то нечего обдумывать. Это он радикально сменил мнение по поводу основополагающего принципа  нашего союза. Поэтому ему и стоит хорошенько раскинуть умом.

Я живу по обычному распорядку: хожу на работу, вечером возвращаюсь к Бену, читаю, пока он чертит, потом мы вместе ложимся спать. Одновременно я пытаюсь убедить себя, что муж просто переживает некую фазу развития, что-то вроде кризиса среднего возраста наоборот. Некоторые мужчины жалеют, что рано остепенились и обзавелись детьми, а Бен обдумывает, верно ли наше намерение обойтись без отпрысков вовсе. Я убеждаю себя, что переоценивать свою жизнь нормально и даже полезно. Пусть некоторое время поразмыслит, потом-то, несомненно, образумится и вновь вернется к изначальному выбору.

Я подавляю в себе желание обсудить сложившееся положение с семьей и друзьями, предугадывая, что разговоры о нашей проблеме только усугубят разлад. Поэтому я ничего не предпринимаю и не говорю в надежде, что все пройдет само собой.

Но нет. Не проходит.

Одним субботним днем на улице Бен указывает на светлокожую голубоглазую девчушку с рыжеватыми волосами и говорит:

– Смотри, вылитая ты. – Затем, на случай если я не поняла, куда он клонит, добавляет: – Если бы у нас родилась дочка, она была бы точь-в-точь как эта малышка.

Я без комментариев хмуро кошусь на него.

Несколько дней спустя, смотря по телевизору баскетбольный матч с нью-йоркскими «Никс», Бен вдруг замечает, что хочет сына, потому что иначе какой толк от всех бесполезных фактов о спорте, которые он затвердил с самого детства.

– Не то чтобы я не стал бы рассказывать о спорте дочке, – вздыхает Бен после паузы.

Я снова молчу.

На следующей неделе он объявляет, что один ребенок стал бы идеальным вариантом полюбовного соглашения.

– С чего ты взял? – спрашиваю я.

– Потому что я бы хотел двоих, а ты думаешь, что не хочешь ни одного, – объясняет он, как будто нам по шесть лет и мы обсуждаем, сколько купить пончиков.

– Я знаю, что не хочу ни одного, – отрезаю я и открываю коробочку с противозачаточными таблетками над раковиной в ванной.

Бен хмурит брови и говорит:

– Может, перестанешь принимать эти штуки? Неужели нельзя просто посмотреть, что будет? А вдруг нам это суждено?

На что я отвечаю, что подобный план напоминает подход поборника учения «Христианская наука» к современной медицине.

Муж непонимающе смотрит на меня.

– У меня есть идея получше, – предлагаю я. – Давай возьмемся за руки, выпрыгнем из окна и посмотрим, суждено ли нам умереть.

И глотаю таблетку.

Самую возмутительную реплику Бен произносит однажды в воскресенье за обедом в Рае со своей матерью Люсиндой, сестрами Ребеккой и Меган, их мужьями и детьми. Закончив с едой, мы перемещаемся в гостиную дома, где вырос Бен, и по ходу дела я размышляю о том же, о чем и всегда во время встреч с родственниками мужа: могли ли наши семьи, а особенно матери, быть еще более разными? Моя семья капризная и изменчивая, семья Бена – мирная и безмятежная. Моя мама не слишком озабочена детьми и эксцентрична, мать Бена – заботливая и обыкновенная. Я гляжу на Люсинду, попивающую чай, и нахожу, что она выглядит как типичная женщина пятидесятых – этакая мамочка, пекущая печенье в ожидании возвращения детей из школы. Она жила ради своих ребятишек, и однажды Бен сказал, что, возможно, по этой причине его родители и развелись. Классический случай синдрома пустого гнезда, когда муж и жена понимают, что их ничего не связывало, кроме выросших отпрысков.

Поэтому, как часто бывает, отец Бена начал новую жизнь с женщиной намного моложе себя, а Люсинда продолжила жить ради своих детей, а теперь уже и внуков (у каждой из сестер Бена по две дочери). Бен явно остается её любимцем, наверное, из-за того, что он – единственный мальчик. И свекровь отчаянно надеется, что мы передумаем насчет ребенка, но слишком вежлива, чтобы открыто критиковать нашу позицию. Зато она наловчилась тонко намекать на неприкасаемую тему. Например, когда мы купили машину, она села на заднее сиденье и заметила: «А тут полно места для детского кресла!»

Мне всегда казалось, что её комментарии адресованы персонально мне и в нашем решении она винит именно меня. Раньше Бен отмахивался, что у меня паранойя, но, как теперь выяснилось, интуиция меня не обманула. Ребекка и Меган – обе домохозяйки, и это ничуть не склоняет ситуацию в мою пользу. Золовки выказывали неподдельный интерес к издательскому миру и часто выбирали отредактированные мною книги для своих книжных клубов, но, знаю, им бы хотелось, чтобы я притормозила с карьерой и подарила их младшему братику малыша.

Поэтому, хотя родственники Бена весьма приятные люди и я с ними неплохо лажу, мне страшно проводить время в их кругу, потому что они неизбежно заставляют меня держаться настороже. А в то воскресенье я чувствую себя в еще большей опасности, так как мы с Беном больше не выступаем единым фронтом. И меня обуревают предчувствия, что они углядят наши разногласия и попытаются разделить и властвовать.

И, конечно же, пока взрослые разговаривают и наблюдают, как племянницы Бена играют с куклами, Ребекка роняет, мол, как здорово было бы разбавить женский коллектив мальчиком. Я наношу быстрый упреждающий удар, переведя взгляд на Меган и сказав:

– Что ж, Мег, пора приниматься за работу!

Муж Меган, Роб, качает головой:

– Черт, нет! С нас уже хватит.

А Меган поддерживает мужа:

– Да, двоих детей вполне достаточно. Двое – это идеально. К тому же я даже не представляю, что делать с мальчишкой!

Люсинда разглаживает юбку и бросает на нас с Беном полный надежды скромный взгляд.

– Думаю, рожать мальчика пришла ваша очередь, – невинно щебечет она. – Кроме того, это единственный способ сохранить семейную фамилию!

Я чувствую, как напрягаюсь, одновременно досадуя, что свекрови за дело до фамилии, принадлежащей бывшему супругу. Но ограничиваюсь словами:

– Я тоже не знаю, что делать с мальчишкой. Да и с девочкой! – и смеюсь, словно остроумно пошутила.

Остальные вежливо хихикают.

Кроме Бена, который вдруг сжимает мое колено и говорит:

– Ты быстро поймешь, Клаудия. Мы вдвоем живо разберемся.

Наполнившая комнату радость становится словно осязаемой. Его родные чуть не хлопают в ладоши, так их воодушевляет эта реплика единственного сына и брата.

Люсинда наклоняется вперед и спрашивает:

– Вам есть, чем с нами поделиться?

– Пока нет, – улыбается Бен.

Я сдерживаюсь, пока мы не оказываемся в машине одни, готовясь отправиться домой.

– Пока нет? – кричу я, а потом упрекаю, что меня никогда так не предавали.

Бен бормочет, чтобы я не кипятилась – мол, это просто фигура речи.

– Фигура речи? – взрываюсь я.

– Ага, – кивает он. – Е-мое, Клаудия, остынь, а?

Тогда я и решаю, что пришло время пообщаться с кем-то из верного мне триумвирата: или с кем-то из сестер – Дафной или Маурой, – или с лучшей подругой, Джесс. После недолгих раздумий я вычеркиваю сестер, по крайней мере предварительно. Хотя они всегда желают мне только лучшего, уверена, что в этом вопросе они не встанут на мою сторону.

Мотивация Мауры будет больше обусловлена опасением, как бы мне не потерять Бена, чем убеждением, что мне необходим ребенок. Она уважает мое намерение оставаться бездетной. У нее самой трое детей, которых мы обе обожаем, но мне кажется, порой она чуть ли не жалеет о своем решении их родить. Или как минимум о решении родить их от Скотта. Я часто слышала, как сестра говорила, что самый важный выбор в жизни женщины не в том, за кого выходить замуж, а кого сделать отцом своих детей.

– Это уже необратимо, – вздыхает она. – Это на всю жизнь.

Хотя, по правде, я думаю, что Маура и там, и там приняла неправильное решение. Она – типичный пример женщины, больше озабоченной страстью, восторгами и внешним фасадом, чем поиском в мужья честного, доброго и надежного мужчины. Я называю это «феномен старшеклассницы». Большинство старшеклассниц сбрасывают со счетов милых, тихих, слегка скучных парней, а ищут ярких популярных спортсменов. Если им каким-то образом удается заарканить такого, они действительно считают себя самыми везучими созданиями на планете. Действительно верят, что им выпал счастливый билет. Но через двадцать лет, возвращаясь в школу на встречу выпускников, они наглядно видят свою ошибку. Милый, тихий, слегка скучный ботаник превратился в идеального мужа, заботливого отца и рачительного хозяина, а когда-то яркий популярный спортсмен сидит в углу и пьяно лапает Мисти, шлюховатую бывшую участницу группы поддержки.

Вот более или менее краткая версия истории ошибочных предпочтений Мауры. В старших классах она встречалась с положительным парнем по имени Найлс, и их отношения шли к браку. Но когда Найлс завел разговор о кольцах, сестра струсила и решила, что он «слишком скучен и предсказуем». Заявила, что не может выйти замуж за человека, не способного заставить её сердце трепетать каждый день. В то время я очень поддерживала ее позицию. Тогда я была всецело за поиск истинной любви и против сосуществования с кем попало – и до сих пор придерживаюсь этого мнения. Но, оглядываясь назад, я понимаю, что Маура путала любовь и страсть, путала милое и скучное. Найлс хорошо к ней относился и был готов к длительному союзу. Но она возомнила, что он вроде как ее недостоин, поскольку совершенно ей неинтересен. Честно говоря, мне кажется, что на ее решение сильно повлияла невзрачная внешность Найлса, хотя Маура в этом никогда не сознается. Она привязалась к Найлсу, но он был не из тех парней, на кого девушки пялятся в баре. А Маура хотела сексуального бойфренда. Хотела производить впечатление. Поэтому неудивительно, что её следующим спутником после Найлса стал высокий, великолепный и компанейский Скотт. И хотя я допускаю, что существует множество высоких, великолепных и компанейских ребят, которые еще и верны своим женам, мне все равно кажется, что большинство из них – изменники.

В любом случае Скотт-то уж точно изменяет, и я думаю, что взгляд Мауры на мой брак слегка затуманен тем фактом, что она сама ошиблась в выборе. Как говорит Дафна, предпочла «красивого Скотта» «милому Найлсу». И поэтому неудивительно, если сестра годами завидовала нашим с Беном отношениям, вполне идеальным внутри, а значит, со стороны кажущимися еще более совершенными.

И пусть она не завидует моему счастью, Бен все равно является постоянным напоминанием о том, что она могла бы иметь, и потому Маура очень хочет, чтобы я ценила свой брак и берегла его. Так что она наверняка посоветует мне родить ребенка, чтобы удержать Бена. Скажет, что я должна пойти на что угодно, лишь бы его удержать. А я совершенно не хочу этого слышать.

Доводы Дафны меньше затронут наши с Беном отношения, но будут обусловлены её помешательством на деторождении. Это вроде фильтра, сквозь который она смотрит на весь окружающий мир. Она и её муж Тони уже почти два года пытаются зачать ребенка. Вначале они практиковали старомодный способ: выпивали бутылку вина, заваливались в постель и надеялись на задержку. С тех пор их мания докатилась до покупки тестов на овуляцию, составление календарей благоприятных для зачатия дней и споров о графике месячных. Сейчас Дафна принимает кломид и подбирает клинику по лечению бесплодия.

Мне было больно видеть ежемесячные терзания сестры и то, как безуспешная борьба её меняла, как Дафна становилась все более и более желчной с каждым ребенком, появлявшимся в семьях её друзей. Она всерьез возмущается, что другим людям дети достаются без труда, и даже в пух и прах разругалась со своей подругой Келли, когда та во время медового месяца забеременела разнополыми близнецами. Маура сказала Дафне, что той стоило бы порадоваться за Келли (возможно, это и правда, но, по-моему, говорить такое было вовсе необязательно), и мои сестры крупно повздорили. Дафна бросила трубку и быстро набрала мой номер, желая перетянуть меня на свою сторону. Маура тут же позвонила мне по второй линии, так как ей не терпелось поведать свою версию перебранки. Дафна, услышав звонок, крикнула: «Даже не смей отвечать по второй линии!», а затем пустилась в лихорадочные объяснения своей точки зрения. Она настаивала, что ссора с Келли не имеет никакого отношения к тому, что той незаслуженно дарованы близнецы, а причина в заявлении Келли, что та назовет дочку Стеллой. «Это же мое имя», – повторила Дафна, наверное, раз десять. Я поборола искушение ввернуть: «Нет, тебя, вообще-то, зовут Дафной» и заверила сестру, что мне не по душе аллитерация в именах (фамилия Дафны – Секко). Я сказала, что «Стелла Секко» звучит как псевдоним стриптизерши, и если бы я получила резюме от соискательницы с таким именем, то немедленно выбросила бы его, даже не заметив, что она фулбрайтовская стипендиатка. Затем последовала долгая дискуссия об именах для детей – а эту тему я нахожу нелепой и утомительной, если только у собеседницы не остались считанные месяцы на принятие окончательного решения. Обсуждать имена, еще не будучи беременной, почти так же нелепо, как пытаться монопольно застолбить какое-то конкретное имя.

Конечно же, я поделилась этими соображениями с Маурой, когда наконец ей перезвонила, но добавила, что мы все равно должны стараться поддержать Дафну. Я уже привыкла выступать посредником и обеспечивать между сестрами хрупкий мир, хотя и каждая из них могла бы сказать то же самое. Возможно, это просто естественные отношения трех сестер. Мы все трое очень близки, но часто выступаем вдвоем против одной, и альянсы постоянно создаются и распадаются.

Поэтому мне претит сама мысль о том, что сестры могут встать на сторону Бена и попытаться уговорить меня родить. Мне нужен безоговорочно согласный со мной и непоколебимый сторонник. Кто-то, способный задвинуть собственную предвзятость. И тут на сцену как всегда выходит моя лучшая подруга Джесс.

Мы с Джесс познакомились на первом курсе Принстона, когда нас объединила неприязнь к нашим соседкам по комнатам – обе они были шумными студентками факультета актерского мастерства, и обе звались Трейси. Однажды прямо перед каникулами в честь Дня Благодарения Джесс напоила наших Трейси водкой с клюквенным соком и уговорила их поменяться комнатами. Она сработала настолько успешно, что обе Трейси сочли, будто сами до этого додумались. Моя даже написала мне каллиграфическим почерком записку с извинениями. На следующий день Джесс перетащила через коридор свои плед, одежду и книги в коробках и мешках для мусора, и следующие четырнадцать лет (почти столько же, сколько и в родительских домах) мы прожили вместе: сначала до окончания колледжа в общежитии, а потом перебрались в нашу первую тесную манхэттенскую квартирку на углу Девяносто второй улицы и Йорк-авеню.

В последующие несколько лет мы несколько раз переезжали, пока не отхватили просторный солнечный лофт на Парк-авеню, который благодаря китчевому стилю Джесс вызывал постоянные сравнения с апартаментами из сериала «Друзья». У каждой из нас на протяжении этих лет менялись бойфренды, но ни разу отношения с парнями не стали настолько серьезными, чтобы мы с Джесс разъехались.

Пока не появился Бен.

Мы обе плакали в тот день, когда я переезжала к Бену, а потом шутили, что разъезд ощущался сродни разводу. Созванивались каждый день, иногда даже по несколько раз, но в нашей дружбе определенно произошли изменения. Частично просто из-за того, что мы реже виделись. Больше не было болтовни на сон грядущий и с утра пораньше, которую невозможно восполнить телефонными разговорами. С другой стороны, случился неизбежный сдвиг лояльности. Бен стал человеком, с которым я больше всего общалась и к которому первому обращалась и в горе, и в радости. Я видела замужних женщин, ставящих подруг выше мужей, и хотя я восхищаюсь такой женской верностью, мне все же кажется, что подобная тенденция может разрушить незыблемые основы семьи. Определенные вещи в браке должны оставаться священными. Мы с Джесс никогда не обсуждали перемены в нашем товариществе, но, уверена, она все понимала. Думаю, она намеренно немного самоустранилась, уважая мои отношения с Беном и также, возможно, из чувства собственного достоинства. Джесс собрала новый круг единомышленниц: одиноких женщин за тридцать в поисках любви.

Бывает, меня одолевает ностальгия, когда мы с Джесс встречаемся с «девчонками», чтобы выпить сангрии в «Вилладжоре» и провести время так же, как раньше. Но чаще всего я совсем не завидую подруге. В этом году нам обеим исполняется по тридцать пять, и я замечаю, что эта веха нервирует Джесс. Она не озабочена замужеством, но хочет когда-нибудь родить детей. И прекрасно понимает, что её яйцеклетки имеют срок годности (это её слова, а не мои).

Мне становится еще грустнее, когда я вижу, как лучшая подруга раз за разом вляпывается в жизненные перипетии, словно выхваченные из романов Джеки Коллинз. Джесс постоянно тянет на недоступных типов: бессовестных плейбоев, женатых мужчин или парней с Западного побережья, которые отказываются даже подумать насчет переезда на Манхэттен. В частности, в настоящее время она уже два года крутит роман с субчиком по имени Трей, к которому применимо все вышеперечисленное. Знаю, весьма сложно быть бессовестным женатым плейбоем, но Трей блестяще с этим справляется. В защиту Джесс скажу, что гаденыш не признавался ей, что женат, пока она в него не влюбилась, но у неё был по меньшей мере год, чтобы переварить это и двинуться дальше.

В сухом остатке, у Джесс отвратительный вкус на мужчин и так было всегда. Даже в колледже она западала на высокомерных богатеньких сынков, таких, которых легко представить перед судом чести по обвинению в насилии на свидании. Странно, потому что в других аспектах жизни Джесс полностью уверена в себе. Она смелая, веселая и самая умная из всех знакомых мне женщин. С отличием закончила Принстон, даже не уделяя чрезмерного внимания учебе, а потом получила степень магистра бизнеса в Колумбийском университете. Теперь она подвизается инвестиционным банкиром в компании «Леман Бразерс», надирая задницы в тотально мужском мире и зарабатывая такие суммы денег, которые казались мне возможными лишь в гонорарах профессиональных спортсменов и кинозвезд. В довершение всего Джесс и выглядит как модель. Высокая, худая, с короткими светлыми волосами, она больше похожа на манекенщицу, чем на пампушек из рекламы нижнего белья, и моя сестра Маура считает это основной проблемой Джесс. «Мужчинам не нравятся худышки с подиума, – говорит она. – Такие по душе только женщинам». (У Мауры целая коллекция поверхностных теорий об отношениях полов. Вот несколько бриллиантов из её подборки: более привлекательный из пары всегда доминирует; женщинам следует выходить замуж за мужчин как минимум на семь лет старше, чтобы процессы старения протекали одинаково; низкорослость и лысоватость у мужчин с лихвой компенсируется солидным доходом.)

Короче, я решаю, что пришло время довериться Джесс.

На следующий день мы встречаемся за обедом в буфете на полдороге между нашими офисами. Заказываем у стойки сэндвичи, берем пакеты с чипсами и бутылки воды «Эвиан» и занимаем столик у окна. За нами сидят пятеро строителей, и когда один из них встает, Джесс замечает, что у него «идеальная задница». Своими беззастенчивыми комментариями о телах противоположного пола она напоминает мне парня. Я кидаю взгляд на обтянутый «ливайсами» предмет разговора, соглашаюсь с Джесс в её оценке и предпринимаю робкую попытку заговорить о своей дилемме.

Джесс внимательно слушает с сочувственным видом. Уже давно мне не требовалось получить её совет по поводу отношений. Скорее всего, она и рада отвлечься от последнего выкинутого Треем номера, расстроившего ее, потому как со своим алабамским акцентом, от которого так и не избавилась за годы жизни на северо-востоке, Джесс успокаивает:

– Вы с Беном с этим справитесь. Не паникуй.

– Пока что я не паникую, – говорю я. – Ну, возможно, чуть-чуть. В конце концов, знаешь ведь, детский вопрос не совсем та тема, где можно изобрести компромиссное решение, устраивающее обоих.

Джесс кивает и скрещивает длинные ноги.

– Верно.

– Поэтому остается надеяться, что это просто такой период, – вздыхаю я.

Подруга приподнимает верхнюю булочку на курином сэндвиче с салатом и засовывает внутрь несколько чипсов.

– Уверена, так и есть, – кивает она. – И это пройдет.

– Ага, – говорю я, разглядывая свой сэндвич с индейкой. После возвращения с Карибов аппетит что-то совсем пропал.

– Помнишь его гитару? – спрашивает Джесс и закатывает глаза. Ей нравится подсмеиваться над Беном, и он тоже за словом карман не лезет, что я расцениваю как взаимную симпатию. Джесс хихикает и добавляет: – Старина Бенни Ван Хален несколько месяцев пребывал в диком возбуждении, а?

Я смеюсь, вспоминая, как мы с Беном проходили мимо маленького магазинчика в Виллидже под вывеской «Гитарный салон». Магазинчик располагался в очаровательном старом здании, переливался огнями и в тот дождливый день так и манил заглянуть внутрь. Мы вошли и огляделись, и через несколько минут Бен решил, что непременно должен иметь винтажную гитару. Он буквально в первый раз выказал хоть мало-мальский интерес к музыкальному инструменту, но к тому времени я уже привыкла к его способности внезапно увлечься чем угодно. Бен из тех людей, которые умудряются с энтузиазмом относиться к большому и разнообразному кругу увлечений: астрономии, кинематографу, коллекционированию старых часов… – продолжите сами. Поэтому я с любовью следила за ним и терпеливо ждала, пока он забрасывал владельца магазина кучей вопросов. Затем Бен принялся вдумчиво выбирать гитару, пробегая пальцами по струнам и даже пытаясь что-то наигрывать. Час спустя он потратил крупную сумму на испанский инструмент из ели и палисандра 1956 года выпуска и комплект уроков от преподавателя, довольно известного среди практикующих гитаристов Нью-Йорка.

Несколько месяцев Бен упражнялся с умилительным рвением, быстро осваивая базовые навыки и приобретая внушительные мозоли. На мой день рождения он спел мне серенаду, мастерски исполнив «Не могу в тебя не влюбиться» – песню, которая, стыдно признаться, заставляет меня таять, особенно потому, что я всегда считала Бена немного похожим на молодого Элвиса, только с русыми волосами.

Но вскоре Бен утратил интерес к новому хобби и сунул гитару в пыльный угол под нашей кроватью. Недавно он выставил ее на онлайн-аукцион. И теперь Джесс убеждает меня, что его нынешнее стремление к отцовству пройдет так же скоро.

– Есть только одна проблема, – говорю я. – Бен все же набаловался с гитарой, прежде чем оставил идею стать профессиональным музыкантом.

– Верно, – кивнула подруга, читая электронное письмо на навороченном смартфоне «блэкберри». Джесс потрясающе умеет делать несколько дел одновременно. Она яростно печатает большими пальцами ответ и выдвигает идею: – А временно завести ребенка никак нельзя, а?

– И вот тут нам пригодится ребенок Энни и Рэя, – говорю я, вспоминая о недельных визитах в дом Мауры после рождения каждого из троих ее детей. Каждый раз я сильно волновалась, так как нет ничего настолько исполненного смысла или особенного, как первая встреча с новым членом семьи. Мне также нравилось проводить это спокойное и сокровенное время с сестрой, которая обычно безумно занята своими многочисленными общественными обязательствами в Бронксвилле. Самые задушевные беседы у нас с Маурой случались именно в эти несколько дней после родов, когда мы сидели вдвоем в халатах и тапочках и с нечищеными зубами. Но все равно, ночные кормления, которые я вызывалась проводить, всегда негативно сказывались на моем здоровье, и я покидала дом Мауры совершенно разбитой, что позже проявлялось довольно ощутимым недомоганием. Честно говоря, даже не представляю, каким образом так много женщин выдерживают эти долгие бессонные недели и месяцы после каждых родов.

– Так спиногрыз уже родился или как? – спрашивает Джесс.

Я улыбаюсь, слыша ее формулировку. Как женщине, желающей стать матерью, ей бы малость смягчить свой лексикон.

– Со дня на день, – говорю я. – Поэтому давай надеяться, что несколько часов с настоящим живым младенцем сгонят с Бена эту блажь.

* * * * *

Словно по сигналу, Реймонд Гейдж-младший появляется на свет на следующий день, после четырнадцатичасовых родов и экстренного кесарева сечения. Бен звонит мне на работу, чтобы сообщить новости.

– Энни и Рэй хотят, чтобы мы к ним приехали, – восторженно говорит он.

Приглашение в роддом меня удивляет. Энни и Рэй наши близкие друзья, но не думаю, что настолько. Мне казалось, что мы из разряда тех приятелей, кого приглашают посмотреть на малыша уже после возвращения мамочки с младенцем домой. Но несмотря на наши с Беном противоречия, я очень жду встречи с новорожденным.

Поэтому после работы я еду на метро до Рузвельтской больницы, где в сувенирной лавке встречаюсь с мужем. Он уже купил пару воздушных шаров и открытку, которую мы подписываем в лифте, едущем наверх, в родильное отделение. Проходим к палате номер 1231. На двери красуется большой нежно-голубой аист, который держит баннер «Ура, мальчик!», и точно такие же висят на примерно половине дверей в коридоре.

Учитывая затяжные роды Энни, я ожидаю увидеть скромное собрание, но в палате обнаруживается шумная вечеринка на всю катушку. Комната полна цветов, подарков и гостей – их по меньшей мере десяток, друзей и родственников, щелкающих младенца на фотоаппараты и желающих его подержать.

Здесь есть даже несколько бутылок шампанского, и Рэй заслоняет их собой, когда в палату заглядывает медсестра.

Рэй и Энни со счастливыми улыбками подробно рассказывают, как у Энни отошли воды, о поездке в роддом и о ссоре, когда прямо перед тем, как Энни вкололи эпидуральную анестезию, Рэй признался, что забыл дома видеокамеру. Мы смеемся, слушаем и восхищаемся Реймондом-младшим, объявляя его точной копией отца (хотя я не из тех, кто подмечает подобное сходство).

Все хорошо проводят время, но я прекрасно понимаю, какое воздействие это празднование оказывает на Бена. Его захлестывают эмоции, и он очевидно рад за наших друзей, но мне сразу видно, что ему не по себе и невесело. Бен не то чтобы опечален, но похоже, будто он грустит, хотя наверняка это не так. Выражение его лица напоминает мне одинокую подружку невесты, выслушивающую двадцатый тост за молодоженов.

Как раз когда подходит наша очередь подержать Реймонда-младшего, в палату заходит консультант по кормлению и Рэй вежливо просит всех выйти из комнаты. Удивляюсь, что Энни, которая жгла бы лифчики на площадях[1], если бы родилась на несколько лет раньше, теперь стыдливо стремится уединиться. Получается, не зря говорят, что ребенок все меняет? Мы напоследок поздравляем друзей и обещаем скоро им позвонить.

В метро по дороге домой я надеюсь, что Бен понимает – вечеринка окончена. Едва младенца привезут домой из роддома, не пройдет и недели, как поток шампанского иссякнет и на ночных бдениях молодая семья останется одна.

На случай, если Бен этого не понимает, я выжидаю несколько недель, а потом звоню благоверному и невинно предлагаю ему сказать Энни и Рэю, что мы не против посидеть с малышом и дать им шанс выбраться в люди вдвоем. Бен принимает идею на ура. Тут же звонит друзьям, и те с благодарностью принимают наше предложение.

Поэтому вечером следующей пятницы мы с Беном приезжаем на такси к дому Энни и Рэя и взбираемся по лестнице на третий этаж без лифта (под мои замечания, что, наверное, очень тяжело таскать коляску туда-сюда по ступенькам). Я надеюсь увидеть пару замученных родителей, повсеместный бардак и унюхать вонь прокисшего молока, смешивающуюся с «ароматом» испачканных подгузников. Но Рэй выходит встретить нас свежевыбритым и бодрым, и я вынуждена признать, что в квартире идеально чисто. Песня «Рады видеть вас» Нейла Янга играет чуть громче, чем положено в доме, где обитает новорожденный, спящий как ангелочек в детском автокресле.

– Куда вы сегодня собрались? – спрашиваю я, желая, чтобы Энни с Рэем поскорее ушли. «Оставьте ребенка нам с Беном и дайте нам убедиться, что возня с младенцем не для нас».

– Планы изменились, – радостно чирикает Энни. Я замечаю, что она прекрасно выглядит. Волосы убраны в гладкий пучок, а лицо по-прежнему светится, как в бытность беременной.

– Что? Слишком устали, чтобы куда-то идти? – подсказываю я.

– Нет. Предлагаем пойти всем вместе. Нас уже ждет столик на четверых в «Пастиз»! – докладывает Рэй.

Я про себя кляну выбранную одежду – пару удобных джинсов, затрапезную черную майку и балетки. Но отнекиваться на основании того, что я одевалась для няньканья с ребенком, а не для похода в ресторан, вряд ли уместно – сомневаюсь, что друзья примут «я в кедах» в качестве значимого оправдания.

– Уверены? – переспрашиваю я. – Мы хотели дать вам время побыть наедине.

– Наедине мы еще побудем! Мы соскучились по вас, ребята! – восклицает Энни и обнимает меня.

– А кто же присмотрит за Рэем-младшим? – спрашивает Бен.

– Он пойдет с нами, – щебечет Энни.

– Серьезно? – уточняю я.

Энни кивает.

– Да он все время дрыхнет. Все будет нормально! – отводит опасения Рэй, поднимая автокресло, и, словно желая доказать свои слова, предлагает: – Эй, хотите подержать его перед выходом? У нас есть несколько минут. Он не проснется.

– Конечно. Только я сперва руки вымою, – говорю я, вспоминая помешательство сестры на микробах в дни после рождения первенца.

Иду к кухонной раковине и споласкиваю руки, обдумывая дальнейшую стратегию. Может, слегка встряхнуть младенца, вдруг получится разбудить? Или притвориться неуклюжей и тем самым доказать, что дети – это не мое? Вытираю руки и решаю, что такие трюки слишком легко раскусить. Поэтому аккуратно беру малыша из протянутых рук Рэя, придерживая головку, и сажусь на диван рядом с Беном. Мы оба смотрим на Реймонда-младшего в белых кашемировых ползунках и того же цвета шапочке. Похоже, он крепко спит, и мне становится ясно, что этот парень меня подведет, сыграв роль идеального младенца.

Спустя несколько минут разговора Бен спрашивает:

– Можно мне?

– Конечно, – лучится улыбкой Энни.

Бен, как прирожденный отец, с легкостью забирает у меня ребенка. Реймонд-младший приоткрывает один глаз и смотрит на Бена. Зевает, поджимает коленки к груди и снова засыпает. Бен выглядит пораженным.

– Скажи, они замечательно смотрятся вместе? – умиляется Энни.

Я киваю, чувствуя раздражение от формулировки подруги. Первый признак того, что она изменилась. Прежняя Энни никогда бы не употребила слово «замечательно» вне пренебрежительного контекста.

Бен ласково проводит пальцем по щечке Реймонда-младшего.

– Какая нежная кожа, прям не верится.

«Ну конечно, у этого экземпляра нет ни экземы, ни младенческого диатеза», – раздражаюсь я.

Бен продолжается восторгаться:

– Гляди, Клаудия, посмотри, какие у него крохотные пальчики.

Реймонд-младший сжимает в кулачке большой палец Бена, а я гадаю, как же мне соревноваться с такими приемчиками. Ребенок действительно милый.

– Он когда-нибудь плачет? – спрашивает Бен.

Энни говорит, что не особенно часто, с ним очень легко.

«Ну еще бы».

– Нам действительно повезло, – признается Рэй. – На самом деле, даже приходится ночью его будить, чтобы покормить по часам.

– Весьма необычно, – киваю я, бросая нервный взгляд на Бена.

Все пропускают мои слова мимо ушей, а Рэй подхватывает сына, укладывает обратно в автокресло и первым выходит на улицу, где почти сразу же останавливается такси. Я надеюсь, что ребенок считается пятым человеком, и по закону всем вместе нам ехать нельзя, но водитель почему-то не возражает.

Остаток вечера проходит гладко – Реймонд-младший сладко посапывает даже в шумном ресторане. Мы беседуем и шутим как обычно, и я почти забываю, что возле стола спит младенец. Когда домашние заготовки не срабатывают, я завожу разговор о кормлении грудью в публичных местах, но Энни достает бутылочку со смесью и объясняет, что решила отказаться от грудного вскармливания.

Поэтому, помимо слова «замечательный», мне нечего предъявить ни Энни, ни Рэю, ни ребенку.

По дороге домой Бен спрашивает, что я думаю о Реймонде-младшем.

Я говорю, что он прикольный и очень милый.

– Но? – подсказывает Бен, потому что по моему тону ясно, что оно воспоследует.

Я начинаю монолог о том, что редкие младенцы так много спят. Напоминаю, что у всех детей моей сестры случались колики, да и без проблем с животиком большинство малышей более активны, чем Реймонд-младший. Мое выступление не отличается продуманностью, но возражения Бена столь же невнятные: он говорит как продавец, сосредоточиваясь на благородных, но непрактичных предложениях вроде готовности взять на себя «полную ночную ответственность» за нашего ребенка, если тот отчего-то получится трудным в обращении. Бен будто верит, что единственная причина, удерживающая меня от рождения детей – желание мирно спать по восемь часов в сутки и ни минутой меньше. За сим следует пламенная речь о либеральной политике его фирмы в плане декретного отпуска для отцов и о том, как его привлекает перспектива стать отцом-домохозяином.

– Отцом-домохозяином? – переспрашиваю я. – Но ты же любишь свою работу.

– И ребенка я тоже буду любить, – пожимает плечами Бен. – Смысл в том, что тебе совсем не придется менять твой график, Клаудия, – говорит он. Затем повторяет то же самое, с тем же ударением на «тебе» и «совсем».

– Я и в первый раз услышала, – ворчу я.

Той ночью около трех часов я просыпаюсь и не могу уснуть от беспокойства. Очень хочется потрясти Бена и сказать: «Твоя очередь вставать к ребенку, милый». В конце концов, одно дело трепаться о своей готовности вскакивать посреди ночи и совсем другое – сделать это, когда организм в силах только спать.

Но я решаю, что не буду применять эту тактику. Все же, учитывая то, как невыигрышно для меня складывались в последнее время обстоятельства, Бен, скорее всего, встанет и примется насвистывать и перебирать возможные имена.

Глава 3

Следующие несколько дней Бен бомбардирует меня комментариями по поводу ребенка, напоминающими попытку подкупа. Уговариваю себя сдерживаться, не взрываться, перетерпеть. Убеждаю себя, что нужно дать мужу хотя бы столько же времени, сколько длилось его увлечение гитарой, ради малой вероятности, что его зацикленность на детях так же временна. Или что он просто малость взбудоражен, заскучал и ищет что-то способное заполнить пустоту. Если это действительно так, то наш случай иллюстрирует одну из моих теорий, почему некоторые пары, даже явно непригодные к родительству, обзаводятся детьми. Я полагаю, отчасти привлекательность детей обусловлена направленностью нашего общества на все «первое». Стремлением следовать по вехам и инициациям. Первый поцелуй, первые отношения, школьный выпускной, поступление в колледж, студенческий выпускной, первая работа, свадьба, первый дом. После такого пути ребенок кажется последней из жизненных вех, единственным значимым шагом, который остается совершить. Или, возможно, пары просто надеются опосредованно испытать все эти прекрасные события снова через своих детей. Пережить заново подъемы и исправить ошибки. Я не утверждаю, что все рожают только поэтому – большинство искренне хотят просто стать родителями, – но некоторые люди все же подпадают под мою теорию.

На случай если и Бен относится к этой категории, я собираюсь поменьше работать и стараться, чтобы наша жизнь по возможности била ключом. Слежу, чтобы мы занимались всем тем, что обычно делаем вместе, но чаще и активнее. Заказываю столики в новых ресторанах, покупаю билеты на чудесные концерты и интересные выставки. Планирую вылазки на выходные в Беркшир и Хэмптонс.

Что самое важное, я, следуя совету Джесс, не сбавляю оборотов по части секса. Джесс истово верит, что секс – панацея от всех проблем. И в этой вере она черпает убежденность, что Трей со дня на день уйдет от жены (Джесс утверждает, что бесподобно хороша в постели).

Однажды вечером я надеваю лучшее белье и инициирую такой секс, который подчеркивает все прелести нашего образа жизни. В процессе я чувствую нашу безумную связь на уровне клеточной химии, ту часть наших отношений, которой мне не хватало с самой поездки на Сент-Джон. И крепнет надежда, что это усилие вновь повернет течение в намеченное мной русло.

После исступленных занятий любовью мозг пребывает в блаженной отключке. Затем я снова начинаю думать о детях. Противлюсь порыву вслух обозначить очевидное – что ребенок может подвергнуть риску нашу интимную жизнь. Что у нас будет оставаться мало времени и сил для секса. Что мы больше не сможем ставить друг друга на первое место. Определенно, Бен думает о том же, когда целует меня в макушку и бормочет:

– Я люблю тебя, Клаудия. Сладких снов.

– И тебе, – говорю я, чувствуя, как засыпаю.

И тут Бен подкатывается ко мне и заявляет:

– Клаудия, если у нас родится ребенок, обещаю, что ты будешь первой женщиной в мировой истории, которая не лишится и секунды сна.

Бену вообще несвойственно разговаривать после секса, поэтому я возмущена еще и тем, что он изменил типичному мужскому поведению, чтобы высказать этот перл. Чувствуя, как напрягаются все мышцы, я позволяю прорваться раздражению:

– Ради Бога, Бен. Речь же не о щенке.

– И что бы это значило?

– Ты ведешь себя так, будто обязуешься выгуливать среди ночи долбаного бигля! А мы о ребенке говорим!

– Знаю, – произносит Бен.

– О ребенке, который полностью изменит мою жизнь. Нашу жизнь.

– Знаю, – повторяет Бен. – Но наша жизнь изменится к лучшему. Обещаю.

– Ты не можешь обещать ничего подобного, – возражаю я. – Это абсурдное, нелепое обещание. Ты совсем не знаешь, как все обернется после рождения ребенка. Кроме того, помимо любви ко сну у меня есть множество других причин не хотеть детей.

– Допустим. Например, каких? – интересуется Бен.

– Мы уже их обсуждали, – закругляюсь я, не желая толочь воду в ступе и снова обсасывать очевидные вещи. – И не раз.

Но он настаивает, и я начинаю с лежащей на поверхности легковесной причины. Говорю, что не хочу ходить беременной.

– Женщины в положении прекрасны, – парирует Бен. Я закатываю глаза. – И к тому же ты будешь беременной всего девять месяцев. Короткий сигнал на радаре жизни.

– Легко тебе говорить. Я не хочу ни с кем делить свое тело, и неважно, на сколь короткое время. И мне нравится заниматься спортом, – припечатываю я. Хотя эта причина звучит неубедительно, особенно в свете того, что я уже много недель в спортзал и не заглядывала.

– Ты же знаешь, что спортом можно заниматься и беременной, – возражает он.

– Ага, конечно. Видела я этих слоних, у которых начинаются роды во время быстрой ходьбы по беговой дорожке. Они выглядят убого. И я подумываю пробежать Нью-Йоркский марафон. Может, в следующем году пробегу. Эту мечту я давно хотела осуществить, – говорю я, и в теории все так и есть. Пробежать марафон – одна из моих жизненных целей. Но пока я ни разу не бегала дальше, чем на шесть километров. От природы я не слишком атлетична, в отличие от Бена, который регулярно бегает и плавает. Но когда я вижу пенсионеров и инвалидов, каждый год пересекающих финишную черту, мне кажется, что я тоже смогу это сделать. Когда-нибудь.

– Что ж, мы можем усыновить ребенка, – предлагает Бен.

– Да не в этом дело, ты и сам прекрасно понимаешь. Беременность – это меньшее из зол.

– Ладно, – кивает Бен. – Так нам же необязательно рожать прямо сейчас. То есть ничто не мешает подождать несколько лет и только потом этим озаботиться. Мне не требуется ребенок немедленно. Я просто хочу от тебя услышать, что ты открыта для этой идеи.

Я вижу лазейку, и меня так и подмывает купить себе какое-то время. Сначала «думать» годами, а потом сказать, что не пью таблетки. Так дотянуть до сорока и надеяться на бесплодие. То есть решить проблему естественным путем. Но мне претит нечестность. Ложь неминуемо разрушает отношения. Поэтому я говорю ему правду – что не передумаю.

Похоже, Бен пропускает мои слова мимо ушей и спрашивает о других причинах.

Я подыгрываю:

– Что ж, продолжим. Мне нравится жить в городе.

Он садится в постели со словами:

– Мы можем жить в городе и с ребенком.

Я восхищаюсь линией его плеч, но не поддаюсь:

– Это непросто. Потребуется квартира побольше, а мы вряд ли можем себе это позволить.

– Ну, а у тебя никогда не возникает такого чувства, что вроде как надоело жить на Манхэттене? Все же мы оба выросли в пригороде. Неужели тебя не манит вернуться к истокам? Снова иметь двор? Деревья, белок и немного покоя и тишины?

– Хм, теперь ты несешь полный бред, – говорю я. – Отлично знаешь: нам нравится жизнь в городе.

– Знаю, но…

– Я не хочу переезжать, – противлюсь я крамольной идее, впадая в панику при одной лишь мысли, что такое возможно. Сразу же всплывают образы вместительных «вольво», собраний родительско-учительской ассоциации, видеокамер на футбольных играх и семейных ужинов в «Оливковой роще». Теперь сижу и я. – Я не согласна переезжать в пригород.

– Ладно, – кивает Бен. – Можем жить с ребенком и на Манхэттене. Все вокруг так живут. Просто найдем квартиру побольше и поднапряжемся на работе. Так что эта причина не особо существенна. Назови еще одну.

Я громко вздыхаю и говорю:

– Получи. Моя карьера.

Тяжелую артиллерию я оставила напоследок. Я слишком, слишком тяжело работала, чтобы рискнуть всем достигнутым ради детей. Много раз видела, как это происходит даже с теми редакторами, которые стремятся и дальше двигаться вверх по карьерной лестнице. Им приходится пораньше уходить с работы, они уже не могут пожертвовать ради дела выходными и неизбежно теряют хватку и алчность. Перестают расти. Не знаю, что тому причиной – смена приоритетов или просто отсутствие сил со всем управляться. И не хочу знать, и ни под каким видом не желаю пополнять ряды очевидно несчастных работающих матерей, которые из кожи вон лезут, чтобы повсюду успевать, а в итоге разочаровываются, хронически устают и терзаются чувством вины.

– А что с твоей карьерой? – с невинным видом спрашивает Бен.

– Ребенок на нее повлияет не в лучшую сторону.

– Я же говорил, что какое-то время готов посидеть дома. Или можем нанять няню. Тебе необязательно увольняться. Даже необязательно переходить на частичную занятость. В мире множество работающих мам. Можешь спокойно заниматься и тем и другим.

– Но я не хочу, как ты не понимаешь? Заниматься и тем и другим означает толком не справляться ни с чем.

– Но из тебя получится чудесная мамочка, Клаудия.

– Я не хочу быть мамочкой, – говорю я настолько убедительно, насколько могу. – Прости, если кажусь тебе эгоистичной. Но, по моему мнению, гораздо более эгоистично рожать ребенка, не будучи всецело преданным этой идее. И я не вписываюсь в этот твой план, Бен.

– Не сейчас? – спрашивает он, снова откидываясь на подушки.

– Не сейчас, – отвечаю я. – И никогда.

Бен сверлит меня ледяным взглядом. Затем качает головой, откатывается от меня и бормочет в подушку:

– Ладно, Клаудия. Думаю, теперь мне все ясно.

* * * * *

Следующим утром мы собираемся на работу молча. Бен уходит первым, не поцеловав меня на прощание. Затем весь день не отвечает на мои сообщения. Я так расстроена, что отменяю важный обед с известным литературным агентом, а потом по телефону накидываюсь на одного из самых обязательных и пунктуальных авторов за задержку сдачи рукописи.

– Вы же понимаете, что если не предоставите рукопись поскорее, мы не успеем подготовить сигнальные экземпляры для рецензентов? – выговариваю я, ненавидя себя за прорывающиеся в голосе пронзительные нотки.

За что я горжусь собой на рабочем месте – так это за то, что никогда не срываюсь на тех, с кем контактирую. Ни на своего помощника, ни на авторов. Терпеть не могу людей, вмешивающих личную жизнь в профессиональную деятельность, и сейчас про себя думаю, что если на мою работу так влияет простой разговор о детях, то трудно представить, что будет твориться, если у меня на самом деле появится ребенок.

Вечером я перечитываю рукопись и понимаю, что она нравится мне не так сильно, как при первом чтении, когда я решила её купить. Это необычная история любви – и я не могу не гадать, имеет ли отношение мое разочарование в романе к тому, что происходит с моим браком. При мысли, что в этом-то все и дело, меня накрывает паника. Мне отчаянно не хочется меняться. Не хочется перемен в жизни. Засыпаю на диване, мучаясь беспокойством и ожидая возвращения Бена. В какой-то момент слышу, как он, спотыкаясь, вваливается в квартиру и чувствую, как муж нависает над диваном. Открываю глаза и смотрю на него. Волосы всклокочены, от Бена пахнет бурбоном и сигаретами, но он все равно потрясающе выглядит. Внезапно меня одолевает безумное желание просто притянуть его к себе и заняться любовью. И черт с ним, с табачным перегаром.

– Привет, – мямлит он, едва умудряясь выговорить два слога.

– Где ты был? – тихо спрашиваю я.

– Гулял.

– Который час?

– Два с чем-то.

И тут его прорывает. Несет что-то о желании наслаждаться преимуществами бездетной жизни. Я замечаю, что употреблено определение «бездетной», а не «свободной от детей», как мы говорили раньше. И внезапно меня снова накрывает гнев.

– Очень по-взрослому, Бен, – бросаю я, встаю и топаю в ванную. – Нажраться в критический момент. Ответственный шаг для человека, убежденного, что из него получится отличный отец.

Да, это грубо и несправедливо. Бена можно назвать как угодно, но только не безответственным. Но я не отказываюсь от своих слов, а просто оставляю их эхом звенеть в пустоте между нами.

Бен прищуривается, кашляет и гнусавит:

– Пошла ты, Клаудия.

– Нет, пошел ты, Бен, – отбиваю я. Прохожу мимо него и захлопываю за собой дверь ванной. Руки трясутся, пока я отвинчиваю крышечку тюбика с зубной пастой.

Чистя зубы, я вновь и вновь проигрываю в уме состоявшийся диалог. Это наша первая подобная ссора. Мы никогда не говорили друг другу подобных вещей. Хотя у нас и случались жаркие споры, мы ни разу не опускались до обзывательств и ругани. Мы чувствовали себя выше тех пар, которые прибегали к подобным методам выяснения отношений. Поэтому эти взаимные оскорбления сразу же стали для меня символом тупика и неминуемого расставания. Может показаться излишне мелодраматичным инициировать разрыв из-за пары грубых слов, но во мне крепнет убежденность, что этот обмен грубостями стал для нас точкой невозврата.

Я выплевываю пасту, думая, что делать дальше. Нужно совершить что-то значимое, более существенное, чем лечь спать на диване. Пожалуй, стоит обронить слово «развод» или вообще уйти из дома. Заворачиваю за угол в нашу спальню и достаю из шкафа свой самый большой чемодан. Чувствую, как Бен наблюдает за мной, пока я беспорядочно запихиваю туда одежду. Футболки, нижнее белье, джинсы и пару офисных костюмов. Я лихорадочно пакую вещи, и мне кажется, что со стороны я выгляжу актрисой в роли разозленной жены.

В какой-то момент я передумываю. Мне не хочется покидать родную квартиру посреди ночи. Но гордость не дает пойти на попятную. Это же полная глупость – собрать чемодан, а потом остаться. То же самое, как в праведном гневе бросить трубку и тут же перезвонить. Нет, так нельзя. Поэтому я с чемоданом в руке спокойно марширую к двери, надеясь, что Бен меня остановит. Наклоняюсь и задерживаю дыхание, пока надеваю кроссовки и завязываю на бантик шнурки, давая мужу еще несколько секунд, чтобы извиниться. Пусть он встанет передо мной на колени, попросит прощения и скажет, как сильно меня любит. Не меньше, чем я его.

Но он холодным, ледяным голосом цедит:

– Прощай, Клаудия.

Я смотрю Бену в глаза и понимаю, что всему настал конец. И у меня нет иного выбора, кроме как выпрямиться, открыть дверь и уйти.

Глава 4

Единственное преимущество ухода от мужа глубокой ночью – хватает наносекунды, чтобы поймать такси. На самом деле я могла даже выбрать одно из двух, поднесшихся ко мне на углу Семьдесят третьей улицы и Коламбус-авеню. Таксисты наверняка заметили мой чемодан и предположили, что получат хорошие деньги за поездку в аэропорт, поэтому, забираясь в первую из машин, я говорю:

– Здравствуйте. Извините, мне только в конец Пятой авеню. – Следом я выпаливаю: – В пух и прах разругалась с мужем. Думаю, грядет развод.

Бена всегда забавляла моя болтовня с водителями такси. Он считает, что так ведут себя только туристы, да и несвойственно мне непринужденно общаться с посторонними. В обоих утверждениях он прав, но отчего-то у меня не получается удержаться.

Водитель смотрит на меня в зеркало заднего вида. Я вижу только его глаза, что досадно, ведь губы больше выдают мысли человека. Таксист или плохо владеет английским, или у него колоссальные проблемы с умением сопереживать, потому что он не говорит ничего, кроме:

– Где именно на Пятой?

– Двенадцатая. Ист-Сайд, – отвечаю я, отыскивая табличку с его именем на спинке сидения. Мохаммед Мухаммед. Приходится бороться со слезами, вспоминая, как Бен однажды сказал (примерно на четвертом свидании), что, если остановить такси, у водителя имя или фамилия окажется Мохаммед или Мухаммед – словно бросить монетку, шансы выкинуть орел или решку пятьдесят на пятьдесят. Конечно же, это преувеличение, но с той самой ночи мы всегда читали табличку и улыбались, когда прогноз сбывался. Так случалось по меньшей мере раз в неделю, но двойная удача выпадает мне впервые. Внезапно на меня накатывает непреодолимое желание развернуться и поехать домой. Коснуться лица Бена, поцеловать его щеки и веки и сказать, что, несомненно, табличка в этой машине – это знак, что мы должны все исправить и каким-то образом двинуться дальше.

Но я ищу в сумочке телефон, чтобы сообщить Джесс, что еду к ней. Вспоминаю, как оставила его заряжаться на кухне. Шепчу: «Черт!», понимая, что она может и не услышать звонок консьержа. А это, безусловно, проблема, ведь Джесс из пушки не разбудишь. Вскользь думаю отправиться прямиком в отель, но боюсь, что в одиночестве окончательно расклеюсь, поэтому решаю не сворачивать с намеченного курса.

К счастью, Джесс откликается на дверной звонок, и через считанные минуты после высадки из такси я уже, свернувшись на её диване, пересказываю ссору с Беном, пока подруга готовит нам тосты с корицей и большой кофейник с кофе – максимум, на что она (и я) способны на кухне. Джесс приносит наши чашки – мой кофе черный, её с сахаром – и заявляет, что пришло время поговорить серьезно. Затем она колеблется и, робко косясь на меня, добавляет:

– И темой нашего разговора будет «Почему Клаудия не хочет детей»?

– Ой, да перестань. Хоть ты не начинай, – отмахиваюсь я.

Она кивает как строгая учительница:

– Просто хочу рассмотреть твои обоснования.

– Ты их уже прекрасно знаешь.

– Что ж, я хочу услышать их еще раз. Представь, что я твой психолог. – Джесс выпрямляется, скрещивает ноги и держит чашку, отставив мизинец и большой палец а-ля  Келли Рипа[2]. – И сейчас у нас первый сеанс.

– Значит, теперь мне нужен психолог только потому, что я не хочу детей? – Я чувствую, что вновь занимаю оборонительную позицию, ставшую чересчур привычной в последнее время.

Джесс качает головой.

– Нет. Не потому что ты не хочешь детей, а потому что твой брак в опасности. А теперь поехали. Ваши мотивы, мэм?

– А с чего у меня должны быть мотивы? Если какая-то женщина решает родить ребенка, никто же ее не спрашивает, есть ли у нее мотивы.

– Верно, – кивает Джесс. – Но это совсем другой сабж, о роли женщины в обществе.

Мысленно я слышу, как Бен возмущается людьми, которые говорят «сабж» вместо «тема». «Ну же, народ! Нет такого слова в языке!» И, совсем как в тот момент, когда я увидела имя Мохаммед Мухаммед в такси, я чувствую, что к глазам подступают слезы. Господи, как же я буду скучать по Бену и его остроумным наблюдениям.

– Не плачь, дорогая, – утешает Джесс, поглаживая меня по ноге.

Я смаргиваю слезы, делаю глубокий вдох и говорю:

– Меня просто тошнит от того, что все убеждены, будто для счастья обязательно иметь детей. Я думала, что Бен другой, но он такой же как остальные. Поймал меня на крючок, а сам соскочил.

– С твоей позиции так и должно казаться.

Я замечаю, что Джесс не вполне со мной согласна.

– Значит, ты на его стороне? Считаешь, мне стоило проглотить свои принципы и родить ребенка?

– Я не осуждаю твое нежелание рожать. Я последний человек, который вправе осуждать чей-то жизненный выбор, верно? – Я пожимаю плечами, и она продолжает: – Думаю, что твой выбор абсолютно оправдан. Для многих женщин такой вариант единственно верный, и мне кажется, что во многом это очень смелое решение. Но все же не помешает его обсудить. Не хочу, чтобы ты потом о чем-то сожалела.

– О том, что не родила детей или о том, что потеряла Бена?

– И о том, и о другом, – говорит Джесс. – Потому что сейчас обе перспективы, похоже, взаимосвязаны.

Я сморкаюсь и киваю.

– Хорошо.

Джин откидывается на спинку дивана и командует:

– Ну, начинай. Приложи все старания.

Я отхлебываю кофе, на секунду задумываюсь и вместо перечисления своих обычных доводов говорю:

– Я тебе рассказывала об исследовании мышей, у которых нет гена материнства?

Джесс качает головой.

– Не-а. Первый раз слышу.

– В общем, проводилось исследование, в котором ученые установили, что мыши без этого гена ненормально ведут себя с новорожденными. Без этого гена у них нет материнского инстинкта, и поэтому подопытные не кормили мышат и не заботились о них так, как правильные мыши.

– И что? Ты думаешь, что у тебя нет гена материнства?

– Я думаю, что у некоторых женщин нет материнского инстинкта и я, похоже, из их числа.

– Прям совсем нет? Даже чуточки? – уточняет Джесс. – Сомневаюсь. Потому что сама не раз слышала, как женщины заявляют, будто у них отсутствует материнский инстинкт, пока не родят ребенка. И – оп-ля! – они помешаны на заботе о младенце.

– Разве это оправданный риск? – спрашиваю я. – Вдруг эта программа не включится?

– Что ж. Думаю, существует множество вариантов эффективного материнства. Необязательно подражать рекламной Бетти Крокер или сериальной Джун Кливер, чтобы стать хорошей матерью.

– Ладно. Но если я пожалею, что вообще родила? Что тогда?

Джесс задумчиво хмурится.

– Ты прекрасно ладишь с детьми, – наконец говорит она. – Они тебе по-настоящему нравятся.

– Да, чужие дети мне нравятся, – соглашаюсь я, думая о племянниках и о Реймонде-младшем. Было очень приятно прижимать к себе его теплое маленькое тельце и вдыхать сладкий младенческий запах. – Но у меня совершенно нет желания обзаводиться собственным ребенком и заниматься им все время. И я уверена, что если у меня родится малыш, все закончится ненавистью к Бену. Даже хуже, ненавистью к ребенку. А это ни для кого не справедливо.

Джесс снова кивает с выражением лица как у психолога, в котором читается: «Продолжай, у нас наметился прогресс».

– Мне и так нравится моя жизнь. Наш образ жизни. Наша свобода. Не могу себе представить постоянную тревогу, которая прессует всех родителей. Сначала боятся синдрома внезапной детской смертности, после, что ребенок упадет с лестницы, потом аварий из-за пьяного вождения – и эта тревога не прекращается восемнадцать лет. В какой-то мере, вообще никогда не прекращается. Люди всю жизнь беспокоятся о своих детях – все так говорят.

Джесс кивает.

– И, если честно, Джесс, сколько женатых пар с детьми кажутся тебе по-настоящему счастливыми? – спрашиваю я, думая о своей сестре Мауре и том, как её брак стал казаться вынужденным сразу после рождения первого ребенка, Зои. И обстановка ухудшалась с каждым последующим из её двоих сыновей. Я не моя сестра, а Бен – не Скотт. Но мне вовсе не кажется необычным, что с появлением детей отношения меняются. Отпрыски высасывают время, деньги, силы, терпение. Не позволяют ставить мужа на первое место. Поэтому в лучшую или худшую сторону, но связь супругов видоизменяется. И эта новая форма близости, похоже, больше сродни выживанию, чем искренней радости жизни.

– Я понимаю, о чем ты, – застенчиво роняет Джесс и добавляет: – Трэй частенько говорит о своей семье как о «петле на шее».

– Очаровательно, – хмыкаю я. – Вот и подтверждение.

– Но я не думаю, что это он о сыне, – защищается Джесс. – Только о ней.

Джесс всячески изворачивается, лишь бы не называть жену Трэя по имени – Брендой. Думаю, так она чувствует себя менее виноватой. Она продолжает:

– И я не думаю, что он чувствовал бы себя так, будучи женатым на правильной женщине. Мне совсем не кажется, что вы с Беном в итоге будете чувствовать себя так же. Наверное, дети просто поднимают на поверхность и без них существующие скрытые проблемы. А у вас настоящих трудностей нет, поэтому и с детьми сохранится отличный брак.

Я знаю, что поглажу Джесс против шерсти, но рискую и говорю, что жена Трэя, вероятно, на заре их супружеских отношений тоже считала, что сохранит отличный брак, заведя ребенка. Да и Трэй, наверное, думал то же самое. Джесс протестующее выпячивает челюсть, но я продолжаю:

– И я совершенно точно знаю, что когда Маура и Скотт чпокались в его джакузи и вообще по всей холостяцкой квартире, Маура в жизни бы не поверила, что однажды он ей изменит. Что все станет так отвратно.

– Это исключения, – настаивает Джесс. – Большинство пар с рождением детей становятся даже счастливее.

– Я так не думаю. Несчастливых однозначно больше. И вспомни еще ситуацию Дафны.

– У нее-то, похоже, крепкий брак, – возражает Джесс.

– Верно, – киваю я. – Но мне кажется, сейчас они с Тони до того озабочены размножением, что оно полностью их поглотило. Они больше ни о чем не говорят. Больше ни о чем не думают. Стали до смерти скучными.

– А разве они не всегда были скучными? – смеется Джесс.

Она – единственный человек, которому я позволяю критиковать мою семью. Но все равно не могу не защитить Дафну.

– Скучными в хорошем смысле слова, – поправляю я, вспоминая, как сестра радуется рукоделию вроде скрапбукинга. – Раньше я бы скорее назвала её простоватой, а не скучной. Живительно простой. Но в последнее время они с Тони откровенно мрачные. Не то чтобы я в чем-то их винила.

Джесс громко вздыхает:

– Что ж, все равно. Смысл в том, что вокруг множество счастливых пар с детьми.

– Возможно, – соглашаюсь я. – Но я не уверена, что нам стоит вливаться в их ряды. И не стану пытаться превратить свою жизнь в какой-то научный эксперимент.

– Как с мышами?

– Ага, – киваю я.

* * * * *

Остаюсь у Джесс – домой возвращаюсь только раз за четыре дня, точно зная, что Бен на работе. Хотелось забрать мобильный и кое-какую одежду. Я продолжаю ждать его звонка, но он не звонит. Ни разу. Наверное, я не всерьез жду, что он опомнится, но каждый раз, проверяя голосовую почту и слыша «нет новых сообщений», ощущаю новую волну опустошенности. Конечно, я ему тоже не звоню, и надеюсь, что он чувствует то же самое, тщетно заглядывая в свои входящие. Но что-то мне подсказывает, что это не так, и поэтому душа с каждым днем болит все больше и больше. Выражения типа «горе да беда друг без друга никуда» ни под какую ситуацию не подходят вернее, чем под разрыв отношений. Одна лишь мысль о том, что моя половинка прекрасно справляется без меня, поистине невыносима.

Джесс настаивает, что меня одолевает паранойя и Бен, конечно же, грустит не меньше моего, но у меня есть две убедительные причины верить, что мое состояние хуже, чем его. Первой я делюсь с Джесс однажды вечером за китайской едой на вынос, напомнив подруге, что Бен одарен благословенной способностью отгораживаться от боли и впадать в комфортное оцепенение. Психологи говорят, что вот так подавлять эмоции нездорово, но глядя, как Бен по-чемпионски скользит по поверхности бездонного моря печали, я не могу не завидовать. Никогда не умела выключать депрессивную часть мозга. Вспоминаю, как в прошлом году кузену и лучшему другу Бена, Марку, диагностировали четвертую стадию рака. Бен на протяжении всего этого сурового испытания держался стоически, почти демонстративно спокойно, даже после ночного телефонного звонка со скорбным известием о смерти Марка.

Когда Бен забрался назад в постель после короткой беседы с матерью Марка, я спросила, не хочет ли он поговорить. Бен покачал головой, а затем выключил свет и прошептал: «Не очень. Да и не о чем тут говорить».

Мне хотелось убедить его, что поговорить можно о многом. Мы могли бы обсудить слишком короткую, но все равно насыщенную жизнь Марка. Бен мог бы поделиться детскими воспоминаниями о кузене, которого он всегда считал скорее братом. Рассказать, как они учились в Брауне – оба отказались от изначально выбранных колледжей, лишь бы не разлучаться. Мы бы поразмыслили над концом жизни Марка и облекли бы в слова, до чего больно было смотреть, как Марк умирает. А потом бы придумали, что дальше – надгробная речь, которую, как я знала, Бен мысленно сочинял уже много недель.

Но Бен ничего не сказал. Я помню, как в темноте чувствовала, что он не спит, и поэтому тоже не закрывала глаза, на случай если он передумает и все же захочет поговорить или хотя бы поплакать. Но он не заплакал. Ни в ту ночь, ни на следующий день. Не проронил ни слезинки даже на похоронах, где его трогательная надгробная речь заставила разрыдаться всех присутствующих.

Прошло шесть долгих месяцев, пока броня Бена не треснула. Мы стояли в проходе с хлопьями в супермаркете «Фэйрвэй», когда лицо его стало опустошенным и он механически взял со стеллажа коробку пшеничных подушечек. Мне не пришлось спрашивать, о чем Бен думал. Он успел дойти до дома и лечь в спальне, прежде чем до меня донеслись эти странные и страшные звуки подавляемых рыданий взрослого мужчины. Когда Бен спустя долгое время вышел, глаза его были красными, а веки припухшими. Я никогда его таким не видела. Он крепко меня обнял и срывающимся голосом пожаловался: «Черт возьми, мне так его не хватает».

– Не то чтобы я сравнивала наше расставание со смертью Марка, – говорю я, закончив рассказ.

– Понимаю, – кивает Джесс. – Но если вы и вправду расстанетесь, это будет похоже на смерть.

– Ага. Особенно потому, что ни я, ни Бен не желаем «оставаться друзьями с бывшими», – добавляю я. – Если все кончено – значит, все кончено. Я не хочу с ним просто дружить.

Джен тяжело вздыхает и говорит:

– Что ж. Возможно, еще не все потеряно.

– Но мне действительно кажется, что дальше ждать нечего. Просто прикинь. Бену понадобилось полгода на осознание того факта, что Марка больше нет. Ко времени, когда он позволит себе заскучать по мне, будет уже слишком поздно.

Джесс выглядит обеспокоенной, а я думаю о второй причине, почему Бен, наверное, страдает меньше, чем я. Но делиться этой причиной с Джесс не тороплюсь. Я никогда не произносила её вслух и даже не писала в дневнике. Это кое-что, о чем я всегда в какой-то мере знала, но не позволяла себе слишком на этом зацикливаться. До последних событий не было никакого смысла озвучивать это обстоятельство.

А причина вот в чем: я совершенно уверена, что люблю Бена больше, чем он – меня. Я знаю, что он очень меня любит. Знаю, что он любит меня больше, чем любил Николь и всех других. Но мне все равно кажется, что я люблю его больше. Это одна из тех вещей, о которых никогда не знаешь наверняка, потому что нельзя ввести все данные об отношениях в компьютер и заставить его выдать точную числовую оценку. Нельзя количественно измерить любовь, а если попытаться, это, скорее всего, приведет к искажениям из-за различия характеров – ведь общеизвестно, что некоторые люди больше выражают себя в отношениях, проявляют эмоции или показывают, что нуждаются в партнере, а другие скрывают чувства за дымовой завесой. Но за подобными дымовыми завесами скрывается и ответ. Любовь редко, почти никогда не распределяется поровну. Кто-то один всегда любит больше.

И в нашем супружестве такой человек – я. У некоторых пар отклонение колеблется то в одну сторону, то в другую. Но в начале, середине и в конце нашего союза, думаю, я всегда любила его больше. Бен бы сказал, что вопрос дурацкий, но если бы его каким-то образом вынудили ответить честно, он, наверное, признал бы мою правоту. Скорее всего, он также согласился бы, что это никак не связано с нашими личными достоинствами и достижениями. Полагаю, мы примерно одинаково умны, успешны, жизнерадостны и привлекательны, а эти качества составляют большую четверку в общепринятом рейтинге сравнения партнеров. Я приблизительно равна Бену, и поэтому всегда чувствовала себя защищенной, уверенной в себе и достойной. Но все равно. Получилось так, что я люблю Бена чуть-чуть больше, и от этого больше боюсь потерять его, чем он меня.

И это подводит меня к следующему соображению. Думаю, у меня всегда было иррациональное чувство, будто тревога и страх служат своего рода страховкой. На подсознательном уровне я всегда признавала, что если чего-то опасаться, вероятность того, что это случится, каким-то образом уменьшится. Но сейчас скажу, что схема работает не так. То, чего больше всего боишься в жизни, все равно может стать реальностью. А когда так происходит, чувствуешь себя еще более обманутой из-за того, что трусила с самого начала.

Глава 5

Грусти сопутствует множество защитных механизмов. И шок, и отрицание, и алкоголь, и шутки, и религия. А еще старый добрый режим бездеятельного ожидания – слепая вера в судьбу и прочая нудота вроде «все происходит неспроста».

А лично моим излюбленным защитным механизмом всегда был гнев и его верные приспешники: праведное возмущение, желчность и негодование.

Я помню, как впервые увидела, что в горе люди предаются гневу. Тогда я ходила в детский сад и отец Джимми Мура умер от сердечного приступа, перетаскивая рождественскую елку из гаража в дом. Несколько недель спустя после похорон мы с мамой столкнулись с Джимми и его мамой в супермаркете. Я с нездоровым любопытством пялилась на Джимми из-за продуктовой тележки, а моя мама  участливо расспрашивала миссис Мур, как у нее дела. Вдова покачала головой и сжала кулак. «Прямо сейчас я чертовски зла на Бога!» – воскликнула она тогда.

Мы с Джимми обменялись взглядами и потупились. Наверное, мы оба удивились. А я так даже немного испугалась. Никогда раньше не слышала, чтобы кто-то злился на Бога. Мне казалось, что это опасно. Помню, я тогда подумала, что мама Джимми не в порядке, раз она чувствует что-то кроме горя из-за смерти мужа. Гнев не вписывался в пазл скорби.

Но примерно шесть лет спустя, когда мне было одиннадцать, я узнала, как близки эти две эмоции. В тот год мою мать «подозревали» в интрижке (она до сих пор ее отрицает) с директором начальной школы, мистером Хиггинсом. Я твердо убеждена, что – помимо сиротства и тяжелой инвалидности – это самое плохое, что может случиться с пятиклассницей, особенно когда она узнает обо всем последней. Я никогда не питала иллюзий об идеальности своих родителей, так как часто сравнивала их с образцовыми родителями из книг. Мне хотелось, чтобы папа чуть больше походил на Аттикуса Финча, а мама хоть иногда вела себя как заботливая и понимающая мамочка Рамоны Куимби из моих любимых повестей Беверли Клири. Но в целом я была довольна своими родителями. Ценила, что в выходные папа занимался с нами всякими интересными делами, а не заставлял работать во дворе или смотреть с ним футбол, как другие отцы по соседству. И я гордилась маминой красотой, чувством юмора и тем, что мои друзья восхищались её стильностью.

Но по большому счету я вовсе не заморачивалась мыслями о родителях, как и большинство детей. Пока в жизни все хорошо, родители выступают в роли декораций и подстраховки, а не главными персонажами, но могут внезапно занять и центральное место в пьесе. Именно так и случилось однажды на детской площадке, когда Чет Вомбл – мальчишка, которого я ненавидела за ковыряние в носу и привычку обзываться – решил с помощью рисунков мелом на асфальте сообщить всем чумовую новость об интрижке моей матери. Он нарисовал две большие схематичные фигуры, снабдив их характерными деталями женской и мужской анатомии, и подписал свое художество емкой фразой: «МАМА КЛАУДИИ СПИТ С МИСТЕРОМ ХИГГИНСОМ». (Видео под названием «Дебби спит с Далласом» только на прошлой неделе обошло всю школьную столовую, так что даже без наглядных карикатур Чета слово «спит» ни у кого не вызвало бы недопонимания.)

Помню, как я разглядывала обвисшие мамины груди, а потом отчаянно пыталась стереть подошвой ботинка свое имя, все это время думая: что бы ни случилось, об этом никогда не забудут. Я стала жалкой жертвой из романа Джуди Блюм[3] (хотя в тот момент я лучше была бы «Ворванью», чем дочерью своей матери).

Мне не помогло, что Чета на неделю отстранили от уроков и что мало кто видел рисунок, так как дворник быстро его стер. Главное, что, едва взглянув на карикатуру, за секунду я нутром поняла: это правда, моя мама на самом деле спит с мистером Хиггинсом. Кусочки пазла сложились, пока я стояла там, объятая стыдом и ужасом: внезапное и ранее не свойственное маме желание помогать школе на добровольных началах, тщательность, с которой она наносила помаду во время остановки на светофоре, надуманные предлоги, чтобы войти в здание вместе со мной, и тот факт, что мистер Хиггинс знал, как меня зовут и изменял своей обычной надменной манере, улыбаясь и приветствуя меня в коридоре.

Вечером после фортеля Чета я отправилась домой, кое-как сделала уроки и съела особенно ужасный ужин из рубленой говядины. Я раздумывала, когда именно стоит высказать все матери, и поначалу склонялась сделать это сразу же, как только мы впятером усядемся за стол. Она этого заслуживала. Но ради отца я подождала до конца ужина. Папа ушел в гостиную смотреть бейсбольный матч «Нью-Йорк Метс», а сестры встали, чтобы убрать со стола и загрузить посуду в посудомоечную машину, и тут меня прорвало.

– Мама, – сказала тогда я, – почему ты изменяешь нашему папе с мистером Хиггинсом?

Маура уронила тарелку, Дафна разрыдалась, а наша обычно беззастенчивая мама быстро подала мне знак говорить потише, бросая неистовые взгляды в сторону гостиной. Я продолжила обличительную речь и объяснила, что это больше не секрет благодаря художеству Чета Вомбла. Конечно, мама все отрицала, но недостаточно убедительно или твердо, чтобы я ей поверила. И она отослала меня в комнату. Я послушалась не потому, что чувствовала себя обязанной подчиниться, а потому что от одного её вида меня тошнило.

Следующие несколько недель, колеблясь между гневом и горем, я часто вспоминала миссис Мур в супермаркете. В одну секунду я плакала, а в следующую – остервенело строчила в дневнике, обзывая мать плохими словами, какие прежде слышала только от мальчишек вроде Чета. Шлюха. Проститутка. Сука. Очень подходящий лексикон для пятиклассницы.

Претерпевая то испытание, я и узнала, что злиться гораздо легче, чем горевать. Гневом я хотя бы могла управлять. Могла подстроиться под простой ритм обвинений и ненависти. Сосредоточиться на осуждении и отвлечься от сердечной боли.

Думаю, вскоре мама и мистер Хиггинс перестали встречаться. Но эта интрижка не стала последней – мама продолжала крутить романы то с одним, то с другим, пока не встретила Дуайта, загорелого пластического хирурга с печаткой на мизинце, который по особым случаям носил аскотские галстуки и постоянно корчил из себя богатую и важную шишку, вроде персонажей бесконечного телесериала про круизный лайнер «Лодка любви». Мама до того очаровалась Дуайтом и обещанным им роскошным образом жизни, что бросила нас, передав опекунство отцу, когда мне было тринадцать. Конечно, это совсем другой сабж (Ха! Вот тебе, Бен!), намного более серьезный в хронике нашей семьи. Но отчего-то эта история не причинила мне такой боли, как вид нарисованных белым мелом на детской площадке грудей моей матери.

* * * * *

Воспоминание закономерно подводит меня к очевидной, но игнорируемой проблеме. К тому, о чем наверняка думают Джесс, Бен и мои сестры, хотя ничего мне не говорят: я не хочу детей потому, что у меня были сложные отношения с собственной матерью.

Первый порыв – отбросить это объяснение, так как я всегда считала приевшейся отговоркой попытки винить во взрослых затруднениях тяжелое детство. У всех в какой-то степени были проблемы в семье, но следует оставить их в прошлом, жить настоящим и перестать ныть о давних обидах. Ну, сами подумайте, не глупо ли принимать во внимание, например, оправдание обвиняемого в жестоком обращении с детьми, мол, об него в детстве тоже тушили сигареты?

Но все же я не могу отрицать, что мать, которая обманывала свою семью и в итоге её бросила – это несмываемое клеймо на всю жизнь. Клеймо, которое навсегда калечит психику. И те переживания наверняка сыграли хотя бы незначительную роль в моей жизни, точно так же как навязчивая идея Дафны обязательно родить детей во многом связана с желанием перечеркнуть боль, причиненную ей нашей матерью. С одной стороны, мания Дафны более объяснима. Но сама мысль о переигрывании той ситуации не только непривлекательна, но даже ужасает меня. Не хочу иметь ни над кем такой всеобъемлющей власти, как родительская. Не хочу быть преградой, которую кто-то будет преодолевать. В конце концов, думаю, все согласятся, что быть никчемной матерью гораздо хуже, чем от такой родиться.

Поэтому в последующие несколько дней и недель я занимаюсь тем, что превращаю свою боль в гнев. В злость на сложившееся положение. В злость на Бена за то, что он отвернулся от меня. И этот подход весьма удачно приводит меня к модному адвокату по разводам с Пятой авеню.

Глава 6

Не могу определиться, проходят ли следующие несколько недель слишком быстро или же невероятно медленно.

Иногда кажется, что мы с Беном расстались чересчур поспешно и слишком легко. Невольно думаю, что лишь недалекие знаменитости расходятся так же просто, как мы… Или же молоденькие, глупые дети, подвластные капризам и меняющие свои убеждения, едва заканчивается горячий подростковый возраст, понятия не имеющие о святости обетов и верящие, будто перемены в жизни – это данность.

С другой стороны, дни до развода тянутся бесконечно. Каждое утро я просыпаюсь с болезненным осознанием, что жизнь рушится и я больше никогда не буду счастлива. Несмотря на все усилия занять делами каждую минуту и тем отвлечься от своих горестей, я все равно десяток раз на дню чувствую себя так, будто получила удар кулаком в живот. Ловлю себя на том, что молюсь, лишь бы Бен изменил решение.

Я решила временно пожить у Джесс. Это удобно, но по большому счету мнится откатом назад: вроде как переехать обратно к родителям после того как перебралась в свое жилье. Я словно отступила на несколько лет, а такое никогда не кажется чем-то положительным. Понятно, что это временная мера и в конечном итоге я найду себе дом, но все равно продолжаю чувствовать себя проигравшей. Кроме того, я ощущаю вину из-за вторжения к Джесс, хотя она уверяет, будто в восторге от моего возвращения. Я предлагаю ей долевую оплату, но идея дурацкая, поскольку Джесс – собственница квартиры. Она отмахивается, мол, в любом случае почти никогда не бывает дома, и просит ее не смешить. «Да и для чего еще нужны друзья, Клаудия, как не для того, чтобы собирать осколки разбитого сердца?» – успокаивает она.

Тем не менее я взяла себе за правило платить за продукты и готовую еду на дом. А еще стараюсь допоздна засиживаться в офисе, чтобы у Джесс была возможность проводить побольше времени в квартире наедине с собой. Я всегда работала по много часов, но никогда не была такой вдохновленной и одержимой. Наверстываю все чтение, что откладывала на потом и вычеркиваю из списка дела, которые томились там месяцами. Даже на рабочем столе впервые за много лет идеальный порядок, что весьма удивляет мою давнюю помощницу Розмари.

– Что за особый случай? – интересуется она.

– Я развожусь, – говорю я.

– Мне жаль. – Вот и все, что можно услышать от Розмари. Ее чувство такта не уступает ее аккуратности.

– Не стоит, – возражаю я. – Мой кабинет давно этого ждал.

Конечно, я шучу, но в тоже время понимаю, что ежедневное погружение с головой в работу на безумное количество часов лечит. Я говорю себе, что у одиночества есть и плюсы. Нужно постараться действовать как человек, который теряет любовь и одновременно закладывает для чего-то основу. Извлеку из своего горя пользу. Сделаю то, чего никогда не осуществила бы, обернись все по-другому. Я приказываю себе мечтать о большем и стремиться выше. Может статься, когда-нибудь у меня будет своя «Редакция Клаудии Парр»… Будет что-то, чего не произошло бы, если бы у нас с Беном родился ребенок… Что-то, чего не произошло бы, если бы я осталась с Беном даже без детей. Мне нравится воображать, как Бен просматривает полки книжных магазинов и видит мое имя на корешке книги. Возможно, я даже куплю права на издание подарочного альбома по архитектуре. Бен точно не оставит его без внимания.

Между тем в первые недели порознь мы с Беном общаемся очень мало, и, даже когда разговариваем, ни один не трещит без умолка, как в былые времена. Много неловких пауз, рутинных вопросов о почте, счетах и графиках работы. Понятно, что нам не хочется столкнуться в нашей квартире. Мы дежурно спрашиваем друг друга, как дела, и оба быстро и коротко отвечаем, что прекрасно, просто прекрасно. Мы оба гордые, упрямые и жутко сдержанные. Мне приходит в голову, что, возможно, мы оба саботируем и провоцируем друг друга, вставляя палки в колеса былому взаимопониманию. По крайней мере я надеюсь, что происходит именно это, но глубоко внутри осознаю, что мы с Беном становимся необратимо чужими, и готова поспорить, что Бен тоже это понимает.

В завершение одного разговора Бен вздыхает и говорит:

– Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, Клаудия. Вот и все.

Эта реплика ни из чего не вытекает, так как я сию минуту сказала только, что проверила в квартире автоответчик и что дважды звонила его тетя.

– Ага, конечно, – бормочу я себе под нос.

– Что-что? – переспрашивает он. Эта его манера всегда меня раздражала: Бен так говорит только в тех случаях, когда прекрасно слышал мои слова, но они ему не по душе.

– Очевидно, что это не единственное, чего ты хочешь! – восклицаю я, мысленно представляя его с пищащим новорожденным.

Бен ничего не отвечает, и для обоих ясно, что ему нечем крыть; я чувствую странное ощущение победы и удовлетворения. Когда получается безоговорочно доказать свою точку зрения одной емкой фразой, на душе всегда становится тепло.

– Увидимся, – говорю я, желая поскорее закруглиться.

– Да, – беспечно отвечает Бен. – Увидимся.

Я кладу трубку и тут же набираю другой номер, чтобы назначить встречу с моим адвокатом, Ниной Рейден. Нина эффектна, бескомпромиссна и резка; из тех женщин, образы которых сразу всплывают в памяти, когда слышишь песню Билли Джоэла «Она всегда остается женщиной». Нина накачала губы коллагеном и много улыбается, что не соответствует ее явному стремлению превратить мой развод в спорную тяжбу, насколько это возможно. Готова держать пари, что ее хлеб насущный нажит на защите обиженных женщин всего Манхэттена. Наверняка она говорила «Давай отомстим этому уроду» чаще, чем желала доброго утра.

Во время нашей второй встречи мне пришлось три раза повторить, что я не хочу нанимать частного детектива и уверена, что в жизни Бена нет другой женщины. Нина явно не привыкла к таким своеобразным разводам, как наш.

– Вы никогда не можете быть уверенной, – втолковывает она.

– Я чертовски уверена, – настаиваю я. – Разве что он уже выбрал сосуд для вынашивания своего ребенка.

Нина пристально смотрит на меня, и в ее взгляде читается: «Именно этим он сейчас и занят». Она облизывает палец и открывает чистую страницу в блокноте. Нина говорит, что, основываясь на моем изложении событий во время первой консультации, поводом для развода будет «конструктивный отказ». Термин вызывает у меня грусть как из-за формального звучания, так и из-за буквального значения.

Я киваю, а Нина одержимо вгрызается в наше финансовое положение, убеждая, что я должна озолотиться и потребовать Луну с неба. Она много жестикулирует; широкие эмалевые браслеты скользят вверх и вниз по ее длинной тонкой руке. Я сверлю адвоката непонимающим взглядом и твержу, что нам с Беном особо нечего делить.

– Мы были женаты всего три года. А квартира у нас съемная, помните? – подсказываю я, радуясь, что мы с Беном так и не окунулись в океан нью-йоркской недвижимости.

– Ладно, ладно. Но как насчет машин? Мебели? Ковров? Произведений искусства? Хрусталя? Акций? Долевой собственности? – допрашивает Нина, повернув руки ладонями вверх. Она силится нахмурить накачанное ботоксом лицо, но ничего не получается.

Я пожимаю плечами.

– У нас есть «хонда цивик» девяносто девятого года. Рухлядь.

Нина бросает на меня сердитый взгляд, говорящий, что я могла бы назвать что-нибудь получше.

– Я проработаю вопрос, – обещаю я.

– Хорошо, – роняет она и смотрит на часы. – Поверьте моему опыту: вы пожалеете, что попросили слишком мало.

– Угу.

– Так что скиньте мне на электронную почту что-нибудь… все, что придет вам в голову. Я включу список имущества в приложение А к Соглашению супругов о раздельном проживании.

Я никогда не думала о наших вещах как об имуществе… никогда не думала, что мы с Беном будем что-то делить. Верила, что мы будем всем делиться. Но все равно решаю отнестись к своему домашнему заданию серьезно: звоню скоро уже бывшему мужу и говорю, что вечером мне нужно несколько часов побыть к квартире. Бен соглашается – он и так собирался задержаться на работе.

* * * * *

Вечером я хожу по квартире, роюсь в шкафах и ящиках, параллельно опустошая бутылку вина и делая пометки на листе бумаги. Обстановка выглядит незнакомой, будто некоторые предметы я вижу в первый раз. Осматривая наши совместные вещи, я с чувством облегчения и гордости понимаю, что почти ничего не хочу забрать. Я стараюсь, но не могу заставить себя переживать о мебели, постельном белье, серебре. Ненадолго задерживаю взгляд на нашем единственном дорогом произведении искусства – великолепном городском пейзаже Джеффри Джонсона, выполненном в теплых коричневых тонах. Я люблю эту картину, и в голове не укладывается, что не буду любоваться ею вновь, но мы с Беном купили полотно вместе на вторую годовщину свадьбы, а мне совсем не хочется ежедневного напоминания.

Почему-то притормаживаю на наших дисках, на музыке, которую мы выбирали, чтобы слушать в зависимости от настроения и случая. Музыка для сборов. Для вечеринки. Для работы по дому. Для секса. Для создания сексуального настроения. Для расслабления после секса.

Конечно же, диски – это не те ценные вещи, которые имела в виду Нина, так как вся наша коллекция стоит лишь несколько сотен баксов, но мысль о том, чтобы искать замену мелодиям, которыми мы наслаждались вдвоем, слишком невыносима. Кроме того, я знаю, как много наши диски значат для Бена, и частично хочу его позлить. У меня нет ни малейшего желания наказывать его материально; я хочу, чтобы он страдал душевно. Хочу, чтобы он чувствовал ненасытную пустоту внутри, а отнятый хрустальный графин таких эмоций не вызовет.

Так что я наливаю себе еще вина и выписываю некоторых наших любимых музыкантов и группы: Джеймс Макмертри, Брюс Спрингстин, Боб Дилан, Том Уэйтс, «Velvet Underground», «Cowboy Junkies», «Wilco», «Dire Straits», Лаура Кантрелл, Ван Моррисон, Трейси Чепмен. После этого, чтобы окончательно укрепить свои позиции, беру черный маркер и вывожу на обложках дисков свои инициалы. Примерно на середине стопки ловлю себя на том, что использую фамилию мужа Дэвенпорт, и перехожу на девичью – теперь я К.П. Говорю себе, что Парр, фамилия, которую я сохранила на работе, гораздо лучше подходит к имени Клаудия. Никогда не была поклонницей многосложных имен в сочетании с трехсложными фамилиями.

Вино ударяет мне в голову где-то около полуночи; тогда я просто сдаюсь, зачеркиваю незаконченный список и пишу наверху страницы «Все диски».

На следующий день я звоню Нине и говорю, что хочу вернуть только личные вещи, все наши диски и девичью фамилию. Она стонет в трубку и объявляет:

– Как ваш адвокат, считаю своим долгом сообщить, что, по-моему, вы делаете ошибку.

– Дело не в деньгах, а в принципах, – отвечаю я.

– Именно поэтому я советую вам включить в список больше вещей, – возражает Нина. – Из принципа. Он – тот, кто освобождается от этого брака.

Потом она вздыхает и предлагает мне подумать обо всем еще раз, а она тем временем набросает соглашение о раздельном проживании супругов.

Спустя несколько дней бумаги доставляют мне в офис. Я внимательно прочитываю каждую страницу. По большей части документ состоит из шаблонных юридических фраз об освобождении от обязательств по уплате коммунальных услуг, а также о возврате налогов, долгах и обязанностях сторон. Единственные строчки, смысл которых я поняла, помещались в самом начале:

«Следует принять во внимание, что в результате определенных споров и непримиримых разногласий между сторонами стороны разошлись и сейчас живут раздельно, и намерены жить отдельно друг от друга всю оставшуюся жизнь. Следует принять во внимание, что детей в браке нет и не ожидается».

Думаю: «Да-да, скажите это еще раз». Звоню Бену и прошу его в последний раз поужинать со мной, чтобы мы смогли просмотреть соглашение вместе. Думаю, нам это нужно, чтобы поставить точку. Я всегда ненавидела это выражение; им злоупотребляют героини мелодрам. Но оно не звучит преувеличенно, когда распадается брак. Когда собираешься повидаться с мужем еще раз, чтобы смириться с фактом, что вы больше не женаты. Хотя, вполне возможно, на самом деле я даю Бену последний шанс изменить свое решение.

– Где встретимся? – спрашиваю я.

Знаю, он скажет, что место встречи неважно и право выбора за мной.

Конечно же, он вздыхает в трубку.

– Выбери сама, Клаудия. Мне все равно.

Он говорит так, будто заработал право на усталость.

Я хочу ответить в таком же пассивно-агрессивном тоне, настоять, чтобы именно он выбрал место для нашего последнего свидания, но прихожу к выводу, что взять дело в свои руки – верный способ уберечься от опасности потерять самообладание. Я говорю, что подумаю и перезвоню… говорю холодным и отстраненным голосом.

– Ладно. Просто дай мне знать, – отвечает Бен, и я вынуждена признать: если бы мы соревновались на самый бесстрастный голос, он безоговорочно взял бы главный приз.

* * * * *

В течение нескольких часов я просматриваю практически каждую запись в ресторанном путеводителе «Загат», в котором когда-то искала, куда бы нам с Беном выбраться на вечер. Тысяча девятьсот тридцать одно название и ни одного подходящего заведения для встречи со скоро уже бывшим мужем с целью обсуждения раздела имущества. Я внимательно изучаю категории: поздний ужин, нарядные люди, впечатляющий вид из окна, романтика, особый повод, для одиноких… Ничего подходящего. Как так вышло, что в «Загат» включили категорию вроде туалетов, где надо побывать, и пропустили вечно актуальный вопрос мест для расставаний в таком городе, как Нью-Йорк?

Пока я просматриваю список ресторанов, менеджер по рекламе Майкл Брайтон останавливается, чтобы поздороваться. Мы с Майклом одновременно выпустились тринадцать лет назад и начали работать здесь в один день. Он один из самых близких моих друзей среди коллег, а его практичный подход и остроумие позволяют с легкостью говорить с ним о разводе. С ним я могу рассчитывать, что не захлебнусь в переизбытке сочувствия.

– Что нового, Клаудия? – спрашивает Майкл, беря с книжной полки мой магический шар и встряхивая его. В последнее время по вполне понятным причинам я этой штуки избегала.

– Да ничего особенного.

Майкл внимательно смотрит на шарик.

– Черт. Химчистка не выведет пятно с моего замшевого пиджака.

Я хихикаю:

– Почему вопросы, которые ты задаешь шарику, всегда такие пустяшные?

– Потому что моя жизнь пустяшная. Ты же знаешь, – парирует Майкл, поглаживая рукой бритую наголо голову. Более гладкой коричневой кожи мне ни у кого не доводилось видеть. Она выглядит словно отретушированная. Бен всегда говорил, что Майкл похож на Чарльза Баркли. Думаю, имеется сходство глаз и бровей, но Майкл не такой грузный, как Баркли, и его черты лица резче.

– Да уж, – подпускаю я сарказма в голос. Жизнь Майкла можно назвать какой угодно, но не пустяшной. Только на прошлой неделе он поднял нешуточную бурю, случайно разослав всей компании электронное письмо о некомпетентности своего помощника. – Ладно, проехали. Как там с продвижением романа Эми Дикерсон? «Тайм» опубликует на него рецензию?

– Я над этим работаю, – зевает Майкл. Он абсолютный прокрастинатор[4], но очаровывает своим умением выбить для меня рецензию в любой газете. Майкл нравится всем в книгоиздании, и я в восторге, когда именно он занимается продвижением какой-нибудь из моих книг.

– Не беспокойся. – Он указывает на «Загат». – Что, уже горячее свидание?

– Нет. Стараюсь выбрать место встречи с Беном на вечер.

– Чтобы помириться?

– Нет, чтобы поделить имущество.

– Хм… Как насчет «Киттичая»? У меня там бронь, которую я предпочел бы не использовать.

Поднимаю брови. Вечная история…

– Можно поподробнее, у меня есть время.

– Она слишком надоедливая.

– Ааа… – тяну я, пролистывая страницы до буквы К. – Итак, «Киттичай». В отеле «Томпсон», так?

– Ага. Столик на двоих в восемь. Если хочешь, он твой.

– Если честно, никогда там не бывала. И не думаю, что это тот вечер, когда стоит пробовать что-то новенькое.

– Ну, сходите в старую знакомую «Таверну Грамерси»? В «Аквавит»? Или в «Бальтазар»?

Я качаю головой.

– Ни то, ни другое, ни третье. Старые знакомые места вызывают слишком много воспоминаний… Хороших воспоминаний. Приятных. Это было бы неправильно. Неправильно сидеть там и говорить Бену, что я хочу забрать нашу кухонную утварь «Карфалон», параллельно думая о нашей первой годовщине или о ночи, когда мы расшалились на заднем сидении такси.

– Ты же даже не готовишь. Серьезно, хочешь посуду?

– Нет. На самом деле я ничего не хочу.

Майкл кивает и, щурясь, смотрит в потолок, будто что-то попало в контактные линзы.

– Можно полюбопытствовать? Я проверяю теорию… Тот случай в такси был до или после свадьбы?

– До. – Отпихиваю воспоминания и продолжаю: – Думаю, мне следует выбрать нечто среднее между модным новым местечком и проверенным любимым рестораном. Заведение, где мы бывали раньше, но… без особого подтекста. С уютной атмосферой, но не слишком веселое. И, наверное, с низкими баллами по обслуживанию. Не хочу, чтобы нас прерывали или пространно описывали еду и вина.

Майкл смеется.

Я стреляю в него взглядом:

– Не смешно.

Улыбка исчезает с его лица, и он покаянно вздыхает:

– Прости… Правда не смешно.

– Ладно… Чуть-чуть забавно, – говорю я и думаю, что, сталкиваясь с трудностями, сильные люди шутят.

Майкл снова трясет шарик.

– Ой-ой-ой.

– Что?

– Не бери в голову. В любом случае я ему не верю.

* * * * *

Вечером нашего последнего «свидания» я приезжаю в выбранное наугад бистро в «Адской кухне» (районе, с которым у нас с Беном наименьшее количество ассоциаций), опоздав на десять минут, но все равно раньше мужа. Меня это раздражает, потому что приходится заказать напиток в баре, и вечер становится слишком похож на свидание, а не на деловую встречу, как на самом деле. Интересно, может, нам лучше было встретиться за обедом?

Бен не спеша подходит после того, как я взяла вино и сделала несколько глотков. На нем мешковатые джинсы и новая белая рубашка, которая подчеркивает красивую форму торса и рук. У Бена не слишком маленькое и не слишком большое крепкое тело, которое идеально смотрится в одежде. И, к несчастью для меня, еще лучше без нее.

– Симпатичная рубашка, – говорю я с долей сарказма в голосе. Хочу, чтобы он понял: я отметила его походы по магазинам в то время, когда у нас неурядицы.

Бен отвечает мне оборонительным взглядом и бормочет, что прикупил кое-какие тряпки в «Гэп». Представляя Бена примеряющим типовую одежду, которую он, конечно, будет надевать на свидания с краснеющими фертильными девушками лет двадцати с небольшим, я его почти ненавижу. Это действительно хорошо и полезно, хотя легкая ненависть к Бену придает вечеру оттенок печали. Я расплачиваюсь в баре, и мы идем к стойке метрдотеля.

– Он здесь, – указываю я на опоздавшего.

Метрдотель улыбается и ведет нас к маленькому столику в самом центре зала. Я мгновенно определяю, что этот столик – самый плохой в ресторане. Мы будем окружены со всех сторон. Я не планирую сцену и не ожидаю слез. Мы с Беном очень сдержанны и одинаково не любим привлекать к себе внимание. Но все-таки для наших целей угловой столик подошел бы гораздо лучше. Я бросаю взгляд на Бена, надеясь, что он попросит нас пересадить. Он почти всегда так делает. Даже когда мы заглядывали в Макдональдс и я выбирала столик, он спрашивал, нельзя ли нам переместиться. Это стало почти игрой. Я пыталась угадать, где бы Бен хотел сидеть, а он находил в этом месте что-то неподходящее: сквозняк от кондиционера, солнечный свет прямо в глаза, пятна кетчупа на стуле. Конечно же, именно сегодня Бен для разнообразия решил опробовать новую рубашку и согласиться с рассадкой.

– Итак… Как дела? – спрашивает Бен после того, как официантка вручает нам меню и винную карту.

– Прекрасно.

– Как работа?

Говорю, что отлично, и по мере его понуканий рассказываю о последних книгах, которыми занимаюсь, и о нескольких, которые пытаюсь приобрести. Знаю, что Бен гордится всем, чего я достигла в издательстве, и не могу не поделиться с ним некоторыми подробностями. Интересно, как скоро пропадет желание рассказывать ему свои истории?

– А как твоя работа?

– Нормально. По-прежнему.

– Семья?

– Прекрасно. Хорошо.

– Ты уже им сказал?

– Сказал что?

– Ну, Бен, даже не знаю. О твоей новой рубашке?

– Не понимаю, что конкретно ты имела в виду.

– Конкретно? А наше расставание, которое происходит здесь и сейчас, достаточно конкретно? – Обрисовываю руками пространство между нами.

– Я упомянул, что у нас проблемы.

– Ты рассказал своим о характере наших «проблем»?

Бен кивает.

– И теперь они думают, что я холодная стерва?

– Никто не думает о тебе ничего плохого, Клаудия.

Я перевожу взгляд на меню, поднимаю брови и бормочу, что очень в этом сомневаюсь.

Он игнорирует мое замечание и спрашивает:

– Ты сказала родителям?

– Нет. Еще нет.

Бен не выглядит удивленным. Знает, что я не общаюсь с матерью и не хочу расстраивать отца.

– А сестрам?

– Нет. Только Джесс. И Майклу.

– Энни?

Качаю головой.

– Нет. А зачем? Ты разговаривал с Рэем?

– Перекинулись парой слов.

Хочу спросить Бена, что именно он рассказал Рэю, но решаю, что не надо. Могу себе представить. И также догадываюсь, что новоиспеченный отец ему ответил. Это подтверждает мой тезис о том, что люди ищут далеко не любого совета. Они спрашивают мнение только тех, кто отразит их собственные побуждения. Предложит им то, что они и так собирались сделать.

Подошедшая официантка принимает у нас заказ. Мы не обсуждали заранее, кому что по вкусу, однако оба выбрали лосося. Мы не привыкли дублировать блюда и раньше предпочитали заказать два разных и съесть каждого по половине. Ясно, что то время прошло.

– Итак…

– Итак, – подхватывает Бен. – Что дальше?

Можно подумать, он говорит о логистике, а не о наших отношениях. Они закончились, и мы оба это знаем. Я передаю Бену составленные Ниной документы со словами:

– В Нью-Йорке все довольно стандартно, если речь о неоспариваемых разводах.

Бен берет бумаги и бегло просматривает. Листает страницу за страницей, пока не доходит до той части, где обсуждается раздел имущества.

– Я хочу только диски, – подытоживаю для него я.

Он удивленно смотрит на меня:

– Это все, чего ты хочешь? Диски?

– Ага. Хочу только нашу музыку, – говорю я и в душе клянусь, что в последний раз произнесла «нашу». – Ты не против?

– Конечно, Клаудия. Музыка твоя.

– Даже весь Джеймс Макмертри? – спрашиваю с надеждой, что он будет упираться или по крайней мере расстроится. У Бена есть свои любимые группы, у меня тоже, но как у пары Джеймс Макмертри наш номер один. Может быть, потому что мы открыли его и влюбились в его музыку вместе. Я вижу, что грудная клетка Бена немного приподнялась – он вдыхает. Затем выдыхает и смотрит на меня. Надеюсь, он думает о последнем лете, когда мы летали в Остин, чтобы вживую увидеть выступление Джеймса в клубе «Континенталь»… О том, как мы выпили слишком много пива и обнимали друг друга, впитывая мучительные строки Джеймса.

– Конечно. Даже Джеймс, – грустно кивает Бен, и я мысленно помечаю себе, что нужно оставить один диск в квартире будто бы по недосмотру. Я провернула похожий трюк, когда расставалась с Полом, моим парнем в колледже. Было много причин для нашего разрыва, и первая среди них – географическая несовместимость. Я хотела жить в Нью-Йорке, а он – где угодно, только не там. Во мне теплилась надежда, что он передумает, поэтому я разработала стратегию для увеличения шансов. Так что, собрав все свои вещи, накопившиеся в его квартире за целый год, я засунула в ящик комода одну карту «уно», потому что мы с Полом частенько играли в «уно» и вели текущий счет в трехзначных числах.  Карта была красным «разворотом», меняющим направление передачи хода на противоположное, что, как я думала, достаточно символично. Я надеялась, что Пол найдет карту, сильно пожалеет, что отпустил меня, и до того захочет все вернуть, что оставит Денвер и переедет со мной в Нью-Йорк. Может, он даже прикрепил ту карту к зеркалу и смотрел на нее каждое утро во время бритья, думая обо мне и о том, как могло бы быть.

Я пытаюсь представить выражение лица Бена, когда ему попадется один из наших дисков с Макмертри. Воображаю, как он вставляет диск в стереопроигрыватель, слушает одну из наших песен и проклинает себя за то, что выбрал ребенка, а не меня.

– Клаудия? – прерывает Бен мои мысли. – О чем ты думаешь? – мягко спрашивает он.

– Ты знаешь.

Я качаю головой – снова накатывает грусть. Приходится сдерживаться, чтобы не заплакать.

– Да, знаю. Отстой.

Киваю и оглядываюсь на пару за соседним столиком; похоже, у них первое свидание. Уселись сразу после нас, и я заметила, как парень отодвинул для спутницы стул. Они молодые и нетерпеливые, со всеми подобающими улыбками и идеальными манерами за столом. У них хорошее начало, счастливое и полное надежд.

Мотнув головой в их сторону, я говорю:

– Посмотри на них. Первое свидание?

Бен слегка поворачивается на стуле, секунду изучает соседей и подводит итог:

– Ага. Максимум второе. Готов поспорить, они еще даже не целовались.

– Может быть, этим вечером…

– Да. Может быть.

– Как жаль, что не могу попасть в будущее и увидеть, чем все закончится, – язвлю я.

Бен косится на меня и качает головой.

– Ты всегда была циничной.

– Понимай как хочешь.

– Может, они будут жить долго и счастливо.

– Ага. И заведут двух детей. Двух целых и две десятые.

– Или хотя бы одного ребенка, – вздыхает Бен.

Я позволяю ему оставить за собой последнее слово и — к счастью, вскоре — принесенный счет.

Глава 7

Иногда я задаюсь вопросом, не делаю ли ошибку, позволяя Бену уйти насовсем. Говорю себе, что сомнения в правильности сделанного выбора неизбежны всегда. Любое жизненно важное решение, по крайней мере такое, которому есть альтернативы, неизбежно влечет за собой непростые последствия. Тревога – просто знак того, что данное решение воспринимается всерьёз.

В этом смысле развод с Беном вызывает у меня те же чувства, что возникали и при заключении брака с ним. Тогда я тоже была уверена, что поступаю правильно, но не могла уберечься от беспокойства, которое не давало заснуть ночью даже после нескольких глотков «колдрекса». В те дни перед свадьбой я знала, что любовь к Бену – самое настоящее чувство из всех, что я в жизни испытывала, но всё равно беспокоилась, не ждет ли меня впереди разочарование. Помню, однажды ночью я смотрела на спящего Бена и боялась, что когда-нибудь его подведу. Или он подведёт меня. Что по какой-то причине у нас ничего не получится, и впоследствии я оглянусь назад и задамся вопросом: «Как я могла быть настолько глупой? Как могла не заметить, что это произойдет?» Конечно же, именно это сейчас и происходит.

Теперь, когда Бен ускользает от меня, появляется неприятное предвидение, что когда-нибудь я оглянусь уже на эту развилку и расценю ее как самую большую ошибку в жизни.

При таком шатком душевном состоянии я очень беспокоюсь, что всё станет известно моей чересчур прямолинейной семье. Я ничего не говорю родным и несколько недель стараюсь с ними не встречаться, до самого шестого дня рождения моей племянницы Зои, когда отвертеться уже не удается.

Утром я сажусь на поезд до Бронксвилля, где находится дом Мауры, и смотрю в окно на пейзаж, который выучила наизусть. Я позволяю себе слушать на айподе только весёлые песни и на всякий случай перематываю те композиции, в которых есть хоть слабый намёк на меланхолию. Самое ужасное, что я могу сделать, – это прийти в дом Мауры с хотя бы намеком на печальный вид. «Я должна быть жёсткой», — внушаю себе, просчитывая стратегию донесения до родственников плохих новостей.

Ко времени прибытия на вокзал я решаю, что расскажу семье о предстоящем разводе после ухода гостей. Тогда уже и Зои отправится возиться с новыми игрушками. Вероятно, было бы не так драматично сообщить новость каждому отдельно по телефону, но зато без предварительного персонального оповещения мне придётся озвучить свою проблему лишь единожды. Образно говоря, я проведу одну пресс-конференцию и отвечу на все вопросы один-единственный раз, а когда больше не смогу выдерживать, поблагодарю семью и удалюсь. Как спортсмен после обидного проигрыша. «Да, я разочарована. Мне плохо из-за того, что я подвела команду и пропустила тот отличный пас во втором тайме. Но я выложилась по полной. И должна двигаться дальше».

Мой отец, который до сих пор живёт в Хантингтоне в доме, где мы выросли, приехал к Мауре рано утром и теперь встречает меня на вокзале. Ещё до того как я закрываю дверь машины, он начинает ругать маму.

– Эта женщина невыносима, – заявляет он.

Папа обычно очень позитивный человек, но мама будит в нём самые худшие черты. И, по-видимому, у него никогда не было памятки разведённого родителя, в которой объясняется, что для ребёнка (даже взрослого) вредно слушать, как один родитель по пунктам разбирает недостатки другого.

– Так что Вера сделала на этот раз?

– Всадила фирменную ехидную шпильку в мои панталоны.

Я улыбаюсь в ответ на папино старомодное словечко.

– А что с ними не так?

– Вот именно! С ними же всё в порядке, верно?

– Не совсем, – хмурюсь я, при более тщательном рассмотрении замечая, что папа надел костюмные брюки с манжетами и тенниску с воротничком. Мама терпеть не может подобные надругательства над стилем. Несмотря на это, я удивляюсь, что она до сих пор принимает несочетаемость элементов в одежде папы так близко к сердцу. И как всегда думаю: «Ей-то какое дело?»

– Дуайт с ней?

– Нет. У него с утра гольф, – объясняет папа, включая поворотник. – Хотя уверен, этот-то непременно явится позже при полном параде.

– Им обоим свойственно всегда быть при полном параде.

– Ага. Она всё утро ходила гоголем.

Я представила откинутую назад голову матери и её вздёрнутый выше некуда нос, совсем как у гордого циркового пони.

– Угу, это о ней.

Моя мама стремится повсюду привлекать внимание. Несомненно, она будет одета чересчур нарядно и, скорее всего, подарит Зои самый большой и дорогой подарок, а вокруг неё постоянно будет виться толпа обожателей. Кое-что не изменилось с того времени, когда мы с сёстрами были детьми: наши друзья обожают нашу маму. Они награждают её эпитетами вроде «прикольная», «рульная» или «своя чувиха». Но, догадываюсь, в глубине души им больше всего нравится, что она не их мама.

– Не позволяй ей вывести тебя из равновесия, па.

Он улыбается, будто мысленно переключая передачи, а потом спрашивает:

– Так где же Бен?

Я знала, что этот вопрос неизбежен, но всё равно чувствую резкую боль в боку, когда слышу то самое имя. Делаю глубокий вдох и изображаю бодрый тон:

– Он работает.

– Такие как Бен не пропускают семейные празднества.

– Ага. Он очень семейный человек.

Я говорю с сарказмом, но вдруг мне приходит в голову, что это на самом деле правда и Бен – действительно предан семье.

Минутой позже мы пересекаем подковообразный проезд, и я смотрю на особняк сестры стоимостью в четыре миллиона долларов (Маура упорствует, что её коттедж не особняк, но я считаю, что дом, где больше шести спален, называется именно так, а у Мауры их семь) со смешанным чувством восхищения и неприязни. Мне претят не масштабы их богатства, поскольку обеспеченность – дело относительное. Скорее, мне не нравится, что Скотт заработал деньги не упорным трудом и не умом, а просто оказавшись в нужном месте в нужное время. Он занимал должность финансового директора небольшой скороспелой фирмушки, занимавшейся разработкой программного обеспечения. Фирму эту продали за сумасшедшую сумму в период финансового пузыря высоких технологий. В самом деле, у Скотта так много денег, что я слышала, как он называл парней с состояниями поменьше «копеечными миллионерами».

Если бы он хорошо относился к жене, всё было бы замечательно, и я аплодировала бы его везучести. Но Скотт – грубиян (если говорить словами отца), и их дом – это постоянное напоминание о ежедневном бартере, который совершает Маура: дорогие вещи взамен мужниного распутства. Интересно, ушла бы сестра от Скотта, если бы у них не было детей? Маура говорит, что да, ушла бы. Но я в этом не уверена.

Отец паркуется за большим белым фургоном с надписью «Выездное обслуживание-люкс». Маура не жалеет денег на мероприятия: даже детские сборища устраивает непомерно дорогими, так что я не удивляюсь, когда вхожу через парадную дверь и становлюсь свидетелем последних оживлённых приготовлений, которые скорее подходят для свадебного торжества, чем для празднования дня рождения ребёнка.

– Привет-привет! – Маура быстро и несколько рассеянно обнимает меня и переключается на гигантскую вазу с экзотическими цветами, вокруг которой разложены изысканные пакеты с подарками. Видно, что сестра нервничает – впрочем, как всегда перед встречей с гостями. Маура, как типичный первенец, стремится к безупречности во всём, что делает, и я постоянно ловлю себя на мысли, как это должно быть изнурительно. Я тоже способна быть дотошной, когда дело касается работы, но Маура так относится ко всему. Её дом, двор, дети, внешность… Могу только приветствовать, что после рождения детей она покинула ответственную должность менеджера по подбору персонала. Трудно представить, насколько загруженной она была бы, если бы распространяла своё стремление к совершенству ещё и на карьеру.

Она хмурится, наклонив голову набок:

– Цветы хорошо здесь смотрятся? Размер не портит картину?

Говорю, что цветы замечательные. У Мауры красивый дом, хотя в нём нет ничего расслабляющего или уютного. Скорее, в своём эклектичном совершенстве он немного похож на музей и видно, что к интерьеру приложил руку высококлассный дизайнер, который старательно достиг предсказуемо утончённого сочетания старого и нового, современного и традиционного. Преобладающая цветовая гамма – тёпло-жёлтый оттенок стен, вишнёвый – обивки и мандариновый – абстрактных произведений искусства. Всё вместе напоминает мне выставочный зал. Вы ни за что не догадаетесь, что в этом доме живут три ребёнка, самому старшему из которых всего шесть лет, несмотря на развешанные по стенам их портреты маслом и фотографии на детском пианино. Сестра гордится, что ее дом производит впечатление стильного и изысканного. На самом деле, она часто это подчёркивает, словно внушая мне: «Если у тебя появятся дети, это вовсе не значит, что семья обязательно утонет в бардаке и крошках».

Так-то оно так, но, как отмечал Бен, всего можно достичь, если нанять орду помощников: няню, садовника, чистильщика бассейна, личного секретаря и экономку с проживанием. Я не раз наблюдала, как сестра раздавала задания персоналу в своих дизайнерских саронгах или спортивных костюмах от «Джуси Кутюр», со средним стаканом кофе из «Старбакса» в руке: при этом  возникало впечатление, что, хотя Маура и уволилась с работы, она по-прежнему управляет своего рода небольшой корпорацией, причём делает это безупречно.

Но вопреки тому, что на первый взгляд жизнь Мауры может показаться мелочным потаканием капризам, в ней заключён глубокий внутренний смысл. Маура – отличная мать. Она подписана на школу материнства Джеки О и часто цитирует своего кумира: «Если вы неправильно воспитываете своих детей, вряд ли у вас получается хорошо делать что-либо другое». В результате отпрыски Мауры очаровательны, хорошо воспитаны и, как ни посмотри, относительно неиспорченны богатством.

– Где дети? – спрашиваю я, и сразу после этого прибегают Зои, Уильям и Патрик, которые своей гиперактивностью и широко раскрытыми глазами наводят на предположение, что они уже объелись сладким. Белокурая и светлокожая Зои кажется гораздо больше похожей на меня, чем на своих смуглых и кареглазых родителей – по-моему, это занимательный генетический прецедент. Недавно Маура позвонила мне и сообщила, что Зои взяла мой снимок в парикмахерскую и попросила стилиста уложить её волосы в волнистый боб, чтобы выглядеть как тётя Клаудия. Не могу отрицать, что была польщена стремлением племянницы подражать мне, и узнаю в своей реакции тот нарциссический порыв, который и побуждает многих обзаводиться детьми.

– С днём рождения, Зои! – говорю я и наклоняюсь, чтобы крепко обнять девочку. Она одета в полный комплект балерины, потому что «розовые балерины» – тема её вечеринки. Бледно-розовый костюм и пачка цвета лайма и такие же пуанты отлично сочетаются с розовыми и зелёными шариками, привязанными к перилам, и трёхъярусным тортом, окружённым метрами тюля.

– Не могу поверить, что тебе уже шесть!

Припоминаю, что наше с Беном первое свидание состоялось через неделю после того, как Зои исполнилось два. Интересно, долго ли я буду измерять время в переводе на Бена?

– Спасибо, тётя Клаудия! – говорит Зои низким грудным голосом, который очень забавно слышать из уст маленькой девочки. Она скользит ступнями из второй балетной позиции в третью. – Столик для подарков в гостиной! Конечно, если ты не забыла что-нибудь принести!

– Может, и забыла, – шучу я и открываю сумку, давая Зои взглянуть на завёрнутый подарок.

Уильям и Патрик, двух и трёх лет соответственно, протягивают какие-то одинаковые электронные прибамбасы:

– Смотри, что подарили нам!

– Здорово! – восклицаю я, хотя понятия не имею, что мальчишки мне только что показали.

Зои рассказывает, что папа купил братьям новых роботов, чтобы они не завидовали её подаркам. Скотт – хороший отец, хотя и перегибает палку с подкупом и угрозами. Моя любимая угроза из его уст: «Никакого Рождества, если не прекратите ныть». Когда Бен её услышал, то засмеялся и спросил, в каком конкретно бункере Скотт собирается пережить время с двадцать четвертого по двадцать шестое декабря.

Зои улыбается и ведёт меня за руку в гостиную, где вплотную друг к другу сидят Дафна и моя мама, потягивая коктейль «Кир Рояль».

– Где Бенни? – вопрошает мама, даже не поздоровавшись со мной. Всегда начинаю скрипеть зубами, когда она произносит «Бенни». Ненавижу эту кличку ещё больше теперь, когда мы не вместе.

Я чувствую, что цепенею, когда сажусь в кресло напротив них и говорю:

– Сегодня он не смог приехать.

– Почему? – не отстает мама.

– Пришлось выйти на работу. – Улыбаюсь во все тридцать два зуба. – Бизнес процветает.

Это заявление наверняка меня разоблачит. Я не использую в речи выражения типа «бизнес процветает».

– Но Бенни никогда не работает по субботам, – заявляет мама так уверенно, будто знает моего мужа лучше, чем я. – Гром в раю?

Я поражаюсь ее способности вынюхивать любые нестыковки. Её любимое высказывание – нет дыма без огня (что, кстати, служит оправданием веры мамы в жёлтую прессу, какой бы странной и вопиющей ни была опубликованная история).

– У нас всё прекрасно, – заверяю я и чувствую облегчение от того, что решила сегодня надеть обручальное кольцо в последний раз.

Мама лихорадочно оглядывается, а потом наклоняется ко мне и шепчет:

– Только не говори, что Бен повёл себя на манер Скотта.

Я качаю головой, удивляясь, как из всех людей именно она осмеливается бросать камни в Скотта. Но, опять же, моя мама – одна из лучших историков-ревизионистов в мире. Она способна переплюнуть даже О Джея Симпсона. О Джей, кажется, убедил себя в том, что никого не убивал, а мама же полагает, что никогда в жизни не совершала неправильных поступков. По меньшей мере она верит, что отец сам подтолкнул ее к измене. Хотя это полная чушь. Папа был лучшим мужем, чем она заслуживала.

– Нет, мама, – возражаю я, думая, насколько проще все было бы в случае измены. Я никогда не смогла бы остаться с человеком, который мне изменил. Несмотря ни на какие обстоятельства. В этом отношении я больше похожа на мужчину. Никаких вторых шансов. Речь идёт не столько о морали, сколько о моём неумении прощать. Я – чемпион по злопамятности, и не думаю, что смогла бы измениться, даже если бы захотела.

– Не лги мне, Клаудия, – предупреждает мама, чётко проговаривая каждое слово для наибольшего эффекта. Потом толкает Дафну и громко спрашивает, знает ли та что-нибудь. Дафна качает головой и делает глоток шампанского из бокала.

– Мама. Это праздник Зои, – увещеваю я. – Пожалуйста, угомонись.

– О Боже! Несчастье! – она почти кричит. – Я всегда знаю, когда приходит беда.

Папа бормочет, что это вполне естественно: ведь причиной большинства бед является она сама.

Мама прищуривается и поворачивается в кресле лицом к нему:

– Что ты только что сказал, Ларри?

– Мама, – зовёт Маура из будуара, где она напоследок чистит пёрышки. – Пожалуйста, прекрати, что бы ты там ни делала!

– Уму непостижимо… Как получилось, что меня осуждают из-за тревоги за собственного ребёнка? – спрашивает мама у Дафны, её единственного потенциального союзника в такого рода ситуациях. Дафна относится к поведению мамы так же, как мы с Маурой, но не может ей не угождать. Сестра ранима и чувствительна; ей настолько нужна материнская любовь, что это одновременно злит меня и наполняет глубокой жалостью. Нам с Маурой уже давным-давно начхать, что мама делает и чего не делает. Но Дафна почему-то не может воспринимать ее так же отстраненно.

– Уму непостижимо, – с уязвлённым видом повторяет мама.

– Ты – это и есть то, что уму непостижимо, Вера, – вставляет папа.

Сцена, которая разворачивается передо мной, настолько предсказуема, что я снова остро чувствую отсутствие Бена. Мы часто «писали сценарий» за день до поездки, делая ставки на то, кто что скажет и на какой минуте будут произнесены те или иные слова.

На заднем крыльце мои зятья Скотт и Тони отвлекаются от большого ведра со льдом, куда погружали пиво, и возвращаются в гостиную, где обмениваются взглядами, в которых читается «мы с тобой в одной лодке, приятель». У них крайне мало общего: Тони – эдакий настоящий мужик, который носит клетчатые рубашки и читает спортивную хронику в газетах, а Скотт – наодеколоненный пронырливый подписчик «Уолл-стрит джорнел», но за годы родства они сблизились, как довольно часто бывает со свояками во многих семьях.

Всегда радушный хозяин, Скотт наливает пиво «Амстел» в охлаждённый стакан и протягивает мне вместе с салфеткой.

– Вот, возьми, Клаудия, – говорит он.

Я благодарю и делаю большой глоток.

– По какому поводу шумиха? – спрашивает Тони. Они с Дафной вместе ещё со старших классов школы. Их долгая история вкупе с его неизменной верностью дала ему право вступать в общий разговор на семейных сборищах, хотя Скотту такой привилегии не хватает даже в собственном доме.

– Бен не приедет, – выступает мама в роли информатора. – Какие выводы можно из этого сделать? Неужели мне одной это кажется подозрительным? – она оглядывается, прижимая руки к груди.

– Мама, послушай меня. Пожалуйста, больше ни единого слова, – говорю я. Да, мое усилие заткнуть фонтан не слишком напористое, но любой нормальный человек понял бы и замолчал. Мама доказывает, что она отнюдь не нормальная, когда устремляет взгляд в потолок в беззвучной молитве и медленно встает.

– Мне нужна сигарета, – заявляет она. – Дафна, дорогая, ты не могла бы присоединиться ко мне во дворе?

Сестра угодливо кивает. Только встав и двинувшись вслед за матерью, она ненадолго оборачивается и закатывает глаза. Дафна хочет всем угодить. Это её лучшая… и худшая черта.

Спустя мгновение звенит звонок. Я смотрю на часы и понимаю, что вечеринка официально началась. На несколько часов я в безопасности. Я слышу, как Маура радостно визжит у двери, и её лучшая подруга Джейн вторит ей. Маура и Джейн были соседками по комнате и входили в сестринство Корнелльского университета, и, как и мы с Джесс, с тех пор неразлучны. На самом деле, Бронксвилль был их совместным решением. После долгого проживания на Манхэттене они исчерпывающе исследовали пригороды Нью-Йорка и Коннектикута, пока не нашли два дома в одном районе. Маура богаче Джейн, зато Джейн привлекательнее Мауры – это делает их дружбу честной и гармоничной. Доказательством служит разговор, который я сейчас подслушиваю:

– Твой дом выглядит потрясающе! – восклицает Джейн. – За такую цветочную аранжировку можно умереть!

– За такое мелирование, как у тебя, можно умереть! Казу делал?

– Конечно! Разве я позволю кому-нибудь другому прикоснуться к моим волосам?

Пока собираются остальные друзья Мауры, я думаю о том же, что и всегда, когда оказываюсь в Бронксвилле. Все они до странности похожи: самодовольные, элегантные, и если не модельно красивые, то по крайней мере порядком поработавшие над данным от природы. И большинство из них уже как минимум дважды побывали в волшебном и, кажется, вызывающем зависимость мире пластической хирургии. «Надо мной немножко поколдовали», – перешептываются они. Моя сестра переделала нос и подтянула грудь после рождения Уильяма. Мауру нельзя назвать безупречно красивой, но с кучей денег и силой воли она гораздо более близка к так называемому «уровню», чем я или Дафна. Если честно, все ее подруги – загорелые, с выщипанными бровями и идеальным тоном кожи. Их совершенные наряды словно взяты с глянцевых страниц, а стиль настолько схож, что можно легко представить эту одежду и украшения лежащими в одном шкафу или использовавшимися на одной фотосессии. Теперь мне не нужно штудировать свежий журнал мод, потому что достаточно одного взгляда на этих дамочек, и я уже в курсе, что самые последние тренды – плиссированные юбки, балетки со стразами и массивные колье с бирюзой.

Мужья этих женщин все как один отлично выглядят, по крайней мере на первый взгляд. У некоторых залысины на лбу, у других – слабая челюсть или неправильный прикус, но эти недостатки затмеваются тем лоском, который приходит с деньгами. Большими деньгами. Мужчины излучают уверенность, правильно говорят и звучно смеются. Носят мокасины от Гуччи без носков, тесные костюмы цвета хаки и ремни из телячьей кожи. Волосы уложены гелем, кожа пахнет пряным лосьоном после бритья, а рукава сшитых на заказ льняных рубашек аккуратно подвёрнуты таким образом, чтобы продемонстрировать модные, выполненные в спортивном стиле часы.

Их предсказуемые беседы ограничиваются самовосхвалением. Женщины говорят о частных школах, где учатся их дети, и о предстоящем отдыхе в странах Карибского бассейна и Европы. Мужчины расписывают свои карьеры, партии в гольф и инвестиции. Иногда случаются обсуждения отсутствующих на вечеринке соседей: женщины брызжут ядом, мужчины маскируют свое пренебрежение под шуточками.

Меня больше всего поражает тот факт, что Зои с её малолетними друзьями на этом показе кажутся чем-то вроде аксессуаров, сочетаемых с братьями и сёстрами и в одном ужасном случае даже с родителем того же пола. Девочки носят слишком большие банты в волосах и дорогие платья с оборками. Эти создания уже пытаются флиртовать напропалую. Их братья одеты в комбинезоны с монограммами и гольфы, и уже научились вести себя развязно и хвастаться.

После ланча из чая, бутербродов и сложных макаронных салатов (и пиццы с козьим сыром для детей) приехала профессиональная балерина из Восточной балетной академии Нью-Йорка, чтобы станцевать для Зои и её пятнадцати самых близких друзей, которые торопятся надеть собственные трико и пачки. Их ожидает групповой урок в домике у бассейна, вдоль зеркальной стены. Я переключаюсь на вино и стараюсь, чтобы бокал не пустел, одновременно украдкой поглядывая на часы. Чем скорее закончится вечеринка, тем быстрее я смогу выложить родным новость и жить дальше.

Когда балетный мастер-класс подходит к концу, наступает время торта – изюминки любой вечеринки. Существует мало вещей, удовлетворяющих так, как очень дорогой торт. Мы поём Зои песенку, смотрим, как она со второй попытки задувает свечи и ждём своей порции лакомства. Несколько женщин честно берут наполненные тарелки у официанта, но большинство вежливо отказываются и незаметно располовинивают порции мужей. У меня кусочек с буквой «Д» от «Дня рождения», и я вспоминаю Дэвенпорта – Бена. Я скучаю по нему по-разному и по многим причинам, но сейчас – так, как обычно скучает по партнеру единственная одиночка в комнате, заполненной парами.

Я наливаю в бокал ещё вина и следую за толпой в гостиную, где Зои начинает открывать подарки, несмотря на увещевания Мауры подождать до отъезда гостей. К счастью, Зои как раз в том возрасте, когда не терпится поскорее все распаковать, поэтому в считанные секунды она оказывается в окружении множества розовых и лавандовых, пластиковых и мягких игрушек. Куклы «Американская девочка», наборы для вышивания бисером, настольные игры и большое количество всевозможных Барби. Зои приберегла мой подарок напоследок. Это деревянная шкатулка с монограммой и вращающейся балериной внутри. Я очень горжусь тем, что сделала выбор без помощи Мауры, к которой обычно прибегаю в последнюю минуту.

Зои по подсказке Мауры сначала смотрит открытку. Мы все слушаем, как девочка громко вслух зачитывает поздравление, стопорясь на трудных словах. Она доходит до последней строчки и читает: «С любовью, тётя Клаудия». Зои смотрит на меня и спрашивает:

– А почему нет дяди Бена?

Чёрт.

– Да, Клаудия, почему? – повторяет вопрос мама.

Говорю, что это моя оплошность.

Зои недоумённо смотрит на меня. Очевидно, она не знает слова «оплошность».

– Забыла написать его имя, – вяло поясняю я.

– Вы ра-азво-одитесь? – пугается Зои, и это наводит на мысль, что в браке её родителей тоже не всё гладко. – Бабуля Ви сказала тёте Дафне, что вы разводитесь.

У моей мамы, так называемой бабули Ви, наконец появляется желанный шанс. Она оглядывает комнату, создавая максимальный визуальный контакт с типичным для неё выражением «кто за меня?». Потом поворачивается ко мне и применяет свой самый сладкий, мелодраматический и убедительный голосок:

– Так это правда?

Все взоры устремлены на меня. Даже друзья Мауры, которые никогда раньше со мной не встречались, уставились в ожидании ответа. В голову приходит мысль еще один, последний разочек солгать, но притворство во мне попросту иссякло. Поэтому я говорю Зои:

– Иногда что-то в отношениях не получается.

Маура выглядит так, будто вот-вот упадёт в обморок: как из-за самой новости, так и из-за чёрной метки, которую моё объявление поставило на её празднике. Папа подбегает ко мне, крепко обнимает и шепчет, что всё будет хорошо. Мама начинает всхлипывать.

– Я знала это… Знала, – подвывает она, и Дуайт, прибывший лишь пару минут назад, обмахивает её лицо розовой коктейльной салфеткой с надписью: «Зои шесть лет!».

Отрываюсь от папы и заверяю:

– Я прекрасно себя чувствую.

Одна из подруг Мауры, женщина с чёрными как смоль волосами и большущими бриллиантовыми серёжками, каких я не видела даже на красной дорожке, даёт маме косметическую салфетку. Потом протягивает ещё одну Дафне, которая, как собака Павлова, начинает плакать вслед за мамой.

В комнате повисает мертвая тишина, и Зои, которая поражена, но держится с завидной выдержкой, выпаливает ещё один «заботливый» детский вопрос:

– Это потому что ты не хочешь малыша или потому что не любишь дядю Бена?

Задать такой вопрос – всё равно, что спросить «Вы ещё бьёте вашу жену?», и я не могу не восхититься проницательной способностью шестилетнего ребёнка мигом усмотреть корень проблемы и обнажить суть моего развода.

Конечно же, ответ прост: я не хочу детей, поэтому Бен не хочет меня. Я почти произношу эти самые слова, но в последний момент улыбаюсь и озвучиваю типичное взрослое объяснение, которое незамедлительно переносит меня в лагерь плохих матерей, склонных к увёрткам. Или по крайней мере в лагерь плохих тёть.

– Мы просто не были созданы друг для друга, Зои, – говорю я племяннице.

Зои бросает на меня растерянный взгляд: очевидно, она совсем не понимает мои слова. Но, прежде чем она успевает сформулировать следующий вопрос, я улыбаюсь, встаю и иду в столовую, где угощаюсь ещё одним кусочком торта. На этот раз мне попадается буква «Р» – что значит «развод», — разукрашенная розовой и зеленой глазурью.

Глава 8

За днем рождения Зои следует шквал телефонных звонков, и, судя по содержанию записей автоответчика и по интервалам между ними, очевидно, что звонящие в сговоре: Маура, Дафна, папа, Маура, Дафна, папа. Сообщения от матери более редкие и вполне в её духе.

Я выжидаю, прежде чем кому-либо перезвонить, и эта тактика себя оправдывает: когда дело наконец доходит до разговоров, я убеждаюсь, что близкие прекратили истерить. И становится ясно, что они уже обговорили единую линию поведения: «мы просто хотим для тебя самого лучшего, и хотя мы очень любим Бена, мы на твоей стороне». За такую реакцию стоит воздать модному психологу Мауры с Верхнего Ист-Сайда, Черил Фишстейн. Рациональность и спокойствие никогда не были первыми чувствами, пробуждающимися в моих родных в подобных случаях.

Единственная реплика, которая сильно меня расстраивает – вопрос Дафны, можно ли ей связаться с Беном.

– И что ты ему скажешь? – спрашиваю я.

– Скажу, что мне жаль, что вы не смогли помириться. Что я буду по нему скучать. Возможно, спрошу, как у него дела. Но я позвоню, только если ты не против.

Я говорю, что она может делать все, что заблагорассудится, но я не желаю потом слушать пересказ их разговора, который, видимо, будет вертеться вокруг того, как они оба хотят детей. (Кстати, вообще-то первым делом Дафна сообщила, что у неё начались месячные – кажется, я знаю её менструальный цикл лучше, чем собственный.)

– А его семья с тобой связывалась?

Говорю, что нет. Мне приходит в голову, что это, по идее, должно было меня уязвить, но по ряду причин так не произошло. Думаю, родные Бена уважали меня, и я им в общем-то нравилась, но я никогда не чувствовала в наших отношениях искренней теплоты. Поэтому их молчание не слишком меня удивляет. И полагаю, чтобы действительно ранить чувства, событие должно явиться большой неожиданностью (наверное, именно поэтому у меня и есть иммунитет к действиям моей матери). Уверена, бывшая свекровь вскоре пошлет мне записку на своей фирменной почтовой бумаге с монограммой. Скорее всего, она как раз сейчас просматривает вырезки статей Энн Лэндерс в поисках фраз, которые полагается сказать бывшей невестке. Если только не слишком занята вязанием одеяльца для первенца Бена, конечно.

* * * * *

Следующим субботним днем мы с Майклом тащимся по Бруклинскому мосту, лавируя в толпе прогуливающихся, бегунов и велосипедистов, и Майкл божится, что с середины моста открывается чудесный умиротворяющий вид. Мы пришли сюда, потому что вчера на работе я призналась, что слегка подавлена. Майкл встал напротив моего стола и сказал:

– Ну, конечно. Было бы странно, если бы ты не была подавлена.

Потом он добавил, что у него есть идея, как меня подбодрить, и спросил о моих планах на следующий день. Я призналась, что свободна – когда так быстро меняешь статус с «замужем» на «разведена», это плохо сказывается на занятости выходных. Объяснила, что мы с Джесс планировали вылазку в Хэмптонс, но в последнюю минуту у неё образовалась «срочная командировка» (на самом деле отговорка ради встречи с Треем). Майкл предложил мне подойти к его дому в Алфабет-Сити в десять. Я подозревала, что он пригласил меня из жалости, но решила не позволить гордости помешать мне приятно провести время. А проводить время с Майклом всегда приятно.

Поэтому утром мы встретились у его дома, а теперь вот идем по пешеходному променаду Бруклинского моста. На дворе жаркий июньский день – жарче, чем обычно бывает в июне в Нью-Йорке, а из-за того, что лучи солнца отражаются от стальных конструкций, припекает еще сильнее. Мы еле передвигаем ноги, и люди обгоняют нас с обеих сторон.

Я все думаю, что это первое за долгое время лето без Бена. Первая смена времен года без него. Я совсем не разговаривала с ним уже почти два месяца. Развод завершен, бумаги пришли по почте несколько дней назад, без фанфар и церемоний. Я положила их в зеленую папку с надписью «Важные документы», где уже находились свидетельство о рождении и карточка социального страхования. Вот и все.

Размышляю о выражении «бывший муж», как одновременно грустно и странно-утонченно оно звучит, а Майкл что-то бормочет о том, что опоры моста деревянные.

– Логично было бы предположить, что дерево сгниет и разрушится, а? – говорит Майкл.

– Ага, – киваю я. – Но Венеция построена на деревянных сваях, которые намного старше этих вот опор.

– В точку, – одобряет он. – Возможно, гнилостным бактериям для жизни нужен воздух?

– Не знаю, – пожимаю я плечами.

«Бывший муж. Бывший муж. Бывший муж».

– Так ты уже переходил по этому мосту? – спрашиваю я Майкла.

– Ага. Несколько раз, включая дни после одиннадцатого сентября. Действительно помогает обрести перспективу. Сама увидишь, что я имею в виду. Это городской вариант похода. Очень умиротворяет.

Я гляжу вперед на каменные готические башенки и уходящее за горизонт пронзительно-голубое небо, испещренное замысловатым кружевом несущих тросов моста. Они создают захватывающую дух картину, и я говорю Майклу, что всегда ставила Бруклинский мост наравне со Статуей Свободы и Эмпайр Стейт Билдинг.

– Достопримечательности Нью-Йорка лучше всего выглядят на открытках. Или сверху, из окна самолета, – констатирую я, уворачиваясь, чтобы не столкнуться всем телом с толстым одышливым мужчиной в майке от Дерека Джетера. – Подальше от грязи и толпы.

Майкл понимающе улыбается.

– А ты слегка высокомерна, знаешь ли.

– Едва ли, – не соглашаюсь я.

– Ну, из твоих комментариев следует, что ты не склонна снисходить до людей, – заявляет он. Могу предположить, что мысленно он подбирает список примеров. Большинство спорщиков не способны с ходу вспомнить подходящие аргументы, но Майкл всегда готов вытащить из рукава набор фактов, чтобы использовать их против собеседника.

– Я нормально отношусь к людям, – утверждаю я.

– Ну конечно, – ехидничает он. – Не-а. Тебе не нравятся парки развлечений. Ты не любишь фанатов, которые машут огромными руками из губки на играх Никс. И тебя нипочем не сыщешь на Таймс-сквер в новогоднюю ночь.

– Как и тебя, – возражаю я. – Назови хоть кого-нибудь из наших знакомых, кто пошел бы туда?

Он поднимает руку и ускоряет шаг.

– И, – говорит он, предъявляя блистательный финальный аргумент, – ты терпеть не можешь «Титаник». Ради Бога, я не знаю больше ни одной девушки, которая бы так невзлюбила этот фильм. Это же, считай, антиамериканские настроения – ненавидеть «Титаник».

– Я вовсе его не ненавижу, – отнекиваюсь я, вспоминая о всех «Оскарах», которые собрал этот фильм. – Просто не думаю, что это та тема, на которую следует снимать кино.

– Ты не снисходишь до людей, – повторяет он.

Я на секунду задумываюсь и парирую:

– Я езжу на метро. В большей степени снизойти до людей невозможно.

– Тебе так просто удобней.

– Нет. На самом деле мне даже нравится метро.

– Вранье. Я видел, как опасливо ты держишься за поручень, – говорит Майкл, изображая мою хватку. – И контролируешь, чтобы твои ноги не касались соседских. И на выходе  ты пользуешься антибактериальным гелем для рук.

Я качаю головой.

– Ну да, у меня легкая степень обсессивно-компульсивного расстройства. К чему ты это?

– К тому, что у тебя завышенные стандарты.

– В отношении фильмов? Или общественного транспорта?

– Вообще.

У меня появляется отчетливое чувство, что сейчас будет затронута моя личная жизнь. Майкл уже много недель твердит, что мне пора вновь вернуться в игру. Зайти на сайт знакомств. Подцепить какого-нибудь симпатичного незнакомца в баре. Я возражаю, что не заинтересована в случайных парнях, симпатичные они или нет.

– Знаю, что Бен был настоящим мужиком и все такое, – говорит Майкл, и его интонация наводит меня на мысль, что он вовсе не считает Бена настоящим мужиком. – Но.

– Так и знала, что ты клонишь к моей личной жизни, – перебиваю я. – Черт, Майкл, я в разводе всего несколько дней.

Он оглядывается через плечо, словно опасаясь слежки, и поясняет:

– Знаю. Но вы не живете вместе гораздо дольше. А по своему опыту скажу, что после тяжелого разрыва – а я думаю, что развод таковым является – помогает просто пойти и склеить кого-нибудь. Попробуй окунуться в жизнь.

– Предлагаешь свою кандидатуру среди прочих?

Он смотрит на меня, расплываясь в улыбке:

– А ты их рассматриваешь?

– Нет, не рассматриваю.

– Мне так не кажется. Но если передумаешь, я рядом.

– Ты пытаешься мне в чем-то признаться, Майкл? Неужели все эти долгие годы ты был тайно в меня влюблен? – отшучиваюсь я, украдкой смеривая его взглядом. На Майкле канареечно-желтая футболка, шлепанцы «адидас» и бриджи цвета хаки, открывающие длинные мускулистые икры. Есть в его уверенной слегка косолапой походке нечто, намекающее на мастерство в постели.

Майкл усмехается.

– Не-а. Не беспокойся. Я вовсе не желаю разыгрывать с тобой «Когда Гарри встретил Салли» и все такое прочее. Просто подумал, что тебе нужно знать – я всегда готов выручить друга.

– Выручить меня? – переспрашиваю я. – А ты сам разве не в вынужденном воздержании?

– Шесть недель – это еще не воздержание, – возражает он, откашливается и говорит: – Слушай. Я просто даю понять, что ты кажешься мне очень привлекательной. На твердые восемь из десяти. Поэтому, если тебе требуется доброволец или что еще, имей меня в виду.

– Ух ты, – смеюсь я. – Да кому нужен вид с Бруклинского моста после таких ободряющих слов?

Майкл улыбается, подводя меня к парапету.

– Вот здесь хорошее место, – говорит он.

Я следую за ним и смотрю на Манхэттен поверх искрящейся водной глади. Очертания города на фоне неба выглядят потрясающе даже без башен Центра международной торговли. Вокруг нас люди щелкают затворами фотоаппаратов и ищут на горизонте достопримечательности. Я смотрю на мост, уходящий к Бруклину, и вижу, как девочка-подросток показывает «знак мира» и шлет воздушный поцелуй приближающемуся к ней мальчику. Мне представляется их разговор чуть раньше: «Давай встретимся на Бруклинском мосту, детка». Закрываю глаза, слышу над головой стрекот лопастей вертолета и чувствую, как легкий ветерок ласкает лицо.

Спустя какое-то время достаю из кармана обручальное кольцо, которое в последний момент решила взять с собой. Провожу пальцем по гравировке на внутренней стороне: «Навеки, Бен». Потом двигаю плечом вперед-назад, чтобы расслабить мышцы, и с размаху швыряю кольцо в Ист-Ривер. Я горжусь своим абсолютно не девчачьим жестким броском – преимущество детства без братьев, но с обожающим бейсбол отцом, который передал все свои навыки мне. Я пытаюсь не сводить глаз с летящего кольца, чтобы увидеть, куда оно упадет, но теряю его из вида примерно на полпути – платиновый ободок сливается с оловянного цвета водами реки.

– Это было то, о чем я подумал? – спрашивает Майкл с потрясенным видом.

– Угу, – киваю я, глядя на воду.

Его темные брови подпрыгивают высоко над оправой солнцезащитных очков.

– Довольно «титанично», а?

Я смеюсь.

– Вот видишь? У нас с Роуз много общего.

– Серьезно, впечатляющий шаг, – говорит Майкл.

– Спасибо.

– Мне почти захотелось тебя поцеловать, – признается он. – Ну, знаешь, в качестве вишенки на торте твоего маленького обряда.

Секунду я обдумываю его предложение и тот факт, что если поцелуй состоится, он придаст нашей дружбе немного текстуры. Когда мне зададут неизбежный вопрос, который всегда преследует разнополых друзей – целовались мы или нет? – я смогу правдиво ответить: «Конечно, целовались. Давным-давно, сразу после того, как я швырнула в реку с Бруклинского моста свое обручальное кольцо». Этот эпизод стал бы хорошей историей для моего романтического репертуара – Джесс бы такой сюжет точно понравился, хотя бы потому, что она считает Майкла привлекательным. Кроме того, возможно, поцелуй, как и символическое избавление от кольца, послужит своего рода катализатором.

И хотя кажется, что Майкл в основном шутит, я бегло изучаю его полные губы и решаю, что я готова. Но колеблюсь на секунду дольше, чем нужно, чтобы сохранить спонтанность, и заступаю на территорию неловкости. Пожалуй, это к лучшему. Зачем усложнять себе жизнь поцелуем с другом, особенно с другом с работы?

Я снова перевожу взгляд на город на горизонте и уклончиво пожимаю плечами.

– Как смотришь на то, чтобы надраться в Бруклине?

– Положительно, – кивает Майкл. – Иди за мной.

* * * * *

Мы идем по мосту в Бруклин, не останавливаясь, пока не доходим до «Суперфайна», ресторана на Фронт-стрит, о котором Майкл говорит, что там подают отличную еду, а атмосфера приятная и расслабляющая. Все столики оказываются заняты, поэтому мы садимся за стойку под благословенные потоки воздуха из кондиционера. Я обвиваю ногами высокий стул, а Майкл спрашивает бармена, пожилую женщину с двумя хвостиками (кошмарное сочетание), что у них есть из разливного пива. Она быстро перечисляет варианты. Нас ничто особо не прельщает, поэтому заказываем два бутылочных «хайнекена». Майкл решает, что счет мы оплатим в конце. Первое пиво я выпиваю быстро, больше чтобы утолить жажду, нежели насладиться вкусом. Потом Майкл продолжает тянуть пиво, а я перехожу на «Грязный мартини»[5]. Майкл приподнимает брови и улыбается.

Мы заказываем одно буррито и делим его пополам, так как оно оказывается огромным. Также берем на двоих тарелку жареного картофеля. Несмотря на еду, я все равно быстро пьянею. Минуты начинают утекать незаметно, и мысли о Бене тоже испаряются. Мы с Майклом обсуждаем книги, над которыми работаем, и коллег. Потом я выкладываю ему последние новости об отношениях Трея и Джесс, зная, что она не будет возражать. Джесс очень открыта в вопросах своей личной жизни.

Я снимаю пропитанную водкой оливку с зубочистки и кладу её в рот, уговаривая себя притормозить. Нужно оставаться в приподнятом настроении от легкого опьянения, а не надираться до отупения. Конечно, это очень сложно, когда пьешь такие коктейли. И чем больше я пью, тем больше мысли вновь возвращаются к Бену.

И наконец я не могу удержаться от признания:

– Не думала, что буду так сильно по нему тосковать.

Майкл пробегает рукой по запотевшему бокалу и вытирает влажную ладонь о шорты.

– Так что у вас произошло?

– Не сошлись в желаниях, – быстро отвечаю я.

– Иисусе, Клаудия, – закатывает глаза Майкл. – Это еще хуже, чем песенки вроде «мы друг от друга отдалились».

– Ладно, – киваю я. – Бен хотел ребенка.

– А ты?

Я сначала молчу, а потом признаюсь:

– А я не хотела – и не хочу.

– А чего хочешь?

Прежде никто и никогда не ставил вопрос таким образом, и мне приходится минутку подумать над ответом. Наконец я формулирую:

– Я хочу хороших, крепких отношений. Близких друзей и приятного времяпрепровождения. Вот как сейчас. Хочу свободы, чтобы заниматься своей работой и не чувствовать себя виноватой или привязанной к кому-либо. Вообще, хочу свободы.

– О, – кивает Майкл и делает большой глоток пива. – Понимаю.

– Скажи, что ты думаешь, – прошу я, сознавая, что приветствовать или переносить критику гораздо проще, если она исходит от кого-то не слишком навязчивого.

– Не знаю, – говорит он. – Дело в том, что брак сам по себе ограничивает свободу. Наличие мужа или просто близкого человека уже налагает ограничения. А ты несколько лет нормально их переносила. Не думаю, что я бы справился с такой скованностью. Именно поэтому мне и пришлось расстаться с Майей, – ссылается он на свою бывшую девушку. На настоящий момент у Майкла именно с ней были самые серьезные отношения за всю его жизнь, но он разорвал их, когда она потребовала кольцо или хотя бы ключ от его квартиры. Майкл продолжает: – Я так боялся, что из меня не получится хорошего мужа, что даже не решился попробовать. И мне кажется, что ты ушла от Бена больше из-за страха, чем по любой другой причине.

– Чего же, по-твоему, я боялась? – интересуюсь я.

Он пожимает плечами и перечисляет:

– Боялась провала. Перемен. Неизвестности.

Я смотрю на него, и у меня кружится голова.

– И вот ты здесь, – констатирует он и замолкает.

Майклу не нужно договаривать, я и сама знаю, что он дальше скажет. И вот я здесь, переживаю все перечисленное. Боязнь провала, перемен, неизвестности. И прямо здесь, в баре под мостом в Бруклине, я чувствую толику сожаления.

Майкл говорит, что ему пора домой, так как вечером у него свидание с потрясной девушкой. На самом деле, он не произносит «потрясная», но я додумываю это сама, так как он встречается только с такими. Поэтому мы едем в метро обратно на Манхэттен и в Нижнем Ист-Сайде прощаемся.

– С тобой все будет хорошо? – спрашивает Майкл.

– Ага, – киваю я и целую его в щеку. – Спасибо за приятный день.

– Для меня это было удовольствием, – отзывается он и приподнимает воображаемую шляпу.

Прощаясь, я думаю, признаюсь ли Майклу в понедельник в очень глупом поступке, который собираюсь совершить.

Глава 9

Даже не могу сказать, что заставляет меня доехать на метро до своей старой квартиры: ведь до этого дня я была убеждена, что в дальнейшем, если и увижу Бена, то исключительно по чистой случайности. Конечно, коктейли повлияли на мое решение, но я никогда не относилась к тем, кто, опьянев, резко меняет поведение. Например, я никогда не спала по пьянке с мужчинами, с которыми не легла бы на трезвую голову. Кроме того, ко времени выхода из подземки на перекрестке Семьдесят второй улицы и Бродвея я уже не так навеселе, как в Бруклине. И легко могла бы изменить планы и вернуться в квартиру Джесс.

Поэтому, наверное, этот маленький крюк обусловлен не столько алкоголем, сколько словами Майкла в баре. Его утверждением, будто на развод с Беном меня подвиг страх. Проходя несколько кварталов до дома Бена, я припоминаю свои промахи, отмечая те прилагательные, которыми характеризовали меня люди в спорах, и которыми я сама клеймила себя в минуты размышлений: упрямая, категоричная, капризная, нетерпеливая. У меня полно недостатков, но я никогда не считала себя трусливой. Напротив, всегда думала о себе как о человеке, способном принимать вызовы и рисковать. Частично именно поэтому я и преуспела в работе.

Но все же, что-то в словах Майкла кажется правдивым. Возможно, я действительно боялась. Возможно, я позволила Бену уйти из моей жизни, потому что неосознанный страх перед перспективой иметь ребенка на самом деле перевешивал рациональное нежелание заводить детей. Возможно, я боялась того человека, которым стану, или же чего-то, что даже не могла назвать ни Бену, ни самой себе.

Почему-то мне кажется, что встреча с Беном даст мне ответы на эти вопросы. Или же эта цель просто предлог для того, чтобы вновь его увидеть. В любом случае это неважно. Ничего не изменилось. Я по-прежнему не хочу ребенка, а Бен по-прежнему хочет.

Но вот она я, стою на тротуаре и задумчиво смотрю на окно кухни на третьем этаже, из которого раньше выглядывала на улицу каждое утро и каждый вечер. Представляю себе Бена босым и небритым, готовящим себе полдник, и словно наяву вижу, как он наливает стакан молока и раскладывает на тарелке крекеры «Ритц», а потом намазывает их привычным количеством арахисового масла. Будто воочию наблюдаю, как он облизывает обе стороны лезвия ножа и со стуком роняет его в раковину, а потом садится на диван, включает гольф и смакует крекеры, кладя их на язык маслом вниз. Я могу представить себе все его обыденные действия, которые сейчас кажутся давними воспоминаниями.

Делаю глубокий вдох и медленно поднимаюсь по ступенькам крыльца к входной двери. Сердце бешено стучит, когда я закрываю глаза и нажимаю на дверной звонок, под которым прикреплена табличка с моей прежней фамилией «Дэвенпорт, кв. 8С». Жду потрескивания, а затем голоса Бена, спрашивающего «Кто там?», но тщетно. Смотрю на часы. Пятнадцать минут шестого. Может, он отправился на пробежку? Бену нравится в это время бегать в парке. Иногда я составляла ему компанию.

Решаю убить несколько минут, купив мягкого мороженого в маленькой кондитерской за углом. Медленно иду туда, разглядывая свой бывший родной квартал и замечая вещи, на которые раньше не обращала внимания. Зеленая проволочная урна. Трещина на тротуаре. Ряд горшков с красной геранью на подоконнике второго этажа. Когда захожу в кондитерскую, кассир с Ближнего Востока улыбается мне из-за стойки и здоровается, словно узнав меня. Возможно, так и есть. Возможно, он заметил, что Бен теперь ходит сюда один.

Я улыбаюсь и заказываю себе шоколадно-ванильное мороженое в сахарном рожке с разноцветной посыпкой. Покупаю бутылку воды и пачку жвачки с перечной мятой. На оплату не хватает четырех центов, и я достаю карточку, но кассир просит не беспокоиться – я ведь вернусь. Чуть не говорю, что вообще-то больше не приду, но в итоге просто благодарю его. Забираю свой рожок и иду обратно. Снова нажимаю на кнопку звонка, на случай если Бен вернулся, пока меня не было. Но отклика по-прежнему нет.

Сажусь на верхнюю ступеньку и несколько раз откусываю от ванильного шарика. Не знаю, почему я всегда беру два разных, хотя люблю ваниль намного больше. Просто от неуверенности, а вдруг мне захочется шоколада? Пожалуй, разноцветная посыпка была плохой идеей. В банке она выглядела красиво, но на рожке смотрится аляповато. Начинаю есть быстрее, так как мороженое подтаивает. Убеждаю себя, что буду ждать Бена, пока не доем лакомство, а потом уйду. Если задержусь дольше – буду чувствовать себя сталкером. А это последнее, что мне сейчас нужно. Кроме того, опьянение совсем прошло, а вместо него появилась легкая головная боль – предвестница мигрени. Держу рожок в одной руке, другой откручиваю крышечку бутылки с водой и ополовиниваю емкость одним глотком. Начинаю немного паниковать, думая, что же я скажу Бену, и гадая, есть ли вообще смысл здесь сидеть.

Одинокий голубь подходит ко мне. Бен называет городских голубей «крысами с крыльями». Облизываю шоколадный шарик и уже собираюсь идти обратно к метро, когда внезапно замечаю Бена, который бежит на месте примерно в квартале от меня в ожидании зеленого сигнала светофора, чтобы пересечь Вест-Энд-авеню. На нем темно-оранжевые спортивные шорты, серая футболка с логотипом баскетбольной команды «Уэйк Форест» и его любимая бейсболка с эмблемой «Уайт Сокс». Я чувствую, как нервно сжимается желудок, а затем некое успокоение от того, что верно угадала: он на пробежке. «Я все еще тебя знаю», – шепчу я, а потом машу рукой, на случай если Бен меня видит. Машу не слишком энергично, просто поднимаю руку. Жду, что он в ответ повторит мой жест, но Бен мне не машет, а лишь поправляет кепку, одной рукой сгибая козырек. Я вытираю салфеткой рот и встаю, ожидая, что он заметит меня в любую секунду.

Но Бен поворачивается в другую сторону, к девушке, которая спешит к нему. Мозг цепенеет, но тут же вновь оживает. Бен бегает с девушкой. Он на свидании. На летнем вечернем свидании. Максимум на втором. Совершенно точно. У меня отличная память и интуиция, особенно если дело касается свиданий. И Бена.

Изучаю незнакомую женщину – девушку – рядом с ним. Длинные густые светлые волосы, собранные в идеальный шелковистый хвост, мерно раскачивающийся из стороны в сторону. Именно такие волосы я жаждала иметь в юности, когда еще верила, что сумею как-то приручить свою гриву и заставить ее выглядеть и вести себя вот так. Девушка делает шаг, потом еще один и еще, и оказывается рядом с Беном. Он что-то ей говорит, наклоняется вперед и хватает себя за нижний край шортов, словно переводя дыхание. Я вижу его профиль. Он выпрямляется, и я смотрю, как вздымается и опадает его грудь в попытке продышаться после резкого финиша. Футболка на груди мокрая. Девушка тянет мышцы задней поверхности бедра. У нее длинные сильные ноги, похожие на ноги пляжных волейболисток, только без загара. Кожа светлая, как и волосы. Лицо длинное и угловатое. Я бы не назвала её симпатичной, но она безусловно привлекательная и, к несчастью для меня, обладает очень запоминающейся внешностью. Не могу определить её возраст, но что-то в выражении лица и осанке подсказывает, что ей еще нет тридцати.

Я успеваю сделать эти выводы всего за несколько секунд, но этого времени достаточно, чтобы струйка растаявшего мороженого стекла по вафле и просочилась мне на ладонь и запястье. И достаточно, чтобы светофор переключился и Бен со спутницей побежали в мою сторону. И достаточно, чтобы я поняла, что попала в ловушку. Будь у меня ключ от входной двери, я бы нырнула в подъезд и спряталась под лестницей у почтовых ящиков. В надежде, что Бен сегодня уже забрал почту. Не имеет смысла разворачиваться и спешить прочь, потому что Бен знает меня со спины не хуже, чем с лица. И я бы потом мучилась в догадках: вдруг он увидел меня и просто решил позволить уйти. А третий вариант – агрессивно двинуться им навстречу – я просто не в состоянии заставить себя осуществить. Поэтому я стою на месте, будто ноги вросли в бетон, и лихорадочно пытаюсь вытереть руку. К этому моменту по рожку стекло еще полдюжины капель мороженого вместе с разноцветной посыпкой. Я совсем изгваздалась.

«Тупица, – думаю я про себя. – Зачем ты вообще явилась сюда, да еще и купила мороженое в такой жаркий день? Рожок с разноцветной посыпкой! Сколько тебе лет, дурочка, двенадцать?»

И это моя последняя мысль перед тем, как Бен меня замечает. Сначала он вглядывается в меня с недоумением, словно я совершенно не вписываюсь в контекст, стоя здесь, перед домом, где прожила несколько лет. Потом натянуто улыбается, очевидно взволнованный перед неминуемым знакомством. Он быстро переводит взгляд с меня на девушку. С девушки на меня. Она по-прежнему ничего не понимает. Похоже, просто не обращает на меня внимания и смотрит сквозь меня, как все обычно смотрят сквозь посторонних. Особенно в большом городе. Слышу, как она что-то рассказывает Бену о стрессовом переломе, который заработала, когда день за днем бегала вокруг бассейна в одном и том же направлении. Диагноз поставили прямо перед прошлогодним Нью-Йоркским марафоном, и ей пришлось снять свою заявку. Один из самых грустных дней в её жизни.

Я вижу, что Бен хочет ее перебить, избавить всех от дополнительной неловкости, которая неизбежно случается, когда третий человек с опозданием понимает, что происходит что-то не то. Но без открытой просьбы замолчать он никак не может прервать её монолог. Девушка заканчивает свою повесть словами: «Но это одна из моих жизненных целей. Пробежать марафон за три с половиной часа».

Я злюсь, что у нас примерно одинаковая цель – разница лишь в том, что я хотела бы вообще пробежать марафон. Интересно, какие у нее еще цели, и входят ли в них Бен и материнство. Я чувствую себя так, будто меня вот-вот вырвет. Бен смотрит на меня страдальческим взглядом, и это немного помогает, но не особенно.

– Привет, Клаудия, – говорит он, глядя на меня.

– Привет, Бен.

– Рад тебя видеть.

– И я тебя. Как дела?

– Нормально, – произносит он. – Вот, вышел на пробежку.

Я смотрю девушке в глаза, гадая, рассказывал ли ей Бен обо мне. Упоминал ли, что до прошлой недели я еще была его женой.

– О, простите, э-э… Это моя подруга Такер Янсен, – бормочет Бен. – Такер, а это Клаудия Парр. – Он запинается перед тем, как произнести мою девичью фамилию.

Я запоминаю её имя, а она вежливо и дружелюбно улыбается. К несчастью, эта улыбка мне ни о чем не говорит. Я по-прежнему не знаю, в курсе ли она, кто я. Но замечаю, как мало у нее морщинок вокруг глаз. Ей определенно еще нет тридцати. Я бы дала не больше двадцати шести. Имя Такер лишь подтверждает мою догадку. Никого из рожденных в шестидесятые или семидесятые так бы не назвали. Безумные имена начались позже. Значит, она – дитя восьмидесятых. Наверное, ей было лет пять, когда вышел фильм «Огни Святого Эльма». И годика три, когда в кинотеатрах начали показывать «Танец-вспышку». Вполне возможно, она даже не видела этих фильмов.

Я сглатываю, спускаюсь по ступенькам и жму ей руку.

– Привет, Такер. Приятно познакомиться.

К счастью, я левша, и поэтому правая рука не липкая от мороженого.

Пожатие Такер крепкое, но кожа мягкая. Тревожно мягкая.

– Мне тоже, – отвечает она.

Мы молчим. А какие варианты? Если Такер знает, кто я, она ничего не может сказать. А если не знает – тоже не может. Бен, конечно, не может выдать: «Это моя бывшая жена» или «Это моя новая девушка», или «У вас очень много общего. У обеих были стрессовые переломы! Только Клаудия сломала ногу не на тренировке, а споткнулась на эскалаторе. И она стремится хотя бы пробежать всю марафонскую дистанцию до конца». А я, определенно, не могу сходу спросить: «Итак, Бен, а тебе не кажется, что я позволяю страху управлять моей жизнью?»

Поэтому мы все несколько секунд стоим молча и неестественно улыбаемся, а потом я говорю:

– Что ж, я просто была по соседству. Думала, зайду, поздороваюсь.

– Я рад, что ты зашла, – оттаивает Бен.

– Ага. Но мне уже пора, – тороплюсь я, бросая взгляд на часы. Я по-прежнему держу недоеденный рожок, и мороженое начинает вытекать из крошечного отверстия на кончике. «Заруби себе на носу: когда в следующий раз отправишься выслеживать бывшего мужа, покупай вафельный стаканчик».

– Что ж, я тоже, пожалуй, пойду, – произносит Такер.

Эта реплика четко дает мне понять, что она точно знает, кто я, и почувствует себя неловко, оставаясь стоять здесь с моим бывшим мужем, когда я вынуждена уйти. Вряд ли это жест сочувствия с её стороны, но от её слов я ощущаю себя еще более жалкой. Но, опять же, есть шансы, что Такер и правда необходимо попасть домой. Принять душ и собраться на парадную вечернюю часть их свидания. А может, они уже принимают душ вместе. Она выглядит абсолютно раскрепощенной, способной залезть с новым парнем в душ даже при ярком свете.

Меня подмывает отпустить Такер и задержаться на разговор с Беном. Но я чувствую себя слишком униженной и решаю, что лучше уйти первой. Показать им обоим, что я нормально отношусь к чему бы там между ними ни было. Вежливо улыбаюсь Бену, прощаюсь и быстро отхожу. Слышу, как Бен и Такер обмениваются несколькими словами, и вдруг она уже позади меня и окликает меня по имени. Наверняка угадывает, что у меня в голове.

Спрашивает, иду ли я к метро. Я слышу в её голосе чикагский акцент и думаю: «Порядочная девушка со Среднего Запада», но вслух говорю:

– Да, туда.

– И я, – выдыхает она.

Отлично. Теперь придется прошагать с ней несколько кварталов до метро, а то и провести в ее обществе еще больше времени, если нам ехать в одну сторону. Меня по-настоящему тошнит. Я будто чувствую в горле коктейли и несъедобную разноцветную посыпку, когда спрашиваю:

– И как вы познакомились с Беном?

– Встретились на вечеринке.

– О. Как мило, – улыбаюсь я, и не удерживаюсь от следующего вопроса: – Когда?

– В День памяти.

– Как мило, – повторяю я, чувствуя некоторое облегчение от того, что это знакомство не наложилось на время, когда мы с Беном еще были вместе.

– Мы с Беном просто друзья, – неуклюже оправдывает она.

– О.

– Так и есть.

После долгой паузы я говорю:

– Мы тоже. Хотя раньше были женаты.

– Ага, я знаю.

– Хорошо, – с нервным смешком реагирую я.

– Ага, – отвечает она с таким же смешком.

И тут я думаю, что лучше приму участие в шоу «Фактор страха», чем продолжу беседовать с новой «подругой» Бена, и поэтому пытаюсь изобрести какое-нибудь срочное дело в Верхнем Вест-Сайде.

– Мне нужно забежать сюда и кое-что купить, – указываю я на первый попавшийся магазин, мимо которого мы проходим.

– О, – восклицает она. – У вас кот или собака?

Только я могла выбрать магазин зоотоваров, не имея животного.

– Ни того, ни другого. Э-э, просто хочу купить несколько подарков – питомцам друзей, – бормочу я. – Было приятно с вами познакомиться, Такер.

– И мне приятно, Клаудия. Надеюсь, до новых встреч.

«Ни в коем случае, если мне повезет увидеть тебя первой и воспользоваться шансом сбежать».

– Ладно, пока, – прощаюсь я.

– Пока-пока, – отвечает она.

Пока-пока?

Я захожу в магазин и притворяюсь, будто всецело заворожена аквариумом с золотыми рыбками. Одновременно успокаиваю себя мыслью, что Бен терпеть не может, когда девушки говорят «пока-пока». Их отношения обречены на скорый конец. Такер молода, спортивна и мила. И, я уверена, очень хочет детей. Она даже выглядит фертильной. Но злоупотребляет «пока-пока». По крайней мере этого мне хватает для успокоения перед очередным одиноким субботним вечером.

Глава 10

Этим вечером Бен звонит мне дважды.

Первый раз, когда я, стоя все в том же зоомагазине, глазею на рыбок и размышляю, кем же надо быть, чтобы считать их прекрасными домашними питомцами. Второй раз трель телефона раздается уже после того, как я вернулась в квартиру Джесс, приняла душ и бросила на кухонный стол две рукописи и остро заточенный красный карандаш. Оба раза не отвечаю – слишком грустно и гадко на душе. Я никогда не считала себя незаменимой. И наш развод — наглядное доказательство того, что я вполне заменяемая. Но я действительно не ожидала, что Бен так быстро оправится и найдет себе женщину, словно в страхе, что его биологические часы тикают слишком быстро. Кем бы ни являлась Такер: его другом, нынешней девушкой, реальной или потенциальной любовницей, второй женой, матерью его будущего ребенка – дело не в этом. Дело вовсе не в Такер.

Дело в том, что Бен движется дальше, а я – нет. Вот, поплелась к нему домой с нелепыми вопросами о воображаемом страхе. Очевиднейший, жалкий предлог. За подобную выходку я порвала бы Джесс в клочки. Случившееся не только подтверждает, что я переживаю развод тяжелее, чем Бен, но теперь я к тому же знаю, что Бен знает, что я переживаю развод тяжелее, чем он. И, на мой взгляд, это самое худшее.

Пытаюсь сосредоточиться на работе, но мысли возвращаются к Такер. Вспоминаю, как Бен знакомил нас, громко выговаривая «Такер Янсен». Затем, против воли, медленно поднимаюсь из-за стола и бреду к компьютеру, стоящему в углу спальни Джесс. Сердце колотится, когда я загружаю стартовую страницу гугла и готовлюсь вбить в поиск имя новой подруги моего бывшего мужа. Заключаю слова «Такер Янсен» в кавычки, как учила Джесс. Моя подруга – настоящий сталкер в киберпространстве. Она регулярно разыскивает в сети упоминания о своих многочисленных бывших ухажерах. Проглядывать списки свадебных подарков на сайте «Планируем свадьбу» для нее в порядке вещей. Джесс внимательно изучает фотографии, привлекая меня, чтобы помочь ей с критикой вкуса бывших возлюбленных. («Ты когда-нибудь видела такой уродский узор на фарфоре?») А еще она рассматривает дома на сайте объектов недвижимости («Джек процветает, недавно купил себе особняк с пятью спальнями в Гринвиче») и подборки для малышей на «Амазоне» («У жены Брэда срок пятого апреля. Они еще не знают пол ребенка, поэтому подбирают только желтые вещи»).

Но мой любимый хит в исполнении Джесс – это когда она отыскала бывшего кавалера на одной малоизвестной кулинарной веб-странице. Она прочла все подробности грядущего званого ужина на двенадцать персон, который – вот неожиданность! – он собирался устроить в день рождения Джесс вскоре после их расставания. Чтение бойкой онлайн-дискуссии о том, как молочным маринадом отбить неприятный душок оленины, только подлило масла в огонь. Разумеется, Джесс не смогла удержаться от анонимного комментария: «Да кто вообще подает оленину на званый ужин? И если уж вам так приспичило отбить специфический запашок – плюньте на молочный маринад и просто подайте стейк».

Пару секунд сомневаюсь, беспокоясь о том, что накопаю на Такер. Потом зажмуриваюсь и нажимаю на клавишу ввода. Открываю глаза и с невероятным облегчением обнаруживаю, что новая подруга Бена не упоминается в интернете. Очевидно, она слишком молода, чтобы сколь-нибудь заметно себя проявить. Для сравнения забиваю в поиск себя. С огромным удовлетворением вижу свое имя в четырехстах тридцати ссылках, включая статьи на сайте «Издательский еженедельник», упоминания на персональных страничках авторов и выдержки из выступлений на различных презентациях и конференциях. Просматриваю некоторые статьи и начинаю чувствовать себя чуточку лучше. Такер необходим ребенок для обретения смысла жизни. Мне – не нужен.

Выхожу из системы и, полная решимости сесть за работу, возвращаюсь за кухонный стол. Приказываю себе не прослушивать послания Бена. Довольно и того, что я гуглила его подружку. Но после двадцатиминутного перечитывания одного и того же абзаца сдаюсь и включаю голосовую почту. В первом сообщении Бен сама деловитость. Он кратко говорит: «Клаудия, это Бен. Пожалуйста, перезвони мне».

Во втором сообщении он произносит почти то же самое, слово в слово, но затем, помолчав пару секунд, добавляет: «Был рад повидать тебя. Очень рад».

Он говорит искренне и словно бы с ноткой отчаяния – ноткой, которую можешь уловить, только хорошо зная человека. Снова прослушиваю сообщение и, поддаваясь соблазну, набираю номер Бена, хотя понимаю, что к настоящему моменту он вполне мог воссоединиться с Такер. Да, сегодня моя гордость уже получила достаточно ударов. Но ведь Бен попросил меня перезвонить. Игнорируя его просьбу, я буду выглядеть еще более жалкой. Словно я слишком задета или уязвлена, чтобы с ним разговаривать.

Бен отвечает на четвертом гудке, и не успеваю я сказать «привет», как он произносит мое имя, ласково и нежно: Клаудия. Вздрагиваю, но приказываю себе не поддаваться сантиментам. Это бессмысленно.

– Привет, Бен, – говорю я, стараясь держаться непринужденно. – Послушай, мне очень жаль, что я вот так нагрянула. Не думала, что помешаю.

– Ты ничему не помешала, – быстро отвечает он.

Хмыкаю так, словно хочу сказать, что наверняка чему-то помешала.

– Такер всего лишь друг, – сообщает он.

– Угу, – вторю я.

– Это вовсе не то, – настаивает Бен. – Мы просто бегаем вместе. Вот и все.

– Не важно. Это не мое дело, – говорю я, слегка переборщив с пылом. Не хочу выказывать горечь обиды. Меньше всего я хочу казаться обиженной.

– Это вовсе не то, – упрямится он. – Серьезно. Не то.

– Хорошо, – соглашаюсь я.

После затянувшейся паузы Бен спрашивает:

– Ты приходила о чем-то поговорить?

– Нет. Просто была по соседству и решила зайти поздороваться.

– Клаудия. Брось!

– Что?

– Поговори со мной, – просит он, почти шепчет.

Сердце громко стучит, отдаваясь в ушах, и я не могу произнести ни слова. Даже не могу сообразить, какие слова тут подойдут.

– У тебя все хорошо? – интересуется Бен.

– Да, все хорошо, – вру я. – Просто не знаю…

– Скажи, – настаивает он. – Скажи мне.

– Не знаю… Я тут подумала, верно ли мы поступили?

Он выдыхает:

– Порой я и сам не знаю. Я так по тебе скучаю.

Хочу сказать, что тоже по нему скучаю, но передумываю и со смехом замечаю:

– Да, в разводных делах мало приятного.

Где-то с минуту молчим, затем Бен говорит:

– Не хочешь приехать? Посмотрим киношку или еще что-нибудь придумаем.

Чувствую, как по рукам и ногам побежали мурашки, однако отнекиваюсь:

– Не думаю, что это хорошая идея.

Уверена, что поступаю правильно, но ненавижу себя за эти слова. Больше всего на свете я хочу вернуться в мой старый дом, сесть на тахту рядом Беном и посмотреть какой-нибудь фильм. В это мгновение я скучаю по нашей с Беном дружбе больше, чем по чему-либо еще.

Что-то во мне надеется, что Бен настоит на своем, но он сдается:

– Может, ты и права.

– Да, – соглашаюсь я.

– Хорошо, – произносит он.

– Ну, мне, пожалуй, пора, – говорю я, а на глаза наворачиваются слезы.

– Да. До свидания, Клаудия, – нежно прощается он. – Всего хорошего.

– И тебе, – отвечаю я, ощущая внутри невероятную пустоту. Еще никогда мне не было так тоскливо и одиноко. Нажав отбой, приказываю себе запомнить эту боль в груди на случай, если когда-нибудь меня снова осенит идея встретиться с Беном. Не хочу вспоминать о том, чего я лишилась.

* * * * *

Джесс возвращается на следующее утро после ночного перелета и вваливается ко мне в спальню. Вертихвостка, что и говорить.

– Как хорошо, что ты проснулась! – восклицает она, подбегая и плюхаясь в изножье моей кровати.

– Что такое? – бормочу я, пока яркий образ Такер из сна сменяется отчетливым фокусом реальности. – Как поездка?

Джесс поет:

– Трей уходит от жены!

– Это же здорово! – говорю я нарочито бодрым голосом. Мне сложно выказывать энтузиазм, когда речь идет о разводе.

– Он известит ее на этой неделе, – делится Джесс. – В пятницу она с подругами собирается в ежегодную поездку на взморье, и он хочет сообщить о разводе перед самым ее отъездом.

«Какой чуткий! – думаю я. – Девушкам будет, что обсудить». Но вслух интересуюсь:

– А что потом?

– А ты как думаешь, «что потом»? – улыбается она.

Я знаю, что Джесс нуждается в моем одобрении, как все одинокие женщины нуждаются в поддержке лучших друзей. Как я сейчас нуждаюсь в ее поддержке.

– Я имею в виду, что с переездом? Он переберется в Нью-Йорк?

– Этот вопрос мы еще не обсуждали, – отмахивается она.

– А, – мычу я, затем беспокоюсь, что отвечаю без должного ликования. Меньше всего я хочу испортить Джесс праздник, особенно потому, что за последние десять с лишним лет каждый из таких праздников в конце концов был испорчен. Да и к тому же, что бы я ни сказала, это ничего не изменит, поэтому с меня не убудет, если я окажу Джесс поддержку. Иногда нужно, чтобы кто-то просто был рядом и радовался или грустил заодно с тобой. Тем не менее меня гложет недоброе предчувствие по поводу Трея. За редким исключением я твердо верю в пословицу «Предавший однажды предаст не единожды».

Джесс, наверное, чувствует мой скептический настрой, поскольку спрашивает:

– Тебе он не нравится, верно?

– Я его не знаю, – поспешно отпираюсь я. – Я просто его не знаю.

– Признайся, – настаивает она.

Помявшись немного, я говорю:

– Думаешь, ты когда-нибудь сможешь полностью ему доверять?

– Мы по уши влюблены друг в друга, – отвечает Джесс, но вопрос-то был не в этом. Ведь любить можно и того, кому не доверяешь. – Он – моя родственная душа.

Ноги слабеют от этих слов: «родственная душа». Тех самых слов, которыми я когда-то описывала свои отношения с Беном. Нет в мире лучшего чувства, чем вера в то, что встретил родственную душу. Это совершеннейшая эйфория. Своего рода полная противоположность тому, что я испытываю сейчас.

– Я счастлива за тебя, Джесс, – говорю я. – Очень надеюсь, что у вас все получится.

Она улыбается, затем исчезает и возвращается с цифровым фотоаппаратом.

– Я его сфотографировала, так что можешь на него посмотреть, – подруга кликает по ярким моментам их свидания в отеле «Четыре сезона». На одной фотографии Трей запечатлен в полотенце, обернутом вокруг бедер. Шесть кубиков пресса – а то и все восемь – сочетаются с обрамляющими живот рельефными впадинами, уходящими в область таза.

– Ничего себе! Да он великолепен! – восклицаю я, задаваясь вопросом, как удается инвестиционному банкиру-отцу-мужу выкраивать время на любовную связь и упорные тренировки. Это подтверждает еще один мой тезис о том, что не следует доверять мужчинам с умопомрачительными телами.

Джесс, заливаясь краской, восклицает:

– Я знаю! Думаю, он действительно тот самый, Клаудия. На этот раз по-настоящему тот самый.

– Посмотрим, – говорю я с притворным оптимизмом, скрещивая пальцы.

* * * * *

Я не рассказываю Джесс о Такер до следующего субботнего утра, когда выясняется, что Трей – сюрприз, сюрприз! – так и не сообщил жене, что хочет развода. Разумеется, у него имеется оправдание. Причины всегда находятся. Из той серии, что у сына поднялась температура, и жене пришлось отказаться от поездки на пляж. «Как же несправедливо, – думаю я про себя, – что дерьмовые браки со скрипом тянутся десятки лет, а такой идеальный брак, как мой, может разрушиться в одночасье».

Джесс между тем говорит, что не пеняет возлюбленному за задержку, мол, это лишь доказывает, какой он хороший отец.

Полагаю, именно словосочетание «хороший отец» наводит меня на мысли о Бене, и я выкладываю Джесс историю о Такер.

Джесс, кажется, удивлена тем, что я не открылась ей раньше, и я с провинившимся видом бормочу:

– Я хотела все хорошенько обдумать, а уж потом откровенничать.

Подруга кивает, словно понимает меня. В отличие от моих сестер, Джесс не из тех, кого задевают подобные умолчания. На самом деле, она не из тех, кого вообще что-либо задевает. За прошедшие годы Джесс развила в себе чрезвычайную толстокожесть, виной чему, скорее всего, неудачи в любви, а также бездушная профессия.

– Ты ее гуглила? – спрашивает она.

Со смехом признаюсь в содеянном.

– Твоя школа.

– И?

– Ничего. Ее словно не существует.

– Ты закавычивала имя?

– Да, – подтверждаю я. – Все впустую.

– Хорошо, – говорит Джесс, одаривая меня одной из своих дьявольских улыбок. – Вся эта история - лишнее подтверждение того, что нам и так известно.

– И что же это? – спрашиваю я.

– Что Бен от тебя мольбы о возобновлении отношений не дождется.

– Повтори, – прошу я.

Она повторяет, и на этот раз с еще большим апломбом.

* * * * *

В тот же день мы встречаемся с моими сестрами за ланчем в кафе на Юнион-сквер. Мы с Джесс все утро работали, а Маура и Дафна тем временем совершали покупки. Сестры увешаны пакетами из «Барнис» (любимый магазин Мауры) и «Блумингдейл» (любимый магазин Дафны). Впервые за долгое время я нахожусь в приподнятом настроении, и причиной тому встреча с тремя любимыми женщинами. Я буквально чувствую, как в их компании сердце исцеляется.

Официантка размалывает свежий перец над равиоли Дафны, а Маура тем временем берет быка за рога и спрашивает, нет ли вестей от Бена. Я кошусь на Джесс и на секунду подумываю ответить «нет». И дело не в нежелании говорить о случившемся сестрам. Просто я не том настроении, чтобы возвращаться к этой истории. Но слишком тяжело удерживать в себе подобную ложь. Спустя пару месяцев я наверняка забуду, что ничего им не сказала, и отпущу какой-нибудь комментарий по поводу Такер, а потом начнутся упреки: почему Джесс знает, а мы нет? Поэтому я, не мешкая, довожу до сведения общественности все-все, вплоть до радужной обсыпки, зоомагазина, интернет-поисков и нашего с Беном краткого разговора, состоявшегося тем же вечером. От огорчения карие глаза Дафны наполняются слезами. Дафна часто плачет. Это ее обычная реакция на любые сильные эмоции, будь то гнев, счастье, беспокойство или страх. Лицо Мауры между тем исполнено решимости и азарта. Очевидно, она жаждет дополнительных подробностей и, само собой, начинает сыпать вопросами.

– Она хорошенькая? – спрашивает Маура, хотя я только что закончила подробное описание внешности Такер в надежде пресечь развитие этой темы.

– Я же говорила, – пожимаю я плечами. – Она привлекательна. Ухоженные волосы и кожа. И неплохая фигура.

– Неплохая? – не унимается Маура. – Что значит «неплохая»?

– Это значит – довольно хорошая, – говорю я, затем, обведя взглядом свою аудиторию, вношу поправку: – Хотя ты, наверное, сочла бы иначе.

Стандарты, применяемые Маурой к себе и ко всем остальным, до смешного нелепы. Сама она на редкость худая и благодаря регулярным тренировкам с инструктором находится в отличной физической форме. Со стороны и не подумаешь, что у нее трое детей. Некоторые могли бы даже счесть ее слишком тощей. Дафна так и считает, но, возможно, причина кроется в том, что они с Маурой очень похожи, вот только Дафна постоянно тщетно пытается избавиться от семи-десяти лишних килограммов. Крупнейший из сестринских споров за последние пять лет разразился, когда Дафна пожаловалась на одну затейливую диету, от которой не было проку, на что Маура заявила: «Не понимаю этих диет! Просто прекрати есть, Даф. Перестань совать в рот еду. Неужели это так трудно?!» Для Мауры это не трудно. Я не встречала других людей с такой силой воли. Для Дафны же, как и для миллионов других американцев, не так-то просто ограничить себя в пище. Будь это легко, никто не страдал бы от избыточного веса.

Маура продолжает допрос:

– Значит, она коренастая? Не представляю Бена с коренастой девушкой.

– Нет, она не коренастая. Может, чуть широка в кости, – заступаюсь я. – В самом соку.

– В самом соку? – хихикает Джесс.

– Молодая, фигуристая, сильная, – перечисляю я, как ни в чем не бывало.

– Ерунда, – отмахивается Дафна. – Меня это описание как-то не привлекает.

– Ну, – говорю я, соскабливая заправку из контейнера в салат. Сама не знаю, зачем я постоянно заказываю заправку отдельно, хотя каждый раз съедаю ее полностью. – Что тут поделаешь? Было понятно, что Бен начнет с кем-то встречаться. Разве не эту цель он преследовал при нашем разводе? Найти хорошую женщину с доступной утробой.

Дафна кривится. Обычно я избегаю произносить при ней такие физиологичные слова, как «утроба». В отличие от нашей бестактной матери, которая так и сыплет эвфемизмами вроде «стрельба холостыми» и «выжженная земля».

Я отражаю еще несколько вопросов о внешности Такер: на вид сорок четвертый размер, почти одного роста с Беном, глаза, вроде бы, зеленые, а может, голубые.

– Насколько я могу судить, волосы – самое интересное, что в ней есть, – заключает Маура.

– Возможно, самое лучшее, да, – соглашаюсь я.

– Значит, она не прошла бы тест Примерь-Розаннуданну[6]? – улыбаясь, спрашивает Дафна.

Я со смехом отвечаю, что, скорее всего, нет. Тест Примерь-Розаннуданну не нуждается в подробных пояснениях, суть его такова: мысленно примерь на некую симпатичную девушку копну кучерявых черных волос Розанныданны и посмотри, не утратит ли испытуемая своей привлекательности. Маура придумала этот лакмусовый тест еще в школе, причем утверждала, что Тиффани Хартонг опередила ее в борьбе за титул королевы выпускного бала лишь потому, что смогла одурачить народ великолепными белокурыми волосами. Конечно, я могла бы поспорить, что этот тест сродни рекомендации: «Примерь ей вот эту страшную образину и проверь, будет ли она все также красива». Волосы – это все же неотъемлемая часть образа.

Тем не менее я удерживаюсь от соблазна заявить, что, в отличие от некоторых, я не одержима чисто внешними данными и предпочла бы, чтобы Такер была моделью «Виктория сикрет», а не концертирующей пианисткой, пилотом истребителя или кем-то еще, кого Бен стал бы по-настоящему уважать. Конечно, если бы я находилась на месте Мауры и знала, что мой муж изменяет мне с секретаршей – норвежской красоткой, отказавшейся лизать конверты, так как она якобы слышала, будто в полоске клея на клапане содержатся целых три калории, – я бы тоже, наверное, циклилась на проблеме лишнего веса.

– И пусть эта Такер катится куда подальше! – восклицает Джесс, поднимая бокал с вином. – Она всего лишь временная замена. Бьюсь об заклад, что Бен застрянет на этапе временных замен на долгие годы. Тебя никто не затмит, Клаудия.

Вот это дело! Я одариваю Джесс благодарной улыбкой и тоже поднимаю бокал.

– Я за это выпью!

Маура подхватывает заданное Джесс направление:

– Да. Он никогда не найдет такую, как ты.

– Даже за миллион лет, – вступает Дафна. – Точно-точно!

Мы чокаемся.

– Спасибо, девчонки, – говорю я.

Джесс решает, что сейчас самое время завести влюбленный щебет о том, как прекрасен и бесподобен Трей.

– Погоди. Который из них Трей? – уточняет Маура.

– Женатый малый с соблазнительным телом. Верно? – подсказывает Дафна. Она год прожила вместе со мной и Джесс перед тем, как вышла замуж за Тони, и время от времени переписывается и болтает с бывшей соседкой по телефону. Джесс даже как-то сказала, что Дафна, скорее всего, будет одной из подружек невесты у нее на свадьбе, – по-моему, заранее назначать подружек так же нелепо, как подбирать имя ребенку, не будучи беременной.

– «Женатый малый» едва ли сужает границы поиска, – замечает Маура.

Джесс смеется и показывает неприличный жест.

– Только не говори, что опять встречаешься с женатиком, Джесс, – сердится Маура. Она брезгливо отодвигает салат и скрещивает руки на груди.

Вот по этой причине меня и тревожило обсуждение Трея, и я внезапно сожалею, что заранее не попросила Джесс вести себя осмотрительней.

– На этот раз все иначе, – говорит Джесс, промокая губы тканой салфеткой. – Трей и его жена совершенно не подходят друг другу. Они поженились очень молодыми.

Тема «поженились очень молодыми» против шерсти уже Дафне, и та возмущается:

– Эй! Что тут плохого? Если встречаешь своего единственного, то молодость не помеха.

– Все верно, – стоит на своем Джесс. – Но для жены Трей не ее единственный. Однозначно. И в скором времени он собирается от нее уйти. Скажи им, Клаудия.

– В скором времени он собирается от нее уйти, – вторю я, сосредоточенно разглядывая скорлупу сваренного вкрутую яйца.

Маура презрительно фыркает.

– Господи, Джесс! У тебя вообще нет моральных границ?

– Эй! Я не виновата, что браки рушатся, – огрызается Джесс. – Не я завела такой порядок. Он давно сложился.

– Браки рушатся отчасти и по вине бессовестных женщин вроде тебя! – нападает Маура. – Тебе не следует быть такой хищницей.

– А тебе не следует быть такой наивной, – парирует Джесс. – Счастливые люди не крутят романов на стороне. Третий лишний не сможет вторгнуться в счастливый брак, в котором довольны оба супруга.

– Позволю себе не согласиться, – цедит Маура с видимым раздражением.

Я не ставлю сестре в вину, что она рассердилась. Уж слишком мучителен для нее этот вопрос.

Но неуемная Джесс идет напролом.

– Полагаю, ты не одобришь, если я подстрою беременность? – говорит она.

– Что ты имеешь в виду? – ошеломленно спрашивает Маура.

– Ну, например, забуду принять таблетки. Чтобы как-то сдвинуть дело с мертвой точки. – Джесс беспечно машет рукой.

Маура широко раскрывает глаза.

– Ты, должно быть, издеваешься.

Джесс выглядит довольной собой. Она, скорее всего, шутит, но я бы не стала ручаться. Конечно, помимо явно неэтичного характера подобного трюка, эта история задевает меня за живое еще и тем, что я проецирую ее на себя: что бы я почувствовала, если бы, скажем, Бен подменил мои противозачаточные таблетки на плацебо? На ум приходит только одно подходящее слово: омерзение.

– Что если бы Бен провернул такой номер со мной? – говорю я. – Если бы, к примеру, стал прокалывать крошечные дырочки в презервативах?

– Это совсем другое, – отмахивается Джесс.

– Нет, не другое, – настаиваю я.

– Нет, другое. Твое тело – твое дело. И последнее слово должно оставаться за тобой.

– А сперма – его, – говорит Маура. Знаю, она уже прикидывает, что будет делать, если Скотт заведет ребенка на стороне. Такой вариант не выходит за рамки возможного, это уж точно.

Зато Дафна выглядит, как заправский конспиратор. Что угодно ради ребенка. Я почти уверена, что она украла бы немного семени, будь ей это необходимо.

Призываю ее к ответу:

– По-твоему это нормально, Даф? Да?

– Нет, – неубедительно мямлит она. – То есть как посмотреть.

– Посмотреть на что? – спрашивает Маура.

– На мотив поступка, – Дафна поворачивается к Джесс. – Ты пошла бы на это ради того, чтобы Трей оставил жену? Или из-за желания родить от него ребенка?

– Слушай, Даф, материнство не настолько благородная цель, чтобы попирать основы морали, – замечает Маура.

Дафна пинает меня под столом, словно разгорающийся спор – сущий пустяк и я могу его не заметить. Она бросает на меня взгляд, призывающий предпринять хоть что-нибудь.

– Ладно, девочки, – подвожу я итог. – Довольно. Мы должны поддерживать друг друга.

– Вот и я о том же, Клаудия, – вздыхает Маура. – Женщины должны поддерживать друг друга.

– Подруги должны поддерживать друг друга, – вносит уточнение Джесс. – Я знать не знаю жену Трея. Кто она, что она – меня не волнует. Я ничего ей не должна.

– Придет день, и я напомню тебе об этом, – говорит Маура с чуть заметной дрожью в голосе. – Когда ты выйдешь замуж за человека, который, глядя тебе в глаза, поклянется, что отринет всех остальных. Я напомню тебе об этом, когда ты, едва родив ему ребенка, погрузишься в послеродовую депрессию и будешь чувствовать себя жирной коровой, сцеживающей посреди ночи молоко в маленькие пластиковые бутылочки, пока твой муж развлекается с какой-нибудь Лизетт двадцать двух лет от роду и ногами от ушей. Я напомню тебе об этом.

– Секундочку! – встревает Дафна. – Ты не кормила грудью.

Я пронзаю ее взглядом, кричащим, что сейчас не лучшее время, чтобы строить из себя самую-лучшую-будущую-мать-на-свете.

– Я три недели кормила грудью Зои, – заявляет Маура. – Потом перестала – из-за мастита. Помнишь?

Дафна кивает головой.

– Да, кормила.

– И, кроме того, Даф, мы, вообще-то, не об этом.

– Господи! Простите, что осмеливаюсь дышать, – огрызается Дафна.

Я смотрю на нее с сочувствием, понимая, что сейчас она могла бы убить за серьезный случай мастита. Поразительно, но я почти уверена, что Дафна смирилась бы с изменами мужа, лишь бы стать матерью.

Несколько минут спустя, с помощью льстивых увещеваний с моей стороны и заказа новой бутылки вина, буря постепенно стихает, и мы переходим к безопасным темам. Однако, слушая трех своих любимиц, я невольно думаю, до чего же противоестественно, что каждая из нас жаждет того, чего ей, скорее всего, не суждено иметь. Того, чем другая за тем же столом обладает в избытке. Я хочу, чтобы мой муж вернулся, забыв о ребенке. Дафна хочет ребенка, и плевать на мужа. Маура хочет, чтобы ее муж прекратил ходить налево. Джесс же хочет, чтобы чужой муж зашел в своих похождениях еще дальше.

Как мы до этого докатились? Не виноваты ли в своих бедах мы сами? Может, Дафне стоило задуматься о ребенке раньше? Если бы она знала, что придется прилагать такие отчаянные усилия, чтобы зачать, решились бы они с Тони обзавестись потомством, пока им еще не исполнилось тридцати, вместо того чтобы копить деньги на покупку дома? Может, Джесс стоило больше думать головой, меньше следовать зову сердца и встречаться только с доступными холостяками, исходя из соображений морали и прагматичности? А если бы Маура раньше разглядела задатки Скотта, вышла бы она замуж за хорошего парня вроде Найлса? Ну а я? Смогла бы я перешагнуть через себя и родить ребенка, чтобы удержать единственного мужчину, которого по-настоящему любила?

Все, конечно же, получается не так, как представляется, когда ребенком рисуешь в грандиозных мечтах светлое взрослое будущее. Но, несмотря на такую мать, как у меня, несмотря на мои нетрадиционные желания, несмотря на все книги, которые я прочитала о людях, чьи жизни так или иначе не удались, я по-прежнему свято верю, что все могло бы разрешиться гораздо проще и правильнее, чем сложилось на деле.

Глава 11

Вести о Такер, как и следовало ожидать, доходят до мамы, поскольку через два дня она решает неожиданно нагрянуть в гости. Вернувшись домой с работы, я слышу ее голос – высокий и оживленный, – щебечущий с Джесс о «чудесном дне», проведенном на Пятой авеню. Мама до сих пор живет в Хантингтоне, но теперь, будучи замужем за Дуайтом, может позволить себе дорогущие стрижки и спа-процедуры на Манхэттене и с завидной регулярностью наведывается в город.

Тихо чертыхаюсь про себя и всерьез подумываю улизнуть в ближайший бар и пропустить там стаканчик пива. Но решаю, что это будет нечестно по отношению к Джесс. Да и кроме того, моя мать – полуночница, чьи повадки скорее пристали студентке колледжа, нежели шестидесятитрехлетней матроне. Она не постесняется ждать меня до последнего, может даже остаться ночевать: примется хихикать и расхаживать в тапочках-зайчиках, словно разыгрывая сцену ночевки с Сандрой Ди из фильма «Бриолин».

Делаю глубокий вдох и с вымученной улыбкой вхожу в квартиру.

– Привет, мам! – говорю я, отмечая ее идеально уложенные волосы и свежий маникюр ярко-сливового цвета на длинных ногтях. Мама всегда в форме, но сегодня превзошла саму себя. Она выглядит на редкость моложаво (в отличие от многих состарившихся женщин, которых потчуют фальшивыми комплиментами дешевые ловеласы) и действительно больше похожа на нашу сестру, чем на мать.

– Здравствуй, дорогая Клаудия! – выпевает она, вставая, чтобы наградить меня жеманным объятием из разряда тех, когда соприкасаются лишь щеки и плечи.

– Не знала, что ты сегодня приедешь в город, – вставляю я, подразумевая: «Господи Боже, ну сколько раз повторять, что я ненавижу нежданные визиты!»

– Я зашла сфотографировать тебя, Клаудия, – бросает нежданная гостья, вешая на шею через голову фотокамеру на широком черном ремешке.

Мама мнит себя художником. Я даже слышала, как она для пущей артистичности манерно растягивает слова, беседуя об искусстве. Это довольно забавно, особенно когда знаешь, что по правде она ничего не смыслит ни в керамике, ни в акварели. Но справедливости ради стоит отметить: у нее по крайней мере имеются интересы, хобби и увлечения, пусть даже порой сопряженные с неподобающими романами. Она никогда не была одной из ленивых мамочек, не отлипающих от сериалов. Нет, она, конечно, тоже смотрела мыльные оперы, но вдобавок к этому еще и устраивала свою жизнь так, что та не уступала скандальностью самым возмутительным историям из любимых маминых телешоу. Какое-то время мама была не на шутку одержима Эрикой Кейн и однажды даже  позвонила на шоу «Все мои дети» чтобы узнать подробности о черной сумочке Эрики, которую та держала в руках в сцене похорон. Получив ответ, мама связалась с личным помощником по покупкам в брендовом магазине «Нордстром» и без зазрения совести заказала точно такую же сумку в качестве подарка на День матери. (Мама всегда выбирала себе подарки сама. Если отец пытался проявить инициативу, его усилия оставались неоцененными. «У тебя сохранился чек?» – первое, что слетало с губ одариваемой.)

Как бы то ни было, последним маминым увлечением стала черно-белая фотография. Я пока не видела ее работ, но Маура уверяет, что она слишком усердствует: мол, мамины снимки сравнимы с ее же тяжеловесными хокку. А еще Маура сообщила, что на сегодняшний день фотография одно из самых неприятных маминых хобби: теперь посреди разговора она то и дело внезапно выхватывает «Никон», наводит объектив на твое лицо и начинает щелкать затвором, приговаривая: «Подбородок вниз. Да. То, что надо. Ах! Чудесно! Поработай со мной». При этом мамуля с таким же энтузиазмом расходует пленку на неодушевленные предметы, будь то кофейные чашки или табуреты, а затем именует свои шедевры «Кофейный цикл» или «Табуретный цикл». Кошмарная претенциозность!

– Наверное, следовало сначала позвонить, но я хотела застать тебя а-ля натюрель.

– Что ж, это тебе удалось, – говорю я, оглядывая свой рабочий костюм: черные брюки, черные туфли на шпильках, серая блузка и полное отсутствие аксессуаров. Если у меня не запланирована встреча с автором или агентом, то я, как правило, не заморачиваюсь тщательным подбором наряда для офиса.

– Я хотела запечатлеть тебя в будничной обстановке. Никаких украшательств. Ты, как ты есть.

«А то я стала бы ради тебя наряжаться!» – думаю я, но вслух говорю:

– Иди ты! – именно это я, конечно, и думаю, но стараюсь подчеркнуть шутливую интонацию. Не хватало только, чтобы матушка затаила обиду.

– Я серьезно. Хочу отснять пару пленок. Это не займет много времени.

Достаю из холодильника бутылку воды, подхожу к креслу, стоящему напротив оккупированного фотографом-любительшей, и плюхаюсь в него с преувеличенным вздохом.

– Я слишком устала, ма.

За спиной нашей гостьи, перебирая пачку корреспонденции, маячит Джесс. Она прерывает свое занятие и изображает расхожий жест младших школьников, означающий, что у кого-то не все дома: крутит пальцем у виска и указывает на ничего не подозревающую «жертву». А далее комично скашивает глаза, добавляя сумасшедшинки в образ.

Я хихикаю, и мама оборачивается посмотреть, что меня так рассмешило.

Джесс тут же принимает серьезный вид, проявляя недюжинный интерес к какому-то рекламному проспекту.

Мама поворачивается обратно ко мне и продолжает:

– Я уже отщелкала целую пленку с Джесс, пока мы тебя ждали. Но это не для задания, а просто так, от нечего делать. Джесс очень фотогенична, не правда ли?

– Угу, – соглашаюсь я. Джесс действительно великолепно смотрится почти на всех снимках, что я видела. Вероятно, тут дело в симметрии ее лица: я однажды читала, что именно симметрия черт делает человека красивым. В статье утверждалось, что даже младенцы охотнее тянутся к людям с симметричными лицами.

– Твой портрет – вот мое задание, – говорит мне мамуля.

По ней заметно, что она жаждет услышать от меня вопрос о сути этого задания. Капитулирую и спрашиваю:

– А в чем состоит твое задание?

– Я ведь говорила тебе о фотокурсах?

Киваю, а сама думаю: «Всего-то с десяток раз».

– Так вот, сейчас мы работаем над портретами.

– Звучит интересно, – замечаю я.

Мама не улавливает сарказма в моем голосе и продолжает:

– Да. Это очень весело. Только довольно трудно ухватить мимолетные эмоции на лице модели.

– Еще бы! Не сомневаюсь.

– Поэтому я пришла к тебе. Я выбрала тебя своей моделью.

Полагаю, ожидается, что я приду в дикий восторг от оказанной чести, но я протестую:

– Почему бы не снять детвору Мауры? Или того же Дуайта?

– Потому что... – она запинается, словно скрывая неприглядную правду.

Джесс энергично кивает и изображает новый жест – что-то вроде: «Внимание!».

– Нам задали сфотографировать страдание, – вздыхает мама и хмурится, словно несет тяжкое эмоциональное бремя на собственных плечах.

Чувствую, что непроизвольно прищуриваюсь.

– И ты решила, что для демонстрации страдания тебе могу пригодиться я?

– Клаудия, дорогая, пожалуйста, не выставляй колючки.

– Я и не выставляю, – огрызаюсь я, прекрасно сознавая, что ухожу в глухую оборону.

– Я хочу запечатлеть твою боль.

– Нет у меня никакой боли.

– Разумеется, есть, Клаудия. Ты страдаешь из-за Бена. Я все знаю о Такер, – шепчет она.

– У меня все хорошо, – отпираюсь я.

– Нет, юная леди, не хорошо. Совсем не хорошо.

Джесс делает такое лицо, словно на нее надвигается грузовик, затем поднимается и уходит – вероятно, звонить Трею.

– Сейчас тебе очень больно, больно вот здесь, Клаудия, – причитает мама, нежно прикладывая обе ладони к своему сердцу. – Я твоя мать. Я все чувствую.

– Мама, мне действительно сейчас не до фотографий.

Она поджимает губы, сверлит меня взглядом и качает головой. Потом заправляет новую пленку в фотоаппарат, прикручивает чудовищных размеров объектив и нацеливает его на меня.

Я выставляю руку перед лицом в защитном жесте.

– Перестань, мам.

Щелк. Щелк.

– Мама! – негодую я. Потом вдруг понимаю, что матушка только того и хочет, чтобы заполучить страдающую, разгневанную Клаудию, беру себя в руки и куда более спокойно добавляю: – Почему бы тебе не сфотографировать Дафну?

Чувствую себя слегка виноватой за этот совет, но затем догадываюсь, что именно Дафна, скорее всего, разнесла слухи. И, кроме того, Дафна более терпимо относится к матери. Они общаются чуть не каждый день.

– Ты намекаешь на ее бесплодие? – озадаченно спрашивает мама, словно бесплодие не более чем легкая напасть по сравнению с разводом. – Это не годится. Нет горя сильнее, чем от разбитого сердца.

Хочу опровергнуть ее утверждение, но не могу, поэтому коротко огрызаюсь:

– Мое сердце совсем не разбито.

– Ну да! Конечно же, разбито.

– А как же Маура? У них со Скоттом постоянно что-то не ладится, – не унимаюсь я, понимая, что с тем же успехом могла бы толкнуть свою вторую сестру под автобус – хотя, а вдруг это она проболталась про Такер?

– Маура не любит Скотта, – парирует мама. – Между ними никогда не было того, что чувствовалось между тобой и Беном. Вы с Беном действительно любили друг друга. И полагаю, ты до сих пор его любишь, – заявляет она, опять наводя на меня объектив. Прищурившись, легким движением запястья она настраивает свою пушку.

Щелк. Щелк.

– Мама, довольно!

Щелк. Щелк. Щелк.

– Я не шучу, мама! – кричу я, и когда она встает, чтобы снять под другим углом мой скорбный профиль, я ощущаю невероятную печаль пополам с гневом. Я прячу лицо в ладони, призывая себя не плакать, призывая себя не служить доказательством маминой правоты. Подняв глаза, вижу в дверном проеме Джесс, которая смотрит на меня с немым вопросом: «Нужна помощь?» Трясу головой: мне никто не поможет. Джесс с обеспокоенным видом уходит. Между тем мама заправляет новую пленку и опять накидывает ремешок камеры на шею.

Меня снова захлестывает чистый гнев, и я цежу:

– Не смей больше меня снимать. Я твоя дочь, а не подопытный кролик.

Мой голос жутко спокоен, но есть в нем нечто такое, что меня саму почти пугает. Интересно, а мама заметила? Если она вообще меня слушает.

Внезапно я понимаю, что если эта женщина, которая волею судеб произвела меня свет без малого тридцать пять лет назад, сейчас щелкнет затвором и постарается извлечь выгоду из моего горя, я навсегда вычеркну ее из своей жизни. Не стану с ней больше разговаривать. Не соглашусь с ней встретиться ни при каких обстоятельствах, включая прощание у смертного одра.

Конечно, меня и раньше искушали подобные мысли, но я никогда им не следовала. В конце концов я всегда уступаю. Не из дочернего долга, не из любви к матери и не потому, что нуждаюсь в ее участии, а потому что не хочу, чтобы мама ставила мне диагноз. А если я перестану с ней разговаривать, она непременно припечатает меня чем-нибудь жутким. Всякий раз, читая о знаменитостях, отдалившихся от своих матерей (Мег Райан, Дженнифер Энистон, Деми Мур – помню их наизусть), я думаю, что такое поведение во многом характеризует не только дочь, но и покинутую мать. Но какой бы жестокий поступок не совершила мать, именно дочь выставляют непримиримой, категоричной, бесчувственной особой.

Моя мать – неприятный, докучливый человек, но ведь это не достаточно существенный повод, чтобы совсем списать ее со счетов. В душе я хочу избежать окончательного разрыва, но сейчас я оказалась на распутье. На этот раз я настроена очень решительно. Если я смогла развестись с любимым мужчиной, то смогу порвать и с этой женщиной.

Мать хмурит брови и окидывает меня заученным сострадательным взглядом – ее лучшее траурное выражение лица. «Я знаю, каково тебе. Я здесь, чтобы помочь» и прочая подобная ерунда. Несмотря на явную нехватку искреннего сочувствия (даже для собственных дочерей), мама в совершенстве овладела искусством притворяться, будто наши проблемы ее беспокоят. Но это не так. Люди, не состоящие с ней в родстве, могут счесть ее обаятельной, прямодушной, отзывчивой. Но я-то знаю, какая она на самом деле.

Мало-помалу гнев сменяется любопытством. Насколько плоха моя мать? Рискнет ли она снова нацелить на меня объектив, даже видя, что я вот-вот расплачусь? Даже вопреки моему недвусмысленному запрету? Я почти хочу, чтобы она нажала кнопку фотоаппарата в последний раз. Почти хочу расставить все точки над «i» в нашей игре в «дочки-матери». Но она замирает, затем опускает фотоаппарат и кладет его на колени. Никому никогда не удавалось помешать маме делать то, что ей хочется, и я не могу сдержать ликования. И безграничного удивления.

Она крепко сжимает губы, затем говорит:

– Прости.

Ее извинение приносит и облегчение, и разочарование. Не могу припомнить, чтобы мама хоть раз попросила прощения, хотя обид мне нанесла предостаточно. Точнее, она произносила формальные извинения, но всегда перекладывая вину на другого или добавляя оправдывающее ее «но». Мне не хочется так легко спускать ей обиду, но я совершенно опустошена. Поэтому сдаюсь.

– Хорошо, мама.

– Действительно хорошо? – уточняет она.

Закатываю глаза и говорю «да».

Обе молчим, пока она неуклюже складывает фототехнику. Когда все уложено в сумку у ее ног, она глядит на меня и тихим, но искренним голосом повторяет:

– Прости меня.

Я отвожу взгляд, но все равно чувствую, как она не сводит с меня глаз. Чувствую, как сильно она желает, чтобы я ответила ей. Простила ее. Обняла ее.

Но я ничего такого не делаю, а просто сижу и молчу.

Спустя какое-то время мама произносит:

– Я хочу тебе кое-что сказать, Клаудия.

– И что же? – интересуюсь я, ожидая услышать какую-нибудь очередную чепуху. «Завтра проглянет солнце. Тьма сгущается перед рассветом. Жди, и забрезжит лучик надежды». И почему так много банальностей зиждется на небесных явлениях?

Но мама прокашливается и предупреждает:

– Я хочу сказать тебе нечто такое, о чем никогда не говорила.

– Давай, – соглашаюсь я, замечая тень Джесс возле двери. Подруга, в сущности, не подслушивает, а всего лишь избавляет меня от необходимости впоследствии пересказывать ей наш разговор.

– Ты была случайностью, – произносит моя мать. – Я не планировала беременность.

– Я знаю.

С малых лет я была наслышана об этом факте, который мама никогда не скрывала. Не стесняясь моего присутствия, она часто откровенничала с другими людьми: «Я уже думала, что с меня хватит. Появление Клаудии стало случайностью». Слово «случайность» она произносила шепотом, но, конечно, я все прекрасно слышала. Даже если бы ее перешептывания меня и миновали, мне никак не удалось бы пропустить это слово, когда мама крикнула его мне в лицо в ответ на объявленный бойкот ее пышной свадьбы с Дуайтом и заявление, что она может засунуть мое лавандовое платье подружки невесты туда, где не светит солнце (мое любимое изречение с участием небесных явлений).

– Пожалуйста, – просит она сейчас, – позволь мне закончить.

Пожимаю плечами, думая, что она определенно «знает толк» в извинениях.

– Так вот, ты явилась незапланированным ребенком, – продолжает мама и поднимает вверх указательный палец, словно готовится сделать серьезное заявление. – Но буквально на днях я прочитала благодарности в одной из твоих книг. В той, где главный герой – парень с заячьей губой.

– Волчьей пастью, – уточняю я. Мама имеет в виду мемуары Джона Скварлы. Врожденный дефект Джона был столь незначительной деталью его биографии, что мне становится интересно, осилила ли мама текст дальше первой страницы. Она позиционирует себя заядлым книгочеем и постоянно скупает тома в твердом переплете, но все они, как правило, прямиком отправляются на книжные полки в ее гостиной – так ни разу и не раскрытыми. Лишь бы пустить пыль в глаза.

– Не важно, – отмахивается она. – Дело не в книге. Дело в том, что я прочитала раздел с благодарностями – ту часть, где автор выражает признательность тебе за то, что ты его редактор и друг. И меня вдруг переполнила гордость за то, что ты моя дочь.

Я знаю, что мамину душу греет любая форма общественного внимания. Она любит рассказывать друзьям, что воспитала успешного редактора престижного нью-йоркского издательства, и глазурью на торте является демонстрация имени дочери в самом начале книги. Тем не менее меня глубоко удивляют ее слова. Подобных откровений я прежде не слышала.

– Я горжусь тобой, Клаудия, – продолжает она. – Не только потому, что ты умная и успешная. А потому что ты такой человек, которого благодарят на первых страницах книги. Тебя любят и уважают. Ты необыкновенная, – тихо произносит она. Опускает взгляд вниз, на свои ноги, и плавно сводит вместе оранжевые мокасины. Ее руки лежат на коленях. Она выглядит кроткой, смущенной и искренней.

– Ты – лучшее из того, что я сделала в жизни, – завершает она свою речь.

Не хочу чувствовать себя ни растроганной, ни благодарной, но отчего-то чувствую. Да так сильно, что опять готова расплакаться. Интересно, как этой женщине удается вызвать во мне такую бурю эмоций, да еще за такой короткий срок? Приказываю себе успокоиться. Напоминаю, что мама в немалой степени ставит себе в заслугу то, кем я стала, хотя на самом деле почти не имеет к этому отношения. Она всегда твердила: мол, хватит читать, иди погуляй. И была безутешна, когда в шестнадцать лет я, вместо того чтобы устроиться спасателем в загородный клуб, пошла работать в библиотеку. Я стала той, кем стала, вопреки своей матери. Но я ничего не могу поделать – знаю, что никогда не забуду слов, которыми она только что меня огорошила. Знаю, что буду снова и снова прокручивать их в голове. Я уверена в этом так же твердо, как и в своем нежелании признавать, что мама для меня важна.

– Зачем ты все это мне говоришь? – спрашиваю я.

– Говорю из-за недавно принятых тобой жизненно важных решений.

– А что с моими решениями? – спрашиваю я. Понимаю, теперь она завела речь о Бене и детях, но не могу взять в толк – как это согласуется с ее нежданно-негаданным комплиментом.

Она задумывается, словно пытается подобрать слова.

– Я не самая лучшая мать в мире и никогда ею не была, – медленно произносит она. – Но запомни раз и навсегда, Клаудия, ты – не я. Ты многое значишь для многих людей. Но ты совершенно не такая как я.

Глава 12

Я никогда не думала, что похожа на свою мать, равно как и не считала её главной причиной своего нежелания обзаводиться детьми. Поэтому, вопреки её ожиданиям, пламенная речь Веры ничуть не изменила мою позицию насчет материнства.

Но все равно, было в её словах нечто, показавшееся мне откровением. Возможно, дело в том, что сегодня она впервые за что-то передо мной извинилась. А, может, в том, что каждому хочется, чтобы мать им гордилась, и в какой-то степени все мы видим себя материнскими глазами. Но, скорее всего, её слова напомнили мне о том, чем до сих пор наполнена моя жизнь. Конечно, у меня есть моя карьера. И, что не менее важно, у меня есть связи, которыми я дорожу. Я хорошая сестра, дочь и подруга. В моей жизни присутствует смысл, и он никуда не делся даже без Бена.

Вот так именно мама, хоть и непреднамеренно, помогла мне перейти на следующий уровень эмоционального выздоровления. Помогла после трагедии постичь светлую мысль, что жизнь продолжается. Я даже начинаю снова подумывать о свиданиях. Не то чтобы мне не терпелось с кем-то начать встречаться, но все же свидания – это самый верный признак того, что ты продолжаешь жить после громкого разрыва. Признак того, что ты движешься дальше.

Поэтому, когда однажды Майкл заходит ко мне в кабинет и предлагает угадать, кто поставил меня на второе место, я даже впадаю в азарт. О, я точно знаю, что означает «второе место». Неважно, страховой ли вы брокер в Айове или школьный учитель во Флориде, или редактор на Манхэттене: всем знаком обычай собираться у кулера с водой (в нашем случае у автоматической кофемашины) и обсуждать, кто из уважаемых коллег самый привлекательный. Обычно подобное времяпровождение рождается от скуки или из-за долгого рабочего дня, но все подходят к нему чрезвычайно серьезно. (Соперничать с офисным хит-парадом по силам только рейтингу «Знаменитости, с которыми мне дозволено изменить своей второй половине».) Естественно, мой список знаменитых потенциальных любовников нынче недействителен, так как теперь я вправе сблизиться с кем пожелаю без всяких ограничений, что, к несчастью, ничуть не приближает меня к постели 1) Стинга; 2) Колина Ферта; 3) Джонни Деппа; 4) Тома Брэди или 5) Эда Харриса.

Конечно, в большинстве издательств основная проблема составления таких списков заключается в том, что у женщин невелик выбор. Во-первых, соотношение мужчин и женщин в издательском бизнесе составляет примерно один к трем. А из этих мужчин процентов семьдесят – геи. Поэтому в итоге на одного гетеросексуального мужчину приходится десять женщин. Вдобавок, если не принимать во внимание наиболее статусные отделы, вроде продвижения, в издательский бизнес идут в основном бывшие ботаники (и я в том числе), которые большую часть детства провели в четырех стенах, читая книги. Например, моя подруга Жаклин удостоилась персональной статьи в местной газете родной Северной Каролины за то, что прочитала за год пятьсот книг – а на тот момент ей было всего пять лет. Сама я недалеко от нее ушла – в детстве моим самым большим достижением было участие в турнире штата по правописанию, где я срезалась в финале на слове «рентгеноэлектрокардиограмма». Я ни в коем случае не утверждаю, будто все бывшие ботаники непривлекательны. Напротив, я считаю нас прекрасными людьми: любознательными, умными и намного более интересными, нежели среднестатистические девушки из группы поддержки или бывшие качки. Но список-то формируется не по критериям любознательности, ума или привлекательных человеческих качеств, а по сексуальности.

В общем, одним из бонусов дружбы с Майклом было то, что я всегда знала о рейтингах, которые составляли мужчины, и – что особенно интересно – в чьих фигурировала я. Работает это так: Майкл проговаривается, что я в чьем-то списке, а я притворяюсь одновременно смущенной, безразличной или возмущенной, на самом деле втайне чувствуя себя польщенной. А кто бы не был? Даже если тебя выбрал откровенный зануда, приятно знать, что котируешься.

Изображаю недоумевающий  вид и переспрашиваю:

– На второе место? – потому что мне вовсе не хочется показаться отчаявшейся или воодушевленной.

– Ну, ты поняла. Он считает тебя второй по сексуальности в нашем офисе, – уточняет Майкл.

– Кто? – я закатываю глаза. – Джеральд-сисадмин?

– Не-а.

– Я сдаюсь.

– Ричард Марго, – лукаво раскрывает тайну Майкл.

Теперь он всецело завладел моим вниманием. Ричард Марго – наш исполнительный вице-президент и начальник пиар-отдела. О нем по всему издательству ходит слава, и не столько из-за его статусной должности, а больше из-за того, что он целый сезон отыграл питчером в одной из бейсбольных команд второй лиги, а также зарекомендовал себя бабником – не из мерзких приставучих типов, а скорее, «умным и обаятельным закоренелым холостяком, который любит водить красивых женщин по ресторанам». Ему уже далеко за сорок, но в отличие от многих его ровесников, которых изредка удостаивают эпитетов «симпатичный» или «привлекательный», Ричарда можно без натяжек назвать сексуальным. У него квадратный подбородок, глубоко посаженные голубые глаза и слегка редеющие волосы – черты, излучающие надежность и уверенность в себе. Даже его нос, который, по-видимому, ломали по меньшей мере один раз, выглядит аппетитно.

С самого моего прихода в «Элджин-пресс» Ричард не только постоянно присутствовал в моем списке, но и неизменно занимал в нем верхнюю позицию – в чем я призналась только Майклу и нескольким близким друзьям (в разговорах с остальными коллегами я сначала уклоняюсь от ответа, притворяясь, будто никогда об этом не думала, а потом предваряю перечисление фразой: «Ну, я попробую назвать, но не в каком-то определенном порядке», отчего последующие имена кажутся выбранными не слишком серьезно). На самом деле Ричард не только неизменно возглавляет мой хит-парад привлекательных коллег, но и занял место в моем списке знаменитостей, освободившееся, когда Джуда Лоу поймали на горячем с няней его детей и вся его харизма для меня обесценилась. Бен тогда настаивал, чтобы я не смешивала рейтинги, а я сказала, что в нашей профессии Ричард и есть знаменитость. Убедить Бена не вышло – он твердил, что весь смысл хит-парада знаменитостей заключается именно в недосягаемости известных людей. Поэтому я в конце концов вычеркнула Ричарда, заменив его Эдом Харрисом, который – по странному совпадению – внешне сошел бы за брата Ричарда.

– От кого ты это услышал? – спрашиваю я Майкла, чувствуя, что участившийся пульс сейчас меня выдаст. Но в свою защиту могу сказать, что у меня уже несколько месяцев не было секса.

– От надежного источника, – гордо похрустывая костяшками пальцев, скрытничает Майкл.

– Ты задал этот вопрос своему боссу? – уточняю я, восхищаясь способностью Майкла выуживать запретные сведения даже из руководства.

– Да, и что? – пожимает он плечами. – Мужская болтовня за обедом, и все такое. С нами были еще Фил Лумис и Джек Ханниген, и так совпало, что Ханниген тоже включил тебя в свой хит-парад.

– А чертов Фил даже в пятерку не вписал? – улыбаюсь я.

Майкл смеется, а я между делом возвращаю тему разговора к Ричарду.

– И кто же у Марго номер один? Стейси Юбэнкс?

Стейси Юбэнкс, секретарь отдела продаж – светловолосая и голубоглазая копия Бейонсе. Ходят слухи, что она подрабатывает порноактрисой. (Майкл утверждает, будто видел её в ролике под названием «Лесби Магуайр».)

– Нет. Стейси не прошла отборочный тур.

– Трудно представить, – фыркаю я, проникаясь к хит-параду Ричарда еще большим одобрением.

– Да уж. Меня это тоже шокировало.

– Так кто же номер один? – повторно интересуюсь я.

– Новая француженка из отдела смежных прав.

– Ах да, Марина Лакруа. Чересчур француженка.

– Ага. Но, видимо, у Ричарда пунктик на рыженьких, потому что Наоми Рубинштейн тоже в его списке.

– Вряд ли это можно назвать пунктиком на рыженьких.

– Две рыжули из пяти – определенно пунктик. Я к тому, что рыжие не составляют сорок процентов сотрудниц, значит, его выборка не пропорциональная.

– Справедливо, – киваю я, про себя гадая, кто же оставшиеся две не-француженки и не-рыжие в списке Ричарда.

– И что ты будешь с этим делать? – спрашивает Майкл.

– Ничего, – смеюсь я.

– Ничего? Почему нет?

– Потому что я профессионал, – шутливо-официозным тоном объясняю я.

– У нас нет запретов на дружбу и связи между коллегами. И ты не его подчиненная, – возражает Майкл. – Ты даже не работаешь в пиар-отделе. В чем конфликт?

– Не знаю. Возможно, это попахивает покровительством. И как-то дискредитирует мои книги.

– Да ладно тебе, эти доводы притянуты за уши, – отмахивается Майкл.

Технически он прав. Ричард руководит пиар-отделом и поэтому отвечает за все книги издательства. Но о моих книгах пишут многие журналисты, и в продажах и маркетинге другие бюджеты и зарплаты, поэтому практически невозможно, чтобы Ричард единолично сумел как-то повлиять на мою карьеру или на успех моих книг. Но мнение пиар-отдела много значит при презентации проекта, и маркетологи легко могут зарубить книгу на корню, поэтому любой мой успех будут объяснять благоволением Ричарда. К тому же я никогда не встречалась с коллегами и не намерена начинать сейчас, о чем и говорю Майклу, а затем добавляю:

– Весь этот разговор чисто теоретический, потому что Ричарду Марго я на самом деле неинтересна. Он всего лишь подыграл тебе на твоем поле.

– Я не был бы так уверен, – качает головой Майкл. – Кроме того, я сделал первый шаг.

– В смысле? – начинаю нервничать я.

– Рассказал ему о твоем разводе, – поясняет Майкл. – Он был не в курсе.

– Майкл! – восклицаю я. Знаю, глупо скрывать этот факт, но по-другому я не могу. Не люблю, когда мою личную жизнь обсуждают на работе. К тому же развод в любом случае отдает неудачей, а значит, это не то событие, которым можно похвастаться перед коллегами.

– Да ничего страшного, – машет рукой Майкл.

– И что он сказал?

– Что ему жаль это слышать. Но, думаю, тебе следует знать, что при этом он вовсе не выглядел сочувствующим, если понимаешь, о чем я.

В последний раз театрально приподняв брови и ловко выбив барабанную дробь по моему столу, Майкл выходит из кабинета.

Как бы я ни пыталась приглушить свой интерес к хит-параду Ричарда, вечером я все же сообщаю эту новость Джесс. Она никогда не встречалась с Ричардом, но годами слушала мои рассказы о нем и всегда рада даже намеку на служебный роман. Поэтому вместо того, чтобы воспринять эту историю такой, какой она есть на самом деле – пикантный эпизод для поднятия самооценки, Джесс оживляется и уверяет, что Ричард идеально мне подходит.

– Он уже слишком стар, чтобы хотеть детей, – говорит она.

Я качаю головой и прошу подругу перестать нести чушь.

* * * * *

Но неделю спустя, когда Ричард внезапно звонит мне с предложением обсудить кое-какие дела за обедом, я задаюсь вопросом, что ему от меня на самом деле нужно. Я сидела рядом с ним на множестве совещаний, но никогда прежде не беседовала наедине. И уж никак не за обедом.

– Конечно, – говорю я, напоминая себе, что, несмотря на хит-парады, я не заинтересована в Ричарде (как и он во мне). Уверена, он просто хочет обсудить рабочие вопросы. В конце концов, постепенно я становлюсь авторитетным сотрудником, и, возможно, обед с Ричардом просто констатирует мой статус в издательстве. Возможно, Ричард хочет пройтись по плану продвижения готовящегося к изданию романа Эми Дикерсон. Или желает обсудить стратегию по работе с самой сложной из моих авторов, Дженной Кобленц. Больше десяти лет книги Дженны пользовались коммерческим успехом, но сейчас она так требовательна к рекламным материалам, что ее претензии граничат с оскорблениями, а в обязанности редактора помимо прочего входит становиться буфером между авторами и рекламщиками.

– Как насчет четверга? – спрашивает Ричард своим глубоким, словно у радиоведущего, голосом.

– Четверг замечательно подойдет, – отвечаю я, даже не сверяясь с ежедневником.

– В час в «Боло»? – предлагает Ричард.

«Боло» – популярное заведение у наших коллег и у людей из издательского бизнеса в целом. Ричард ни в коем случае не выбрал бы «Боло», не будь его намерения вполне невинны.

– Договорились, – деловым тоном соглашаюсь я.

* * * * *

В четверг надеваю на работу джинсы, которые особенно хорошо на мне сидят, и пиджак из зеленого сирсакера. Смотрюсь повседневно, но стильно. Затем перед обедом прямо на рабочем месте трачу минут десять на приведение макияжа в порядок. Я продолжаю придерживаться убеждения, что ничуть не заинтересована в Ричарде, но считаю, что хорошо выглядеть никогда не повредит, а в особенности если идешь обедать с привлекательным мужчиной.

Ранее Ричард написал по электронной почте, что будет возвращаться от стоматолога и встретит меня уже в ресторане. Я быстро прохожу несколько кварталов до «Боло», но переступаю порог все равно на пять минут позже условленного. Сразу же замечаю за столиком в углу Ричарда в ветровке и галстуке. Перед ним стоят бокал красного вина и мисочка с оливками. Он с возбужденным видом говорит по телефону, уткнувшись в маленький блокнот вроде тех, с которыми не расстаются журналисты старой школы. У Ричарда важный вид. Но опять же может, мне так кажется, потому что он и есть важная шишка.

Когда он поднимает глаза и замечает меня, его лицо проясняется, и он приветственно машет. Жестом показываю, что подожду здесь, пока он не закончит звонок. Ричард кивает, быстро прощается и захлопывает телефон, сует его в карман пиджака и туда же кладет блокнот. Я подхожу, и он, чуть привстав, здоровается:

– Привет, Клаудия.

– Привет, Ричард, – говорю я, вдыхая запах его лосьона после бритья, который помню еще с тех пор, как много лет назад мы вместе проехались в лифте. Мне нравится исходящий от мужчин запах лосьона или одеколона. Бен никогда не пользовался ни тем, ни другим. Даже его дезодорант был без запаха. Приятно получать удовольствие от каких-то вещей, из-за которых не приходится скучать по Бену. К несчастью, пока что таких набралось немного. – Нашли кариес?

– Ни следа, – хвастается он.

– Пользуешься зубной нитью? – интересуюсь я.

– Нет, – с застенчивым видом признается он. – Наверное, просто повезло с генами.

Наш официант, юный блондин, настолько преувеличенно радушный, что кажется мне актером с Бродвея, останавливается рядом с нашим столиком, представляется Тэдом и спрашивает, чего бы мне хотелось выпить. Обычно я не пью вино за обедом на рабочей неделе, но так как Ричард уже пьет, заказываю бокал шардоне.

– Отлично. Не люблю пить в одиночку, – говорит Ричард, когда Тэд отходит. – То есть если только я не один.

Я смеюсь, и он тоже.

Затем, покончив с темой напитков, Ричард пропускает дальнейшую светскую беседу и резко переходит к делу. Наш план на лето. Новый автор, с которым я недавно подписала контракт. Недавняя отрицательная рецензия «Таймс» на мемуары Скварлы. (Не то чтобы пиар-отделу было дело до содержания рецензий. Даже плохая реклама – это реклама.)

– И самая главная новость, – объявляет Ричард, словно обозначая причину, ради которой позвал меня пообедать. – Я уже вот на столько, – он показывает миллиметровое расстояние между большим и указательным пальцем, – близок к тому, чтобы Эми Дикерсон пригласили на утреннее шоу на Эн-би-си.

– Шутишь? – восклицаю я, хотя уже слышала эту новость от Майкла. Раскрутка автора на телевидении очень важна для любой книги, в особенности для романа, но все равно, не тот повод, ради которого затевается обед один на один с главой пиар-отдела.

Ричард кивает.

– Очевидно, Кэти действительно втрескалась в книгу, – говорит он.

Улыбаюсь, слыша «втрескалась». Ричард частенько вворачивает в речь жаргонные словечки времен семидесятых. Обычно сленг предыдущего поколения звучит старомодно или глупо, но в устах Ричарда он кажется даже милым. Наверное, если человек симпатичен и достаточно успешен, ему сходит с рук почти все.

Борюсь с желанием сказать «балдежно» и скрещиваю пальцы.

Тэд возвращается с моим бокалом шардоне и двумя меню и спрашивает, желаем ли мы узнать блюда дня.

– Конечно, – хором отвечаем мы и слушаем, как Тэд тараторит самое долгое и подробное в мировой истории описание креветочного супа. Бен всегда терпеть не мог относящиеся к еде прилагательные, в особенности «сочный» и «вязкий». Реклама печенья вызывала у него судороги. «Так, хватит думать о Бене!» – одергиваю себя я и внимательно изучаю меню, пытаясь найти что-нибудь, что можно съесть аккуратно. Останавливаюсь на салате из обжаренного тунца. Ричард выбирает хорошо прожаренный бургер. Мне нравится сочетание бургера и красного вина.

– Читала в последнее время что-нибудь достойное? – спрашивает Ричард.

– Имеешь в виду вообще или из рукописей? – уточняю я.

– И то, и другое.

Перечисляю несколько книг из первой категории и пару проектов из второй.

– Что еще ты можешь мне рассказать? – интересуется Ричард после того, как Тэд принимает наш заказ и уходит. Марго выжидательно смотрит на меня, словно именно я внесла в расписание наш маленький «деловой» обед.

Делаю глоток вина и уточняю:

– О работе?

Лихорадочно пытаюсь вспомнить какие-нибудь сплетни из издательского мира. И как только собираюсь спросить, слышал ли он, что автор детективов Дженнифер Коутс недовольна своим редактором в «Патнеме» и пытается пристроить новую рукопись в другое издательство, Ричард пожимает плечами и откидывается на спинку стула.

– О чем угодно. – И эти слова дают мне понять, что у нас уж точно не деловой обед.

Осторожно обдумываю ответ, чувствуя себя так, будто подъехала к дорожной развилке. Как в сказках из серии «налево пойдешь – коня потеряешь, направо пойдешь – себя потеряешь», которые я очень любила в начальной школе. Легко можно было бы обсудить слухи о Дженнифер Коутс или вернуться к теме Эми Дикерсон на Эн-би-си, но вместо этого поднимаю левую руку, шевелю безымянным пальцем и выпаливаю:

– Я развелась.

Ричард выглядит удивленным, и я надеюсь, что он не станет разыгрывать простофилю и притворяться, будто ничего об этом не знал. Но, возможно, он просто удивился, что я столь охотно поделилась с ним такой новостью. Я и сама слегка удивлена.

Ричард дергает себя за мочку уха и говорит:

– Слышал. Мне жаль.

Раздумываю, не сказать ли: «Все нормально», но я всегда терпеть не могла, когда так отвечают на соболезнования или сожаления по поводу печальных событий в жизни. В конце концов, ничего нормального в этом нет. И я вздыхаю:

– Спасибо. Бывает.

Ричард кивает и вращает свой бокал. Делает большой глоток.

– Слышал, что так бывает в половине случаев.

– Ага, – киваю я. – Но сам ты никогда не рисковал, да?

Карта первого личного вопроса официально разыграна.

– Ты верно угадала, – с усмешкой говорит Ричард.

– А когда-нибудь был близок к женитьбе?

Вторая карта.

– Конечно.

– И насколько?

Третья.

– На самом деле, не слишком.

Ричард внезапно вскидывает руку, приветствуя кого-то на другом конце зала. Подумываю оглянуться и посмотреть, с кем он поздоровался, но не хочется выглядеть такой пойманной с поличным, какой я теперь себя чувствую.

Словно догадываясь, о чем я думаю, Ричард сообщает:

– Джейсон Сол.

Я недоуменно смотрю на него, и он поясняет:

– Коротышка из маркетинга, помнишь? С козлиной бородкой?

– Ах, да, – киваю я. – Вообще-то у него эспаньолка, а не козлиная бородка.

– Какая разница?

Объясняю разницу, используя для иллюстрации собственный подбородок. Ричард кивает с просвещенным видом, и я вспоминаю свою любимую историю про растительность на лице. Несколько лет назад Майкл и еще один наш коллега на спор отращивали усы. Майкл сильно отставал и однажды за обедом, признавая свой очевидный проигрыш, кивнул в сторону девушки по имени Салли, в которую тогда был слегка влюблен, и пораженчески сказал, что даже она одержала бы над ним победу. Майкл попытался пошутить, но, к несчастью, Салли была темноволосой итальянкой из тех, кто эпилирует верхнюю губу. Бедняжка пришла в ужас и почувствовала себя униженной, как и сам Майкл, когда осознал скрытый смысл своей реплики. Пересказываю этот анекдот Ричарду, и он смеется.

– А Салли еще у нас работает? – спрашивает Ричард.

– Нет. Она вскоре уволилась. Наверное, ей была нанесена сокрушительная травма.

Ричард кивает:

– Итак, на чем мы остановились?

– Почему ты ни разу не был женат? – спрашиваю я.

Четвертая карта из колоды личных вопросов.

– Когда встречу ту, с которой мне будет лучше, чем одному, – отвечает он, – сразу женюсь.

Смеюсь и говорю, что на момент знакомства с Беном я тоже придерживалась похожей философии.

– И что? Позже ты поняла, что с самой собой тебе лучше, чем с ним?

Пятая карта.

– Не совсем. Просто возникли непримиримые разногласия.

Ричард молчит, словно ожидая продолжения. Затем оживает и дает Тэду знак принести еще один бокал вина.

Я решаю сказать как есть.

– Я не хотела детей. А он хотел.

Наверное, имеет смысл заказать футболку с такой надписью. Причину большинства разводов невозможно сформулировать столь кратко.

– Разве не стоило прояснить этот вопрос до брака? – недоумевает Ричард.

– Мы и прояснили. Но он изменил своему слову. Внезапно захотел детей. Хотя бы одного. На одного больше, чем хочу я.

– Вот мудак.

Я смеюсь: отличное определение подобрал Ричард для Бена.

Возвращается Тэд с вином для Ричарда. Думаю: «Ну и ну, пьем бокал за бокалом за деловым обедом и обсуждаем мой развод и его холостяцкую жизнь». Возможно, Ричарду пришла в голову та же мысль, потому что нас вдруг прорывает и мы начинаем без остановки сыпать личными вопросами, настолько быстро, что не уследить.

Среди прочего я спрашиваю:

– Слышала, ты и Ханниген включили меня в свои хит-парады?

– А я слышал, что возглавлял твой рейтинг тринадцать лет.

– Наш Майкл – ужасная сплетница.

– Значит, это правда?

Сердце начинает колотиться, когда я признаюсь, что да.

– Польщен, – улыбается Ричард.

– Так и было задумано, – киваю я.

Он перегибается через стол и постукивает по основанию моего бокала.

– И, поверь мне, задумка сработала.

Я изо всех сил стараюсь не отвести взгляд, а потом тоже перегибаюсь через стол и постукиваю по основанию его бокала.

– Аналогично.

Мы заканчиваем обедать, болтая и смеясь. Затем соглашаемся с предложением услужливого Тэда выпить по чашечке кофе. Когда приносят чек, Ричард забирает его, говоря, что запишет расходы в счет подотчетных средств.

– Потому что мы так долго обсуждали рабочие вопросы? – хихикаю я.

– Именно, – кивает он.

Улыбаюсь, чувствуя себя одновременно расслабленной и возбужденной – признак хорошего свидания. В которое этот обед и вылился. И хотя понимание приходит не сразу, но после того, как мы с Ричардом вместе прогулялись до офиса и я снова села читать переработанную рукопись, я осознаю, что впервые за долгое-предолгое время думаю не о Бене, а о другом мужчине.

Глава 13

Следующие четыре рабочих дня мы с Ричардом обмениваемся примерно тридцатью электронными письмами в день. Общение, конечно, маскируется под дружеское подтрунивание, но огромный объем трафика свидетельствует совсем о другом.

В какой-то момент, заглянув в мой кабинет, Майкл застает меня хохочущей перед монитором. Огибает стол и сразу же замечает, что моя папка входящих сообщений заполнена письмами от Ричарда Марго. Их там по меньшей мере десять штук подряд.

– Поймана с поличным, – ликует Майкл.

– Обычный флуд, – отмахиваюсь я, но моя глупая улыбка без слов говорит, как я рада этому флуду.

– Что здесь, черт возьми, происходит?

Я сворачиваю окно почты и стараюсь стереть с лица обличающую улыбку, которая, чувствую, все еще прячется в уголках рта.

– Чикаешься с моим боссом?

– Ничего подобного! – преувеличенно возмущаюсь я.

«Дзин-нь!» – громко пищит уведомление о новом сообщении.

– От него? – требует ответа Майкл.

Не могу удержаться, чтобы не проверить. Так и есть. И Майкл, стоя у меня за спиной, тоже это видит.

– Срань господня! Ты все-таки чикаешься с моим боссом!

– Никакого чиканья, – отрицаю я.

«Пока что».

– Я хотела бы немного побыть одна, не возражаешь? – прошу я.

Когда Майкл, покачивая головой, выходит, я проглатываю последнее сообщение от Ричарда.

Печатаю в ответ: «Да», стираю и заново пишу «С удовольствием». Жму «Отправить».

Перечитываю всю переписку, начиная с вялой попытки Ричарда завести разговор с какого-то рабочего повода.

От кого: Ричард Марго

Отправлено: 27 июля, 9:30

Кому: Клаудия Парр

Тема: Тимоти Линде

Только что звонил Тимоти Линде. Хочет поехать в книжный тур за свой счет. Думаю, оно того стоит. Как считаешь, какие рынки подойдут ему больше всего? Поделись соображениями. Кстати, я тебе говорил, что позавчера приятно провел время за обедом? Спасибо за компанию.

От кого: Клаудия Парр

Отправлено: 27 июля, 9:33

Кому: Ричард Марго

Тема: Re: Тимоти Линде

Я подумаю о городах и целевой аудитории для Тима. Он мормон, поэтому Солт-Лейк-Сити, наверное, беспроигрышный вариант. Насчет обеда – да, ты говорил. Я тоже чудесно провела время.

От кого: Ричард Марго

Отправлено: 27 июля, 9:38

Кому: Клаудия Парр

Тема: Мормоны

Мормон, хм? Я как-то ходил на свидание с мормонкой. Прошло не очень хорошо.

От кого: Клаудия Парр

Отправлено: 27 июля, 9:44

Кому: Ричард Марго

Тема: Re: Мормоны

Она попыталась тебя обратить?

От кого: Ричард Марго

Отправлено: 27 июля, 9:50

Кому: Клаудия Парр

Тема: Re: Мормоны

Нет, я переспал с ней, и ее отлучили от церкви. Неладно получилось.

От кого: Клаудия Парр

Отправлено: 27 июля, 9:55

Кому: Ричард Марго

Тема: Re: Мормоны

Как тебе не стыдно. И когда это произошло?

От кого: Ричард Марго

Отправлено: 27 июля, 9:58

Кому: Клаудия Парр

Тема: Я старый

В старших классах в семидесятые. А ты, небось, выпускалась в двухтысячном?

От кого: Клаудия Парр

Отправлено: 27 июля, 10:00

Кому: Ричард Марго

Тема: А еще смешной

Ха-ха.

От кого: Ричард Марго

Отправлено: 27 июля, 10:03

Кому: Клаудия Парр

Тема: Ты

Готов поспорить, ты была красоткой-старшеклассницей.

От кого: Клаудия Парр

Отправлено: 27 июля, 10:08

Кому: Ричард Марго

Тема: Не-а

О, ни в коем случае. Я была жутко неуклюжей.

От кого: Ричард Марго

Отправлено: 27 июля, 10:08

Кому: Клаудия Парр

Тема: Re: Не-а

Я-то уж точно был еще хуже.

От кого: Клаудия Парр

Отправлено: 27 июля, 10:10

Кому: Ричард Марго

Тема: Re: Не-а

Ты соблазнял горячих мормонских цыпочек. А я была казначеем студсовета. Чем побьешь?

От кого: Ричард Марго

Отправлено: 27 июля, 10:19

Кому: Клаудия Парр

Тема: Re: Не-а

Ну, я был школьным талисманом, и кто сказал, что та мормонка была горячей?

От кого: Клаудия Парр

Отправлено: 27 июля, 10:25

Кому: Ричард Марго

Тема: Ну да

Что-то мне подсказывает, что была.

От кого: Ричард Марго

Отправлено: 27 июля, 10:26

Кому: Клаудия Парр

Тема: Я был тем еще кобелем

Ладно. На самом деле я не был школьным талисманом. А та девица действительно выглядела довольно соблазнительно. Одно лицо с Марсией Брэди из «Семейки Брэди». А в то время это дорогого стоило. Ты уже под впечатлением?

От кого: Клаудия Парр

Отправлено: 27 июля, 10:44

Кому: Ричард Марго

Тема: Re: Я был тем еще кобелем

Марсия Брэди? Мужик, да из тебя песок сыплется. Хотя, да, я впечатлена. Мой школьный парень больше походил на Визгуна из «Спасенных звонком».

От кого: Ричард Марго

Отправлено: 27 июля, 10:49

Кому: Клаудия Парр

Тема: И все еще кобель

Сериал-то я помню, но кто такой Визгун уже без понятия. Я был большим поклонником «Секретных материалов». Ты тогда как раз в старших классах училась, не так ли?

От кого: Клаудия Парр

Отправлено: 27 июля, 11:01

Кому: Ричард Марго

Тема: Re: И все еще кобель

Только не говори, что был влюблен в Скалли!

От кого: Ричард Марго

Отправлено: 27 июля, 11:09

Кому: Клаудия Парр

Тема: Re: И все еще кобель

Ах, Скалли. Да, был влюблен. На самом деле, ты немного на нее похожа. Не хватает только темно-синего костюма и фэбээровского значка. Умеешь по сигналу фонтанировать медицинским жаргоном? Если да, то я могу и в тебя влюбиться.

От кого: Клаудия Парр

Отправлено: 27 июля, 11:22

Кому: Ричард Марго

Тема: Пойдет?

Белый мужчина, 38 лет. Тяжелое поражение верхней полой вены, задето левое легкое и бронхи. Необходима реанимация! Сердечный ритм замедляется! Требуется срочная пункция перикарда!

Ну как, уже влюбился?

От кого: Ричард Марго

Отправлено: 27 июля, 11:23

Кому: Клаудия Парр

Тема: А то!

По уши. Поужинаем в субботу вечером?

* * * * *

В субботу в город приезжает Дафна, чтобы пройтись вместе со мной и Джесс по магазинам. Наша миссия: купить наряд для свидания, который поразит Ричарда. Джесс гарантирует, что новый образ придаст мне уверенности, которая необходима, чтобы вечер удался. Надеюсь, она права, потому что с самого момента, когда согласилась вместе поужинать, я больше нервничаю, чем сгораю от нетерпения. Нервничаю насчет свиданий вообще, а в особенности насчет свидания с коллегой. Мою тревогу усиливает еще и тот факт, что мы с Ричардом не общались вживую с приснопамятного обеда в «Боло». Даже по телефону не разговаривали. А электронная почта позволяет держаться более смело, чем на самом деле себя ощущаешь. Частично я дергаюсь и потому, что грядущее свидание кажется мне киберпространственным эквивалентом быстрого секса после знакомства, наутро после которого приходится встретиться с парнем лицом к лицу трезвой и без макияжа. Мы с Ричардом послали друг другу кучу сообщений с фривольным подтекстом, но сидеть друг напротив друга за столом – совсем другое дело, и предвкушение встречи в ресторане вызывает у меня легкое головокружение.

Итак, мы с Джесс и Дафной пораньше отправляемся на променад по магазинам. Сначала заходим в «Интермикс» в конце Пятой авеню всего в нескольких кварталах от квартиры Джесс. В универмаге гремит танцевальная музыка – верный индикатор, что здешние вещи для меня слишком модные. Я больше не отрываюсь по клубам и уже переросла возраст посещения баров, где нужно кричать в ухо собеседнику, чтобы он услышал, – определенно, то же самое применимо и к магазинам.

Я громко озвучиваю свое мнение для Джесс, но она поднимает руку, давая понять, что не готова отсюда уйти. Я смотрю, как она мастерски перебирает одежду на вешалках и снимает пару стильных белых брюк, шелковый топ с узором пейсли и болеро цвета фуксии. Сама я ни за что не выбрала бы эти вещи, ни в ансамбле, ни по отдельности, но у Джесс потрясающее чувство стиля. Еще у нее дар сочетать компоненты, надеть которые вместе никто бы и не помыслил, и получать в результате оригинальные, фасонистые образы. Конечно, высокая зарплата очень способствует развитию этого навыка. Джесс может позволить себе эксклюзивные изделия, и при этом ей под силу снести неизбежные ошибки, которые допускают в покупках все женщины. Кому же неизвестен феномен, когда в примерочной влюбляешься в какую-то вещь, а дома проникаешься к ней ненавистью? Если я покупаю одежду, которую в итоге не ношу, то месяцами себе выговариваю, а Джесс не волнует, что ее шкафу висят с десяток дизайнерских нарядов, которые она надевала всего один раз, а то и вовсе не использовала. Самая большая трагедия нашей дружбы – по крайней мере с моей точки зрения – несовпадение размеров. Эх, я пошла бы на убийство, лишь бы мои ступни выросли на пару сантиметров, чтобы поносить многочисленные туфельки Джесс от Джимми Чу.

Но все же, хотя обычно я доверяю Джесс в вопросах моды, к выбранным ею сейчас вещам я отношусь скептически.

– Это совсем не мое, – указываю я на топ, который подруга ко мне прикладывает. Гляжу на белые брюки в её левой руке. – И нет времени подшивать эти штаны.

Брюки с вешалки никогда не удается сразу надеть и пойти, если в тебе роста всего метр шестьдесят.

– Дафна может их быстренько подогнать на скорую руку, правда, Даф? – спрашивает Джесс.

Дафна согласно кивает. Она виртуоз по части домашнего хозяйства. Знает, как правильно делать всякие мелочи вроде взбивания яичных белков, выведения винных пятен с одежды и составления букетов. Не представляю, где она всему этому выучилась. Уж точно не переняла от матушки, которая до сих пор не способна правильно повесить на вешалку брюки со стрелками. Не то чтобы мне это удавалось. В число других вещей, которые Бен делал за меня, входило и развешивание брюк. До того как мы съехались, большая часть моего гардероба располагалась на спинках стульев по всей квартире. И после развода мои шмотки туда же и вернулись.

– Просто примерь. – Джесс властно направляет меня в примерочную. Я подчиняюсь, про себя думая, что когда она наконец родит детей, то станет редкой матерью, с которой отсидка на «стуле для непослушных» будет существенным наказанием.

– Пустая трата времени, – бурчу я, но сомнительно, чтобы подруга меня слышала поверх пульсирующего ритма ремикса на песню Джорджа Майкла «Хочу заняться с тобой сексом». Вспоминается, как однажды Джесс пошла с коллегами в караоке и выбрала эту песню. К слову о смелости: выйти на сцену и исполнить песню, в финале которой нужно несколько раз прокричать: «Займись со мной сексом!», когда на тебя пялится полный зал подвыпивших банкиров, для Джесс – плевое дело.

Минуту спустя я выхожу из кабинки, думая, что мне удалось отстоять свою точку зрения. Брюки выглядят и кажутся мешковатыми, что удивляет, потому что они сорок четвертого размера, а я обычно ношу сорок шестой. Но, опять же, после развода я похудела – по меньшей мере на пять килограммов, а может, и больше. Вчера вечером я как раз рассказывала Джесс, что существует два вида женщин: те, кто заедают стресс, и те, кто расстроившись теряют аппетит. Большинство предаются обжорству, поэтому я считаю для себя благословением, что отношусь ко второй категории.

– Великолепно смотрятся, – хвалит Джесс. – Наденешь ты их сегодня или нет, этим брюкам определенно «да».

– Разве они мне не велики? – спрашиваю я, подтягиваю брюки повыше и щурюсь в зеркало.

Джесс убирает мою руку и объясняет, что этот фасон должен сидеть низко, на бедрах.

– Кроме того, белые брюки не должны быть в облипочку. В обтягивающих ты смахивала бы на девушку из гетто. Обтягивающие черные штаны – это одно, но белые слишком напоминают Бритни Спирс, – говорит Джесс, провоцируя Дафну.

Возможно, это идет вразрез с её ролью традиционной домохозяйки, но Дафна – одна из тех взрослых женщин, которые любят все подростковое и слащавое. У нее есть полное собрание сезонов «Бухты Доусона». Она до сих пор держит на подоконнике спальни плюшевых зверей. А еще постоянно заказывает маечки с блестками и принтами в духе «Готовлюсь стать дивой», рекламу которых печатают на последней странице «Ю-Эс Уикли». То есть очевидно, что Дафна фанатка Бритни. Однажды она зашла так далеко, что отправилась на концерт своего юного кумира в Рокфеллер-плазе, эпизоды из которого на следующий день показали в утреннем шоу. На концерте она была единственной женщиной сильно за двадцать, отрывающейся без спутницы среднего школьного возраста. Самое смешное, что пара пятиклассников, у которых она вела уроки, утром перед школой увидели Дафну по телевизору и, похоже, их весьма впечатлил вид учительницы, подпевающей Бритни. Тогда я сказала Дафне, что это нечто вроде созерцания учительницы, отплясывающей в танцевальном телешоу. Прикольно, но немного из ряда вон. В конце концов, учителям положено замирать в кабинетах на всю ночь, пока дети уходят домой и живут своей жизнью.

Не отвлекаясь на свару, Дафна и Джесс хором соглашаются, что белые брюки бесподобны, и Дафна настаивает, что подошьет их для меня. Сестра и подруга также в унисон заявляют, что и шелковый топ на бретельках смотрится потрясающе. Он открывает ключицы и обтягивает торс в нужных местах (что соответствует еще одному правилу Джесс: если брюки свободные, то топ должен быть обтягивающим, и наоборот). А болеро цвета фуксии – прекрасный финальный штрих.

– На случай если в ресторане будет прохладно, – говорит Джесс.

– Или на случай если в квартире Ричарда на полную работает кондиционер, – добавляет Дафна и хихикает, пока я на цыпочках верчусь перед зеркалом. Приходится признать, что выгляжу я действительно хорошо. Но особенно радует мысль, что шопинг близится к концу. Ненавижу мотаться по магазинам. Выиграй я в лотерею, первым делом наняла бы персонального шопера, который ходил бы за продуктами, одеждой, подарками к Рождеству и так далее, и тому подобное. Поэтому я быстро переодеваюсь, спешу к кассе и протягиваю кассиру банковскую карту, чтобы оплатить ансамбль, который гарантированно придаст мне уверенности в себе и очарует Ричарда.

* * * * *

Вечером я убеждаюсь, что Джесс и Дафна были правы насчет моего наряда. Во-первых, я удачно влилась в толпу в «Пряном базаре», роскошном ресторане в Мясоразделочном квартале Нижнего Манхэттена. Что еще более важно, Ричард, едва подошел, тут же сказал, что я выгляжу сногсшибательно.

– Никогда не видел тебя ни в чем подобном, – замечает он, пока мы следуем за метрдотелем к нашему столику. Ладонь Ричарда на секунду задерживается на моей пояснице. – Наверное, потому что ни разу не встречал тебя вне рабочей обстановки.

– Как и я тебя, – киваю я, восхищаясь его вельветовым пиджаком.

Внезапно я вспоминаю откровенно голубого бывшего помощника Ричарда, Джареда Левисона. Тот хранил на столе таблички с номерами от одного до десяти и оценивал наряды проходящих мимо людей (разумеется, за их спинами), словно член жюри по гимнастике на Олимпийских играх. Майкла, который тесно общался с Джаредом, эта игра несказанно радовала, и позже он озвучивал результаты по всему офису. На самом деле я благодарна Джареду за то, что он преподал мне один из наиважнейших уроков в жизни: не носить искусственную кожу после Дня Труда. Майкл в свое время доложил, что за этот модный промах я получила тройку.

Спрашиваю Ричарда, знал ли он о табличках Джареда.

– Конечно, – кивает он. – Меня он обычно оценивал в промежутке от двух до четырех, а самое большое, что я смог получить – шесть.

– И что же на тебе было в тот день, когда ревнитель вкуса оценил тебя на шесть? – подхватываю я, пока официантка в оранжевом кимоно раскладывает на столе меню.

– Кажется, свитер с высоким горлом, – смеется Ричард.

Я улыбаюсь и осознаю, что больше не нервничаю.

Ричард, похоже, с удовольствием углубляется в воспоминания о табличках Джареда.

– Слышал, что если на ком-то было надето хоть что-то от Луи Виттона или Прады, то Джаред автоматически прибавлял балл, а если человек приходил в бюджетной вещи из «Гэп» или, боже упаси, «Олд Нэйви», то сразу лишался трех очков.

Я смеюсь и интересуюсь:

– И где же теперь старина Джаред?

– Не уверен. Но что-то мне подсказывает, что сейчас он сидит в баре со своими друзьями-модниками, и все они отвешивают друг другу комплименты по поводу стильного внешнего вида.

Я усмехаюсь, вспоминая еще одну историю, связанную с Джаредом.

– Что? – любопытствует Ричард.

– Ничего, – отбиваюсь я, наблюдая, как мужчина, очень похожий на Криса Нота, клеит у стойки потрясную блондинку. Он ниже, чем показалось вначале, и про себя я нарекаю его «Мистер Середнячок». – Просто улыбаюсь.

– Давай же, выкладывай, чего такого смешного? – настаивает Ричард, наверное, угадав, что я не просто так улыбаюсь. Есть разница между улыбкой и усмешкой, которая стороннему наблюдателю, как правило, очевидна.

– Вспомнила об одной проделке Джареда, связанной лично с тобой, – раскалываюсь я.

– И что же он натворил? – с преувеличенно обеспокоенным – похоже, притворно – видом спрашивает Ричард.

– В общем, я слышала, что он рылся в твоем мусоре и нашел там открытку с весьма цветистыми и откровенными выражениями.

Ричард смущенно смотрит на меня и уточняет:

– А когда это случилось?

Не похоже на отрицание, и я не удерживаюсь от вопроса:

– Значит, такое бывало не однажды?

Ричард описывает пальцем круг, словно говоря: «Продолжай».

– Пожалуй, года три назад. По слухам, тогда Джаред подозревал тебя в интрижке с кем-то из редакции искусства, – поясняю я, пытаясь вспомнить, как звали ту женщину.

– Наверное, с Лидией, – подсказывает Ричард.

Я щелкаю пальцами и указываю на него.

– Точно. Так это правда?

Он кивает.

– Да, я на самом деле с ней спал, но не думаю, чтобы она подписалась на открытке.

– И не подписалась, – уточняю я. – Джаред узнал ее почерк. Он пустил ту открытку и какой-то документ с образцом почерка Лидии по всему офису. Это был его звездный час.

– Ух ты. Да, он был хорош, – говорит Ричард.

– Как и ты, если верить Лидии.

Меня саму удивляет последняя фривольная реплика, так как я никогда не славилась любовью к двусмысленностям. Мы оба улыбаемся, пока изучаем меню, а я пытаюсь понять, почему с Ричардом мне так легко. И решаю, что это связано не столько с ним (хотя с ним я и правда расслабляюсь), как с моим разводом и новым мировоззрением. Ненавижу впадать в уныние, но после расставания с Беном возникло ощущение, будто все мои страхи о браке сбылись. Пожалуй, я утратила веру в вечную моногамию, и сильно сомневаюсь, что снова рискну в неё окунуться.

Поэтому мне не нужно следовать никаким правилам. Если я считала себя свободной, когда не хотела детей, то сейчас я свободна вдвойне, так как замуж тоже не хочу. Вместо того чтобы строить из себя недотрогу или беспокоиться, что обо мне подумают, я вольна делать все, что пожелаю. А сейчас мне хочется напропалую флиртовать с привлекательным коллегой.

С течением вечера мы с Ричардом общаемся все раскрепощеннее, смеемся и подкалываем друг друга в той манере, какая возможна только когда с собеседником уютно и приятно. У нас не обнаружилось запретных тем. Болтаем о простых вещах, но подкрепляем свои суждения эпатажем и юмором. Обсуждаем работу и издательский бизнес в целом. Делимся мнениями о путешествиях, книгах, музыке и семьях. Вспоминаем прошлые отношения.

Когда в разговоре всплывает тема Бена, я ожидаю, что почувствую легкую грусть или волнение. Но ничего подобного не происходит. Пока я рассказываю о своем браке в прошедшем времени, меня накрывает странное облегчение: я чувствовала, он был, мы жили. Потом я смотрю Ричарду в глаза и говорю:

– Хватит об этом.

Он согласно кивает, а я мысленно переношусь в настоящее, чувствуя себя счастливой в обществе Ричарда и радуясь, что действительно двигаюсь дальше.

Глава 14

Хотя первое свидание с Ричардом прошло удачно, а после ужина мы заглянули к нему домой, чтобы пропустить по стаканчику перед сном (я еще не удержалась от поддразнивания, что только старики до сих пор говорят «пропустить по стаканчику»), тем вечером мы даже не поцеловались. И на следующем свидании тоже. Не уверена, в чем причина задержки, во всяком случае, ни один из нас не пытается избежать ненужного риска, равно как и не старается изображать добродетель. И я знаю, что Ричард мне очень нравится, и догадываюсь, что сама нравлюсь ему. И, конечно же, промедление никак не связано с Беном, ведь я нисколько не зацикливаюсь на нем.

Остается единственное объяснение: мы смакуем растущее сексуальное напряжение и интригу. Мне всегда нравилось ходить на работу, но никогда прежде офис не был для меня таким соблазнительным и манящим местом. Я каждое утро прихожу пораньше, снедаемая ожиданием первого за день звонка Ричарда. И каждый вечер работаю допоздна, чтобы компенсировать три часа, потраченные на написание писем мужчине, сидящему через два этажа от меня. Минуя друг друга в коридорах, мы обмениваемся формальными любезностями, а потом возвращаемся в свои кабинеты и пишем друг другу что-то вроде: «Выглядишь очень секси» – «Нет, это ты выглядишь очень секси».

Поэтому, думаю, вполне естественно, что наш первый поцелуй случается на работе.

* * * * *

Итак, понедельник уже близится к концу – время около десяти, – и я только что отправила Ричарду вопрос об одном из своих авторов. Пока жду отклика, Ричард внезапно появляется на пороге и отвечает мне устно.

Я подпрыгиваю и ахаю:

– Черт, Ричард! Ты меня напугал.

Он одаривает меня своей фирменной улыбкой и отпускает саркастическую реплику о моей нечистой совести.

Улыбаюсь и качаю головой, затем встаю и иду к двери.

– И куда это ты собралась? – он преграждает мне путь.

Мы касаемся друг друга, и по телу бегут мурашки.

– К копиру, – говорю я и снова пытаюсь выйти.

Ричард снова блокирует выход, оттесняет меня обратно в кабинет и закрывает за собой дверь.

– Что это ты задумал такое грандиозное? – недоумеваю я, совершенно точно зная, что у него на уме.

Он приближается ко мне. Склоняю голову вправо – мой любимый угол для поцелуя. Ричард в ту же секунду тоже наклоняет голову вправо и наши губы легко встречаются и сливаются, вначале нежно, а вскоре более страстно. Точь-в-точь кинозвезды, целующиеся в недозволенном месте. Я представляю, как выгляжу со стороны, прильнув к Ричарду, и сознаю, что смотримся мы вместе шикарно. Ричард из тех мужчин, рядом с которыми любая женщина становится красавицей.

Он теснит меня к столу, приподнимает и усаживает на столешницу, мастерски сочетая в своих движениях порыв и неторопливость. Его ладони проскальзывают под мои обнаженные бедра. Как удачно, что сегодня я надела юбку. И – аллилуйя! – кружевное белье в тон. Да, иногда все действительно идет как по маслу, и я мысленно завязываю узелок, чтобы вспомнить это счастливое совпадение в следующий раз, когда буду жаловаться на свою невезучесть – например, сидя в самолете между двумя крупными пассажирами.

Ричард продолжает меня целовать, в основном в губы, но также не обделяя вниманием и шею, и ключицы. Он поистине мастер своего дела, и я не заблуждаюсь относительно того, как он набрался опыта. Вспоминаю Лидию из редакции искусства и думаю о множестве других моих предшественниц. С некоторыми Ричард, наверное, знакомился на работе, с кем-то – в барах, ресторанах, в метро или на свиданиях вслепую. Но мне нет до них дела, как и нет дела до того, встречается ли он с какой-нибудь женщиной в настоящее время. Я просто хочу, чтобы он продолжал трогать меня сейчас, трогать везде, прямо под яркими лампами дневного света.

– Поедешь ко мне? – выдыхает мне в ухо Ричард.

Киваю и шепчу «да», а он продолжает целовать мне шею. Я глажу его спину, которая на ощупь крепче, чем я думала. Пожалуй, сорок восемь – еще не совсем старость. Ричард теснее прижимается ко мне. Нет, совсем не старость.

– Сейчас? – шепчет он.

– Ага, – отвечаю я. – Но сначала ты должен перестать меня целовать.

Еще несколько неудачных попыток остановиться, и мы наконец разъединяемся и, переводя дух, придумываем план: я ловлю такси и жду Ричарда,  пока он забирает из кабинета свои вещи. Мы еще раз целуемся. Потом Ричард открывает дверь. Повезло, что на выходе нас замечает только Джимми, уборщик моего этажа, который кивает мне в знак приветствия. На самом деле, если честно, мне все равно, кто и что о нас узнает. Я даже не прочь выставить наши отношения напоказ, как своего рода почетную медаль – видимый символ моего уравновешенного и пробивного характера. Нет, я не жертва и не озлобленная разведенка, и Ричард тому доказательство.

Такси удается поймать сразу, я усаживаюсь и жду Ричарда. Он запрыгивает в машину минуту спустя и ставит портфель под ноги. Мы не целуемся, но не прекращаем касаться друг друга. Ричард не единожды повторяет, что ему не терпится поскорее добраться домой.

Оказавшись в квартире, мы сразу же идем в спальню. Радуюсь, что Ричард не спрашивает, не хочу ли я чего-нибудь выпить. Потому что я не хочу. И радуюсь, что мы не садимся на диван поболтать, потому что мне не терпится поскорее лечь в кровать Ричарда и трогать его по-настоящему. И через две минуты после того, как за нами закрылась входная дверь, мы уже там и находимся, и я делаю именно то, что хотела.

Все в Ричарде гладко и мягко: его простыни, музыка (Сэм Кук) и даже животное – спесивый сиамский кот по кличке Рекс, который пренебрежительно наблюдает за нами с подоконника. Происходит лишь одна неловкая заминка – весьма предсказуемая, – когда Ричард притормаживает, смотрит на меня и уточняет:

– Мне что-нибудь нужно?

– Ты здоров? – спрашиваю я, снова думая о Лидии и о бактерии, которая рифмуется с её именем.

– О, да, абсолютно, – говорит Ричард и целует внутреннюю сторону моего левого бедра. – Но ты пьешь таблетки?

Я выдыхаю «да».

– Ну, конечно, – улыбается он.

Тут я вспоминаю чадолюбивого Бена и против воли испытываю сожаление. Внушаю себе, что бывший муж, скорее всего, сейчас занимается тем же самым с милашкой Такер. Или с кем-то еще. Приказываю себе не отвлекаться от происходящего. Убеждаю себя, что в эту секунду между близостью с Ричардом и ребенком от Бена я абсолютно точно выбрала бы первое. Это даже не обсуждается.

Несколько секунд спустя мы с Ричардом уже занимаемся сексом.

– Ты такая классная, – шепчет он.

– Ты всем девушкам это говоришь, – шепчу я в ответ.

– Неправда, – отпирается он. – Я говорю только то, что думаю.

Улыбаюсь, потому что верю. Ричард действительно никогда не разбрасывается словами без причины.

Мы оба приходим к финишу с разницей в несколько секунд, но, разъединившись, не жмемся друг к другу. Наверное, Ричард не из тех, кто любит пообниматься сразу после, и меня это устраивает. Когда между людьми присутствует некая связь, физическая или иная, можно обойтись и без телячьих нежностей. А нас с Ричардом многое объединяет.

Сидим рядышком: обложились подушками, головы устроили на кожаном подголовнике. Оба еще раздеты, но прикрылись до пояса темно-серыми простынями. Рука Ричарда лежит на моей, пальцы касаются моего запястья и изредка похлопывают по коже.

Мы говорим о работе – не потому, что нам больше нечего обсудить, а словно играя в «расскажи мне что-нибудь, чего я не знаю». Ричард спрашивает, люблю ли я свое дело, и я отвечаю утвердительно.

– А что тебе больше всего нравится? – интересуется он.

Я перебираю стандартные ответы, которые обычно озвучивают редакторы: любовь к книгам и письменной речи, эскапизм в воображаемые миры. Конечно, все это правда, но в редакторской работе я больше всего люблю не это. Меня увлекает открытие новых талантов.

– Сложно объяснить, – мямлю я, – но порой, когда читаю что-то захватывающее, меня буквально лихорадит. И я думаю: «Вот этот автор действительно умеет писать», и чувствую, что просто должна с ним поработать.

Ричард улыбается и пожимает мне руку, словно говоря: «Продолжай».

Я продолжаю:

– Знаешь, это очень похоже на самодовольство, как у старшеклассников — увлекаешься группой еще до того, как она стала знаменитой, а потом говоришь так небрежно: «О, “Депеш мод”? Да я сто лет их слушаю. Обожаю их старые записи».

Ричард смеется и кивает.

– Так я себя и чувствую, когда открываю нового автора. Словно первой узнала секрет. – Внезапно я смущаюсь, будто рассказала о себе слишком много.

– А ты? – спрашиваю я. – Что тебе больше всего нравится в твоей работе?

– Ну, даже не знаю, – говорит Ричард. – Наверное, мне нравится, что весь пиар держится на людях. И нравится быть причастным к успеху проекта – чертовски приятно, когда все удачно складывается для книги и для автора, и мы получаем целый мешок рецензий. Но иногда так и кажется «все или ничего». Начинаешь дожимать журналистов вопросами вроде: «Эй, а что ты в последнее время писал о моих новинках?». Сама понимаешь.

Я киваю. Действительно, я понимаю.

Он продолжает:

– Частенько бывает, что насчет книги ни черта не пишут. И это жутко обидно, если тебе нравится книга или ее автор.

Я снова киваю. Сердце разрывается, когда книга нравится, а в продажах проваливается. И такое, кажется, как правило, случается с самыми приятными авторами.

– И, кроме того, – продолжает Ричард, – реклама, видимо, порождает определенный тип людей, которые чувствуют потребность приписать себе все лавры и ни на минуту не способны полностью заглушить в себе рекламщика. Людей, которым постоянно неймется посплетничать и которые при любой возможности рвутся на первый план.

– Ты не такой, – говорю я, думая, что Ричард всегда на первом плане, хотя вовсе не лезет из кожи вон, чтобы туда попасть.

– Господи, конечно же, надеюсь, что нет. Потому что, скажу тебе, Парр, ничто так не отвращает меня от моей работы, как поход на какую-нибудь профильную коктейльную вечеринку, где приходится наблюдать, как все эти суперрекламщики преследуют журналистов, чтобы представиться и не мытьем, так катаньем пропихнуть свои проекты, а также срисовывают имена на бейджах. Жесть.

– Срисовывают имена?

– Ну, знаешь, когда кто-то незнакомый вдруг заговаривает с тобой так, словно он твой новый лучший друг. А потом, думая, что ты не смотришь, он быстренько  взглядывает на твой бейдж, чтобы узнать, кто ты. Если покажешься такому типу достаточно полезным и важным контактом, он продолжит с тобой общаться. Точь-в-точь как взгляд украдкой в декольте. И, черт возьми, если на такую тусовку заявляется кто-то из «Таймс» или другой влиятельной газеты, начинается ажиотаж. Не представляю, зачем тамошние парни вообще ходят на такие вечеринки – наверное, для них это самый быстрый и простой способ повысить самооценку.

Я смеюсь и говорю:

– Да, бывает, но ведь никому не нужно читать имя на твоем бейдже, Ричард.

– Это точно, – с притворным самодовольством кивает он.

Звонит его телефон, но Ричард даже не смотрит в ту сторону. А затем уже я игнорирую, когда мой мобильник разражается персональным рингтоном Джесс – «Горько-сладкая симфония» группы «The Verve». Но потом подруга звонит снова. И снова.

– Лучше мне ответить, – вздыхаю я. – Это Джесс, и, похоже, у нее что-то важное.

Ричард в курсе, что Джесс – моя лучшая подруга и соседка. Он наклоняется, целует меня в щеку и подбадривает:

– Давай, перезвони ей.

Нащупываю на полу возле кровати свои трусики, по возможности быстро их натягиваю и делаю пять или шесть шагов к оттоманке, на которой оставила сумочку. Нахожу телефон и перезваниваю Джесс на домашний.

– Ты где? – сразу спрашивает она.

– С Ричардом, – отвечаю я, и мне нравится, как это звучит. Надеюсь, я еще долго буду произносить эти слова. – Что случилось?

– Он меня бросил, – взвывает Джесс срывающимся голосом, будто давно плачет или как раз собирается разрыдаться. – Сказал, что до сих пор любит жену и хочет с ней помириться.

– Скоро буду, – говорю я и захлопываю телефон.

Бросаю на Ричарда извинительный взгляд и заканчиваю одеваться.

– Прости, но я должна ехать.

– Все нормально? – спрашивает он, спуская ноги с кровати и натягивая боксеры.

– Личная драма, – поясняю я.

– Не знаком, – говорит он.

«Повезло тебе», – думаю я.

Ричард провожает меня до двери и целует на прощание. Я на секунду задерживаюсь, перебирая подходящие к случаю слова. Останавливаюсь на «Спасибо за вечер».

Прозвучало несколько суховато, поэтому улыбаюсь и добавляю:

– Мне очень понравилось.

– В любое время, – кивает он. – И я вполне серьезно.

* * * * *

Добравшись до дома, я нахожу Джесс в полном раздрае. Она сидит по-турецки в углу комнаты, а на полу рядом с ней стоит один из ее белых соусников, в который сейчас воткнута минимум дюжина окурков. Джесс бросила курить несколько лет назад, но возвращается к этой привычке, когда заключает сложную сделку или переживает эмоциональный кризис. Она выглядит хрупкой и сломленной. Увидев ее такой, как сию минуту, вы бы ни за что не поверили, что она способна, не дрогнув, покупать и продавать компании стоимостью в миллиарды долларов.

Я обнимаю Джесс и говорю, что мне жаль. Что я знаю, как отчаянно она хотела, чтобы у них с Треем все получилось. Воздерживаюсь от того, чтобы обозвать его лживым ублюдком. Пока что.

Джесс стонет:

– А я на самом деле ему верила, – и начинает плакать.

Душераздирающее зрелище. Еще одна причина не заводить детей. Мысль о том, что придется наблюдать за страданиями своего ребенка, кажется невыносимой. Но все равно, пока я слушаю, как Джесс патетично романтизирует свою интрижку с Треем, меня не покидает то же ощущение, которое накатывает, когда друзья лишаются животного, а горюют так, будто потеряли близкого человека. Всегда считала, что да, смерть питомца – это грустно, но не так чтобы очень. Да, я знаю, что ты любила симпатягу Флэша, но ради Бога, он же был бассет-хаундом, а не твоим сыном. Но, возможно, со мной так потому, что в детстве у меня никогда не было собаки (у мамы аллергия). И по отношению к предательству Трея я сейчас чувствую то же самое. Сама я никогда не встречалась с женатиком, но хочу сказать Джесс: «Да, он тебе нравился, и у вас был потрясающий секс. Но как ты могла его полюбить? Он же женат на другой, и у них есть дети. Эмоционально он тебе недоступен. Он просто обманщик. Вы никогда, даже в самые знаковые романтические моменты, не были по-настоящему вместе. Поэтому ты, считай, ничего и не потеряла».

Когда-нибудь, возможно, я ей все это выскажу, но сейчас явно не время. И я просто даю подруге выплакаться, помня, как она сделала для меня то же самое. Хотя Бена и Трея вряд ли можно сравнивать.

– Знаю, ты, конечно, этого не поймешь, – всхлипывает Джесс после долгой паузы, – но я думала, что он станет отцом моих детей. Я вложила в него два года. Два года! Чувствую себя слишком старой, чтобы вновь начинать поиски.

– Ничего ты не старая, – возмущаюсь я. – Это нелепо.

– Мне почти тридцать пять, – возражает она. – Мое время на исходе. Срок годности яйцеклеток на исходе.

– У тебя осталось достаточно качественных яйцеклеток, – успокаиваю я. Изо всех сил стараюсь сосредоточиться на дружеской поддержке, но не могу не зацикливаться на начале ее фразы. На ее словах, что я не пойму. Не хочу переводить стрелку на себя, как всегда делает мама, когда у кого-то другого в жизни потрясение, но не сдерживаюсь:

– Почему ты думаешь, что я этого не пойму?

Мы с Джесс никогда не спорим, поэтому она не умеет различать в моем голосе раздраженные нотки. Она никоим образом не способна определить, как сильно я рассержена. И как жалею, что вообще ей перезвонила. Я могла бы до сих пор быть у Ричарда. И хотела бы оказаться именно там. Почти. На самом деле, я не совсем уверена – в какой-то мере даже хорошо, что у меня появился предлог, чтобы уйти. Так гораздо легче, чем решать, оставаться на ночь или нет.

Но одно я знаю точно: такой мерзавец как Трей не должен иметь власти вторгаться в мою личную жизнь. Достаточно того, что он изгадил личную жизнь моей лучшей подруги.

Смотрю на Джесс, ожидая ответа. Она прикуривает очередную сигарету и выдыхает:

– Потому что ты не хочешь детей.

«Ну да, – думаю я про себя. – И это, конечно же, означает, что у меня нет ни воображения, ни сочувствия, ни эмоций. Куда уж мне понять чувства другой женщины, если сама не хочу становиться матерью. В конце концов, ну какая женщина этого не хочет?»

Глава 15

На следующий день Дафна звонит мне из коридора центра планирования семьи. Я как раз собираюсь на еженедельную редколлегию и хочу предварительно перечитать свои заметки или поздороваться с Ричардом, или сделать и то, и другое. Я звонила ему вчера после разговора с Джесс, но все равно чувствую себя как-то странно из-за того, что так быстро ушла после нашего первого интима. Тараторю Дафне, что не могу сейчас говорить и перезвоню ей после совещания.

– Но сейчас только девять двенадцать, – замечает она.

– Да. И?

– И твое совещание ведь начинается не в девять пятнадцать?

Я отлично понимаю, к чему она клонит, но все равно попадаю в ее капкан.

– Нет, в девять тридцать.

– Значит, у тебя есть несколько минут, да?

Я качаю головой и вздыхаю. Похоже, Дафна думает, что раз у меня отдельный кабинет с телефоном, то всегда имеется возможность поболтать. И вот вместо погружения в повестку предстоящего совещания или мыслей о вечере с Ричардом, я сдаюсь:

– Ладно, Даф. У меня есть три минуты. Что случилось?

Будто воочию вижу ее победную улыбку.

– Представь, – начинает она, – мы у доктора. Тони сдает анализы. Ну, понимаешь, чтобы проверить, все ли с ним нормально.

– Ага, – откликаюсь я, открывая почту. Одно письмо от Ричарда. Всего лишь при виде его имени сердце начинает трепетать. Вчера он доставил мне массу удовольствия.

– Первый шаг – спермограмма, – тем временем бормочет Дафна.

– Угу, – мычу я. – Разумно.

– Представляешь, его посадили в маленькую комнатку с порнофильмами, журналами и всем таким прочим.

– Бедный Тони, – смеюсь я.

– Бедный Тони? – переспрашивает Дафна. – Прямо сейчас он пялится на голых женщин и возбуждается. Не думаю, что стоит его жалеть.

– Уверена, он смущается, – говорю я, одновременно открывая письмо от Ричарда и читая: «Когда увидимся?»

Улыбаюсь и печатаю ответ: «В 9:30. Ты же идешь на редколлегию?»

– Нет, он ни капельки не смущается, – продолжает бубнить Дафна. – Наоборот считает это развлечением. Подшучивал над медсестрой, спрашивал, есть ли у них лесбийские видео.

– Тони шутит, когда стесняется. Помнишь, как он забыл опустить ручник в машине на День благодарения? – оправдываю я зятя, ссылаясь на случай, когда его новенькая черная «акура» откатилась назад и задела четыре машины. – Он острил по этому поводу несколько лет. До сих пор иногда вспоминает.

– Это другое, – возражает Дафна. – В тот раз действительно было вроде как смешно. Ну, впоследствии.

– И сегодняшняя процедура тоже когда-нибудь покажется забавной, – успокаиваю я сестру, одновременно читая пришедший чуть ли не в мгновение ока ответ Ричарда: «Наедине. Как вчера».

– Значит, мне совершенно нецелесообразно сердиться? – уточняет Дафна.

Это ее фирменный вопрос: Дафна постоянно обращается ко мне, чтобы уточнить целесообразность своей эмоциональной реакции на что угодно. Я регулярно порываюсь ей сказать, что абсолютно бессмысленно об этом спрашивать, – Маура частенько поддается этому импульсу, – но я научилась сдерживаться и действовать деликатнее.

– Я понимаю, что тебя сердит, – говорю я Дафне, параллельно выстукивая по клавиатуре ответ Ричарду: «Как можно скорее».

– Ну, это же так вульгарно, – возмущается она. – И придает всему процессу уничижительную окраску.

– Пытайся не думать об этом в таком ключе, – советую я. – Просто смирись.

– А тебе не кажется, что Тони должен был сказать, что ему не требуется весь этот пошлый реквизит? Не думаешь, что ему следовало бы воображать жену, а не передергивать на порно?

– Уверена, он представляет именно тебя. Предоставь ему кредит доверия, Даф.

– Как же, – мнется она. – Наша сексуальная жизнь – полный отстой. Пока у меня нет овуляции, сексом мы не занимаемся. А когда она наступает, интим протекает рутинно и механически.

– Все исправится, – утешаю я сестру, снова думая о Ричарде. Как хорошо было с ним вчера вечером. И мне никогда не придется проходить через каторгу секса ради продолжения рода. – Просто на вас кошмарно много всего давит.

Бросаю взгляд на часы. Уже девять девятнадцать, и мне нужно примерно четыре минуты, чтобы подняться в лифте на три этажа и дойти до переговорной. Значит,  осталось всего семь минут на проглядывание заметок.

Я уже собираюсь попрощаться, но Дафна вдруг говорит:

– Думаешь, это его вина?

– Вина? Ты о чем? – недоумеваю я.

Конечно же, Тони не виноват, что клиника, найденная и выбранная Дафной, использует у себя порнографические материалы.

– Думаешь, проблема в нем или во мне? Кто из нас виноват, что я не могу забеременеть?

Определенно, Дафна понимает, что я ни в коем разе не знаю ответа, который можно получить лишь посредством масштабных диагностических проверок, но все равно задает мне этот вопрос: она упорно верит в интуитивные озарения и слепую угадайку.

Я подыгрываю ей, говоря:

– Думаю, причина все-таки в нем. Но убеждена, что проблема решаема. Слушай, Даф, мне правда пора бежать. Позвоню после совещания, ладно?

– Ладно. Но скрести пальцы, чтобы ты оказалась права и дело действительно было в нем, – напутствует сестра, и мы прощаемся.

Эта ее фраза будоражит меня настолько, что, повесив трубку, я хмуро гляжу на телефон – обычно так делают актеры в дрянных телесериалах. Не уверена, что именно меня задело, но убеждаю себя поразмыслить над этим позже.

А теперь нужно влезть в шкуру продавщицы. Суть еженедельной редколлегии заключается в том, что редакторы расхваливают рукописи главному редактору и руководителям других отделов, которые могут отклонить предложение по любой из многочисленных причин: такое не продается, книга слишком похожа на вышедшую в прошлом году или устарела, или слишком рискованная. Конечно же, для редакторов многое стоит на кону, и поэтому редколлегии отдают дарвинизмом, а принятие решений в значительной степени обусловлено отношениями между сотрудниками. Эмоции бушуют, и младшие редакторы, жаждущие сделать себе имя, нередко выходят из переговорной в слезах. На мою долю тоже выпало немало тяжелых совещаний, пока я карабкалась по карьерной лестнице, но из шести романов, которые я презентовала в этом году, все шесть включены в план – внутренний рекорд нашего издательства, – и мне ничего не хотелось бы больше, чем сохранить свои идеальные показатели. Ну, и неплохо бы произвести впечатление на Ричарда в профессиональном плане. Будет ужасно, если череда моих редакторских побед прервется сразу после нашего вчерашнего свидания.

Войдя в переговорную, я тут же чувствую присутствие Ричарда. Слышу его хрипловатый смех и краем глаза замечаю, как он наливает кофе в пластиковую чашку. Я не осмеливаюсь подойти к нему или даже посмотреть в его сторону. Поэтому решаю не болтать с коллегами, а сажусь за длинный овальный стол и углубляюсь в свои записи. Жаклин Доди, моя хорошая подруга и ближайшая союзница в редакции, пристраивается рядом и спрашивает, не хочу ли я пончик. Благодарю и отказываюсь – наверное, впервые в жизни отказываюсь от хрустящего пончика с кремом. Но я слишком нервничаю, чтобы есть. Мне никогда не приходилось выступать по работе перед человеком, с которым я накануне переспала – да и вообще спала, если уж на то пошло.

И тут я слышу голос Ричарда:

– Что случилось? Парр отказывается от пончиков?

– И не говори! – подхватывает Жаклин. – Что это с тобой, тощая сучка? Ты же можешь себе позволить несколько калорий.

– Ага, – добавляет Ричард. – Разве ты не знаешь, что, обладая фигурой манекенщицы, невежливо отказываться от сладостей?

Я поднимаю на него глаза, одновременно удивленная и польщенная тем, что он сумел сделать комплимент моему телу в первые же пять минут общения.

– Эй, я тут сосредоточиться пытаюсь, – ворчу я, а Ричард садится напротив. Я волнуюсь, и начинаю дергаться еще больше, когда чувствую, как его нога касается моей. Качаю головой и отодвигаю ногу, гадая, сколько раз он соприкасался ногами с женщинами под этим самым столом. Интересно, спал ли Ричард когда-нибудь с кем-то еще из редакции? Надеюсь, нет.

Его нога снова прижимается к моей, и я бросаю на него хмурый упреждающий взгляд. Ричард усмехается:

– Что?

– Ничего, – отрезаю я и снова качаю головой.

Наш главный редактор, Сэм Хьюлетт, обычным сухим и непререкаемым тоном объявляет начало собрания и предоставляет слово Молли Харрингтон. Она презентует исторический роман для юношества, действие которого происходит в Брюгге. Пытаюсь сосредоточиться на выступлении Молли, но мысли упрямо сворачивают на вчерашний вечер. Немного погодя Ричард начинает рисовать закорючки в блокноте, гипнотизируя меня и узорами, и движениями руки. Заметив, что я за ним наблюдаю, он пишет в блокноте «Я все еще». Зачеркивает эти слова, оглядывается, проверяя, не следит ли за ним кто-нибудь еще, и выводит «чувствую». Переворачивает страницу и заканчивает фразу: «твой вкус». Сердце начинает глухо колотиться в груди, когда я вспоминаю, как его губы касались меня вчера. Клянусь себе никогда больше не смотреть на его блокнот.

Два часа и шесть книг спустя (четыре из которых забраковали) наступает моя очередь презентовать проект. Ричард разворачивает ко мне стул и улыбается. Я пытаюсь не обращать на него внимания и начинаю немного сбивчиво рассказывать о романе и делиться восторгами по поводу того, насколько он остроумен и увлекателен.

– Речь о жительнице Чикаго, которая по ряду причин решила бросить свою чудесную упорядоченную жизнь и переехать на юг Франции. Её ждут препоны и невзгоды, но в итоге она узнает о себе много чего неожиданного. Книга невероятно душевная и захватывающая.

Сэм перебивает меня вопросом:

– По-вашему, на какую целевую аудиторию она рассчитана?

– Мне кажется, понравится всем читателям Питера Мейла. Но роман довольно приземленный, поэтому думаю, что  будет даже более широкий охват, чем обычно у книг Мейла. По-моему, эту историю полюбят женщины всех возрастов. И, смею надеяться, мужчинам книга тоже придется по душе.

Еще одна дама из редакции, Дон Болин, с самодовольным выражением лица наклоняется вперед. Дон из тех язвительных и нацеленных на конкуренцию коллег, которые откровенно завидуют каждому чужому успеху. В частности, моему. Поэтому не удивляюсь, слыша её комментарий:

– Это же просто копия «Под солнцем Тосканы».

– Что ж, Дон, повторю для тебя персонально, – преувеличенно терпеливо говорю я. – Для начала, здесь речь о Франции, а не об Италии. – К очевидному разочарованию Дон, раздается несколько смешков. – Кроме того, и по сюжету, и по исполнению эти книги совсем непохожи, – добавляю я.

«И, пожалуйста, протирай свое сальное лицо тоником».

Жаклин поддерживает меня:

– Ну, мне понравился стиль. Живой и описательный, но без словесных нагромождений. И сама история очень волнующая. В воскресенье я весь день страдала от дичайшего похмелья, но все равно не могла оторваться от этой рукописи.

Все смеются, потому что Жаклин часто перебарщивает, когда после работы мы заходим куда-нибудь выпить.

– Что ж, я согласен с Жаклин, что стиль живой и описательный, но мне в этой книге чего-то не хватило.

Если Сэм говорит, что ему чего-то не хватило, это плохой знак, и я начинаю беспокоиться. Пока я морально готовлюсь работать с возражениями, Ричард вытаскивает изо рта колпачок ручки и спрашивает:

– Скажи, Клаудия, а автор на самом деле переехала во Францию?

Я отрицательно качаю головой. Знаю, он клонит к тематике возможных рецензий.

– Увы, значит, не удастся подать книгу как документальное произведение и получить соответствующие рецензии. Но по мне все равно звучит неплохо. Уже предвкушаю чудесную обложку. Кроме того, думаю, послужной список Клаудии говорит сам за себя. Стоит дать книге шанс.

Все смотрят на Ричарда. Он нечасто высказывается на редколлегиях, но его мнение весьма значимо, поэтому я почти уверена, что он качнул чашу весов в мою пользу. И, когда Сэм призывает к голосованию, мой проект утверждается с незначительным перевесом в количестве голосов.

Я гляжу на Ричарда, а он в ответ исподтишка подмигивает.

«Господи, неужели я только что продвинулась в работе из-за секса?» – думаю я про себя.

Не уверена в ответе, но внезапно меня осеняет, что грань между нравственной и безнравственной жизнью чрезвычайно тонка.

* * * * *

Едва вернувшись в кабинет, звоню Дафне. Она в машине, одна, едет в продуктовый магазин.

– Как все прошло? – спрашиваю я.

– Дело на мази. Ему удалось сдать немного спермы, – едко сообщает сестра. – С помощью развратных студенточек Шерри и Шелли.

– И каков вердикт?

– Результаты будут через несколько дней. Но что такое подождать несколько дней, когда десять лет безрезультатно пытаешься забеременеть, правда?

Мне хочется сказать, что она ждала вовсе не десять лет. Нельзя считать те годы, когда супруги старались избежать зачатия. Предохранялись презервативами, таблетками и прерванными половыми актами. Последний способ был основным для Дафны и Тони в их бедные студенческие годы на вьетнамской лапше.

– Скоро ты все узнаешь наверняка, – говорю я, бросаю взгляд на свои кутикулы и думаю, что не помешает сделать маникюр перед следующим свиданием с Ричардом.

Слушаю, как Дафна жалуется на пожилого водителя, не включившего сигнал поворота. С тех пор как в прошлом году в нашем родном городе старик врезался в группку школьников на пешеходном переходе, Дафна усердно записывает номерные знаки и сообщает о нерадивых автомобилистах в дорожную полицию.

– Ну, благослови их Бог, конечно, но я уверена, что такие просто не понимают, что им не стоит водить машину. Это ведь небезопасно и для них, и для окружающих, ты согласна?

Я прерываю ее тираду словами:

– Слушай, Даф, я тут кое над чем думала… Помнишь, как ты сказала, что надеешься, что это проблема Тони? Вина Тони?

– Ага.

– Что именно ты имела в виду?

– То, что я не хочу оказаться в итоге виноватой.

– Боишься, что Тони обвинит тебя?

– Угу.

– Ты серьезно думаешь, что он будет тебя упрекать? – уточняю я. – Это на него совсем не похоже.

– Знаю… Но иногда накатывает.

– Но ведь бессмысленно кого-то в этом винить.

– Ага. Ну да. Все это настолько тяжело. – Она замолкает.

– Мне очень жаль, Дафна. Как бы мне хотелось, чтобы ты через это не проходила.

– Знаю. Просто скажи мне, что все получится. Скажи, что когда-нибудь я стану матерью.

– Все получится, – убежденно говорю я и сама в это верю. – При самом худшем раскладе, вы ведь можете усыновить ребенка. Да?

– Наверное. Но это крайнее средство. Я хочу собственного ребенка.

– Но он и станет твоим собственным.

– Ты знаешь, о чем я, – говорит сестра. – Я хочу выносить его. Хочу полностью изведать материнство.

– Так и будет, – подбадриваю я.

– Возможно, в этом и кроется главная причина, почему я хочу, чтобы проблема была у Тони, – вздыхает она. – Если дело в нем, то я все же смогу родить ребенка.

– Имеешь в виду, от кого-то другого? Уйдешь от Тони? – ужасаюсь я.

– О Господи, нет! – восклицает Дафна. – Я думала о банках спермы и тому подобном.

С языка едва не срывается вопрос, а согласится ли на такой вариант Тони. Меня удивит, если зять одобрит этот план. Для Дафны он готов почти на все, но такой крутой мачо, надо полагать, примет задумку с банком спермы в штыки. Но я решаю не подливать масла в огонь. У Дафны и так голова кругом идет.

Днем, ответив примерно на дюжину звонков от агентов и авторов, я ловлю себя на мыслях о Бене и о нашем браке – о том, что наш союз оказался не таким, каким я его представляла, когда мы говорили друг другу «Да». В конце концов те, кому суждено быть вместе, остаются парой, преодолевая неудачи и разногласия. Да, они могут иногда винить друг друга и терзаться раскаянием, но в итоге мирятся. Любовь побеждает все. В радости и в горе, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии – всегда вместе. Вот в чем суть крепких браков. Вспоминаю о радикальном примере: как Дана Рив осталась со сломавшим шею Суперменом-Кристофером, хотя вряд ли она хотела быть женой паралитика. Их любовь проявилась сильной, настоящей и более важной, чем все те дела, которыми они больше не могли заниматься. Более важной, чем фантастический секс, скачки и рождение детей. Дане пришлось позволить угаснуть многим своим мечтам, но она с готовностью это приняла. Для нее муж был превыше любой жертвы.

Я долго сижу за столом, повернувшись к компьютеру спиной и не обращая внимания на писк, возвещающий о приходе новых электронных писем – скорее всего, от Ричарда, – и думаю, а ушел бы Бен, если бы мне диагностировали серьезное заболевание. Если бы мне оставалось жить всего пару лет. Или если бы я чисто физически не могла забеременеть, а не противилась этому осознанно. Нет, не представляю, чтобы в любом из этих случаев Бен бы меня бросил. Так почему же он смог уйти от меня просто потому, что я не хочу детей? Я же не обрекала его на лишения, а всего лишь хотела, чтобы ничего не менялось. Неужели любовь мужа ко мне была недостаточной, чтобы оставаться со мной на прежних условиях? Неужели я слишком многого просила?

Глава 16

На то, чтобы хандра по поводу Бена меня покинула, уходит добрых три дня. Все это время я избегаю Ричарда. Не полностью: мы по-прежнему разговариваем и с поразительной частотой обмениваемся письмами. Но когда он спрашивает, не соглашусь ли я с ним поужинать, я придумываю отмазку и обещаю принять приглашение как-нибудь в другой раз. Не хочу спать с Ричардом, пока мысли заняты Беном, хотя Джесс настаивает, будто секс с умелым любовником как раз способен помочь побороть неожиданно накатившее уныние. По опыту я знаю, что сближение с мужчиной, если при этом думаешь о ком-то другом, может сработать наоборот и катастрофически усугубить проблему, и напоминаю подруге о моем разрыве с бойфрендом из колледжа, Полом – единственном помимо развода по-настоящему примечательном расставании.

Тогда, в наши первые дни в Нью-Йорке сразу после выпуска, Джесс почти каждый вечер где-то тусовалась, а я проводила вечера дома, непрестанно растравливая себе душу: например, без конца крутила «Фотоснимки твои» группы «Кьюр» и звонила на радио с просьбами поставить песню для Пола из Денвера. Я никак не могла выкарабкаться из депрессии – да и не особо хотела, пока на одной вечеринке на крыше в Верхнем Ист-Сайде не встретила Андерса – двадцатилетнего шведского теннисиста с длинными светлыми волосами и улыбкой до ушей. Мы сразу друг другу понравились, хотя я понимала, что он из тех парней, которые всем кажутся привлекательными и в кого легко влюбиться.

Я привела себя в полную готовность к тому моменту, когда в конце вечера Андерс нашел меня и попросил номер телефона. На следующей неделе мы вместе поужинали и сходили в кино, а потом начали регулярно встречаться, хотя ни разу не задумывались, какие у нас отношения и к чему мы идем.

Примерно через месяц мы ублажили друг друга на его футоне, под колючим шерстяным пледом всех цветов радуги, который связала для Андерса его бабушка. Тот секс не превзошел наши наивысшие достижения с Полом, но был значительно лучше первого раза с бывшим, и я расценила это как хороший и многообещающий знак. После всего Андерс поднялся и приготовил нам полуночный перекус – кукурузные чипсы и хот-доги. Потом зажег гелевый светильник, и мы танцевали под «Чувствуй вибрации» Марки Марка, пока сосед Андерса не принялся стучать в стену и вопить, чтобы мы заткнулись. Помню, как я думала, что пусть и не люблю Андерса, но, может быть, со временем это чувство придет. На самом деле я даже надеялась, что так и случится.

Несколько дней спустя, прямо перед очередным свиданием с Андерсом я вышла из душа и заметила мигающий красный огонек автоответчика. Хотя мы почти три месяца не разговаривали, я сразу же поняла, что это Пол – единственный раз в жизни у меня проявились экстрасенсорные способности. Нажала на кнопку воспроизведения, и, представьте, сообщение действительно оказалось от Пола – пьяное бормотание, мол, он надеется, что у меня все хорошо. Да, это и близко не было чем-то вроде «Я жутко скучаю и жалею, что не переехал с тобой в Нью-Йорк», но все равно, Пол позвонил мне по пьяни пятничным вечером, чего я, при поддержке Джесс, умудрилась ни разу не сделать. Я прослушала сообщение дважды и заставила себя его стереть, борясь с желанием сохранить запись для дальнейшего анализа – Джесс как никто другой умеет читать паузы между словами и трактовать отрывистые фразы на автоответчике (Возможно, потому, что в ее жизни подобное случалось довольно часто. Но, с другой стороны, кто из нас в двадцать лет не напивался и не начинал названивать кому ни попадя?). У меня все болело, пока я уничтожала родной хрипловатый голос Пола, но я все равно гордилась собой. Гордилась уравновешенной юной горожанкой, которая встречается с услужливым длинноволосым европейцем. Бойфренд из колледжа остался в прошлом.

И, поддерживая этот имидж, я озаботилась, чтобы той ночью мы с Андерсом оторвались по полной. Мы поужинали в моем любимом мексиканском ресторанчике «Эль Тедди» (нынче, увы, закрытом) в Трайбеке[7] и вволю напились «маргарит» с кубиками льда и солью – с каждым глотком я чувствовала себя все более искушенной, так как в колледже пила «маргариту» только с колотым льдом. Потом мы встретились с друзьями Андерса, в основном тоже теннисистами, и поехали в клуб со строгим фейсконтролем в Сохо. Андерс прекрасно танцевал, но не относился к этому серьезно. Постоянно срывался на уморительные движения в стиле «бегущий человек». При взгляде на него я умирала со смеху и безумно радовалась – как это обычно и бывает перед тем, как происходит что-то по-настоящему ужасное.

Затем со мной случилось нечто странное. В квартире Андерса, когда мы всего лишь во второй раз занимались сексом, я поймала себя на мыслях о сообщении Пола. И по щекам внезапно потекли слезы. Я убеждала себя, что дело в «маргаритах». Убеждала себя, что я абсолютно счастлива. Молилась, чтобы эта вспышка быстро прошла, и надеялась, что в комнате Андерса достаточно темно, чтобы мои слезы остались незамеченными. Не повезло. Несколько секунд спустя Андерс замер надо мной и нежно коснулся щеки. Спросил, не плачу ли я, и его голос показался скорее напуганным, чем обеспокоенным. Он не стал дожидаться ответа, а просто сел, включил свет и бросил на меня встревоженный взгляд. Я извинилась, а он обнял меня и заверил, что извиняться мне не за что. Затем начал задавать вопросы, мол, в чем проблема, почему я грущу, неужели он сделал что-то не так? Я сказала, что вовсе не грущу, а просто напилась и устала. Андерс не поверил, и тогда я выложила ему все о Поле: как завязывались наши отношения, как он не захотел переезжать в Нью-Йорк и как я до сих пор иногда по нему скучаю, услышав определенные песни – все обычные мелодраматические подробности жизни после расставания. Даже призналась, что получила тем вечером сообщение от Пола и удалила его, прослушав только дважды. На протяжении всего разговора я то и дело просила прощения, а Андерс прекрасно себя проявил: сказал, что все хорошо, и, по моему настоянию, поделился парочкой историй о своих бывших.

Конечно, мне было стыдно из-за того, что я расплакалась во время секса, но, мне казалось, что мы с Андерсом вместе переступили некую грань и ночь приобрела очень важное, почти очистительное значение. Я наконец почувствовала себя готовой двигаться дальше после расставания с Полом. Следующим утром Андерс поцеловал меня на прощание как ни в чем не бывало. Я вернулась домой и сообщила Джесс, что окончательно покончила с Полом и теперь готова переводить отношения с Андерсом на новый уровень. Единственной проблемой стало то, что Андерс, видимо, так не думал, потому что с тех пор он ни разу мне не позвонил. Конечно, я тоже с ним не связывалась, но было совершенно ясно, кто кого динамит. Как и всегда.

Вспоминая о той ночи, я до сих пор морщусь и задаюсь вопросом, как бы все сложилось, не заплачь я тогда в разгар секса. Не то чтобы я втемяшила себе в голову, будто мы с Андерсом  были друг другу предназначены или еще какую-нибудь подобную ерунду. Но мне кажется, я тогда испортила то, что вполне могло перерасти в значимые отношения или хотя бы в долгую дружбу.

Обуреваемая этими мыслями, я решаю, что ни в коем случае не наступлю на те же грабли с Ричардом. Я больше никогда расплачусь во время близости (разве что от счастья – Бен однажды довел меня до восторженных слез). Пусть все как шло, так и идет. Наверняка я еще долго не забуду о Бене, но пусть воспоминания о нем не посещают меня в постели с другим мужчиной. Не хочу испортить хрупкие зарождающиеся отношения с Ричардом. Не то чтобы в них действительно наблюдалось что-то хрупкое, просто к любому ростку это определение изначально подходит.

А потом, едва я привыкаю думать, что благополучно сошла со скользкой дорожки, в почте попадается письмо, снова ввергающее душу в смятение. Сразу узнаю почерк Энни и чувствую угрызения совести за то, что не перезванивала ей и не принимала приглашений на обед. Энни и Рэй – единственные друзья, попавшие под перекрестный огонь нашего развода, единственная пара, на которую ни я, ни Бен не можем претендовать в полной мере. Все остальные друзья или мои, или Бена, и у нас существует молчаливая договоренность, что я не буду общаться с его приятелями, а он перестанет контактировать с моими. Вопрос размежевания. Подхваченная вихрем этих мыслей, я вскрываю конверт, ожидая увидеть обыкновенную записку. Энни обожает слать письма без причины и часто сетует, что век электронных сообщений выхолостил эпистолярное искусство. Но в конверте оказывается не записка, а приглашение на крестины Реймонда-младшего.

– Черт, – выпаливаю я, потому что знаю: Бен сегодня откроет такой же конверт, а последнее, что я хочу, – видеть его в ближайшее время. И одновременно я хочу его увидеть больше всего на свете. Снова ненавижу и себя, и его.

Сую приглашение обратно в конверт и спокойно обдумываю возможные варианты. Можно позвонить Энни и попросту выложить ей всю правду. Мы довольно близкие подруги, и она вполне достойна доверия. Наверное, я так бы и сделала, если бы она пригласила меня, скажем, на рядовые посиделки. Но так как речь о крестинах первенца Энни, об очень важном для нее событии, представляется невозможным избежать мероприятия, сославшись на свои эмоциональные затруднения. Если я так поступлю, это наверняка покажется кошмарно эгоцентричным. Да что там, это и будет эгоцентричным.

Рассматриваю возможность соврать. Изобретаю себе приемлемое оправдание. Можно сказать, что на те выходные меня не будет в городе. Что билеты на самолет уже на руках, и их никак нельзя сдать. Но потом мне придется сочинять колоссальную ложь о поездке в Вегас, Лос-Анджелес или Новый Орлеан, а дальше годы и годы помнить, как я якобы отправилась в увеселительную поездку именно в эти августовские выходные. А с моим везением я обязательно забуду о своей отмазке уже к середине субботы, отвечу на звонок, а на другом конце провода окажется Энни, желающая узнать у Джесс рецепт ее ромового коктейля  «Бутлегер». По закону подлости на вранье попадаются именно те люди, которые почти никогда не лгут, в те редкие разы, когда вдруг пытаются кого-то обмануть. Кроме того, учитывая все мои предыдущие отговорки, Энни наверняка заподозрит меня во лжи. Будь я на ее месте, точно бы заподозрила.

Ругаю себя за то, что за прошедший месяц не удосужилась принять хотя бы одно из приглашений подруги пообедать вместе или выпить. За то, что ни разу не заехала проведать Реймонда-младшего. Приложи я хоть капельку усилий, манкирование крестинами выглядело бы менее вопиюще.

Внезапно я задаюсь вопросом, а с какой стати я изо всех сил стараюсь избегать Энни и Рэя. Необязательно быть дипломированным психиатром, чтобы понять очевидные причины. Частично играет роль детский фактор. Видеть рядом с собой ребенка хочется мне меньше всего. Лучше обойтись без лицезрения того, что именно Бен предпочел мне. И также я не хочу, чтобы поблизости находился кто-либо (или что-либо), напоминающий мне о Бене, и боюсь, что Энни по собственной инициативе поделится со мной подробностями его новой жизни, которые я совершенно не желаю знать. Разве что речь зайдет о том, как он одинок и несчастен. Что вряд ли. В конце концов, я же своими глазами видела, как Бен миловался с Такер. Может, он вовсе в нее и не влюблен или вообще никак с нею не связан, но мой бывший муж никоим боком не выглядел сломленным.

Конечно, не возбраняется сказать Энни, что я не желаю ничего слышать о Бене, но как же не хочется выглядеть неудачницей, не сумевшей сохранить отношения. Вдобавок, я покажусь эмоционально нестабильной, если потребую исключить из обсуждения самое значительное из случившегося со мной в жизни. Потом Энни наверняка передаст мои слова Рэю, который, как любой мужчина, не обладает достаточным тактом и умом, чтобы придержать рот на замке, и в охотку донесет Бену, какая я жалкая. Более того, если Энни уважит мою просьбу не упоминать Бена, я неизбежно примусь истолковывать её последующее молчание. И постоянно буду пребывать в напряжении, рассчитывая, что даже вопреки наложенному мной вето на обсуждение Бена, когда у Энни появится новость приятная мне (и не очень приятная ему), она обязательно найдет способ вставить эту информацию в разговор, например: «Знаю, ты не желаешь ничего слышать о Бене, но он спрашивает о тебе всякий раз, когда мы видимся, и кажется без тебя жутко одиноким».

Как бы там ни было, приглашение жжет мне руку.

Я совершенно точно предугадываю, что скажет Джесс, и поэтому смеюсь, когда она возвращается домой с работы, изучает приглашение и говорит в точности, как я ожидала:

– Ты должна пойти. И взять с собой Ричарда. И выглядеть сногсшибательно.

Ее глаза загораются впервые со дня памятного объяснения с Трэем, который, кстати, с тех пор так и не позвонил сообщить, что передумал, или хотя бы просто поздороваться.

Говорю, что Ричарда с собой ни в коем случае не позову.

– Почему нет? Уверена, Энни не станет возражать.

– Не годится поступать так с Беном. Да и с Ричардом, если на то пошло, – отказываюсь я. – Кроме того, это слишком бросается в глаза. И будет выглядеть жалким.

– Не согласна. Наоборот, прямой противоположностью жалкому. Уверена, это будет выглядеть так, будто Ричард твой новый парень. Многие приводят свои пары на подобные мероприятия.

– Ричард совсем не моя пара, и ты это знаешь.

– Он что-то вроде того.

– Нет, – возражаю я, – это не так.

– Тогда кто он?

– Он – парень, который мне симпатичен. С которым я один раз переспала.

– Так переспи с ним еще несколько раз, а потом возьми его с собой.

Я смеюсь и качаю головой.

– Ладно, – хмурится Джесс. – Но ты очень пожалеешь, что не послушалась моего совета, если Бен придет не один.

Я замираю и смотрю на нее.

– Думаешь, он может так сделать?

– Вполне.

– Ни в коем случае. Никогда.

– Никогда не говори «никогда», – назидательно произносит Джесс.

Она придерживается этого принципа много лет, и, думаю, наконец я  тоже им прониклась. В отношениях не существует абсолютов. Нельзя принимать что-либо как данность. Нельзя рассчитывать ни на что, кроме неотвратимых неожиданностей. И стоит увериться, будто являешься неким стабильным исключением из общего правила, как случается беда.

Я беру телефон и набираю номер Энни.

Она жизнерадостно щебечет:

– Привет, незнакомка!

Не давая себе времени передумать, я выпаливаю:

– Привет, Энни! Получила твое приглашение и непременно приду. Ничего, если я буду не одна?

Глава 17

Меня слегка мучит совесть за то, что я использую Ричарда, чтобы позлить Бена. Ну, или использую Ричарда, чтобы выглядеть благополучной в глазах Бена. Или что вообще использую Ричарда. Но Джесс уверяет, что в действительности я его вовсе не использую, потому что, когда в дело замешана симпатия, это исключает само понятие «использование». Она спрашивает, привела бы я Ричарда без всякой задней мысли на крещение её гипотетического малыша. Тороплюсь ответить «да», потому что не хочу, чтобы Джесс подробно останавливалась на ребёнке, которого у них с Треем все равно не предвидится. А ещё потому, что совершенно очевидно, куда она клонит.

И, конечно, она улыбается так, словно  доказала сложную теорему, и заявляет:

– Ну вот и ладушки. Не угрызайся, твоя совесть абсолютно чиста.

Я качаю головой и смеюсь, когда Джесс даёт мне пять. Да, очень удобно, если разумная лучшая подруга способна все разложить по полочкам в лучшем виде.

Проходит несколько дней, и я снова в квартире Ричарда. Мы готовим ужин. Вернее, я смотрю, как он готовит, и получаю незначительные и простые указания, вроде «помой латук» или «порежь лук». Мытье латука под силу даже мне. Не спеша раскладываю листочки на бумажных полотенцах и промокаю воду, затем кладу зелень в большую деревянную миску для салата. Но когда я начинаю резать лук не поперек, а вдоль, Ричард хохочет и говорит:

– Ну серьёзно, Парр, как можно не уметь резать лук?

– Я умею, – слегка раздосадовано бормочу я. — Училась этому кучу времени, но теперь не могу вспомнить. То же самое с помидорами.

Ричард осторожно отбирает у меня нож:

– Позволь мне.

Разыгрываю из себя беспомощную, хотя притворяться особо не приходится, и наблюдаю, как мастерски он режет лук – быстро и без усилий.

– Нормально ли, что сие зрелище меня до чертиков возбуждает? – спрашиваю я. У меня тяга к людям с неожиданными талантами, но ранее мне и в голову не приходило счесть Ричарда виртуозным кулинаром.

Он смеётся, а я восхищаюсь морщинками, расходящимися от его глаз. Похоже, перед моим приездом Ричард принял душ, потому что волосы на его затылке всё ещё влажные, а запах одеколона чуть сильнее обычного. Он бос и одет в тёмные джинсы и накрахмаленную белую рубашку с закатанными до локтей рукавами. Я смотрю, как Ричард тупой стороной ножа сдвигает лук с разделочной доски на сковороду, смазанную оливковым маслом. Сковорода шипит, и повар самодовольно восклицает: «Вуаля!», после чего вытирает полотенцем руки, специальным штопором открывает бутылку вина (еще одно неподвластное мне умение) и наполняет два бокала. Передаёт один мне, и мы чокаемся без тоста. Я против тостов, разве что подберутся и правда стоящие слова. Тосты «за вечер» или «за шефа», или «за нас» как-то портят момент. Или, ещё хуже, создают неловкую паузу сродни вопросу: «А о чём бы нам сейчас поговорить?» Кроме того, если мужчина смотрит даме в глаза в миг соприкосновения бокалов, как только что сделал Ричард, то это зачастую сближает намного успешнее любых слов.

Я улыбаюсь, когда Ричард шагает ко мне, наклоняется и целует. Он на добрую голову выше Бена, что создает некоторые трудности для поцелуя стоя. Большинство девушек предпочитают высоких мужчин, но мне нравится равенство, которое чувствуешь с человеком своего роста. Которое придает медленному танцу особую интимность… помимо всех прочих плюсов. Но при этом я не хочу что-либо менять в Ричарде. Отвечаю на поцелуй и пробую вино. Укрепляюсь во мнении, что первый поцелуй вечера – всегда лучший. Может быть, Ричард думает о том же, потому что мы медлим, а потом он поворачивается к плите и помешивает лук.

– А теперь не отвлекай меня, – предупреждает он. – Это серьёзное дело.

Я разглядываю его спину и изгиб склоненной шеи и решаю, что данный момент – столь же подходящий, как и любой другой, чтобы завести речь о крестинах. Пожалуй, упомяну о них будто случайно, вскользь. Хотя, разговаривая с Ричардом, мне не нужно ходить вокруг да около. В этом и состоит прелесть наших отношений. Или что бы там между нами ни было. Нет нужды в притворстве. И я сразу перехожу к голым фактам:

– У моих хороших друзей ребёнок. Крестины на следующей неделе. Бен там будет. А ты пойдёшь со мной?

Ричард с усмешкой оборачивается:

– Так ты хочешь заставить бывшего мужа ревновать?

Начинаю мямлить, что всё не так, но он перебивает:

– Без проблем. Я в деле. И не волнуйся. – Ричард салютует деревянной ложкой наподобие меча. – Ты будешь мной гордиться.

– Я не поэтому хочу, чтобы ты туда пошел, – благопристойно возражаю я. – Просто подумала, что тебе было бы приятно познакомиться с моими друзьями.

– Ну да, – ухмыляется Ричард. – Крестины – это заурядный повод познакомить меня с твоими друзьями? В отличие от, например, коктейля или второго завтрака? Или, Боже упаси, ужина в ресторане?

Я чувствую, что краснею. Следовало предвидеть, что Ричард станет меня дразнить. Наверное, я выгляжу по-настоящему смущённой, потому что он «отпускает меня с крючка». Ричард откладывает ложку, поднимает пальцем мой подбородок и снова целует, но на сей раз это скорее поцелуй типа «взбодрись, маленький турист», а не «умираю от желания увидеть тебя без одежды».

Когда мы отстраняемся друг от друга, Ричард снова усмехается.

– Вот так мне нужно будет сделать для твоего бывшего? Может, в церкви нам стоит сесть на скамейке прямо перед ним и начать целоваться взасос?

Моё лицо горит, когда я говорю:

– Церемония состоится не в церкви, а в Центральном парке рядом с садом Шекспира. В любом случае это была плохая идея. Забудь.

Хотя на самом деле я не хочу, чтобы он забыл. А хочу, чтобы Ричард пошёл со мной. Да, частично из-за Бена. Но ещё больше потому, что мне будет приятно его присутствие там. Точно так, как я призналась Джесс. Думаю сказать ему об этом, но не могу подобрать формулировку, чтобы не показаться слишком серьёзной.

– Эй, Парр, – говорит Ричард с усмешкой нарушителя спокойствия, – я не собираюсь ничего забывать. Такое событие я ни за что не пропущу.

* * * * *

В утро крестин я просыпаюсь под шум проливного дождя – такие обычно начинаются в середине дня. Первая мысль: мои волосы ужасно выглядят при малейшем намёке на сырость. Вторая: будет проблемно найти такси, а непогода – единственная причина, по которой я иногда ненавижу метро. Третья мысль: план Энни о крестинах в Центральном парке очевидно отменяется, а запасной вариант на случай ненастья подразумевает проведение церемонии в её гостиной. В её крошечной гостиной. Внезапно то, что я пригласила Ричарда, начинает казаться очень плохой затеей. Одно дело прийти с другом в открытое общественное место, а совсем другое – в маленькую квартирку на Манхэттене.

Но, так или иначе, слишком поздно менять планы. Я принимаю душ, сушу волосы и надеваю наряд, который приготовила для меня Джесс: чёрное винтажное платье с запахом от Дианы фон Фюрстенберг (платья относятся к тем немногим вещам, которыми мы с Джесс можем делиться). Подруга также купила мне новую пару туфель, так сказать, заблаговременный подарок на день рождения – пару босоножек от Маноло с каблуками цвета хаки и ремешками из зелёной и чёрной материи. Становлюсь перед зеркалом, тщательно наношу макияж и брызгаюсь духами.

Если не брать во внимание, что я чуть опоздала с желанием выделиться, мне нравится достигнутый результат. Я хорошо выгляжу, однако не настолько, чтобы казаться одержимой намерением всех впечатлить. В конце концов, не вижу необходимости производить впечатление на Бена – мужчину, который созерцал меня в самом неприглядном состоянии. Но и не хочется предстать перед ним в худшем виде, чем он меня помнит. Зову Джесс в комнату, чтобы заручиться её финальным одобрением.

– Отлично смотришься, – сияя, говорит она. – Консервативно и скромно, но со вкусом. Если Такер придёт, она наверняка будет безумно завидовать. Возможно, даже запишется в твой фан-клуб.

Смеюсь и спрашиваю:

– Что насчёт аксессуаров?

– Как раз думала о них. Считаю, тебе надо придерживаться принципа простоты. Ты же не хочешь выглядеть как двадцатилетняя жертва моды. Надень кольцо с опалом и жемчуг. И хватит.

Киваю и интересуюсь:

– Какую сумочку взять?

– Я дам тебе мой клатч от Диора. Он идеален. И не забудь большие черепаховые солнечные очки.

– Но там же дождь!

– Он прекратится. Будь готова.

Делаю глубокий вдох, выдыхаю и говорю:

– Джесс, спасибо. Босоножки просто супер. Я люблю тебя.

Она смеётся и советует:

– Просто попытайся развлечься. Больше улыбайся. Дотрагивайся до руки Ричарда как можно чаще. Чёрт, дотрагивайся до руки Бена как можно чаще.

Как только Джесс уходит за клатчем, звонит Ричард.

– Так… На мне ковбойские брюки с прорезью, – сообщает он. – Ты не против?

– А разве ковбойским брюкам прорезь не полагается по определению? – хихикаю я в трубку.

– Логично. Надень шляпу, и никто не заметит.

Ричард обещает заехать за мной на такси. Проблема «транспортировки» решена. Вспоминаю, как с Беном логистикой всегда занималась я. Например, отвечала за хранение авиабилетов. Он непременно их терял. Или, во всяком случае, паниковал и думал, что потерял. Так и вижу, как перепуганный Бен яростно обшаривает карманы и копается в сумке, искренне веря, что ничего уже там не найдет. Когда-то мы шутили, что хорошо, что у нас нет детей. Потому что Бен обязательно забыл бы ребёнка в метро.

Ричард прерывает течение моих мыслей предложением по пути купить по стакану кофе в «Старбакс».

– Себе-то я точно возьму, – говорит он. – Впервые в жизни иду в гости в такую рань.

Представляю себе катастрофическую сцену с пролитым кофе (а мне в этом плане везет как утопленнику) и отказываюсь, не забыв поблагодарить кавалера. Выхожу через пятнадцать минут после заключительной мотивирующей накрутки от Джесс. Ричард уже приехал на такси со своим холодным кофе.

Он наклоняется через сидение и открывает мне дверь. Усаживаюсь и спрашиваю:

– Эй! Где же твои ковбойские брюки с прорезью?

– Передумал, – отвечает Ричард, целуя меня в щёку. – Ммм… Вкусно пахнешь. Дай догадаюсь: любимые духи экс-муженька?

Улыбаюсь и говорю правду:

– Вторые любимые.

– Ааа… Стратегично. Если будешь благоухать его самыми любимыми, то покажешься навязчивой. Всё ещё думающей о нём. А если самыми нелюбимыми, то будешь выглядеть злюкой, но опять же всё ещё думающей о нём.

Я смеюсь, потому что Ричард попал в точку. Так приятно быть рядом с мужчиной по природе не ревнивым. Чувствую, что могу рассказывать Ричарду обо всём.

– Виновна по всем пунктам, – иронизирую я.

– Кто бы сомневался, – ухмыляется Ричард. – Сегодня у нас есть запретные темы?

Предупреждаю, что ему следует избегать упоминания развода и детей.

– Что, конечно, включает в себя развод из-за детей. А остальное все можно.

Мы едем в квартал, где живут Энни и Рэй, удачно минуя пробки, и прибываем минута в минуту. Ричард платит за такси, и мы без зонтов выбираемся с заднего сиденья и ныряем в подъезд, где мой спутник выбрасывает пустой картонный стаканчик из-под кофе в контейнер для мусора. Хозяева отпирают нам по домофону, и мы поднимаемся по лестнице на нужный этаж, где видим, что дверь квартиры приоткрыта.

– Есть кто-нибудь? – спрашиваю я, вытирая ноги о сизалевый коврик. Сердце начинает бешено стучать при мысли, что Бен уже внутри.

– Заходите-заходите! – щебечет из-за двери Энни.

Толчком открываю дверь и кладу подарок — гравированную серебряную чашку — на столик в прихожей. Смотрю в гостиную и вижу, что мы явились в числе первых. Чувствую странную смесь разочарования и облегчения, когда не нахожу среди прибывших Бена. В первый раз мне приходит в голову, что, возможно, его и не будет. Возможно, он меня избегает. Или его нет в городе. Может, он проводит отпуск с Такер. Да, надо было просто спросить Энни.

– Клаудия, лапочка! – пронзительно визжит Энни. Она держит Реймонда-младшего на бедре, но крепко обнимает меня свободной рукой. Не могу поверить, как сильно младенец изменился всего за несколько месяцев. Он уже не крохотный новорожденный c тонюсенькими ножками, а активный пухлый малыш, словно из рекламы детского питания. Дети – это самое осязаемое напоминание о том, что время проходит, но я не поддаюсь побуждению сказать, как же сильно Реймонд вырос. Не хочу подчёркивать, каким невнимательным другом я была и как давно мы не виделись.

– Привет, Энни! – говорю я, целуя хозяйку в щёку, перед тем как вновь обратить внимание на её сына. На нем кремовый полотняный комбинезончик с круглым отложным воротничком, который, вероятно, гораздо дороже большинства моих нарядов. В вопросах одежды Энни придерживается европейского подхода: в её гардеробе очень мало предметов, но все они чрезвычайно высокого качества.

Я поднимаю голос на несколько октав и выпеваю:

– Ну привет, малыш Реймонд!

Всегда чувствую себя скованно, почти по-дурацки, когда разговариваю с младенцами или детьми чуть постарше, с которыми меня не связывают кровные узы. Реймонд хмурится и отворачивается, зарываясь лицом в плечо матери и мёртвой хваткой цепляясь за её локоть. Будто знает правду обо мне, знает, что мой брак распался из-за того, что я не хотела себе такого, как он. Разве не общеизвестно, что дети и собаки умеют чувствовать людей?

Энни с нетерпением смотрит в сторону Ричарда, и я говорю:

– Энни, позволь тебе представить моего друга Ричарда. Ричард, это Энни и Реймонд.

– Рад познакомиться с вами, Энни, – кивает Ричард и похлопывает Реймонда по мягкому месту, отчего шуршит памперс: – Эй, приятель, как дела?

Реймонд оборонительных позиций не сдает. С ним этот фокус не проходит.

– Взаимно приятно, Ричард, – кивает Энни, и в её глазах промелькивает выражение любопытства. Я не сообщила ей деталей по телефону, да и она не задавала вопросов. Догадываюсь, что ей потребовалась вся сила воли, чтобы не вникать в подробности. «Так что? Всё хорошо?» – спросила она тогда, а я сказала, что да. А теперь перед ней тому доказательство: изысканный мужчина старше меня.

Ричард и Энни заводят светскую беседу. В основном Энни расспрашивает  Ричарда. «Чем вы занимаетесь? О, так вы работаете вместе? И как давно? Откуда вы родом?» Он отвечает вежливо, но кратко, и задаёт несколько встречных вопросов. Тем временем к нам с очень заинтересованным видом присоединяется Рэй.

Мне сразу становится ясно, что Рэю мой спутник не по душе. Что может означать очень многое. Например, ему жаль, что его дорогие друзья больше не вместе. Или он чувствует, что должен защищать Бена. А может, Рэй думает, что я из тех ничтожеств, которые готовы внести разлад в особенный день для его сына. Начинаю склоняться к последней версии.

Интересно, предупредила ли Энни своего благоверного заблаговременно? Конечно, да. Но, опять же, наверняка у неё голова была забита другими вещами, вроде всепоглощающей заботе о новорождённом. Может быть, она так замоталась с сыном, что вообще редко находит время поговорить с мужем.

Наблюдаю, как Рэй представляется Ричарду и в довольно агрессивной манере жмет ему руку. Потом поворачивается ко мне и цедит: «Рад тебя видеть, Клаудия». Есть что-то отстранённое в выражении его лица, и я ловлю себя на мысли, что наши общие друзья могли стать на другую сторону баррикады. На сторону Бена.

– Взаимно, – говорю я. – Поздравляю с важным днём в жизни Реймонда-младшего.

Энни заполняет возникшую паузу предложением выпить. Ричард смотрит на самодельный бар, сооружённый на другом конце комнаты, и благодарит Энни, при этом вызывается сходить за напитком сам.

– Кто-нибудь чего-нибудь хочет?

Я вижу полдюжины бутылок шампанского, расставленных как солдатики в карауле, и киваю. На часах всего одиннадцать, но я определённо готова выпить.

– Я буду то же, что и ты, – говорю я Ричарду, зная, что это прозвучит так, будто мы пара.

Неожиданно Рэй оживляется и восклицает:

– Дядя Бен явился!

Я резко втягиваю в себя воздух, но смотрю прямо перед собой на Реймонда-младшего. Знаю, что шестимесячный карапуз никак не может понимать, что происходит, но готова поклясться, что ребёнок Энни поворачивается ко мне, кривится, а потом улыбается Бену, который, судя по ощущениям, стоит непосредственно рядом со мной. Достаточно близко, чтобы распознать мои духи – потому что я чую естественный запах Бена, о существовании которого раньше и не подозревала. Запах, подобный тому, который улавливаешь при возвращении домой после долгого отпуска, когда понимаешь, что у твоей квартиры есть собственный уникальный аромат.

Бен наклоняется, чтобы поцеловать макушку Реймонда. Он не замечает вслух, как ребёнок вырос. Очевидно, заходил к Гейджам не один раз.

Потом бывший муж поворачивается ко мне и говорит:

– Привет, Клаудия.

Я выдыхаю и разрешаю себе на секунду встретиться с ним глазами. Он выглядит точно так же. Как Бен. Мой Бен.

– Привет. – Мой голос звучит неестественно, и я чувствую внезапную слабость. Физическую слабость, словно колени того гляди подогнутся. Я пытаюсь улыбнуться, но не могу. Не знаю, что делать с руками. Жаль, не успела выпить. Энни и Рэй обмениваются взглядами и уходят поприветствовать других гостей.

– Как ты? – выдавливаю из себя я, в то время как взгляд невольно падает на безымянный палец левой руки Бена, на котором больше нет кольца.

– Прекрасно. А ты?

Отвечаю, что тоже ничего, и краем глаза слежу за Ричардом. Он оглядывается, видит меня с Беном и отворачивается к окну, держа в руках фужеры с шампанским. Делает глоток из одного. Должно быть, Ричард понял, что я беседую с бывшим мужем.

– Рад тебя видеть, – искренне говорит Бен.

– Я тоже, – отвечаю я. Это в самом деле так.

– Хорошо, что ты пришла. Не был уверен, что ты согласишься.

Снова кошусь на Ричарда, который продолжает смотреть в окно.

– Я тоже не была уверена, что ты придёшь.

– О… Ну, вообще-то, я, э-э, крёстный отец Реймонда, – серьёзно говорит он.

– О… Я не знала. Какая честь.

– Ага, – соглашается Бен. – Это очень круто.

Я улыбаюсь, ощущая безумный прилив чувств, очень близких к зависти, как у старшеклассницы. Что-то подобное я испытывала, когда мою лучшую подругу Пэм выбрали королевой выпускного бала. Между нами было столько общего, что мы даже выглядели похоже. Люди часто принимали нас за сестер или даже близняшек. Так почему выбрали её, а не меня? Сейчас я чувствую то же самое, и мне интересно, почему Энни и Рэй поручили это дело Бену, а не мне? Потому что я не хочу детей? Потому что приняли сторону Бена? Потому что я была плохим другом? Или, может быть, им просто больше требовался крёстный отец, чем крёстная мать? В конце концов, ни у Рэя, ни у Энни нет братьев.

В этот момент Ричард отходит от окна поболтать с мужчиной, которого я не узнаю. Думаю: «Хорошо, есть ещё минутка». Хотя никак не соображу, что ещё сказать.

И не удерживаюсь от главного вопроса дня:

– Так ты не привёл Такер?

Сразу жалею о своей несдержанности. Во-первых, Бен, очевидно, не привёл Такер, потому что её здесь нет. Во-вторых, теперь я выгляжу любопытной, жалкой и ревнивой.

– Нет, – с легкой улыбкой отвечает Бен. – Не привёл.

Мне приходит в голову, что единственным плюсом этого вопроса могло бы стать прояснение реалий личной жизни бывшего мужа, но ответ Бена ничего мне не дает. Так что я просто стою с ощущением, что сморозила глупость.

В этот момент я вижу, что Ричард закончил общение со своим новым другом. Он внимательно смотрит на меня, подняв брови, будто спрашивает: «Я не давлю, но мне подойти?» Киваю. Любой другой ответ показался бы грубым даже легко подстраивающемуся под обстановку Ричарду. И когда мой спутник идёт к нам через комнату, Бен произносит:

– Вижу, ты тоже пришла одна.

Через секунду Ричард уже оказывается рядом со мной и подаёт бокал с шампанским. Это жест, в значении которого невозможно ошибиться, и Бен в замешательстве пытается угадать, кто перед ним. Но безуспешно, потому что до этого момента они никогда не встречались.

Мне ничего не остаётся, кроме как сказать:

– Бен, это Ричард Марго. Ричард, Бен Дэвенпорт.

– Привет, Бен. Рад знакомству, – говорит Ричард.

Я вижу тень, скользящую по лицу Бена, когда он слышит имя. Наверняка он не забыл мой хит-парад сослуживцев. Наверняка помнит, кто такой Ричард, и ему это не нравится. Как и следовало ожидать, Бен не протягивает руку для пожатия, а с непроницаемым выражением лица отступает. Спустя несколько секунд он неохотно цедит: «Как дела?» – и косится на меня. Он знает, что я знаю, в чем смысл этого вопроса.

Именно его задала мать Бена Люсинда второй жене своего бывшего мужа, женщине, из-за которой родители Бена развелись. Годами Люсинда мучилась раздумьями, что же сказать жене номер два, когда им не повезет столкнуться лицом к лицу. Она не хотела грубить. Но и лгать, произнося общепринятое приветствие, вроде: «Приятно познакомиться», тоже не хотела. Бен рассказывал, как свекровь ликовала, осознав, что сдержанное «Как дела?» вполне подходит. Он выложил мне эту историю прямо перед тем, как нас познакомить. Объяснил, что следует встревожиться, если она спросит: «Как дела?» А вот если приветствие будет иным, то я вправе предположить, что пришлась ко двору.

Конечно, Ричард и не подозревает о подтексте, когда отвечает:

– Неплохо. А у вас?

Бен парирует в манере, которую моя племянница Зои определяет как сарказм.

– Супер, – говорит он, сверкая фальшивой улыбкой.

Затем извиняется и направляется прямиком к крестнику. Берёт малыша из рук Энни, поворачивается и пристально смотрит на меня. Значение этого жеста также не остаётся для меня загадкой.

Ещё один несчастный час сборов, и церемония, которую проводит Скай, священнослужительница в ортопедических ботинках, начинается. Я не удивляюсь слегка хипповской манере обряда, учитывая, что мы в гостиной частной квартиры, а не в церкви, и предысторию отношения Энни и Рея к религии. Они оба выросли католиками, но в студенческие годы независимо друг от друга отреклись от церкви по многим причинам, по большей части политическим. Затем прошли стадию агностицизма, которая длилась довольно долго. По словам Энни, после рождения Реймонда-младшего они вновь обратились к вере и начали ходить в унитарианскую церковь на Второй Авеню.

Как бы то ни было, служительница долго вещает о высоких понятиях вроде самоценности и достоинства каждого человека, справедливости и сострадании в человеческих отношениях, поиске истины и уважении к взаимосвязанности всего сущего, частью которого являемся все мы. На этом месте она переключается и спрашивает крёстных родителей, будут ли они всецело поддерживать и наставлять Реймонда-младшего в стремлении к благим целям. Я не свожу глаз с Бена, когда он торжественно кивает и повторяет: «Да» в унисон с сестрой Энни. Наблюдая за ним, я не могу не думать о нашем обмене клятвами на Карибах. Как серьёзно их тогда воспринял Бен. И как серьёзно он воспринимает роль крёстного отца сейчас. Когда я наконец решаю, что уже вполне уместно повернуться и сбежать к буфету, Энни объявляет, что крёстные родители хотели бы произнести заготовленные пожелания Реймонду-младшему.

Сестра Энни берёт слово первой и декламирует стихотворение Лэнгстона Хьюза «Мечта». Черёд Бена. Он прочищает горло и с любовью смотрит на малыша. Я чувствую руку Ричарда на своей спине, когда, опустив взгляд на босоножки, слушаю, как Бен громким и чистым голосом говорит:

– Реймонд, я очень счастлив и горд быть твоим крёстным отцом. Я искренне желаю и молюсь, чтобы ты стал человеком чести и примером для подражания. Чтобы ты стал сильным, но нежным. Честным, но великодушным. Праведным, но не ханжой. Чтобы ты всегда следовал велениям сердца и совершил в этом мире что-то доброе и прекрасное. Аминь.

На меня накатывает опустошающая грусть при мысли о том, каким чудесным отцом станет Бен. Каким везунчиком будет его сын или дочь. Какое счастье достанется когда-нибудь какой-то другой женщине, которая должна быть мне благодарна за то, что я относилась к идее завести детей так, как относилась. «Не смотри на него», — приказываю я себе. Но всё равно смотрю. Не могу не смотреть. Может быть, это лишь моё воображение, но когда я изучаю лицо Бена, то абсолютно уверена, что ему так же грустно, как и мне.

* * * * *

– Не надо было приводить Ричарда на крестины, – говорю я Джесс после возвращения домой и подробного изложения хроники событий.

– Жаль, что так неловко вышло, – кивает Джесс. – Но если это тебе поможет, я всё ещё думаю, что ты поступила правильно.

– Как ты это обоснуешь? – спрашиваю я, расстёгивая ремешки своих красивых босоножек, которые, уверена, Бен даже не заметил.

– Главное, – рассуждает подруга, – ты показала ему, что продолжаешь жить дальше.

– Но теперь он меня ненавидит.

– Ничего подобного.

– Ты не видела, как он на меня смотрел. Бен меня ненавидит.

– Допустим. И что дальше?

– Я не хочу, чтобы он меня ненавидел.

– Ага, конечно, не хочешь. Но ты хочешь, чтобы твоя жизнь интересовала его достаточно для того, чтобы тебя ненавидеть. Если бы он принялся там болтать с Ричардом как с закадычным другом, тебе бы сейчас было еще паршивее.

Я соглашаюсь, но все равно признаюсь:

– Чувствую себя ничтожеством из-за того, что так с ним поступила.

– Клаудия, ты привела своего бойфренда на крестины. Чёрт, вот невидаль! Ты же знаешь, Бен тоже ходит на свидания.

Кручу кольцо с опалом на пальце и вздыхаю.

– Мне не нравится причинять ему боль. Я словно сделала это нарочно. Не думаю, что он поступил бы так со мной.

– Послушай. Ты же не ушла от него из-за Ричарда. Бен оставил тебя сам. Оставил тебя, надеясь встретить другую женщину, готовую забеременеть, чтобы создать с ней семью. Не забывай об этом.

Киваю. Джесс права.

– Так что больше никаких угрызений совести. Хорошо?

Снова киваю, думая, что проще сказать, чем сделать. И начинаю понимать, что, возможно, чувствую вину не только за то, что пришла на крестины к общим друзьям с другим мужчиной.

Глава 18

У Джесс трехдневная задержка, и она разрывается между паникой и ликованием. Я знаю всё о «страхах» Джесс забеременеть. Со времени нашего знакомства ложные тревоги случались, наверное, раз сто. На самом деле, первый наш разговор состоялся в туалете общежития для первокурсников как раз по этому поводу. Джесс вышла из кабинки, потрясла кулаком и объявила: «У меня месячные!» Я засмеялась и стала её поздравлять, будучи в восторге от девушки, которая не постеснялась быть такой откровенной с фактически незнакомым человеком.

С того инцидента в Принстоне Джесс в основном сидит на таблетках, но частенько забывает их принимать. Бывает, посмотрит на пачку противозачаточных, заметит, что последнее по очереди белое драже в упаковке помечено «воскресенье», и воскликнет: «Чёрт! Что сегодня? Уже среда?» В таком случае она обычно заглатывает три пилюли за раз. Всё время твержу ей: «Принимай таблетки в одно и то же время каждый день. Положи их рядом с зубной щёткой. Прилепи напоминалку на зеркале».

Но она так не делает. И не будет. Вместо этого Джесс носит таблетки в сумочке и забывает их перекладывать, когда берёт другую. А бывают случаи, когда она вообще не получает рецепт. Или, по её словам, «устраивает перерывчик».

Похоже, что подсознательно, а может, даже осознанно, Джесс любит эту панику. Больше никак нельзя объяснить, почему такая умная женщина ведёт себя столь бездумно. Не исключено, ее окрыляют наши разговоры о том, что она (мы) будет (будем) делать, если вдруг окажется, что она беременна по-настоящему. Рожать? Отправляться на аборт? Рожать и отдавать на усыновление? Ответ меняется в зависимости от парня, жизненного периода и направления ветра.

Хотя, не могу не признать, в этот раз всё выглядит по-другому. В этот раз Джесс на самом деле хочет ребёнка. Или, может быть, просто хочет заполучить Трея. Она продолжает уклоняться от чистосердечного признания, но все факты указывают на умышленную попытку забеременеть. Джесс, видимо, «забыла» сказать любовнику, что не продлила рецепт на пилюли. И она «почти уверена», что занималась сексом с Треем на пятнадцатый день цикла, который у неё составляет двадцать девять дней.

Наверняка Джесс верит: в случае беременности Трей переметнется к ней. Я же, со своей стороны, убеждена, что он никуда не собирается. Трей не уйдёт от жены и даже ничего ей не расскажет. В самом деле, зная «везение» Джесс (хотя не годится использовать слово «везение», когда речь о такой саморазрушительной личности), вполне может оказаться, что жена Трея тоже беременна. Воображение рисует двух малышей, которые родятся в один месяц. Может, даже в один день. Дети вырастут в разных местах, не зная друг о друге. Или по крайней мере законный сын Трея ничего не будет знать о внебрачной дочери отца. Скорее всего, Джесс расскажет дочери всю правду в подходящем возрасте (о котором мы будем спорить годами). Потом два отпрыска поступят в один и тот же колледж и встретятся в классе композиции на первом курсе. Сын Трея влюбится в свою единокровную сестру, и тогда ей придется поведать ему всю правду об их общем отце.

Такой поворот совсем меня не удивит. Меня вообще ничего не удивляет, если дело касается Джесс.

Вечером третьего дня задержки Джесс мы идём в суши-бар «Куа» на Второй авеню рядом с её квартирой, несмотря на то, что это пятница и мы обе планировали отправиться на разные вечеринки. Я слишком устала, а Джесс говорит, что неинтересно ходить на тусовки, если не можешь там выпить.

– Да ладно, Джесс. Ты правда думаешь, что беременна? – спрашиваю я, разламывая палочки для еды.

Джесс на одном дыхании выпаливает симптомы. Она уверяет, что утомляется и опухает. Что её груди наливаются и болят. Говорит, что просто чувствует. Просто знает.

Я смотрю на неё, думая, что всё это уже слышала. Упорствую:

– Во-первых, тебе хорошо известно, что все это также и предменструальные симптомы. Во-вторых, ты ипохондрик, которая хочет забеременеть. Ты надумываешь.

– Я не ипохондрик, – возмущается Джесс.

– Не-а, ипохондрик, – не уступаю я. – Как насчёт того случая, когда мы пошли в поход и ты «просто знала», что у тебя болезнь Лайма? Ты тогда еще присоединилась к интернет-группе поддержки жертв укусов клещей!

– Ага, помню. У меня были все симптомы, – кивает она. – Странные ощущения.

– Ты думала, что у тебя были все симптомы.

Джесс промакивает губы салфеткой и замечает:

– Ну, а сейчас я думаю, что после ужина нам надо купить тест.

Вздыхаю и спрашиваю:

– Ты считала, сколько денег уже потратила на эти тесты?

– Говорю же тебе: в этот раз всё по-другому.

– Хорошо, – не спорю я. – Так просвети меня: что ты будешь делать, если всё же беременна, а Трей не уйдёт от жены?

– Уйдёт.

– А если нет?

– Всё равно у меня будет ребёнок, – настаивает она, окуная крабовый ролл «Калифорния» в соевый соус. Джесс уже объявила, что отказывается от сырой рыбы. На всякий случай. – Я просто стану матерью-одиночкой, как и многие другие.

– И будешь продолжать пахать полный рабочий день?

– Конечно. Я люблю свою работу.

– Значит, наймёшь няню?

– Или двух, – говорит подруга.

Я почти произношу вслух: «Зачем тогда вообще рожать?», но что-то меня останавливает. Что-то подсказывает: последнее, что мне стоит делать – это осуждать решение другой женщины стать матерью.

По дороге домой Джесс ныряет в магазинчик на углу и покупает тест на беременность. Она внимательно изучает обратную сторону упаковки и сообщает, что подождёт до утра – тогда результаты будут точнее. Я скептически смотрю на неё, зная, что подруга в буквальном смысле не дотерпит и непременно сделает тест уже вечером. На самом деле, по моим прогнозам, результат будет получен в течение часа или двух после возвращения домой.

Начинаю думать, что, возможно, ошиблась, когда слушаю, как Джесс болтает по телефону на инвестиционно-банковском жаргоне. Что-то об учётных ставках и коэффициентах выхода. Джесс с таким же успехом могла бы лопотать и по-португальски – из ее скороговорки я не понимаю ни слова. Потом слышу, как она отчеканивает:

– Послушайте, Шредер. Это же не ракетостроение! Если хотите заниматься сложным умственным трудом, переходите в НАСА. Сейчас же. А если хотите сохранить работу, просто сделайте презентацию к завтрашнему утру и принесите мне. И, чёрт возьми, наберите текст большим шрифтом, чтобы эти старперы из совета директоров смогли его прочитать!

Улыбаюсь и говорю себе, что Джесс никак не может быть беременной. Даже несмотря на ее желание завести ребёнка, не могу себе такого представить. По крайней мере не сейчас.

Но через несколько минут Джесс врывается в комнату с пластмассовой палочкой в руке. Я сажусь на кровать, пытаясь восстановить дыхание.

– Посмотри. Полоска, – говорит она и дрожащими руками вручает мне тест.

– Так ты беременна? – спрашиваю я, всё ещё не в силах признать то, что вижу.

– У меня будет ребёнок, – говорит Джесс со слезами на глазах. Слезами счастья… такими, что проливают, стоя на олимпийском пьедестале и бормоча слова гимна.

– Вау! – восклицаю я, сидя на краешке кровати. – Не могу поверить.

– Я тоже, – шепчет Джесс.

– Ты уже позвонила Трею?

– Ага. Он не ответил.

– Оставила сообщение?

– Угу. Сказала, что это очень важно. – Её голос сорвался.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я.

– Испуганной, – отвечает Джесс. – Ошеломлённой… Но счастливой. Да, счастливой.

Я обнимаю её и шепчу поздравления. Немного погодя мы разъединяемся и смотрим друг на друга, потом – на палочку, потом – опять друг на друга.

– Что думаешь? – выдыхает подруга после минутной паузы.

Качаю головой в каком-то непонятном, сумасшедшем смятении чувств. Больше всего я боюсь за нее. Знаю, как Джесс надеется, как сильно хочет, чтобы с Треем всё сложилось хорошо, и какое ее ждет опустошение, когда в ближайшие девять месяцев реальность разрушит ее чаяния. А еще не могу не сердиться на Джесс за то, что она это сделала ради себя, что именно таким образом становится матерью. Осуждаю её за неправильные решения и не могу не прикидывать, как ее непродуманные шаги повлияют на меня и на мою жизнь. Я не хотела ребёнка с Беном, своим мужем, и, уж конечно, не хочу делить бремя родительства с подругой. Но какой бы ужасной эгоисткой я была, если бы самоустранилась, когда Джесс беременна и нуждается во мне? Какой бы ужасной я была, если бы отказала ей в помощи в такой критический момент?

И ещё одно чувство, похороненное под очевидной реакцией, – странное покалывание уже с другой стороны. Беспокойство, что если я отступлю и отделюсь от Джесс и её ребёнка, то буду оттеснена на второй план. Пропущу что-то необыкновенное. Что жизнь подруги станет гораздо насыщеннее моей. Я почти ей завидую. И это полный бред, потому что, разумеется, я не хочу ребёнка. Не хочу.

Начинаю мучить себя вопросом, каким задаюсь всегда, испытывая подобные необъяснимые неконтролируемые эмоции: это вообще нормально – такое чувствовать? А другие тоже тоскуют о том, чего сами вообще не хотят? Надеюсь, ответ положительный, потому что меня успокаивает допущение, что я не одна такая. Что есть еще люди, чувства которых столь же нелогичны. Да, может, я немного не в себе, но всё ещё вполне нормальная.

Джесс разваливается на моей кровати, уставившись в потолок, а я с трудом изобретаю подходящее оправдание, которое придаст смысл моим противоречивым эмоциям. Мыслями возвращаюсь к своей первой любви, к Чарли, с которым изредка сталкиваюсь, приезжая в Хантингтон. Сейчас он работает пожарным в нашем родном городке, и это значит, что он проводит будни, спасая бродячих кошек и собак и ведя уроки противопожарной безопасности в младших классах нашей родной школы. Выходные просиживает перед телевизором в компании школьных приятелей, следя за играми «Джетс», непрерывно курит облегченный «Кэмел» и резвится во дворе с четырьмя своими детьми. Бьюсь об заклад, что у Чарли нет заграничного паспорта и после окончания школы он не прочитал ни одной книги. Короче, его теперешняя жизнь совсем не похожа на мою, так что я никогда не была бы довольна, останься я с Чарли. Но при встрече с ним я все равно ещё ощущаю крошечный укол тоски, вспоминая, каково это – в шестнадцать лет выходить из кинотеатра в тёплую летнюю ночь, садиться в машину своего парня и целоваться с ним взасос, слушая песни о любви на кассете. Но я совсем не путаю те подростковые чувства с реальным желанием быть рядом с Чарли.

И ребенка я точно так же не хочу, но всё равно испытываю это тоскливое покалывание внутри. Почти незаметное, но из-за него я всё-таки выпаливаю:

– Если бы я оказалась в такой ситуации…

Джесс вытаращивает глаза и медленно называет меня по имени, словно задавая вопрос.

– Что? – невинно откликаюсь я.

– Так ты передумала?

– Насчёт чего?

– Насчёт Бена? Рождения ребёнка? Насчет ребёнка от Бена? – Джесс кажется одновременно обеспокоенной, подозрительной и обнадеженной.

– Нет, – решительно отвечаю я. – Не смеши. Никаких переоценок ценностей.

– Ну, наверное, это и к лучшему, – медленно говорит Джесс. – Потому что если бы ты передумала, твоя жизнь оказалась бы в десять раз более глубокой заднице, чем моя прямо сейчас.

Смотрю на подругу и убежденно повторяю:

– Никаких переоценок ценностей.

* * * * *

Следующим утром я лежу в постели и раз в пятидесятый перечитываю «Грозовой перевал». Это моя самая любимая книга. Кажется, я люблю её еще больше сейчас, когда мои собственные отношения разорваны. В некотором извращённом роде я даже наслаждаюсь, чувствуя себя такой же страдалицей, как Кэти из-за Хитклифа.

Нахожу любимые строчки и зачитываю себе вслух: «Моя большая дума в жизни – он, и только он. Если всё прочее сгинет, а он останется – я ещё не исчезну из бытия; если же все прочее останется, но не станет его, вселенная для меня обратится в нечто огромное и чужое, и я уже не буду больше ее частью... Он всегда, всегда в моих мыслях: не как радость и не как некто, за кого я радуюсь больше, чем за самое себя, – а как всё моё существо».

Вздыхаю и переворачиваю страницы, отыскивая ещё один отрывок: «Когда и бедствия, и унижения, и смерть – всё, что могут послать Бог и дьявол, – ничто не в силах было разлучить нас, ты сделала это сама по доброй воле. Не я разбил твоё сердце – его разбила ты; и, разбив его, разбила и моё».

После, взбудораженная очистительными мелодраматическими муками страсти и отчаяния, вспоминаю, как в самом начале наших отношений Бен по моему настоянию прочёл эту книгу. И перелистнув последнюю страницу, он сказал: «Ну… Этот Хитклиф – прикольный парень, а?» Я улыбаюсь, припоминая, как тогда смеялась.

И в этот момент звонит мобильный. Неразумно жду, что это Бен, но, глянув на экран телефона, убеждаюсь, что меня тревожит всего лишь Дафна. Наверное, хочет справиться, как дела.

Отвечаю, и она спрашивает, что нового. До этой секунды я и не задумывалась, как будет плохо, если сестра узнает правду о Джесс. Иду по пути наименьшего сопротивления и говорю, что никаких особых новостей нет. Джесс и сама может про себя рассказать. А я не собираюсь, пока меня не припрут к стенке.

– А что у тебя? – перевожу я стрелку.

– О, новостей не так уж много, – отвечает Дафна.

– Пришли результаты Тони? – спрашиваю я.

– Ага, – говорит она. – Пришли.

– И?

– У него всё в порядке. Никаких отклонений, – сообщает Дафна странно высоким и счастливым голосом. Меня осеняет догадка, что, может быть, она беременна, но не осмеливаюсь спросить в лоб.

– А что ещё?

– Хм, ну, сама понимаешь, начало нового учебного года. Работаю над новыми досками объявлений и всем таким прочим.

– Хорошо, – говорю я. – У тебя замечательно получаются доски объявлений.

– Ой, спасибо, Клаудия, – отвечает Дафна. После долгой паузы она спрашивает: – Так что, сестренка, сможешь приехать к нам завтра на ужин около семи? Хочу приготовить для тебя мою фирменную лазанью.

– Маура приедет? – уточняю я.

– Нет.

– Мама или папа?

– Нет. Только ты. Думаю, будет весело! – восклицает Дафна.

– Конечно, Даф, – соглашаюсь я, сделав заключение, что, вероятно, она не беременна. Будь так, сестра, скорее всего, пригласила бы нас всех. Но, судя по тому, как идёт моя жизнь, я уверена, что разговоров о детях не избежать.

На следующий вечер сажусь в поезд до Хантингтона. Сходя с платформы, вижу Дафну, машущую из ярко-жёлтого «мини-купера». Иду навстречу и замечаю в выражении её лица что-то неестественное и нарочитое. Как у начинающей актрисы, изображающей счастье.

Когда я сажусь в машину и говорю: «Привет, Даф!», то и в своём псевдожизнерадостном голосе распознаю нотку фальши. Осознаю, что чертовски сложно держаться нормально, когда собеседница ведёт себя странно.

Мы немного болтаем о ее учениках, пока едем к дому. Сестра также рассказывает в чрезмерно пылких выражениях, как обожает роман Эми Дикерсон. Сообщает, что даже выбрала эту книгу для своего книжного клуба, хотя обычно они обсуждают незатейливые любовные истории.

– Девочкам она понравится, – говорит Даф. – Эта книга подстегивает мысли.

Бросаю взгляд на Дафну и отмечаю, что, на моей памяти, она впервые в жизни сказала, будто ее мысли что-то подстегивает. Сестру нельзя назвать тупицей, но самоанализом она не занимается.

Подъехав к дому, Дафна нажимает кнопку, открывающую дверь гаража. Вижу, что там уже припаркован чёрный минивэн Тони, и мысленно исключаю семейные неурядицы. По крайней мере необратимые. Опять же, странно приподнятый настрой сестры не вяжется с угрозой развода. Что-то тут другое.

– Снова дома, снова дома, тра-ля-ля! – с нервным смешком выпаливает Дафна. Именно так всегда говорит папа, когда заезжает в гараж. Дафна переняла привычку. Может, я бы тоже собезьянничала, будь у меня гараж.

Прохожу за сестрой на кухню, приветствую Анну и Гэри – тявкающих йоркширских терьеров – и обвожу взглядом множество пирожков с крабом на базе английских булочек, обжаренных во фритюре. Дафна не затейливая кулинарка, но она отлично владеет основами. Тони сидит за стойкой и смотрит бейсбольный матч, но, заметив нас, встаёт, подходит ко мне и целует в щёку.

– Чертовски рад тебя видеть, Клаудия! – восклицает он столь же неестественно, как и его жена.

– Я тоже рада тебя видеть, Тони, – отвечаю я.

Дафна делает звук телевизора потише и сладко произносит:

– Дорогой, ты не мог бы включить музыку?

Тони выполняет просьбу, а я говорю:

– Вау, Даф. Пирожки с крабом. Что за особый случай?

Она делает невинные глаза.

– Никакого особого случая. Мы просто решили пригласить тебя на ужин – вот и всё. Правда, Тони?

– Угу, – бормочет он. – Точно.

Я усмехаюсь:

– Угу.

– Что? – невинно спрашивает Дафна.

Смеюсь:

– Здесь явно что-то происходит.

Дафна и Тони обмениваются взглядами.

– Хочешь бокал вина? – предлагает Дафна. – Есть и белое, и красное.

– Надо же. А что у вас еще в холодильнике. Шоколадный мусс на десерт?

– Как ты догадалась? – вытаращивается на меня сестра.

– Потому что знаю: ты в курсе, что я люблю шоколадный мусс. Давай, Даф, просто скажи, в чем тут дело. Хочешь занять у меня денег? – Сразу же сожалею о своей шутке. Сестра никогда не просила у меня в долг, хотя они с Тони частенько затягивают пояса, и, может, сейчас им нужны средства на лечение бесплодия. На всякий случай добавляю: – Теперь, когда я одна, тратить зарплату особо не на что.

Тони смеётся:

– Ух ты, пожалуй, наличность мне бы пригодилась. У тебя там лишние пять штук не завалялись? Хочу новые клюшки для гольфа. Или мотоцикл, – добавляет он, становясь в позу байкера.

– Ты не станешь покупать мотоцикл! Они слишком опасны, – восклицает Дафна, на секунду становясь самой собой. Потом она переключается на меня: – Не говори глупостей. Нам не нужны деньги. Но всё равно спасибо за предложение. Ты очень щедрая и заботливая сестра!

Смеюсь и, коверкая слова на деревенский манер, произношу:

– Да ладно, трепаться-то. Слушайте сюда, миссис, я хочу свою сеструху обратно. Что вы такое сделали с моей сестренкой?

Дафна отвечает с коронной интонацией безупречной роботизированной степфордской жены:

– Не понимаю, что ты под этим подразумеваешь.

Потом поворачивается, вытирает руки о передник и берет штопор, который много лет назад подарил Тони Бен, когда мы впервые попробовали сыграть в «Секретного Санту»[8]. В голове не укладывается, что штопор пробыл в нашей семье дольше Бена. Устраиваюсь за стойкой рядом с Тони и кладу себе пирожок. Само совершенство.

– Ладно, – перенимаю я выговор сестры. – Давай по-твоему. Мне очень лестно, что со мной обращаются, как со знаменитостью. Эти крабовые пирожки божественны.

Дафна медленно наливает три бокала красного вина, и когда наконец поворачивается, по её лицу текут слёзы.

Прежде чем я успеваю спросить, в чём дело, она говорит:

– Мы не хотим твоих денег, Клаудия. Но хотим от тебя кое-что другое.

Разом проглатываю кусок пирожка и чувствую тревогу. По какой-то безумной причине на ум приходит, что Дафне нужна почка. Конечно, я отдам ей свою.

– Ты больна? – спрашиваю я, от страха чувствуя слабость. Мысль о том, что одна из моих сестёр умрёт молодой, слишком ужасна.

– Нет, – хрипло отвечает Дафна. – Я не больна, но мои яйцеклетки…

– Твои яйцеклетки? – переспрашиваю я, хотя точно расслышала ее слова и уже знаю, о чём будет просьба. Смотрю на зятя. Он тоже взволнован и кладёт свою ладонь на руку жены.

– Я проверялась на прошлой неделе, и доктор сказал, что мои яйцеклетки немного не в порядке, – всхлипывая, бормочет сестра. – Чёрт, они… ну, совсем безнадёжны.

– Даф, мне так жаль, – встаю я, чтобы обнять её.

Дафна знаком велит мне замолчать и продолжает:

– Вот мы с Тони и подумали, а вдруг ты согласишься дать нам одну из своих.

Глава 19

– Так почему они не попросили об этом твою вторую сестру? – спрашивает меня Ричард, после того как я поведала ему историю о том, как худшие страхи Дафны оказались реальностью. О многочисленных анализах. О безрадостной итоговой консультации у врача и о его вердикте: с яйцеклетками Дафны даже попытка зачать в пробирке – бесполезная трата времени и денег. Я не собиралась рассказывать это Ричарду, но мне было просто необходимо поделиться хоть с кем-нибудь, а обсуждать эту тему с Джесс как-то не хотелось. Она и так слишком переживает за свои стареющие яйцеклетки. Кроме того, мы с Ричардом только что позанимались сексом, и меня переполняет ощущение близости, стремление довериться мужчине, который довел меня до оргазма. Дважды.

Ричард гладит меня по волосам и говорит:

– Разве Маура не более логичный кандидат? У нее ведь уже есть дети.

Я киваю и пускаюсь в объяснения:

– У них есть несколько причин выбрать именно меня. Во-первых, я моложе. Наверное, у младшего донора яйцеклетки лучше. Во-вторых, они считают, что получится, ну, путаница: если использовать биоматериал Мауры, то ее дети и ребенок Дафны одновременно будут приходиться друг другу и двоюродными, и родными. Или по меньшей мере наполовину родными.

– Да, действительно запутанно, – соглашается Ричард.

– И последняя причина, о которой никто даже не говорит, – добавляю я, – заключается в том, что Маура никогда на это не пойдет.

– Почему нет?

– Она немного эгоистичная, – признаюсь я и тут же жалею о своих словах. Чувствую себя предательницей, равно как и не хочу, чтобы Ричард составил о Мауре предвзятое мнение еще до знакомства.

– В смысле эгоистичная? Скупая на свое время? Вроде как «я не поеду встречать тебя в аэропорт»? – уточняет Ричард и заправляет мне за ухо выбившуюся прядь волос.

– Нет. Если точнее, эгоцентричная. Всегда желает всем только добра, но вырожденную способность сопереживать унаследовала от нашей матери, – поясняю я. – Мама способна целую вечность горестно ахать, что «Шанель» сняла с производства определенный оттенок губной помады, но от раковых больных всегда ждет, чтобы те успокоились, перестали ныть и мыслили позитивно.

– Ага, понял тебя, – кивает Ричард. – Но надо отметить, что я не считаю столь уж эгоистичным отказаться выполнить такую просьбу. В смысле, они слишком многого хотят.

– Думаешь?

– Ну, да, – поразмыслив, кивает Ричард. – Для сестры или нет, но это действительно большая жертва.

Я надеялась, что он скажет именно это, потому что согласна, они слишком многого хотят. Но все равно задаюсь вопросом: а может, Ричард просто озвучил то, что, по его мнению, я хочу услышать?

– Так что ты ей ответила?

– Пока ничего. Сказала, что мне нужно переварить эту идею.

– И как они, нормально?

– Да, вроде нормально. Дафна заверила, что понимает меня, а Тони поблагодарил уже за то, что я вообще согласилась обдумать их просьбу. Потом мы сменили тему и насладились лазаньей по спецрецепту Дафны. Точнее, я притворялась, что наслаждаюсь, потому что все время чувствовала тугой узел в животе.

– Так что, тебе придется спать с Тони? – шутит Ричард и игриво сжимает мою левую грудь.

– Очень смешно, – ворчу я и сбрасываю его руку.

– Так что, придется?

Закатываю глаза и поясняю:

– Не дури. Это просто операция. Процедура выемки яйцеклетки. А потом уже зачатие в пробирке.

– Так тебе будут делать операцию? – страдальчески морщится Ричард.

Я думаю, что мужчины ведут себя как дети, когда заходит речь о боли, но спокойно говорю:

– Это меньшее из зол.

– А какое тогда большее?

Я на секунду задумываюсь и, поколебавшись, все же отвечаю:

– Если где-то в мире появится ребенок от меня – плоть от плоти, – наверное, я буду считать его своим.

Ричард моргает и наклоняется надо мной за своим бокалом вина, стоящим на прикроватной тумбочке.

– Будешь считать его своим? Или хотеть, чтобы он был твоим?

– А есть ли разница? – говорю я, думая, что в этом смысле у моих яйцеклеток и моего бывшего мужа может обнаружиться кое-что общее.

Вскоре мы задремываем, но потом просыпаемся посреди ночи и снова заводим разговор. Подобный феномен случается только в начале отношений, когда жалко тратить время на сон. Мы обсуждаем радиошоу Стивена Гейнса в Хэмптонсе и соглашаемся, что надо бы попытаться протолкнуть туда кого-то из моих авторов, и тут Ричард выпаливает вопрос о моем тридцать пятом дне рождения. Я ни слова не говорила ему о приближающейся дате, до которой осталось всего две недели. Пытаюсь вспомнить, а когда в последний раз коллеги заходили, чтобы выпить по стаканчику в честь моего праздника. Вроде бы такого не случалось со времен моего тридцатилетия. Я не люблю свои дни рождения – хотя и не мандражирую по их поводу. Мне просто все равно. Ну, то есть раз в году день рождения бывает у всех, и я не понимаю, ради чего каждый год с ними особо носиться – по крайней мере после того, как пройден рубеж совершеннолетия.

– Откуда ты узнал о моем дне рождения? – интересуюсь я. – Майкл предупредил?

– Нет. Майкл еще даже не признался мне, что вообще знает о нас с тобой.

– Тогда откуда?

– Ну, возможно, я заглянул в твои водительские права, – подтрунивает Ричард.

– Какой ты сообразительный и предприимчивый.

Ричард подкатывается ко мне.

– Да, я такой, когда чего-то хочу, – говорит он. Я угадываю, что он смотрит мне в глаза в темноте.

– И чего же ты хочешь? – спрашиваю я, и сердце начинает колотиться, хотя непонятно, почему.

Ричард не тратит слов, а находит мои губы и целует меня. Я целую его в ответ, параллельно думая, а как именно Ричард меня хочет. В физическом смысле, как и я его? А мое желание действительно ограничивается только физиологией? Или все же суть наших отношений в товариществе, заполнении пустоты и приятном времяпровождении? Можем ли мы влюбляться друг в друга? Захочу ли я когда-нибудь быть с Ричардом в таких же отношениях, как когда-то с Беном? Захочу ли когда-нибудь снова выйти замуж?

Словно читая мои мысли, Ричард резко обрывает поцелуй и спрашивает:

– Позволишь мне увезти тебя отсюда на твой день рождения?

– Да, – улыбаюсь я, – заманчивая идея.

– Хочешь поехать в какое-то конкретное место?

– Куда угодно, лишь бы с тобой, – говорю я так твердо, что почти уверена – это правда.

* * * * *

Утром я возвращаюсь в квартиру Джесс, чтобы собраться на работу. Подруга сидит в гостиной в черном шелковом нижнем белье (у нее нет хлопкового) и наносит на ноги лосьон. В комнате пахнет ванилью. Волосы Джесс до сих пор влажные и торчат от геля. Она выглядит счастливой и напевает «Идеальный мир» Лиз Фэйр:

– Хочу быть классной, высокой, женственной и соблазнительной…

«Что ж, ты такая и есть», – думаю я, а вслух говорю:

– Придурок тебе перезвонил?

Конечно, я имею в виду Трея. Теперь к нему официально приклеилась кличка «придурок». Поначалу он именовался Придурком с прописной буквы, но потом мы решили, что козел даже этого не заслуживает, и понизили его до рядового придурка – одного из многих. По словам его секретарши Дарьи, сейчас он в Токио. Легко догадаться, что она его прикрывает. Уже давно известно, что выгораживание босса входит в ее должностные обязанности.

«Передайте ему, что в Азии тоже есть связь», – выпалила Джесс, когда в последний раз звонила. Видимо, Дарья фыркнула и сказала: «Передам», перед тем как бросить трубку. Джесс тогда не поняла, кому было адресовано презрение секретарши – ей или Трею. Я высказала предположение, что Дарья тоже с ним спит. Джесс это смешным не показалось. Я мысленно пометила себе еще на какое-то время придержать шуточки про придурка.

– Не-а. Ни словечка, – пожимает плечами подруга. – Ну его на хрен.

Изучаю ее лицо на предмет фальшивой бравады. Но не нахожу ни малейшего признака. Похоже, она начинает действительно так считать. На самом деле, Джесс ведет себя так уверенно, что мне кажется, этому есть только одно объяснение: она хочет ребенка больше, чем Трея. Совсем как у нас с Беном, только наоборот. Большего различия между Джесс и мной невозможно вообразить.

– На хрен его, – повторяет она.

– Примерно там ты и попала в эту историю, – смеюсь я.

– Угу, точно, – кивает она. – История хреновая, однако у меня ощущение, что все идет как надо.

Подруга сообщает, что запланировала первый визит к врачу, который будет вести ее беременность, на два часа в следующий четверг.

– Чудесно! – говорю я, почти это и имея в виду.

– Пойдешь со мной? – неуверенно спрашивает она. – Медсестра сказала, что они проверят сердцебиение плода ультразвуком. Я бы хотела разделить радость этого момента с кем-то. С тобой.

– Конечно, пойду, – говорю я, тронутая тем, что Джесс хочет видеть там меня. А я хочу быть там с ней, хотя имеются кое-какие сомнения. Во-первых, осень в нашей отрасли – самый горячий сезон, и я словно воочию вижу себя часами просиживающей в переговорной. Во-вторых, что более важно, поход на первую консультацию вместе с Джесс создаст плохой прецедент. Вдруг подруга сочтет, что впредь я обязана сопровождать ее туда каждый раз? А как насчет неприятных моментов во время родов? Представляю себе, как Джесс просит меня перерезать пуповину или сфотографировать, как из ее тела показывается окровавленная макушка.

Поражаюсь иронии – меня, женщину, которая не хочет никаких детей, за один месяц попросили стать донором яйцеклетки и записали суррогатным родителем.

Позже в тот день мне звонит крупный агент, известная в издательских кругах просто по имени: Корал. Не знаю, настоящее это имя или псевдоним, но она совершенно точно имеет одно из самых гигантских самомнений в отрасли – и, полагаю, заслуженно. В ее списке несколько очень знаменитых клиентов, и буквально каждая книга, представляемая Корал, становится бестселлером. Вот почему у всех редакторов текут слюнки при одной лишь мысли о встрече с ней, а если она звонит сама – это основание счесть себя значимой персоной.

Примерно год назад Корал впервые позвонила мне по поводу рукописи под названием «Никаких нудистских пляжей». Я чувствовала себя так, будто уже там очутилась, пока Корал распиналась, как невероятно мне понравится эта острая, но сентиментальная история взросления трех девушек, путешествующих вместе по Европе после окончания колледжа. Корал оказалась права, я буквально влюбилась в книгу. К несчастью, роман пришелся по вкусу многим издателям, и в итоге на изматывающем пятиступенчатом аукционе «Элджин» перебил мою максимальную ставку на пятьсот тысяч. Это сильно меня расстроило, особенно когда после выхода книга моментально взлетела на третье место рейтинга «Таймс» – что неслыханно для романа автора-дебютанта. Помню, как однажды вечером на пути в ресторан проходила мимо этой книги, выставленной в витрине книжного магазина «Барнс энд Ноубл» на Юнион-сквер. Я так огорчилась, что даже не смогла членораздельно объяснить Бену, в чем дело, но он, должно быть, тоже заметил яркую обложку, потому что сказал: «Не переживай, Корал тебе еще позвонит».

Поэтому ничего удивительного, что я думаю о Бене, когда мне звонит Розмари и возбужденно тараторит:

– Клаудия, на проводе Корал!

С бешеным сердцебиением я беру трубку и здороваюсь.

– Клаудия, дорогая, – говорит Корал. – Поздравляю с выходом романа Дикерсон. Он пот-ря-са-ю-щий!

– Спасибо, Корал. Мне очень приятно. Мы очень рады успеху книги. Как у тебя дела? – спрашиваю я, уверенная, что Корал звонит не просто поболтать. Должно быть, у нее для меня что-то есть.

– Все хорошо, дорогая. Слушай, я бы хотела встретиться за обедом. И у меня в руках занимательный проект для тебя. Такой, что великолепно дополнит твой тематический план.

– Обед это замечательно, – воспаряю я в полном восторге, но все-таки желая, чтобы Корал просто отправила мне рукопись по электронной почте, как делают почти все агенты. Но вдруг она собирается предложить мне эксклюзив и желает презентовать книгу один на один, как положено. Приказываю себе не давать волю ажитации и говорю:

– Что касается проекта, спасибо, что вспомнила обо мне, Корал. Буду рада взглянуть.

– Чудесно, – восклицает она. – Как насчет следующего четверга в «Элевен Мэдисон Парк», скажем, в час? В полвторого?

Бросаю взгляд на календарь, вижу написанную большими буквами пометку «ДЖЕСС/ВРАЧ» и думаю: «Черт. Опять дети мне поперек дороги».

– Ммм, – тяну я. – Похоже, у меня уже есть планы на это время, Корал. Но готова встретиться в любой другой день на следующей неделе.

– Прости, дорогая. У меня на несколько следующих недель полный завал, – говорит она с различимой обидой в голосе.

«Никто не оттесняет Корал на обочину», – думаю я и закатываю глаза. Начинаю изобретать увертку, но бью себя по рукам. Отвечу-ка я той же тактикой. Я слишком занятая и взрослая для подобных игр. Почти против воли произношу:

– Что ж, мне жаль, Корал, но в четверг я никак не могу.

Скрещиваю пальцы и молюсь, чтобы она предложила другую дату или – что даже лучше – просто выслала мне рукопись. Но она говорит только:

– Какая жалость. Ну, может, в другой раз.

Вешаю трубку, убеждая себя, что если звонок Корал делает редактора значимой персоной, то редактор, отшивший её, становится еще более важной шишкой. Потом напоминаю себе, что нет ничего важнее друзей. Или детей. Или друзей и их детей. Но в мысли все равно вкрадывается возмущение: вот на мою карьеру не лучшим образом влияет ребенок, а он даже не мой!

* * * * *

Следующим утром Джесс заходит в мою комнату, я вскидываюсь спросонья, а она говорит:

– Клаудия, у меня там кровь идет. – Голос спокойный, но лицо бледное и измученное.

– Где? – спрашиваю я, представляя случайный порез во время готовки.

– Месячные начались, – шепчет Джесс. – Я больше не беременна.

В голове мелькает слово «выкидыш», но я качаю головой:

– На ранних сроках кровянистые выделения нормальны. – Звучит так, будто я цитирую учебник по анатомии, поэтому я добавляю пример из жизни: – У Мауры они были при всех трех беременностях.

– А когда кровь ручьем, это тоже нормально? – дрожащим голосом спрашивает Джесс. – Клаудия, я совершенно точно больше не беременна.

Смотрю на свою лучшую подругу, боясь открыть рот, чтобы ненароком не сморозить что-то не то. Я слышала, что у половины женщин в мире хоть раз в жизни случается выкидыш, но сама я впервые при этом присутствую. Говорю Джесс, как мне жаль. Убеждаю ее, что она справится. Что мы обе справимся. Повторяю то же самое, что всегда твержу Дафне, когда у той начинаются месячные – что когда-нибудь она обязательно станет матерью. Когда-нибудь с ней это произойдет. Я в это верю.

Но пока я произношу все эти слова, внутри меня растет постыдное облегчение, что ситуация обернулась именно так. Я рада, что мне не придется проходить вместе с Джесс все эти муки. Я рада, что проведу с ней больше времени до того, как она погрязнет в материнстве. Но больше всего я рада, что моей лучшей подруге действительно повезло. Знаю, сейчас она оплакивает потерю, но надеюсь, что когда-нибудь, вспоминая этот день, она поймет, что выкидыш произошел не случайно. Что все сложилось к лучшему. Потому что отцом ее ребенка должен стать порядочный мужчина, а не придурок Трей. Мужчина, которого она заслуживает. Мужчина вроде Бена.

Глава 20

Я надеюсь, что мой тридцать пятый день рождения остановит волну разговоров о детях и близкие подарят мне передышку. Но в дни перед знаменательной датой Дафна постоянно оставляет мне сообщения на голосовой почте в духе: «Будет здорово получить твои яйцеклетки поскорее. Если взять их сейчас, можно избежать амнио!»

Конечно, имеется в виду тот факт, что большинство врачей рекомендуют амниоцентез[9] матерям старше тридцати пяти лет, и хотя сестра маскирует свое беспокойство под шутливый тон, мне-то ясно, что она говорит на полном серьезе. Хотя я выбита из равновесия самой идеей дать сестре свою яйцеклетку, все же склоняюсь к тому, что скажу ей «да». В основном потому, что хочу наконец поставить точку в ее страданиях, но также и по той причине, что в этом вопросе у меня практически нет другого выбора. Я просто не могу представить, как скажу Дафне «нет».

Допускаю ошибку, поделившись своей внутренней дилеммой с Джесс. Ее горе по большей части утихло после визита к врачу, который подтвердил, что выкидыши случаются сплошь и рядом. Он также взял у нее анализ на гормоны и по результатам заверил, что все в норме. Сказал, что ожидать проблем в будущем не приходится. Но все равно остаточная ипохондрия Джесс накладывается на новости от Дафны, и моя подруга приходит в лихорадочное возбуждение. Без остановки болтает о заморозке яйцеклеток и тратит уйму рабочего времени, переадресовывая мне ссылки на передовые репродуктивные технологии.

После очередного такого письма я пишу ей в ответ, что ни разу в жизни столько не слушала о яйцах, даже на Пасху или во время воскресного обеда. Нажав кнопку «Отправить», сразу же начинаю волноваться, не получилась ли шутка неудачной и не обидится ли Джесс, но подруга тут же отвечает «ха-ха-ха», усваивает мой не особо тонкий намек и переключается на мои планы по празднованию дня рождения. Я сообщаю, что рассчитываю на скромный ужин в ресторане с небольшим количеством гостей. Перечисляю обычный список минус Бен плюс Ричард.

Когда Джесс спрашивает, куда бы я хотела пойти, я выбираю «Баббо», хотя в этот ресторанчик мы любили захаживать с Беном. Я уже не исключаю места, которые мы с Беном посещали вместе, и хочу получить свой город обратно. Поэтому Джесс отправляет письма Мауре и Скотту, Дафне и Тони, Энни и Рэю, а также Ричарду и Майклу, которые еще ни разу, за исключением поездки в лифте как-то утром, не сходились в моей компании. Все кроме Рэя подтверждают, что придут. Рэй же отказывается под предлогом, что они не могут найти няню. Я в это не верю – на Манхэттене полно бебиситтеров, – но втайне даже рада, что он отвергает приглашение. Пусть лучше Энни будет одна. Не хочу неловкости, неизбежно возникающей при переходе от «друзей семьи» к сторонникам кого-то одного из расставшихся супругов.

В это же время Ричард планирует нашу трехдневную поездку в не знаю куда. Я даже не в курсе, будет там тепло или холодно, так как Ричард попросил Джесс собрать для меня чемодан. Пытаюсь выудить из подруги хоть малейшую подсказку, но она неумолимо молчит в той же снисходительной манере, что и в случаях, когда отказывается заранее рассказать, счастливый у фильма конец или грустный. Когда я смотрю кино, мне нравится быть подготовленной, находиться в нужном настроении. Я ужасно расстроилась после просмотра фильма «Из Африки», который Джесс уже видела.

– Ты должна была предупредить, что он умрет, – возмущалась я.

– Спойлером я бы все испортила! – возражала она.

– Но если я сама хотела знать финал наперед, это вовсе не спойлер.

Джесс со мной не согласилась. Те, кто любит сюрпризы, считают, что все остальные такие же.

Поэтому все, что подруга сообщает мне о поездке – Ричард отвезет меня в «по-настоящему хорошее место».

– Я там уже бывала? – интересуюсь я.

Она отрицательно качает головой, а потом говорит, что хотя мне и пришлось оставить Бена, по крайней мере я заменила его таким классным мужиком как Ричард.

– Никто Бена не заменял, – поправляю я.

Джесс смотрит на меня, и в ее взгляде сквозит некоторая неуверенность.

– У него очень сексуальный тембр. Потрясный баритон. – Она пытается изобразить Ричарда: – И, Джесс, а-а-а, положи, пожалуйста, в чемодан её вибратор!

– Повзрослей уже, девчонка, – смеюсь я.

– Сама такая, – парирует она своей излюбленной еще со времен колледжа ответной репликой.

«Только одна из нас хочет стать матерью», – думаю я.

* * * * *

Вечером того дня, на который намечен выход в свет, Ричард предлагает забрать нас с Джесс из дома. Я благодарю, но говорю, что лучше всей компанией встретиться в ресторане. Ричард соглашается и по телефону принимает у меня заказ на первый напиток, что мне кажется приятным.

Несколько часов спустя мы с Джесс уже облачены в маленькие черные платья. На мне снова днерожденческие туфли. Едем на такси в центр и выходим на углу Шестой авеню и Уэверли-плейс. Сентябрьский вечер выдался прохладным, и пока мы идем полквартала до «Баббо», я жалею, что не взяла с собой шаль.

– Холоднее, чем я думала, – поеживаюсь я.

– Нервничаешь? – поддразнивает меня Джесс. Она знает, что я всегда мерзну, когда волнуюсь. – Беспокоишься, как пройдет знакомство с Ричардом?

– Может быть, немножко, – признаю я. – Надеюсь, он понравился тебе, Мауре и Дафне.

Едва слова слетают с языка, задумываюсь, а действительно ли мне так важно их одобрение. Возможно, это лишь повод для самоутверждения. И я не хочу, чтобы кто-нибудь скучал по Бену.

– Ну, я уже влюбилась в его голос. Кроме того, если он нравится тебе, то понравится и мне, – говорит Джесс.

Думаю, что не могу ответить ей тем же, но воздерживаюсь от упоминания придурка Трея. Прошла уже почти неделя с нашего последнего разговора о нем, и я боюсь сглазить новый тренд. Насколько мне известно, Трей так и не позвонил.

– Спасибо, Джесс, – благодарю я, а в голове уже зреет новый повод для беспокойства, который не получается внятно сформулировать. Возможно, мне не по себе просто потому, что я представляла свой тридцать пятый день рождения совсем иначе. Воображала, как мы с Беном ужинаем вдвоем, без никого. В любом случае участие Бена в праздновании представлялось обязательным.

Но когда мы с Джесс входим в шумный ресторан и я вижу у стойки своих нарядных и воодушевленных родственников и друзей, моя тревога исчезает, и я думаю: «Сам виноват, Бен».

– Привет, ребята! – здороваюсь я и целую каждого в щеку. Ричарда оставляю напоследок и целую его в губы, что довольно весело делать при Майкле, который ухмыляется мне и качает головой.

– Не могу поверить, что ты только что облобызала моего босса, – шепчет он мне на ухо и добавляет: – Выбила бы мне прибавку к зарплате, что ли.

Ричард вручает мне заказанную водку с тоником, что не остается незамеченным моими сестрами и Энни.

Я улыбаюсь и поясняю:

– Он позвонил заранее.

Именно такие рыцарские жесты заставляют других женщин завидовать, особенно тех, кто замужем за мужчинами вроде Скотта, который, что неудивительно, говорит по телефону. Спрашиваю, все ли успели познакомиться. Да, успели – Майкл уже представил Ричарда всей компании. Мы болтаем, пока нас не зовут на второй этаж к сервированному столу.

Мы идем наверх, и я сажусь между Ричардом и Майклом. Джесс устраивается напротив меня и берет на себя винную карту и светскую беседу – и то, и другое у нее замечательно получается. Выбрав вино и получив вотум доверия всех собравшихся, Джесс говорит:

– Итак, Ричард, мне ты нравишься. – Она обводит взглядом всех присутствующих и интересуется: – Что думаете о новом парне Клаудии?

– Он потрясающий босс. Очень справедливый, – воодушевленно отвечает Майкл, и все смеются.

Дафна и Маура одаривают Ричарда одинаковыми улыбками, обозначающими: «Мы пока не знаем, одобряем ли тебя в качестве ухажера сестры, но сам по себе ты определенно привлекателен». Догадываюсь, что в особенности мой спутник по душе Мауре, которая любит обходительных, умных и сексуальных мужчин, а к Ричарду применимы все три определения. Мне приходит в голову, что к Скотту они тоже применимы и на этом примере видно, что обходительность, ум и сексуальность не слишком пригождаются в семейной жизни. Но это неактуально. В конце концов, я просто развлекаюсь. И ужин проходит как мне и хотелось – весело и празднично. Все в хорошем настроении, и разговор течет непринужденно – веселые истории, искренний смех, отменные еда и вино.

Мы обсуждаем новый проект Энни – фильм о женщинах Афганистана — и говорим, как тяжело ей будет вдали от Реймонда-младшего. Болтаем о детях Мауры и о том, чем они занимаются. А Дафна рассказывает истории о своих учениках. В частности, эпизод с запиской, которую она перехватила на уроке математики. Конечно же, Дафна прочитала записку. Ни для кого не секрет, что учителя всегда читают попавшуюся «корреспонденцию», хотя и утверждают, будто это не так – их отнекивания только подтверждают догадки.

– А самое смешное, – говорит Дафна, – так это то, что девочка, Аннабель, — любимица учителей, паинька из паинек, и вдруг эта записка, где она пишет непристойности дурному мальчишке Джошу.

– Непристойности а-ля пятый класс или же откровенные взрослые непристойности? – подхватывается Майкл.

– Ах, да ты распутник, раз такое спрашиваешь, – с усмешкой журит его Ричард.

– Да ладно, я просто хочу вспомнить молодость, – возражает Майкл.

– Ну, в первых строках она выражает желание, чтобы он сделал ей «ураганный сиськокрут», – поясняет Дафна, – а потом добавляет, что ее ник в чате – Большая-задница-из-гетто.

Мы все разражаемся хохотом.

– А у нее действительно большая задница? – интересуется Энни.

– Нет! – восклицает Дафна. – В этом-то и дело. Она худенькая девочка, голубоглазая и ладненькая.

– Но, видимо, все равно с аппетитной попкой, – шутит Майкл.

Мы снова смеемся, и я ловлю себя на мысли, что мне повезло с друзьями и родственниками, которые способны заполнить пустоту, оставшуюся после Бена.

Но затем, где-то между основным блюдом и десертом, мы снова возвращаемся к детской теме, когда Джесс объявляет, что надумала сходить в скандинавский банк спермы в Среднем Манхэттене.

– Скандинавский банк спермы? – переспрашивает Дафна.

– Ага. Там предлагается сперма доноров из Дании. Слоган звучит как: «Поздравляем, у вас викинг!», – смеясь, говорит Джесс. – У них есть реклама, где ребенок хвастается тем, что его предки прибыли в Северную Америку раньше Колумба, а в титрах написано: «Сколотите колыбель покрепче!» Разве не уморительно?

Ричард, Маура и Майкл выглядят позабавленными, Тони и Дафна – заинтригованными и настроенными скептически, а Энни откровенно  не одобряет эту затею. Кстати, Скотт опять пропустил весь разговор, потому что отошел от стола ответить на очередной звонок. Я не уверена, как отношусь к теме, но меня слегка подбешивает, что Джесс вообще её подняла.

Ричард и Майкл принимаются обмениваться шуточками о датчанах – селедка, Хейгарр Душегуб и Гамлет.

Догадываюсь, что в Энни рвется наружу рьяная феминистка, когда она спрашивает:

– Джесс, ты серьезно над этим думаешь?

– Конечно, – кивает Джесс. – А почему нет? Эти датские доноры великолепны. У всех классическая скандинавская внешность. Высокие, мускулистые, с короткими прямыми носами, голубыми глазами и светлой кожей.

– Значит, тебе нужен вроде как дизайнерский ребенок?

– Дизайнерский ребенок! – восклицает Джесс, намеренно игнорируя уничижительный тон Энни. – Прикольное определение! Да, думаю, именно такой мне и нужен.

– Разве это не кажется тебе неэтичным? – не унимается Энни.

– Неэтичным? А с какой стати? – говорит Джесс, и я понимаю, что Энни действует ей на нервы, совсем как когда-то в колледже.

– Из-за стереотипа о том, что голубые глаза, светлая кожа и высокий рост ценятся выше. Ну, то есть это переводит человеческие отношения в рыночные.

– Да! Эти викинги полная чепуха, – со смехом заявляет Майкл. – Почему бы тебе не заглянуть в банки спермы чернокожих?

Энни пропускает шутку мимо ушей и обращается к Джесс:

– Я имею в виду, что ты фактически поддерживаешь генную инженерию. Евгенику.

– Что такое евгеника? – спрашивает Дафна.

– Социальная философия, которая оправдывает селекционное размножение. Вкратце, смысл в улучшении наследственных свойств человека посредством вмешательства общества в процесс воспроизведения.

– И в чем проблема? – не понимает Джесс.

– Угу, – кивает Ричард. – Если такой метод способен порождать более умных людей, то я обеими руками за. Тупицы создают в мире множество проблем.

– Совершенно согласен, – поддакивает Майкл. – Идиоты постоянно все портят.

Энни отказывается размениваться на шутки.

– Евгеника может привести к дискриминации, поощряемой государством. Даже к геноциду.

– О, вот только не надо драматизировать, – перебивает ее Джесс. – Ты сравниваешь меня с нацистами только потому, что я думаю, что маленький датский ребенок будет очаровательным?

– Сколько это стоит? – вклинивается Дафна. Тони ошеломленно смотрит на нее, словно собираясь сказать: «С моим семенем все нормально, женщина!»

– Точно не знаю. Наверное, довольно дорого, – пожимает плечами Джесс. Деньги ее не волнуют. Она снова поворачивается к Энни и говорит: – Кроме того, какая разница между тобой, выбравшей отцом своих детей Рэя, и мной, выбравшей для той же цели Хенрика Датского? Это личный выбор. Являющийся частью естественного отбора.

– Во-первых, я не выбирала Рэя отцом моих детей, – возражает Энни. – Я выбрала его в мужья, а родить ребенка мы решили намного позже.

Теперь я тоже злюсь на Энни. Эти слова почти бьют по больному месту. Я скрещиваю руки и чувствую, что напрягаюсь.

– Ну, некоторым повезло найти любимого мужа и родить детей естественным образом, – замечает Джесс.

– Ага! – поддерживает ее Дафна. – Не вижу проблемы в использовании научных достижений, чтобы родить ребенка.

– Согласна, – включается Маура и бросает на меня обеспокоенный взгляд, в котором читается: «Нужно защитить нашу сестру».

– В общем, я просто думаю, что вся идея со спермой викингов немного нездоровая, – подытоживает Энни.

Ловлю себя на мысли, а не сочтет ли Энни нездоровой передачу яйцеклетки от сестры к сестре? Готова поспорить, так и будет. Хотя, с другой стороны, наверное, в этом я с ней соглашусь. Это действительно слегка нездорово.

– Слушайте, я готов решить эту проблему раз и навсегда, – говорит Майкл, когда за столом уже явно начинает пахнуть ссорой.

Джесс смотрит на него и спрашивает:

– Каким образом?

– Ну же, – приподнимает бровь Майкл. – Разве ты не хочешь ребенка с карамельной кожей и ореховыми глазками? – Затем он переводит взгляд на Энни и добавляет: – А ты ведь одобряешь концепцию плавильного котла?

Все, включая Энни, смеются, а я думаю: «Старина Майкл. Чудесный друг, способный найти общеприемлемый выход из конфронтации во время этических дебатов о евгенике».

– Думаю, тебе стоит поймать его на слове! – обращается к Джесс Маура.

Майкл тычет в нее пальцем и одними губами произносит:

– Спасибо.

Я смотрю на Майкла и говорю:

– Спасибо тебе.

Надеюсь, что Майкл понимает, куда я клоню — толкаю его к смене темы, — и он оправдывает мои ожидания, подмигивая и кивая:

– Не вопрос.

Энни и Джесс обмениваются примирительными репликами, словно демонстрируя – они могут оживленно спорить и все равно оставаться подругами. Вижу, как грустное лицо Дафны проясняется, когда Тони обнимает ее и что-то шепчет на ухо. Сестра улыбается. Улыбаюсь и я, чувствуя, что снова расслабляюсь, а беседа возвращается к темам, далеким от сперматозоидов, яйцеклеток и их срежиссированных встреч.

Глава 21

Позже, когда я уже всех поблагодарила и сказала Ричарду, что мы увидимся утром, Джесс зовет меня к себе в комнату и с ликованием показывает сайт с детишками-викингами. У меня на языке вертится упрек, что зря она подняла детскую тему на ужине в честь дня моего рождения, но я себя сдерживаю, зная, что Джесс не хотела меня сердить. Она не виновата, что ее маниакальный характер то и дело заставляет ее зацикливаться на какой-то идее.

Джесс кликает на ссылку, и открывается окно с фотографиями светловолосых и голубоглазых доноров. Один из них на снимке пинает футбольный мяч и улыбается. Его зовут Ян Янссен, и я сразу же вспоминаю, что Такер тоже Янсен, а заметив в фамилии донора вторую «с», понимаю, что, вбивая запрос в поисковик, могла ошибиться с фамилией. Мысленно помечаю себе прогуглить Такер еще раз, написав «Янссен» с двумя «с», и тут же себя одергиваю: «Ты ничего подобного не сделаешь! Не превращайся в психопатку!»

Интересно, кто же победит в этой битве: уравновешенная я, которая без оглядки устремлена в будущее, или грустная и тоскующая я, застрявшая в прошлом? К несчастью, предсказать результат невозможно.

Следующим утром Ричард приезжает на лимузине «линкольн», и Джесс вручает мне багаж: свою вишнево-красную сумку «Тодс», которая мне очень нравится.

– Повеселитесь как следует. Уверена, у вас получится! – напутствует она.

В лифте я расстегиваю молнию, заглядываю в сумку и вижу свой паспорт. Теперь я по-настоящему в восторге. Хотя вполне возможно, что паспорт – просто обманный маневр.

Сажусь в машину, и Ричард целует меня в щеку. Он выглядит счастливым.

– Джесс проболталась, куда мы едем, – забрасываю я удочку.

– И ты ждешь, что я на это клюну?

– М-м-м, а ты клюнешь? – спрашиваю я, вытаскивая из футляра солнцезащитные очки и пряча за ними глаза.

– Нет.

– Рыбалка нахлыстом в Колорадо?

– Ты не похожа на любительницу природы и походов, – смеется он.

– Так и есть, – вздыхаю я, вспоминая, как в детстве мама то и дело велела мне прекратить пялиться в книгу и выйти подышать свежим воздухом.

– Хорошо, – одобряет Ричард, – потому что мне тоже не нравится отдых на лоне природы. Леса вызывают у меня почесуху. – Выражение его лица меняется, и он спрашивает: – Вчера сильно рассердилась? Из-за разговоров о детях?

Я обдумываю, не спустить ли вопрос на тормозах, но говорю:

– Довольно сильно.

– Я тебя не виню.

Благодарно улыбаюсь и гну свою линию:

– Итак, куда же мы едем?

– Не могу сейчас сказать, но признаюсь, что бывал там пару раз и не видел ни единого ребенка.

С улыбкой смотрю на Ричарда, думая: «Лучше и не скажешь».

* * * * *

Час спустя мы приезжаем в аэропорт Кеннеди и регистрируемся у стойки бизнес-класса международных рейсов «Американских авиалиний».

– Милан? – говорю я, получив посадочный талон. – Обожаю Милан!

– Полезная информация, – кивает Ричард, – но мы едем не в Милан.

Ричард хранит тайну на протяжении всего полета, пока мы пьем шампанское, едим, смотрим романтическую комедию с Кирстен Данст и спим. Только после приземления в Милане следующим утром, уже пройдя таможню и взяв напрокат машину, Ричард вручает мне открытку с отелем «Вилла д’Эсте» на озере Комо. Я сразу же узнаю пункт назначения, так как именно там мечтала побывать с пятнадцати лет, когда увидела подарочное издание книги с пикантными фотографиями Хельмута Ньютона, снятыми в отеле. И не могу не вспомнить о Бене, так как именно на озеро Комо мы хотели поехать на нашу пятую годовщину. Мы «сохраняли» это райское место для особого случая. Считали его слишком необыкновенным, чтобы ехать туда просто так. Теперь я пересмотрела свою философию по поводу оставления самого лучшего на потом. В этом нет смысла. Как если бы восьмидесятилетняя старушка застилала пленкой новый диван, не имея ни малейшего шанса его просидеть.

Конечно, Джесс знала о моих планах на годовщину. И несмотря на тот факт, что Ричард уже бывал в «Вилле д’Эсте», подозреваю, что это она приложила руку к его решению. Самое интересное, выложила ли она ему правду или подвела к такому выбору с помощью искусной манипуляции? Джесс вполне способна и на то, и на другое. Решаю, что выяснять это у Ричарда было бы невежливо, поэтому улыбаюсь и спрашиваю:

– Так мы едем в «Виллу д’Эсте»?

Ричард кивает, явно довольный собой:

– Джесс упомянула, что ты никогда не бывала на Комо.

– Не бывала, – подтверждаю я.

– Такое упущение следовало исправить. Здесь просто рай земной. Как писал Шелли: «Это озеро — лучшее, что я когда-либо созерцал».

Меня восхищают мужчины, цитирующие поэзию, и я чувствую, что краснею, пока говорю:

– Это слишком щедро с твоей стороны.

– Ну, я не совсем бескорыстен. В конце концов, я же еду с тобой, – улыбается он, а затем указывает на окно на третьем этаже с видом на озеро и добавляет: – И намереваюсь трахнуть тебя во-о-он в той комнате.

Гляжу на него с мыслью, что если бы Бен сказал, что собирается где-то меня трахнуть, это прозвучало бы грубо и пошло. В устах Ричарда эти слова стали манящим обещанием. Интересно, почему так? Не знаю.

Несколько минут спустя мы уже едем по холмам Италии. Все вокруг настолько красивое, что у меня глаза разбегаются.

– Тебя радует то, что ты в Италии? – спрашиваю я.

Ричард кивает:

– Здесь в сто раз лучше, чем в Джерси.

Дорога оказывается на удивление короткой – меньше часа, – и вскоре мы въезжаем в маленький городок Черноббио. Неподалеку от него располагается наш роскошный отель. Ричард выруливает к главному корпусу, и невысокий аккуратный служащий с усиками тут же открывает мою дверь. Он приветствует нас легким поклоном, а на меня внезапно накатывает страх, что мои ожидания завышены, что озеро Комо их не оправдает. Но через несколько секунд я с облегчением понимаю, что реальность пока ни в чем не уступает моим фантазиям. Территория отеля и сад восхитительны, а от вида подернутых голубой дымкой гор и водной глади захватывает дух. Все вокруг сказочно смотрится. Произношу это вслух и тут же отмечаю, что никогда не употребляла слово «сказочно», разве что высмеивая кого-либо или пародируя Маршу Брэди.

Мы идем к стойке регистрации, и Ричард по-американски громко здоровается. Мне нравится, что мы в одном из самых дорогих отелей мира, а Ричард остается самим собой – дружелюбным, непритязательным и в меру дерзким. Напротив, мое поведение в дорогих отелях и ресторанах заметно меняется: я против воли начинаю говорить тихо, с придыханием, и выпрямляю спину.

Пока нас регистрируют, Ричард смотрит на высокий потолок и предлагает:

– Зацени!

Я послушно поднимаю глаза и шепчу:

– О-о-о, какая красота!

Внезапно на меня накатывает волна тоски по Бену, как и всегда, когда я вижу красивые здания или вспоминаю романтичный архитектурный язык, которому он меня учил: башенки-бельведеры, лилейные орнаменты, пряничные прибоины, арки Мэри Харт, резные перемычки, своды из клинчатого камня и лепнина «лебединая шея». Да, Бену бы наверняка понравился этот отель и его изысканная архитектура. Возможно, Бен сюда и приедет на медовый месяц и здесь же попытается зачать ребенка.

В номер нас провожает молодая шикарного вида женщина – от таких глаз не отвести, и поэтому определенно нельзя винить своего парня за то, что он пялится на нее. Именно этим Ричард и занимается, пока служащая грациозно показывает нам мини-бар, автоматические жалюзи и сейф. Затем она в последний раз желает нам приятного отдыха, улыбается и уходит.

Когда за ней захлопывается дверь, я говорю:

– Фи, какая уродина.

Ричард усмехается:

– Правда? Не обратил внимания.

Я ни капельки не ревную, но все равно одариваю его хмурым прищуром Отелло.

Ричард отвечает мне плотоядным взглядом.

– О да? – говорю я.

– Ну-ка, иди сюда.

После секса мы дремлем пару часов, точнее, проваливаемся в бессознательный сон, какой случается только при смене часовых поясов или болезни. Проснувшись, Ричард говорит:

– Как считаешь, для бассейна слишком холодно?

– Спорно, – хмыкаю я. – Почему бы не попытаться.

Переодеваюсь в ванной, недоумевая, с чего бы мне прятаться от мужчины, с которым я спала уже раз двадцать. Конечно, у меня ушло три года, чтобы приучить себя писать при Бене, а в самом начале наших отношений я включала воду в раковине или заставляла Бена громко петь – поэтому, наверное, моя теперешняя стыдливость ничего нового не представляет. Лезу в сумку и с радостью обнаруживаю, что Джесс положила туда мой самый обольстительный купальник – красное бикини, которое в последний раз я надевала во время поездки на Сент-Джон с Беном. Меня осеняет, что я так и не прополоскала его после возвращения, и огненные лоскутки до сих пор хранят следы Карибского моря. А может, и следы Бена. Подношу к лицу и вдыхаю, но бикини пахнет как обычный купальник, который забыли постирать. Ни малейшего запаха Бена. Хотя не исключено, что мне мешает как следует принюхаться аромат одеколона Ричарда, забивший нос.

Мы с Ричардом проводим день в деревянных шезлонгах у самого красивого из виденных мной бассейнов: чисто-голубом прямоугольнике в окружении темно-синей глади озера. В отеле гостят состоятельные господа, в основном, в возрасте, и Ричард был прав – детей здесь нет. Мы попиваем лимонад, пока я недолго работаю. Обычно я стараюсь не заниматься делами в поездках, но в эти выходные не отвертеться: нужно сдать рукопись автору в день возвращения. На одном моменте я смеюсь и стучу по странице ручкой.

– Что, настолько хорошо? – спрашивает Ричард.

Киваю, а он улыбается и выдает комплимент:

– У тебя верный глаз на таланты.

Понимаю, что он в шутливой форме намекает и на себя, кладу руку на его обнаженную грудь, хлопаю ресницами, и шепчу:

– О да.

Ричард наклоняется и целует меня, а я думаю: «Я не скучаю по Бену. Я хочу быть именно здесь». Но опять же, если серьезно, вряд ли найдется хоть один нормальный человек, который, сидя в удобнейшем шезлонге с видом на прекрасное озеро Комо, хотел бы очутиться где-то в другом месте. Настоящая проверка отношений – это: «Счастлива ли я с ним в этом зачуханном мотеле на задворках Литл-Рока?»

После обеда у бассейна мы играем в теннис на грунтовом корте на холме, с которого открывается вид на озеро и на территорию отеля. Говорю Ричарду, что игра в теннис кажется пустым времяпровождением, когда вокруг такая красота, и нам следует каждую минутку посвятить любованию окрестностями.

– Хватит тормозить и приготовься к хорошему уроку.

– Да ну! Посмотрим, кто кого.

Оказывается, я не зря хорохорилась. Годы занятий теннисом себя оправдали. Я играю намного лучше Ричарда. Он даже не подает, а просто подбрасывает мячик и бьет по нему.

– Не знаешь, как подавать? – насмехаюсь я.

– Я бейсболист, детка! – кричит он.

Мощным ударом отбиваю мячик, Ричард замахивается ракеткой и промазывает. Мячик падает на линию.

– На поле, – кричу я. – Ноль-пятнадцать.

– Что ты там бормочешь, признаешься мне в любви?

«Пока нет», – думаю я, но вслух отвечаю:

– Ага!

– Здорово! – кричит в ответ он. – Ti amo, anche[10].

Я не знаю итальянского, но легко догадываюсь, что он сказал.

* * * * *

Вечером мы ужинаем на веранде. Стало прохладнее, но Джесс предусмотрительно положила в сумку мою синюю кашемировую шаль. Ричард в спортивной куртке, но все равно больше похож на симпатичного ковбоя, чем на симпатичного бизнесмена. Мы обсуждаем любимую тему: кто на работе знает о нас?

Обычно Ричард озвучивает разные догадки касательно отдельных персон, основанные на наблюдениях за коллегами в лифте и на обедах. Сегодня же он говорит коротко:

– Знают все.

– Не-е-ет! Правда? – восклицаю я, притворяясь расстроенной. Я рассказала только Жаклин, которая поклялась хранить секрет, но втайне я мечтаю, чтобы узнали все. Я горжусь тем, что встречаюсь с Ричардом.

– Все знают, – кивает он.

– Мне никто ничего не говорил.

– Как и мне.

– Тогда почему ты так уверен, что всем все известно?

– Ну, наверное потому, что люди обычно не комментируют то, что считают скоротечной интрижкой.

Я киваю, откусываю кусочек ньокки и обдумываю его слова: «то, что считают». Значит ли это, что на самом деле у нас что-то более серьезное, чем короткий роман? Или подразумевается, что у нас на самом деле интрижка? Продолжаю анализировать фразу Ричарда даже после того, как мы вернулись в комнату и занялись сексом – жестким, почти болезненным. И еще долгое время после того, как мы пожелали друг другу спокойной ночи и откатились по разным концам кровати, я мучаюсь неуверенностью, что имел в виду Ричард. Убеждаю себя, что это не важно. Что есть, то есть. Мы такие, какие есть.

* * * * *

Следующий день напоен блаженством, как и первый, и мы с Ричардом наслаждаемся ролью экспертов в отдыхе, еде, питье и сексе. Под вечер на два часа арендуем лодку и плывем по озеру мимо дома Джорджа Клуни и виллы Версаче. От одного только лицезрения этих достопримечательностей я тоже чувствую себя в некотором роде богатой и знаменитой. Останавливаемся в живописной деревушке Белладжо, известной как «жемчужина Комо», и я покупаю кожаную сумку, а Ричард – пару сандалий ручной работы. На обратном пути Ричард завязывает разговор с несколькими постояльцами отеля. Он один из тех, кто легко обзаводится друзьями повсюду, куда бы ни поехал. Решаю, что эта черта – одна из лучших в его характере.

На третий и последний день в Италии – и мой день рождения – я просыпаюсь с мыслью: «Мне тридцать пять». Совсем немного до сорока. Впервые в жизни чувствую себя старой, и это ощущение мне не нравится.

Переворачиваюсь на бок и вижу, что Ричард уже встал и сидит на балконе, читая газету и попивая кофе. На нем белый махровый халат, и мне вспоминается Ричард Гир в «Красотке». Оба Ричарда в белых халатах выглядят потрясающе.

Я встаю и иду в ванную, где чищу зубы и расчесываю волосы. Выхожу на балкон в своем синем шелковом халатике. Ричард складывает газету пополам, кладет на стол и поднимается, чтобы поцеловать меня в щеку.

– Доброе утро! – живо говорит он.

– Доброе, – отвечаю я, глядя на туман над озером. – Чудесный день.

– Точно, – кивает Ричард. – Отличный день для дня рождения.

Я сажусь, и мы улыбаемся друг другу.

– Кофе? – предлагает он. Я киваю, и Ричард наливает душистый напиток из маленького кувшина в фарфоровую чашечку размером с наперсток. Затем указывает на корзинку на серебряном подносе и поясняет: – Континентальный завтрак. Ты голодна?

– Не слишком, – качаю головой я. – Пока еще нет.

– Все равно, съешь булочку, – с нажимом говорит Ричард. – Тебе нужно как следует подкрепиться.

Я пожимаю плечами и разворачиваю полотняную салфетку, под которой обнаруживаю маленькую незапакованную коробочку, зажатую между маффином и круассаном. По всем приметам это коробочка с кольцом. Мне становится не по себе. Возможно, потому, что в последний раз получив кольцо, я согласилась выйти замуж за Бена. А может, потому, что эта поездка сама по себе уже достаточный подарок.

– Ну же, давай, смотри, – торопит меня Ричард.

– Не стоило, – бормочу я, действительно имея это в виду.

Ричард отмахивается и просит:

– Открой.

Я вытаскиваю коробочку из хлеба и поднимаю крышку. Внутри лежит массивное золотое кольцо с зелеными и розовыми камнями. Я бы восхитилась таким броским вечерним кольцом на другой женщине, но купить такое себе и не подумала бы.

– Ух ты, – восхищаюсь я и надеваю украшение на безымянный палец правой руки. Кольцо идеально подходит по размеру – уверена, благодаря Джесс. – Оно великолепно.

– Ты великолепна, – говорит Ричард, берет меня за руку и целует ладонь в стиле старого Голливуда.

Я рассыпаюсь в благодарностях, стараясь охватить изъявлением признательности и кольцо, и комплимент. Но не могу не злиться и на то, и на другое. И украшение, и похвала – явный перебор. «Великолепная» – не то прилагательное, которым можно меня охарактеризовать. Да, я вполне привлекательна. Даже могу быть красивой, если все кирпичики образа сложатся как надо. Но я ни разу не великолепна и не верю, что Ричард меня такой считает. Впервые я смотрю на него и вижу неискренность. И не могу удержаться от мысли, скольких же женщин Ричард называл великолепными? Уверена, их количество измеряется трехзначным числом.

– На самом деле не стоило, – повторяю я. Потому что мне больше нечего сказать.

– Мне так захотелось, – улыбается он и добавляет: – Ничего особенного.

Глядя на него, я вдруг прозреваю, насколько правдиво это утверждение. Для Ричарда в этом на самом деле ничего особенного. Кольцо. «Вилла д’Эсте». Секс. Я. Все это – ничего особенного. Наверное, я всегда об этом знала. Знала, что все перечисленное – лишь атрибуты образа жизни Ричарда, сладкой жизни на широкую ногу. И ошибочно считала, что тоже хочу вести такую жизнь.

Но все равно с какого-то момента – может, с начала этой поездки, – кажется, я надеялась на нечто большее. Надеялась найти в Ричарде то, что связывало меня с Беном. Но внезапно мне становится кристально ясно: Ричард не влюбляется в меня, а я – в него. Мы не создаем каких-то длительных или особых отношений, а всего лишь хорошо проводим время. Это просто скоротечная интрижка, как он и сказал вчера вечером, только дата окончания еще не предопределена. Поняв это, я испытываю облегчение от того, что теперь знаю – мы оба чувствуем одно и то же. Но при этом меня охватывает глубокое разочарование. Разочарование в себе и в том, какой становится моя жизнь. Солнечный луч падает на подаренное кольцо, и я думаю: «Наверное, я больше похожа на Ричарда, чем на Бена. Я здесь, потому что больше похожа на Ричарда, чем на Бена».

Глава 22

Той ночью, летя обратно в Нью-Йорк, я только и делаю, что обдумываю наши с Ричардом отношения. Решаю, что подарить девушке кольцо, не состоя с ней в серьезных отношениях, все равно что сделать минет парню, к которому нет настоящих чувств. Подобное придает связи налет дешевки. Обесценивает и дарителя, и одаряемого. Я не согласна так воспринимать кольцо Ричарда (и свои минеты). Мне хочется быть просвещенной, современной, независимой и сексуально свободной. Говорю себе, что мы с Ричардом относимся друг к другу одинаково. Никто никого не использует, или же, возможно, мы оба используем друг друга в равной степени. Нет обмана и притворства. Ричард – взрослый многоопытный человек, способный самостоятельно решать, как ему тратить деньги. А я тоже в силах сама выбрать, с кем мне спать. Но несмотря на эти рациональные доводы, наши отношения больше не кажутся мне чем-то правильным. Каждый раз при взгляде на кольцо меня мутит.

Ко времени, когда мы приземляемся в Нью-Йорке и берем такси в город, мое настроение передается Ричарду, и наши разговоры становятся заметно натянутыми. Он уже дважды спросил меня, все ли нормально, что разительно отличается от прежнего легкого течения беседы. Оба раза я коротко ответила «да», потому что довольно сложно сказать кому-то не настроенному серьезно по отношению к тебе, что ты тоже не воспринимаешь его всерьез, но при этом по непонятной причине чувствуешь себя не в своей тарелке. Это напоминает звонок бывшему парню с сообщением, что больше его не любишь. Или заявление только что уволившему тебя начальнику, что тебе уже давно не терпелось уйти по собственному желанию. Просто странно.

Кроме того, в последнюю очередь я хочу показаться неблагодарной. Я благодарна. Наша поездка понравилась мне настолько, насколько вообще может понравиться поездка в компании нелюбимого человека. Когда мы подкатываем к дому Джесс, я целую Ричарда и в последний раз говорю ему спасибо.

– Сегодня я буду по тебе скучать, – улыбается он.

– Я тоже буду скучать по тебе, – отвечаю я, и впервые в жизни ему лгу.

Сейчас я действительно скучаю по одному человеку, но его зовут не Ричард.

* * * * *

– Ну? – набрасывается на меня Джесс, едва я открываю дверь. На подруге мужская майка большого размера и микрошорты из обрезанных джинсов времен колледжа, нижний край которых окаймлен длинной бахромой.  – Как все прошло?

– Просто невероятно, – отчитываюсь я. – От самого места захватывает дух, и ты собрала мне чудесный чемодан. Кружевное белье весьма пригодилось.

– Но?.. – подталкивает она. Лучшая подруга всегда чувствует, когда последует «но».

– Но я не думаю, что хочу продолжать встречаться с Ричардом.

Джесс распахивает глаза и восклицает:

– Почему? Что случилось?

– Не знаю, – качаю головой я. – Серьезно, не знаю. Все было здорово и замечательно, а потом он подарил мне вот это. – Я вытягиваю перед собой руку с кольцом.

Джесс хватает ее и с ходу идентифицирует самоцветные камни: розовый турмалин и два хризолита. Затем признается, что сообщила Ричарду размер моего кольца, но настаивает, что подарок выбрал он сам, без ее участия, и добавляет:

– Погоди. Что-то я не понимаю. Оно тебе не нравится или что?

– Нравится, – тяну я.

– Тогда в чем проблема?

– Не знаю. Сами отношения заставляют меня чувствовать себя какой-то неприкаянной.

– Неприкаянной? Что это вообще значит? Ты читаешь слишком много книг.

Я и не ожидала, что Джесс поймет, но все равно пытаюсь ей объяснить. Говорю, что Ричард настроен просто убивать время, а в мои тридцать пять такие намерения уже не вызывают бурного восторга.

– Вот дерьмо, – сморщивается Джесс. – Я и забыла, что настоящий день твоего рождения сегодня. Где-то здесь есть открытка для тебя и еще один скромный подарочек. С днем рождения. И как оно тебе?

– Не слишком здорово.

– А почему нет?

– Чувствую себя старой.

– И что с того? Ты же не хочешь детей.

Я вспоминаю последний случай, когда подруга сказала, что в моем случае возраст не важен, раз я не хочу детей. Но теперь я не молчу.

– Да, я не хочу детей. Но это не значит, что я не хочу ничего.

Она с обиженным видом говорит:

– У тебя есть я.

– Я ценю это, Джесс, – улыбаюсь я. – И безумно тебя люблю. Но ты же понимаешь, друзья – это не то же самое.

С этим она не пытается спорить, а ворчит:

– Ну, у тебя и Ричард есть.

– Ричарда мне тоже недостаточно, – возражаю я. – Хочется большего. Хочется того, что было у меня с Беном.

Джесс набирает в легкие воздуха, словно собирается поделиться со мной какой-то мудростью, которой, я больше чем уверена, не обладает, но останавливается и сочувственно вздыхает:

– Как и всем нам, подружка, как и всем нам.

* * * * *

Позже тем вечером звонок сотового будит меня от крепкого сна. Сонным голосом мямлю в трубку:

– Алло?

– А я ожидал, что попаду на голосовую почту.

Голос мужской, и в первую очередь думаю о Ричарде, но тут же понимаю, что звонит Бен.

Я сажусь – сна ни в одном глазу. Никак не ожидала звонка Бена – ни в день рождения, ни в любой другой день. Произношу его имя, и это кажется мне интимным, потому что я в постели в кромешной тьме. Смотрю на часы – всего девять.

– Счастливого тридцатипятилетия, – поздравляет меня Бен.

– Спасибо, – благодарю я. Сердце колотится в груди, и я улыбаюсь. Вернее, расплываюсь в улыбке до ушей. Только что Бен сделал меня счастливее, чем на то способно любое кольцо или любой другой человек.

– Как прошел день? – интересуется он.

– Нормально, – подхватываю я и смело добавляю: – Сейчас уже лучше.

– Итак, – продолжает он, – чем ты занималась?

Пару секунд колеблюсь и отвечаю:

– Да ничем особенным.

Чувствую себя виноватой за то, что солгала ему (озеро Комо ни в коей мере нельзя счесть «ничем особенным»). И за то, что ездила на озеро Комо без него. Мысленно внушаю себе, что не обязана говорить правду и только правду бывшему мужу, и что я вольна ездить куда угодно с кем пожелаю. Но все равно чувствую себя виноватой.

– Энни сказала, твой парень куда-то тебя повез? – гнет свою линию Бен, и я внезапно понимаю, что он нетрезв. Его выдает дерзость этого вопроса, а также то, что язык слегка заплетается и слова сливаются. И точно так же как я умею утром определять время по струящемуся в комнату свету, я способна угадать, что Бен выпил бутылок пять пива, максимум шесть. Но не могу догадаться, выпил ли он их один или с Такер.

– О, она так и сказала? – тяну я время, размышляя, думала ли Энни, что помогает мне, или намеренно меня саботировала, когда передавала Бену эту информацию. Потом взвешиваю последствия признания, что Ричард не мой парень, но сильно сомневаюсь, нужно ли Бену это знать. Зависит от того, встречается ли он с кем-нибудь, а это мне, конечно же, неизвестно. Очевидно, Энни распространяет слухи только в одном направлении. Вне зависимости от ее намерений, я на грани того, чтобы ее придушить.

– Так куда же вы ездили со стариной Ричардом? – продолжает допрос Бен. – В прямом смысле «стариной».

– Ты пьян? – парирую я. Не хочу ему рассказывать, где я была.

– Возможно, – бормочет он. – Должен же я был отметить день рождения бывшей жены, в конце-то концов.

– С Такер? – спрашиваю я, доказывая, что в отличие от него мне не требуется пяти-шести бутылок пива, чтобы начать задавать незрелые и провокационные вопросы.

– Зависит от того, куда вы ездили с Ричардом, – не остается в долгу Бен.

– Ну, ты или праздновал с ней мой день рождения, или нет, – возражаю я.

– На самом деле, я был с ней, – подтверждает он.

– Потрясающе, – бросаю я, изумляясь тому, как один и тот же человек может сделать меня счастливой и разозлить с разницей в считанные секунды. По-правде, я злюсь до того сильно, что даже подумываю изменить свое отношение к Ричарду. Возможно, я еще несколько раз займусь с ним сексом. И любом случае завтра надену подаренное кольцо на работу.

Бен ничего не говорит, поэтому я заполняю паузу:

– И как же ты и твоя девушка отметили мой праздник?

– Это знаем только мы с Такер, – отрезает он. – Точь-в-точь как только ты и старина Ричард знаете тайное местечко вашего особого банкета.

Этим «мы с Такер» Бен ранит меня, словно ножом в сердце. Боль настолько острая, что я выпаливаю:

– Ричард возил меня на озеро Комо. Если точнее, в отель «Вилла д’Эсте». Мы чудесно провели время.

Я слышу щелчок и понимаю, что мой пьяный экс-муж только что повесил трубку, опередив меня на пару секунд.

* * * * *

Следующим утром я прихожу на работу, включаю компьютер и быстро вбиваю в поисковик «Такер Янссен» с двумя «с». Только о ней я и думала примерно с четырех утра: сначала она явилась в тревожно-реалистичном сне, а потом мысли о ней преследовали меня в бессонном, бодром, параноидальном и чертовски сердитом состоянии. Удручаюсь, обнаружив шесть совпадений, но впадаю в настоящее уныние, когда нажимаю на первую ссылку и в новом окне вижу знакомую улыбающуюся мордашку, иллюстрирующую статью в газете ее родного города (Нэйпервилль, Иллинойс – так и знала, что она со Среднего Запада). В заголовке значится: «Наша землячка, ставшая студенткой медицинского колледжа Гарварда, спасла умирающего мужчину». Статья четырехлетней давности, и следовательно, Такер больше не студентка-медик, а вполне оперившийся практикующий врач. Просматриваю страницу и нахожу цитату с её слов: «Вообще-то я умею делать искусственное дыхание с седьмого класса, поэтому никаких новых навыков здесь не применяла. Но этот случай подтолкнул меня к решению стать реаниматологом».

Сердце замирает, я хватаю телефон и нажимаю кнопку быстрого набора, соответствующую рабочему номеру Джесс.

Она бодро отвечает по громкой связи:

– Алло?

– Выключи динамик, – быстро говорю я.

Слышу шорох, с которым подруга снимает телефонную трубку, и затем вопрос:

– Что стряслось?

– Она врач, Джесс.

– Что?

– Я еще раз ее прогуглила. Она врач неотложной помощи.

– Такер, что ли? – уточняет Джесс.

– Да, – стону я, смаргивая слезы.

Слышу, как Джесс барабанит по клавиатуре, а затем говорит:

– Где ты это увидела?

– Набери «Янссен» с двумя «с», – инструктирую я. – Как у твоего донора спермы, Яна.

Еще несколько щелчков, и:

– О-о-о. Угу. Вот она. Да уж,.. досадно.

Я жду продолжения, каких-нибудь ободряющих слов на тему того, что быть редактором так же почетно, как оказывать неотложную медицинскую помощь. Пусть Такер и спасает жизни, но я обогащаю людей духовно.

Джесс же выдает кое-что получше.

– Это еще ничего не доказывает. Не доказывает, что они встречаются. И уж точно не доказывает, что она хороша в постели.

– Мне нужно узнать, Джесс, – говорю я, думая о вчерашнем разговоре с Беном. – Нужно узнать, что между ними происходит.

– Ладно, – соглашается Джесс. – Ты пыталась гуглить их имена вместе? В одном поиске? Так можно отловить женатых и помолвленных.

– Иисусе! Думаешь, они могут быть помолвлены?

– Нет. Успокойся. Просто повиси секундочку, а я пока попробую. – Снова серия щелчков, потом тишина. Затем Джесс шепчет: – Вот черт.

– Что? – не терпится мне. – Что ты нашла?

– Есть одна ссылка.

– Бенджамин или Бен?

– Бен, – вздыхает она. – Тебе это не понравится.

Руки трясутся, когда я вбиваю «Бен Дэвенпорт» в одни кавычки с «Такер Янссен» через два «с». И, конечно же, на мониторе тут же всплывает ссылка. Результаты чикагского марафона. Бен и Такер финишировали одинаково: три часа сорок две минуты пятьдесят пять секунд. Впечатляющий результат, особенно для женщины. Значит, она и доктор, и атлет. Но пока что худшее в этом открытии то, что они пробежали марафон за одно и то же время. А это означает: пересекая финишную линию, они держались за руки – так же как по плану Бена должны были сделать мы. Ну, теперь картина ясна: я знаю, что они вместе тренировались, вместе летали в Чикаго, вместе навещали ее семью в её родном городке, и вместе рука об руку пришли к финишу марафона. Это намного существеннее, чем «Вилла д’Эсте». Джесс тоже это понимает, – делаю я вывод из ее нехарактерного молчания. Одержать победу над Джесс очень сложно, особенно когда она отстаивает мою сторону. Но сейчас она повержена.

– Подумать только, – бормочу я, – и все это мы с легкостью извлекаем из Гугла.

– Угу, – печально соглашается Джесс. – Лучше не надо добавлять к поиску слово «ребенок», а?

Глава 23

Днем в город приезжает папа, чтобы пообедать со мной в «Мэйроуз Дайнер». Он предложил наведаться в какое-нибудь более приличное место, но после «Виллы д’Эсте» я настроена взять в руки заламинированное меню, а не полотняную салфетку. Мы сидим за уединенным столиком и болтаем об Италии. Советую отцу непременно включить озеро Комо в список мест, которые обязательно нужно повидать.

– Я не веду такой список, – говорит он, перекладывая лук, зелень и помидор с тарелки в свой бургер.

– Стоит завести.

Папа смотрит на меня, словно обдумывая эту рекомендацию. И тут я рассказываю ему о своих играх с поисковиком. Он сочувственно сморщивается:

– Мне жаль, детка.

– Угу, – киваю я. – Дрянь дело, правда?

– Пожалуй, настало время окончательно отпустить Бена, – советует он. – Ты же не хочешь стать такой же желчной, как твой старик отец.

Похлопываю его по руке.

– Папа, ты вовсе не желчный, – но едва слова слетают с языка, тут же понимаю, что его жизнь вполне может быть именно такой. Не исключено, что он до сих пор тоскует по маме. Меня осеняет, что мама как раз из тех людей, которых, если уж вам не повезло в них влюбиться, почти невозможно разлюбить.

Отец кивает и продолжает:

– В некоторой степени я действительно желчный. Но мне уже слишком поздно меняться. А у тебя, с другой стороны, вся жизнь впереди. Что там с этим парнем, Ричардом? Похоже, дело серьезное, раз он свозил тебя в Италию?

Качаю головой. Кажется до смешного предосудительным признаться отцу, что я ездила в Италию с мужчиной, которого не рассматриваю всерьез, но все равно говорю:

– Вообще-то я не думаю, что из этого что-нибудь получится.

– Почему? Он тоже хочет детей? Как и Бен?

Не уверена, шутка это или нет, но я смеюсь, а потом промокаю губы салфеткой.

– Нет. На самом деле, не хочет. В этом смысле он для меня идеален.

– Так в чем проблема? – гнет свою линию папа.

– Я не люблю Ричарда, – вздыхаю я. – И никогда не буду относиться к нему так, как следует относиться к спутнику жизни. А в итоге рядом с ним почувствую себя пустышкой.

Папа кладет свой бургер и спрашивает:

– Тебе никогда не хотелось, чтобы мы сами могли выбирать, кого любить?

– О да, – киваю я. – А еще чтобы те, кого мы любим, желали того же, что и мы.

– Да-а, – соглашается он. – Это тоже было бы здорово.

* * * * *

После обеда Джесс перезванивает мне и предлагает вечером куда-нибудь сходить.

– Не могу, – отказываюсь я. – Нужно наведаться в спортзал и пробежать пару миль – за девять минут каждую, – но спасибо за предложение.

– Не пойдешь ты сегодня в спортзал.

– По авторитетному мнению, физические упражнения улучшают самочувствие, – говорю я, параллельно думая, что на моем опыте эта теория не подтверждалась. Как правило, я еще больше расстраивалась, когда несколько регулярных тренировок не приносили видимых результатов.

– Тебе нужно немного выпить, – настаивает Джесс.

Соблазнительно, но «немного» выпить с Джесс почти никогда не получается. Особенно если одна из нас разбирается с какой-нибудь досадной профессиональной, личной или семейной проблемой. Обычно за несколькими коктейлями следует долгий ужин, а после еще немного выпивки. А потом, если заморочка серьезная, мы идем танцевать в самый дрянной клуб на окраине, какой Джесс только способна отыскать. На самом деле, подобное времяпровождение оказывает хороший терапевтический эффект, поэтому меня и подмывает согласиться, но я думаю о неизбежном завтрашнем похмелье и, как взрослая тридцатипятилетняя женщина, принимаю волевое решение, что веселый вечер того не стоит.

– Хотелось бы пойти, – говорю я. – Но я слишком отстала от графика чтения. В Италии не сделала почти ничего.

– Ой, ну перестань. Ты всегда отстаешь от графика, – не успокаивается Джесс.

– Да, но сейчас выбилась очень сильно.

– Врушка, – смеется Джесс. – Мы пойдем веселиться. Встречаемся в «Темпл-баре» ровно в семь. – И вешает трубку, прежде чем я успеваю ответить.

Бар «Темпл» – один из первых, куда мы с Джесс забрели, переехав в Нью-Йорк. Нам его порекомендовала одна из знакомых родителей Джесс, девушка по имени Кэролайн, которая к моменту нашего приезда уже несколько лет жила в Большом Яблоке. Она выдала Джесс список, озаглавленный «Классные места на Манхэттене», с которым мы сверялись перед очередной вылазкой, и там же помечали звездочками полюбившиеся нам заведения. Бар «Темпл» получил целых две звездочки. Хотя напитки там были дороже, чем мы привыкли платить в «счастливые часы», и приходилось тратиться на такси до Нохо, но удовольствие всегда того стоило. В «Темпл-баре» мы чувствовали себя крутыми, как заправские жительницы Манхэттена.

Однажды очередной парень Джесс, приколист по имени Стью, наткнулся в нашей кухне на этот список. Их отношения с Джесс сопровождались безжалостным поддразниванием, будто ни он, ни она так и не переросли стадию детской площадки с дерганьем за косички. В любом случае Стью очень обрадовался находке.

– Классные места? – смеялся он, размахивая листком, пока Джесс гонялась за ним по квартире. – У меня слов нет. Кто это написал?

Джесс прикинулась шлангом:

– А, это старье? Какая-то подруга семьи. Наши отцы вместе работают. Я едва ее знаю. Скажи ему, Клаудия.

– Мы едва ее знаем, – эхом отозвалась я.

– Что ж, единственная еще большая дурь, чем составлять такой список, – это хранить его и руководствоваться им, – усмехнулся Стью и приложил руку ко лбу в жесте, обозначающем «лузер». – Да еще и снабжать его разными пометками и примечаниями!

Джесс покраснела и сказала:

– Что ж, значит, ты тоже лузер, раз ходил со мной в половину этих мест!

Она быстро скомкала листок и бросила в мусорное ведро, но к тому времени бар «Темпл» уже прочно занял позицию нашего любимого заведения.

С тех пор многое изменилось. Став тридцатипятилетним ведущим редактором и приближающимся к тому же возрасту управляющим директором одной из крупных фирм Уолл-стрит, мы с Джесс уже не так часто тусуемся в Нохо и Виллидже. Равно как и подостыли к барам, в основном предпочитая рестораны, где люди осмеливаются появляться в других цветах, помимо черного. Но, подобно песням, которые неразрывно связаны с определенным периодом жизни, бар «Темпл» вызывает в нас ностальгию по временам, когда нам было слегка за двадцать.

И вот, когда я вижу белую ящерицу на темной входной двери заведения на улице Лафайетт и захожу в романтически освещенное, отделанное красным бархатом помещение бара, на меня тут же накатывают воспоминания о двадцатитрехлетней книголюбке, такой бедной, что один напиток приходилось растягивать на всю ночь (начиная работать в «Элджине», я зарабатывала всего девятнадцать тысяч в год). До сих пор ясно помню, как чувствовала себя тогда – одновременно напуганной и очарованной этим городом, полной мрачных предчувствий и неискоренимой надежды. Но прежде всего в памяти всплывают наши многочисленные в то время неудачи, причиной которых почти всегда являлся противоположный пол.

«Это и сейчас не изменилось», – думаю я, завидев за столиком в углу Джесс, потягивающую «космополитен». Нынче она редко пьет эти коктейли, но они остаются частью ритуала при посещении бара «Темпл» (который у нее выработался еще до начала показа «Секса в большом городе»). Подруга протягивает мне мой любимый напиток из здешнего меню – мартини с каплей вермута – и говорит:

– Как ты?

– Нормально.

– Правда?

Я киваю, но тут же поправляюсь:

– Нет. Не совсем.

– Хорошо. Слушай. Я тут сообразила, что этот марафон просто не в твоем стиле, – говорит Джесс.

Думая: «Если это лучшее утешение, которое ты изобрела за день, то у меня действительно большие неприятности», я парирую:

– Мне всегда хотелось пробежать марафон.

– Ага, конечно. Ты так только говоришь, – усмехается Джесс. – Вроде как я воображаю себя непоседой, которой понравилось бы кататься на сноуборде, прыгать на резинке и сплавляться на плотах по горным рекам. Мне бы хотелось любить экстремальный спорт. Но знаешь что? Я его не люблю. Он меня пугает. И ни капельки не развлекает. Поэтому, спасибо, нет. А ты твердишь, будто хочешь преодолеть марафонскую дистанцию, но брось, неужели тебе и впрямь охота бежать сорок два с лишним километра? Вправду хочется день за днем вставать ни свет ни заря и тренироваться? Нет. Не хочется. Поэтому отпусти уже эту мечту.

– Наверное, так и надо, – вздыхаю я. – Не знаю. Понимаю, что это не должно меня так задевать. Ничего особо не изменилось после того, как я съездила в Италию с Ричардом, или из-за разговора с Беном, или когда увидела результаты того поиска в интернете. Я точно на том же месте, где пребываю с тех пор, как развелась. И не могу определить, почему сейчас чувствую себя настолько хуже.

– Ну, подозревать, что Бен с кем-то встречается, – это одно. А получить тому подтверждение – совсем другое. Это тяжело. Я тебя понимаю.

– Спасибо. Но я и правда думала, что двигаюсь вперед, – говорю я, вспоминая утешительные слова отца за обедом. – С Ричардом или нет, я думала, что приняла верное решение.

– Так и есть, Клаудия. Ты приняла верное решение, – кивает Джесс. – Но в процессе движения вперед иногда случаются маленькие заминки. Тебе пришлось воспользоваться Ричардом как переходным вариантом. Пришлось поволноваться насчет переходного варианта Бена. Каковым, вероятно, Такер в долгосрочной перспективе и является. Но вне зависимости от того, оправдается ли этот прогноз, ты продолжаешь жить дальше.

– Совсем как ты двигаешься дальше и пытаешься забыть Трея? – с надеждой уточняю я.

– Именно! – широко улыбается Джесс. – Кстати, на следующей неделе он приезжает в город. Оставил мне сообщение. Но я не стала перезванивать.

Бросаю на нее подозрительный взгляд.

– Клянусь, не перезвонила. И не собираюсь. С Треем покончено. И тебе тоже давно пора покончить с Беном.

Я киваю и говорю:

– Ладно.

– Итак, за новые начинания! – тостует Джесс.

– За новые начинания, – подхватываю я, на этот раз полностью принимая тост.

Мы целенаправленно напиваемся, и я чувствую себя совсем как в старые добрые времена, когда несколько коктейлей в модном баре могли исправить практически все что угодно.

* * * * *

Несколько следующих дней я ни слова не говорю о Бене и Такер, пока ко мне не заходит поздороваться один из моих авторов, Итан Эйнсли. Итан недавно переехал из Лондона в Нью-Йорк, чему я была несказанно рада, поскольку он один из немногих романистов, кто набирает в моем списке четыре пункта из четырех: 1) он мне нравится; 2) мне нравится его стиль; 3) его книги хорошо продаются; 4) он надежный. Гораздо чаще мне нравятся автор и его стиль, но книги не получают того коммерческого успеха, на который я надеялась. Или мне нравится стиль и книги хорошо продаются, но автор – напыщенный болван, постоянно срывающий сроки.

Поэтому, когда улыбающийся Итан появляется у меня на пороге, я сияю в ответ и приглашаю его войти и присесть.

– Смотри, что я утром получила, – говорю я, протягивая ему макет обложки его новой книги, который мне только сегодня передал художественный редактор. – Что скажешь?

Итан смотрит на темно-синюю обложку, украшенную только маленькой белой подушкой с надписью, и расплывается в улыбке.

– Чудесная! – восклицает он. – Простая, но идеальная.

– Точно, – киваю я. – Мне она тоже приглянулась.

– Парни из вашего художественного отдела просто молодцы. Давай скрестим пальцы, чтобы люди судили о моей книге по обложке.

Я улыбаюсь и спрашиваю:

– Так какими ветрами? Просто был неподалеку?

– Ага. Заезжал в «Парагон» за лыжным снаряжением. Везем мальчишек покататься.

– Звучит весело, – одобряю я.

– Ага. Надеюсь, здорово проведем время.

– Как семья?

– Хорошо. Джон и Томас только что пошли в детский сад, а что еще более важно, скоро у них появится маленькая сестренка! – расцветает Итан.

– О, Итан! Прекрасная новость! – говорю я, искренне за него радуясь. – Дарси ведь давно хотела девочку, да?

Неожиданно осознаю, что, возможно, путаю его жену с героиней его первой книги, Эллен. Такое со мной часто случается в связи с персонажами Итана, потому что в одном из наших первых разговоров, сразу после того, как я купила права на его рукопись, он признался, что отразил в романе собственную жизнь и историю своей женитьбы. Признался, что, как и герой книги, он влюбился в девушку, вопреки ее прошлому, ее недостаткам, и вопреки собственному отчаянному желанию оставаться свободным, ничем не обремененным и блаженно одиноким. Независимость пошла прахом, раздавленная неодолимой потребностью быть с любимой.

Нечего и говорить, что, встретив жену Итана на его первой встрече с читателями в прошлом году, я была очарована, а после пятиминутного разговора с ней поняла, чем она так привлекла романиста. Она была обворожительной, непринужденной и сногсшибательно красивой.

– Хм, Дарси утверждала, будто ей без разницы, но на ультразвуке у нее голова пошла кругом от радости. Думаю, дома она чувствовала себя слегка в меньшинстве. И я втайне тоже мечтал о девочке.

– Девочка – это действительно здорово, – говорю я, отмечая, что способна радоваться за будущих родителей, когда сообщение о беременности звучит обыкновенно и не омрачено драматизмом или внутренними противоречиями. – Поздравляю!

– Спасибо, – улыбается он. – Итак, что у тебя нового? Как дела?

Итан знает о моем разводе. Недавно я изложила ему сокращенную версию причины нашего с Беном расставания («Я не хочу ребенка, а он хочет»). Поэтому отвечаю:

– О, все хорошо. Просто стараюсь больше работать и все такое. – Колеблюсь, стоит ли рассказать о том, что какое-то время встречалась с другим мужчиной, но решаю воздержаться от признания, вспомнив, что Ричард как-то работал с книгами Итана. Кстати, за исключением пары электронных писем, мы с Ричардом с самого возвращения не общались. Начинаю задумываться, а не пришел ли он к тому же выводу насчет наших отношений, что и я.

Немного поколебавшись, Итан спрашивает:

– Ты вообще разговаривала со своим бывшим?

Вопрос не должен был застать меня врасплох – давно известно, что Итану не свойственна уклончивость. Но я все равно обескуражена и выпаливаю последние новости о Такер и о марафоне. Стараюсь рассказывать с самоиронией, но лицо Итана остается серьезным. Когда заканчиваю, он интересуется:

– И как тебе это все?

Пожимаю плечами, стремясь поскорее закрыть неудобную тему.

– Сочетание доктора и легкоатлетки в одном лице, конечно, подбешивает, – с улыбкой признаюсь я.

– Значит, обычные эмоции после расставания?

– Более-менее.

– Но ты хочешь его вернуть, так?

Вспоминаю разговор с Джесс в баре «Темпл». Потом о причине развода с Беном и о том, что с тех пор ничего не изменилось. Уверена, я точно знаю, каким должен быть ответ, но к моему удивлению с губ срывается:

– Ну, да. Конечно, хочу. В теории.

– Так иди и верни его, – как ни в чем не бывало резюмирует Итан.

– Не могу.

– Конечно, можешь.

– Уже слишком поздно. У Бена уже есть девушка. И, знаешь, детский вопрос никуда не делся.

– И то, и другое решаемо.

– Не совсем. То есть с Такер, наверное, можно справиться, но вот детский вопрос совершенно точно неразрешим.

– Ничего подобного.

Гляжу на Итана, переваривая его слова. Он вроде как советует мне родить ребенка, чтобы получить Бена обратно. Это один из худших слышанных мной советов, напоминающий нечестную попытку Джесс поймать в ловушку Трея.

Качаю головой:

– Я не считаю возможным родить ребенка только чтобы вернуть Бена.

– Ну, в таком случае, – тянет слова Итан, – наверное, он вовсе не твоя половинка. Что должно тебя немало утешить, когда будешь смотреть их результаты в следующем марафоне.

– Почему ты так говоришь? – возмущаюсь я, испытывая странную необходимость защититься. Пусть сейчас я и хочу не испытывать к Бену никаких чувств, мне не нравится предположение, будто раньше между нами не было настоящей любви.

– Потому что, – приглушает голос Итан, – человек готов сделать все что угодно, лишь бы вернуть по-настоящему родственную душу, так? То есть в этом и заключается природа истинных вторых половинок. Ну, помнишь, Ромео и Джульетта проглотили яд, чтобы быть вместе. Так если бы Бен действительно был твоей половинкой, неужели ты не согласилась бы родить от него ребенка?

Глава 24

Не думаю, что Итан намеревался изречь мудрое суждение или говорил свысока. Также не кажется, будто он пытался дать мне совет. Скорее, он, особо не подумав, вбросил свои две лепты в банальности о природе истинной любви. По сути, просто перефразировал то, что каждый слышал миллион раз: любовь побеждает все.

Поэтому я не вполне понимаю, почему его проходные слова так на меня подействовали. Возможно, потому, что Итан не собирался меня поучать. А может, я провела параллель с его книгой: прониклась искусством, имитирующим жизнь, имитирующую искусство. Не исключено, дело в озарении, которое подчас шибает молнией, когда в нужный момент вдруг слышишь мнение относительно постороннего человека, не имеющего отношения к твоей жизни, – кого-то не из ближнего круга.

Точно я знаю только то, что слова Итана попали прямо в точку и заставили меня посмотреть на отношения с Беном максимально просто и честно. И я увидела истинную суть нашего разрыва. Увидела горькую правду. В мгновение ока осознала, что больше не верю в пропаганду, будто бы отношения заканчиваются из-за неправильно выбранных моментов, внешних влияний и несовместимости по основополагающим вопросам, вроде желания или нежелания иметь детей. Ребенок – это, безусловно, значимо, но также немаловажны и религия, и возраст, география, браки с другими людьми, вражда между кланами и многие другие на первый взгляд неразрешимые проблемы, с которыми сталкиваются и справляются пары, если их любовь истинна.

И вот прямо там, в кабинете, я вдруг понимаю, что как бы банально и наивно это ни звучало, я тоже верю, что настоящая любовь побеждает все. Поэтому одно из двух: или наши отношения с Беном были не тем, чем я их считала, или же наш разрыв был катастрофической ужасной ошибкой. В основном моей ошибкой.

Третьего не дано.

И я знаю, к какому варианту склоняюсь. Остается только надеяться, что Бен чувствует то же самое.

* * * * *

Чуть позже звоню Дафне и спрашиваю, можно ли приехать к ней с ночевкой.

– Конечно! – восклицает она. – Тони идет на футбол с друзьями, поэтому ты как раз вовремя.

– Ничего не готовь, – предупреждаю я. – Закажем пиццу, хорошо?

– «Папа Джонс»? – с надеждой спрашивает она.

В ее семье противостояние «Папы Джонса» и «Домино» очень острое, с многоступенчатым сравнительным анализом сыра, корочки, соуса, времени доставки и цены.

– Идеально, – соглашаюсь я, чувствуя прилив нежности к своей милой мещанке-сестре.

Возвращаюсь в квартиру Джесс и быстро пакую сумку. Забирая из ванной зубную щетку, отчетливо слышу звуки, которые ни с чем не спутаешь: моя подруга занимается сексом с не менее экспрессивным и не слишком деликатным мужчиной. В мире существует не так много вещей, которые сбивают с панталыку больше, чем когда слышишь, как близкий друг занимается сексом (это всего чуть-чуть менее волнительно, чем родительский секс). Но в этой симфонии шлепков, стонов и вздохов меня особенно беспокоит воспоминание о том, что Трей в городе. Меня переполняет гнев на бессовестного придурка за то, что он играет с Джесс, но еще больше я злюсь на подругу за ее глупость. «Лучше бы ей на этот раз пользоваться презервативом», – думаю я, спеша выскользнуть за дверь во время долгого протяжного стона за стенкой.

* * * * *

Примерно через два часа я приезжаю к Дафне и без стука захожу в боковую дверь. Сестра во фланелевой пижаме и тапочках со Снупи сидит на полу и проверяет контрольные работы, лежащие на большом пуфе.

– Эй, привет! Пиццу только что привезли! – восклицает она. – Заказала с пепперони. Надеюсь, тебя устроит?

– Конечно.

Ставлю сумку, усаживаюсь рядом с Дафной и беру листок из стопки уже проверенных работ. Автор – Аннабель Партридж, которая получила пять с плюсом и примечание «Хорошая работа» с тремя восклицательными знаками и улыбающейся рожицей.

– Погоди, – говорю я. – Это та самая Аннабель «Большая-задница-из-гетто»?

Дафна хохочет и кивает:

– Ага.

– Господи. Пятерка с плюсом при таком аморальном поведении. Это действительно аномалия, м?

– Да уж, – соглашается Дафна. Перелистывает до дна стопки и достает работу Джоша Макколла, пестрящую красными пометками, внизу которой стоит большая двойка с припиской «Ты можешь и лучше» (с одним восклицательным знаком и хмурой рожицей).

– Ее парень? – уточняю я.

– Ага, – снова подтверждает Дафна и откладывает стопку подальше. Затем откашливается и произносит:

– Послушай, Клаудия, я знаю, что ты собираешься сказать.

– Правда?

Она кивает и говорит:

– Ты не хочешь быть нашим донором яйцеклеток, да?

В ее словах и в выражении лица не читается ни желчи, ни укора. Наоборот, сестра выглядит так, будто ей меня жаль. Будто она полностью понимает мое решение и даже в некотором смысле со мной согласна.

Я наклоняюсь и обнимаю Дафну.

– Прости, – бормочу я. – Я просто… просто не могу.

– Мы так и поняли, – успокаивает она. – Все нормально, Клаудия. Правда.

– Можно я объясню?

– Это необязательно.

– Но я хочу объяснить.

– Тебе это просто кажется слишком жутким? – подсказывает она.

Я выдыхаю и тру глаза.

– Наверное, частично дело действительно в этом.

– Ты чувствуешь, что у тебя вроде как будет ребенок от Тони? – продолжает Дафна, пытаясь улыбнуться.

– Ну, может быть, – соглашаюсь я. – Где-то так.

– Знаю. Думаю, Тони тоже посещали подобные мысли. Я этого не замечала до того момента, как он спросил, что бы я чувствовала, обернись дело наоборот, и если бы мы решили использовать мою яйцеклетку и сперму его брата Джонни. Я, конечно, сказала, что это нечестное сравнение, потому что ты – умница и красавица, а Джонни – подлый урод, у которого кошмарно низкий средний балл аттестата, но все равно поняла, к чему Тони клонит. А я точно не хочу пускаться в авантюру, о которой ты или Тони можете пожалеть. Вы слишком важны для меня.

– Спасибо, что сказала так обо мне, Дафна, – размягчаюсь я. – Мне очень приятно. Спасибо.

– Ну, ты ведь такая и есть, – улыбается она. – И я не считаю тебя эгоисткой за то, что ты решила нам отказать. Правда.

– Хорошо, – говорю я, чувствуя, как мне плохеет от проявленного сестрой понимания. – Но я словно бы оставляю тебя в подвешенном состоянии. И что вы планируете?

– Есть и другие варианты, – серьезнеет она. – Мы с Тони верим, что ребенок у нас обязательно будет. У нас появится малыш, который должен появиться. И как бы это не произошло, он будет правильным. Нашим. И мы будем держать его на руках и думать: «Если бы нам было легко, тебя бы у нас не было».

– Это так верно, – вздыхаю я, чувствуя невероятную гордость за сестру. Спрашиваю, думают ли они об усыновлении.

– Да, – кивает Дафна. – На этой неделе уже начали собирать сведения об агентствах по усыновлению. А моя подруга Бет недавно вернулась из Китая с очень красивой малышкой, и теперь мы присматриваемся к чудной программе под названием «Снежинка». Ты о ней слышала?

Я качаю головой.

Сестра объясняет, что по этой программе пара может усыновить эмбрион, который получается после того, как биологические родители проходят процедуру ЭКО.

– Это вроде как скандальная христианская организация, – говорит Дафна.

– Почему скандальная?

– О, понятия не имею. Наверное, потому что эти родители верят, что эмбрионы – это уже дети. Поэтому программу и называют «усыновлением», а не «донорством». Но нам с Тони плевать, как это называется.

– Ну, вариант звучит привлекательно, – соглашаюсь я. – И ты сможешь походить беременной и сама родить.

– Ага, – кивает сестра. – Отчего-то процесс вынашивания ребенка для меня важнее, чем ДНК. Поэтому мы настроены оптимистично и с нетерпением ждем, что получится.

– Я рада за вас, Дафна. Спасибо за понимание. – Я колеблюсь, зная, что слова, которые собираюсь произнести, назад не возьмешь. Но лучше, чтобы она узнала о моем решении первой.

– Что? – подталкивает Дафна.

– Ну, я просто хотела сказать, что есть и другая причина, почему я не решилась стать для тебя донором яйцеклетки.

– И что за причина?

– В общем, я думаю… думаю, что, в конце концов, не исключено, мне придется родить своего ребенка.

Сестра вытаращивается на меня с открытым ртом.

– Ты хочешь ребенка?

– Я хочу Бена.

– И что? Вы теперь снова вместе?

– Пока не знаю, – говорю я. – Но это все, чего я хочу.

– И потом вы родите маленького?

– Если это понадобится, – вздыхаю я. – Сделаю все что угодно, лишь бы вернуть Бена.

Глава 25

На следующее утро собираюсь отправиться на работу прямо из дома Дафны, но обнаруживаю, что забыла лифчик. Можно пойти и так, но тонкий облегающий пуловер изрядно просвечивает. Дафна в шутку предлагает один из своих бюстгальтеров, однако мы обе прекрасно знаем, что такой вариант не годится: грудь у сестры гораздо больше моей. Поэтому я еду переодеваться домой, надеясь, что не застану там Трея.

И, к счастью, не застаю.

Но нахожу в квартире Майкла, который стоит перед телевизором с пультом в руках во всем великолепии своей наготы.

– Черт! – хором кричим мы.

– Что ты тут делаешь? – восклицаю я, сознавая всю нелепость вопроса. Разумеется, Майкл оказался здесь вовсе не потому, что не мог в другом месте голышом посмотреть спортивные новости. Отвожу глаза, но прежде успеваю бросить невольный взгляд на причинное место сослуживца, и теперь ничто не изгладит из моей памяти эту картину. Сопоставляю увиденное со вчерашними звуковыми эффектами и думаю: «Ничего себе, Майкл! А я-то не воспринимала тебя всерьез – еще один симпатичный пиарщик, и не более».

Из своей спальни появляется довольная Джесс.

– Вы, кажется, знакомы? – Она протягивает полотенце, и Майкл быстро оборачивает его вокруг бедер.

– Да, доводилось встречаться, – улыбаюсь я.

Майкл расплывается в ответной улыбке:

– Мы думали, ты у Ричарда.

– Вообще-то я была у Дафны, – говорю я, снимая жакет, и запоздало вспоминаю о недостающем предмете гардероба.

– Классный прикид, Клаудия, – хмыкает Майкл. – Полагаю, сегодня в «Элджин-пресс» состоится презентация. Или по меньшей мере наглядная демонстрация. Можем предварительно пройтись по пунктам... если захочешь.

Снова надеваю жакет.

– Забыла бюстгальтер. Простите.

– Не стоит извинений, – отбивает Майкл.

Джесс награждает его игривым, но, как ни странно, ревнивым тычком. Кажется, у них не просто секс на одну ночь, а нечто большее. Во всяком случае, по мнению Джесс. Порываюсь выйти из комнаты, а сенсационные подробности планирую выведать чуть позже, отдельно у каждой из сторон, но затем понимаю, что с тем же успехом могу утолить любопытство прямо сейчас.

– Так что здесь все-таки происходит? – спрашиваю я. – Как давно вы вот так встречаетесь?

Джесс обнимает Майкла и отвечает:

– С тех пор, как ты отправилась в Италию, а я нашла свой банк спермы.

– Не слушай ее, – смеется Майкл. – Мы пользуемся презервативами.

«Презервативами. Во множественном числе», – отмечаю я про себя, пока подруга, хихикая, уточняет:

– Но я его уговариваю.

– Серьезно? – спрашиваю я.

– Серьезно, – подтверждает Джесс. – У него, знаешь ли, хорошие гены.

Гляжу на Майкла – мужчину, который не мог решиться даже на то, чтобы дать женщине ключ от своей квартиры. Он улыбается и пожимает плечами.

– И, кроме того, мы любим друг друга, – добавляет Джесс. – Так что все замечательно.

– Правда, – подтверждает Майкл. – Я люблю ее.

Изучаю их одинаково загадочные лица. Заговорщики весьма довольны собой, но при этом на редкость серьезны.

Трясу головой и со словами: «Это чертовски странно!» отправляюсь в свою комнату надевать бюстгальтер.

* * * * *

Днем, когда я пытаюсь работать, но в основном размышляю, как лучше связаться с Беном, в дверь кабинета стучат. Ожидаю увидеть виноватую физиономию Майкла, который до сих пор не объявлялся.

– Войдите! – восклицаю я, откидываясь на спинку стула, и готовлюсь сострить.

Дверь открывается и входит Ричард в моем любимом образе книгочея: твидовый пиджак, водолазка и очки. Я рада видеть его, и он все еще отчасти кажется мне привлекательным, но всё перевешивает чувство неловкости – ведь впервые за десять дней после нашего возвращения мы встречаемся лицом к лицу.

– Не знала, что ты носишь очки, – говорю я с нервным смешком.

– Они для чтения, – отвечает он, снимая очки и убирая в карман пиджака.

Улыбаюсь и жестом указываю на гостевой стул:

– Присаживайся.

Ричард плотно закрывает дверь и садится.

– Так что, Парр? Что происходит? – спрашивает он, адресуя мне легкую улыбку, которая не может полностью скрыть его уязвленное самолюбие. Уверена, Ричард не привык к тому, что его так или иначе отвергают. – Тебе не понравилось на Комо или что-то стряслось?

Я кашляю и, запинаясь, бормочу:

– Просто была занята, а на Комо мне очень понравилось.

– Понравилось, значит? – с иронией уточняет Ричард.

– Ты знаешь, что я имею в виду. Я отлично провела время, – добавляю я более убедительно. – Спасибо тебе.

– Ты уже благодарила меня, – откликается он. – Незачем повторяться.

Мы улыбаемся друг другу, и, кажется, молчаливая пауза тянется целых десять минут, а не каких-то тридцать секунд. В этот краткий промежуток времени мы отчетливо понимаем – если не поняли раньше, – что наш роман завершен. Знаю, что Ричард не испытывает ко мне глубоких чувств, и почти уверена, что у него есть женщина на примете и парочка кандидатур про запас. Тем не менее я все равно считаю себя обязанной оправдаться, поэтому начинаю:

– Послушай, я чувствую себя глупо, говоря тебе это, но...

Ричард прерывает:

– Осторожно. Глупость очень красит некоторых женщин.

– Только не меня, – смеюсь я.

– Дай угадаю, – щурится он. – Ты еще любишь бывшего мужа?

Изумленно таращусь на Ричарда: как он узнал? Не могу припомнить, чтобы хоть раз заикнулась о Бене после крестин Реймонда-младшего. С другой стороны, возможно, именно упорное молчание и послужило намеком? Размышляю, не выложить ли все начистоту, но вместо этого небрежно бросаю:

– Я же говорила, что это глупо.

Достаю из верхнего ящика стола свое коктейльное кольцо. Вернуть путешествие в Италию я не могу, а предлагать возместить свою половину расходов мне крайне неловко. Остается сделать символический жест, вернув Ричарду его подарок.

– Мне неудобно оставлять его у себя. – Протягиваю кольцо и неожиданно вновь ощущаю себя старшеклассницей, возвращающей Чарли его куртку со школьной эмблемой накануне отъезда в колледж.

Ричард отмахивается:

– О, ради Бога, Парр. Это же безделица. И не слишком дорогая. Оставь себе.

– Ты уверен?

Он бросает на меня сердитый взгляд.

Убираю коробочку обратно в ящик стола.

– Хорошо, спасибо тебе. Кольцо мне действительно нравится.

– Что ж, – произносит он, поднимаясь со стула. – Ведь так и было задумано.

Он стоит, а меня обуревают противоречивые чувства облегчения и сожаления. Радует, что разговор прошел столь безболезненно, что нет опасения предстоящих сложностей в совместной работе, а это, как известно, беда всех служебных романов. Но отчасти мне жаль, ведь мне нравится Ричард, и я буду скучать по нашему с ним общению. И, признаюсь, по нашей с ним близости. Мысль о том, что в тридцать пять лет, в теоретическом расцвете сексуальности, придется воздерживаться, не приносит мне удовольствия. Я понимаю, что рискую остаться совсем одна. Ричард поворачивается, готовясь уйти, но затем оглядывается с легкой улыбкой:

– Если передумаешь, ты знаешь, где меня искать. Просто позвони. Без каких бы то ни было обязательств.

Он уходит, а я повторяю в уме его слова и решаю, что хотя Ричард, по всей видимости, считает свое предложение заманчивым, создается впечатление, что в стиле жизни «без каких бы то ни было обязательств» есть что-то трагичное.

* * * * *

Разумеется, в жизни противоположного толка тоже хватает печалей, в жизни, где людей связывают лишь обязательства, – так размышляю я, когда вижу на дисплее мобильного номер Мауры, звонящей, как выясняется, со стоянки перед балетной школой Зои.

– Ну вот. Он снова взялся за старое, – сообщает она.

Сразу понимаю, что речь о Скотте. Он опять изменяет Мауре.

– Ты не могла ошибиться? – спрашиваю я. – Помнишь, ты однажды ошиблась и он действительно задерживался на работе.

Слышу ее вздох, а потом слова:

– Я наняла одного человека следить за ним. У меня есть запись.

– О Господи, Маура, мне так жаль.

– Не жалей. Иначе я разревусь.

Пытаюсь отключить причитающую интонацию и сосредоточиться на голых фактах.

– Расскажи, что случилось.

Маура описывает, как начала подозревать Скотта в интрижке, основываясь на старых заезженных уликах: задержки на работе, цветы, посланные ей в утешение, рассеянность, беспрестанные проверки голосовой почты. Сестра говорит, что ей стало невыносимо постоянно терзаться сомнениями, поэтому на прошлой неделе она открыла телефонный справочник и позвонила первому из списка частному сыщику – типу по имени Лоренц, которого охарактеризовала как «типичного выходца из клана Сопрано, сумевшего навести достаточный лоск, чтобы сойти за законопослушного бизнесмена». Итак, она авансом заплатила тысячу долларов наличными, и через пять дней у него имелось доказательство: нечеткое видео, на котором запечатлен Скотт на свидании со своей пассией в баре в Бэттери-парк-сити. Голубки пропустили по три стаканчика, воркуя в угловой кабинке.

– Как именно воркуя? – уточняю я.

– Дафна сказала бы, что они обжимались, – отвечает Маура. Мы с ней частенько подшучиваем над Дафной за ее жаргон, почерпнутый из статей о знаменитостях в бульварной прессе.

– Хм, – мычу я. – И что было потом?

Маура рассказывает, что Лоренц вошел вместе с парочкой в лифт отеля и записал их осторожные перешептывания у себя за спиной:

– Ты не мог бы остаться на всю ночь?

(Неразборчиво)

– Почему?

– Не могу, детка (неразборчиво) у меня всего пара часов в запасе.

– Но пары часов недостаточно.

– Так давай проведем их с пользой.

Затем Лоренц проследил за любовниками до номера и несколько минут подслушивал под дверью. На следующее утро он вернулся, и пятьдесят долларов, подсунутых горничной, открыли перед ним двери номера. Лоренц сфотографировал две пустые бутылки от шампанского и ополовиненную тарелку с клубникой – как банально! – и спрятал простыни с кровати в свою спортивную сумку.

– Зачем он забрал простыни? – недоумеваю я.

– Образцы спермы. Классно, да?

Перевариваю грязные подробности, затем говорю:

– Кто она? Ты ее знаешь?

– Понятия не имею, – отвечает Маура. – Но когда впервые смотрела запись, то подумала, что это Джейн.

– Твоя лучшая подруга Джейн? – в ужасе восклицаю я.

– Да. Но оказалось, что у этой девушки просто очень похожие фигура и волосы. До такой степени, что она вполне могла бы сойти за потерянную в детстве близняшку-шлюшку. Я всегда подозревала, что Скотт имеет виды на Джейн. Поэтому, когда увидела видео, сердце мое буквально оборвалось и я решила: «Господи, я убью Скотта, потом Джейн, а следом покончу с собой». И единственное, что меня остановило в то мгновение – одна очень забавная мысль. Я подумала: «При таком раскладе Дафне достанутся трое ребятишек».

– Подожди, – говорю я, как можно спокойнее и беспечнее. – Если вы со Скоттом умрете, то дети достанутся Дафне?

Видимо, я недостаточно хорошо притворяюсь, поскольку Маура запальчиво восклицает:

– Она же замужем, Клаудия, и хочет иметь детей.

– О да, понимаю, – соглашаюсь я, но точно так же, как в день крестин Реймонда-младшего чувствую укол зависти и легкий всплеск негодования. Уповаю лишь на то, что меня примут в расчет, если и Дафна тоже умрет. Решаю, что сейчас, вероятно, не лучшее время для обсуждения вопросов опекунства по завещанию, поэтому возвращаюсь к прежней теме и уточняю: – Значит, это была не Джейн?

– Нет,  не Джейн. Уверена, что она никогда бы так не поступила. Но со мной случилось кое-что странное: я пришла к выводу, что единственные люди, кому я могу полностью доверять – это ты и Дафна. Но, наверное, мне повезло, что у меня есть аж два таких человека, верно?

В голове мелькают кадры из фильма  «Ханна и ее сестры»  – одной из наиболее трагичных картин, что я видела, затрагивающих вопрос доверия. Я просто не могу представить Дафну или Мауру, предающих меня, как сестры предали Ханну. Или Джесс, коли на то пошло. Но для себя Маура уже все решила.

Сестра продолжает:

– Пожалуй, первое потрясение, пережитое при мысли, что Скотт спутался с Джейн, пошло мне на пользу. Понимаешь, я испытала невероятное облегчение, когда увидела лицо той девицы и осознала, что это не Джейн. Я словно бы одержала маленькую победу в разгар войны, в которой терплю сокрушительное поражение. Да и кроме того, в этом нет ничего неожиданного. Все мы прекрасно знаем, что Скотт неверный мерзавец. Так что сейчас я лишь имею дело с градациями этой характеристики. Он чуть более отпетый и закоренелый бабник, чем я думала раньше, – смеется она.

Я улыбаюсь, впечатленная способностью Мауры сохранять чувство юмора в трудную минуту.

– Ты уже уличила его? – спрашиваю я. – Он знает, что ты знаешь?

– Нет... И вот что скажу: очень забавно наблюдать, как он простодушно хлопочет по дому, изображая примерного семьянина. – Она пародирует Скотта: – «Эй, Маура, хочешь, я на скорую руку сварганю блинчики с черникой?»

– Отвратительно! – восклицаю я, понимая, что как бы не сложился брак моей сестры, я больше не смогу притворяться, будто Скотт мне симпатичен.

– Да уж, воистину. Но отчасти я даже нахожу некое извращенное удовольствие в том, как он старается угодить. Словно смеюсь последней, понимаешь? Словно говорю: «И кто теперь остался в дураках?»

– И что же дальше? – спрашиваю я.

– Еще не решила. Не хочу действовать сгоряча. Как смотришь на то, чтобы дать ему шанс самому признаться и покаяться в содеянном?

– Ты имеешь в виду, высказать подозрения и посмотреть, расколется ли он? – уточняю я.

– Да. Что-то вроде того. Не упоминая о доказательствах.

– Неплохая идея, – соглашаюсь я. – А если он сознается?

Маура выдыхает в трубку и произносит:

– Не знаю. Полагаю, нам понадобится семейная консультация. Может, стоит обратиться на передачу доктора Фила[11]?

Я смеюсь:

– Ты ведь это не всерьез?

– Конечно, нет! – восклицает она. – Не понимаю людей, занимающихся подобным эксгибиционизмом. Думаю, самое худшее в такой ситуации – это, скорее всего, унижение.

Отмечаю про себя, что если для Мауры самое худшее в измене – это унижение, значит, она и впрямь больше не любит Скотта. Спрашиваю, так ли это на самом деле.

– О Господи, я не знаю! – говорит она. – Мне сейчас не до бесполезных самокопаний. То есть, наверное, я люблю его таким, каким сама себе придумала. Или таким, каким он был раньше. Иногда я все еще чувствую проблески любви, когда вижу его с детьми. Он прекрасный отец, если можно назвать прекрасным отцом человека, который так поступает со своей семьей.

Она замолкает, а я думаю о нашей матери. Мысли Мауры, вероятно, тоже заняты ею. Не могу поверить, что сестре придется пережить эту боль снова.

Она продолжает:

– Однако нет, я больше не люблю его той любовью, о которой ты говоришь. Не люблю мужчину, оказавшегося способным так исковеркать мою жизнь, тогда как я не сделала ему ничего плохого.

Впервые с начала разговора голос ее срывается, и я пытаюсь пресечь поток слез решительными словами, словно мать, чей ребенок упал и колеблется, плакать ему или нет.

– Хорошо. А если Скотт начнет отпираться?

Тактика действует, и голос Мауры вновь обретает силу.

– Не знаю, – говорит она. – Наверное, заберу детей и начну все сначала.

– Ты могла бы попросить Скотта уйти. С таким видео дом наверняка достанется тебе.

– Не уверена, хочу ли я этот дом, – вздыхает Маура. – Наша жизнь в нем – сплошной фарс.

Мы довольно долго молчим, затем Маура произносит:

– Дафна мне все рассказала о твоем решении с донорством яйцеклеток. И о Бене.

Замираю на мгновение, беспокоясь о том, не обиделась ли Маура на наше с Дафной шушуканье у нее за спиной. Интересно, сколько лет должно стукнуть каждой из нас, чтобы наша троица окончательно перестала состязаться между собой?

– Да, мне было сложно ей отказать, но все же пришлось, – говорю я.

– Потому что ты хочешь вернуть Бена?

– В том числе. Но, если откровенно, я думаю, что совершила громадную ошибку и хочу ее исправить, и это главное. И я очень скучаю по Бену.

– Что ж, – произносит Маура. – Я не удивлена. Так и знала, что ты можешь передумать.

Звучащие в ее голосе интонации «я же тебе говорила», пусть и еле заметные, вызывают досаду. Приходит мысль, что я могла бы поступить точно так же. Могла бы заявить, что с самого начала не доверяла Скотту. Что считала его слишком привлекательным и лощеным для порядочного мужчины. Вспоминаю помолвку сестры. Скотт тогда арендовал самолет, чтобы тот пролетел вдоль побережья Ист-Хэмптона с плакатом «Выйдешь за меня, Маура?». Помню, как я сказала Джесс, что не стала бы верить человеку, превратившему в спектакль на публику предложение руки и сердца, этот сугубо личный и интимный момент в жизни двух людей. Я хотела тогда повторить то же самое и Мауре: высказать опасение, что она выходит замуж за циничного позера, мужчину из породы тех, кто обожает волочиться за юбками и множить завоевания. Однако не думаю, что мои слова изменили бы хоть что-нибудь . Так зачем мне вываливать все это сейчас? В глубине души Маура наверняка понимает, что ошиблась, выйдя замуж за Скотта. Равно как и я понимаю, что ошиблась, покинув Бена. Поэтому я говорю:

– Да. Иногда нужно дойти до всего своим умом.

– Ты расскажешь ему о своих чувствах?

– Угу, – отвечаю я. – Как только наберусь смелости.

Маура со вздохом замечает:

– Разве не странно, что ребенок – единственное, что разделяет вас с Беном? И дети же – единственное, что связывает нас со Скоттом?

– Да, – соглашаюсь я. – Мне следовало родить ребенка хорошему парню.

– А я родила детей нехорошему, – подхватывает Маура, чем подтверждает мою теорию о том, что женщины, пусть подсознательно, но всегда знают о своих больших жизненных промахах. Даже если избегают приглядываться к этим ошибкам. Но сейчас тот случай, когда еще можно кое-что исправить.

– Что ж, – заключаю я, а сама гадаю, не слишком ли поздно нам с сестрой что-либо исправлять. – Разве мы с тобой не прекрасная пара?

– Безусловно, – тихо смеется Маура. – Безусловно, мы друг друга стоим!

Глава 26

Следующие две недели проходят в мучительных попытках придумать способ связаться с Беном. Может, неожиданно нагрянуть к нему в гости? Позвонить на домашний телефон? На сотовый? В офис? Отправить электронное письмо? Написать ему хокку?

Расстанься с Такер,

Она тебе не пара!

Сделай беби мне.

Насчет хокку я, конечно же, шучу, но дело в том, что я действительно слагаю в голове семнадцатисложные трехстишия, набрасываю варианты электронных писем на буклетах меню и произношу проникновенные монологи, стоя под душем. Но чем больше размышляю над следующим шагом, тем большие меня одолевают сомнения. К тому же я превращаюсь в настоящую параноичку, опасаясь, что отношения Такер и Бена могут, как выражается Джесс, «быстро окрепнуть». Да уж, подруга знает о чем говорит, ведь ее любовь к Майклу крепнет прямо на глазах. Это почти наглядный процесс, будто смотришь в покадровой съемке, как распускаются лепестки цветка. Раньше я часто наблюдала, как Джесс теряла голову, но впервые накал чувств подруги не сопровождается драмой или тоской. Нет СМС-баталий. Нет истерических выбеганий из баров. Нет обманов. Нет вспышек ревности к бывшим. Напротив, между Джесс и Майклом складываются нормальные, здоровые и, что самое удивительное, наполненные взаимными чувствами отношения, и Майкл неизменно подтверждает это, когда заглядывает в мой кабинет. Друг просто светится от счастья, и наши беседы неизменно возвращаются к Джесс. Он задает головоломные и подкупающие вопросы из разряда, что ей нравилось в колледже. В подробностях выспрашивает всякие прошлые истории, которые интересны только для влюбленного по уши.

Стоит ли говорить, что я в восторге от их романа: ведь теперь я могу общаться с двумя лучшими друзьями одновременно. Это продуктивно, удобно и очень приятно.

* * * * *

Одним дождливым ноябрьским воскресеньем, когда мы втроем  безмятежно сидим в домашней одежде в гостиной и читаем газеты, Джесс поднимает на меня глаза и говорит:

– Знаешь, Клаудия, ты все-таки должна позвонить Бену до Дня благодарения.

– Почему? – удивляюсь я.

– Потому! – отвечает Джесс. – День благодарения – один из тех праздников, которые знаменуют поворотный момент. Ты же не хочешь, чтобы Бен и Такер сделали этот шаг?

– Какой еще шаг? – спрашиваю я.

– Провели праздники вместе. Если они держат курс в этом направлении, ты должна вмешаться и что-то предпринять.

Майкл опускает свой бизнес-вестник и подмигивает:

– Она права, Клаудия. Поехать с кем-то в родной город на День благодарения – очень ответственный шаг, экспоненциально более значимый, чем простое знакомство с родителями.

Наблюдая, как мои друзья обмениваются влюбленными взглядами, я догадываюсь, что между ними приглашение на День благодарения не только прозвучало, но и было принято. Удивленно гляжу на Джесс. Она и словом не обмолвилась о своих планах на праздники. До меня вдруг доходит, что впервые за время нашего знакомства Джесс не посвящает меня во все перипетии своего романа. Мы не обсуждаем стратегию, не строим догадки о мыслях Майкла, не анализируем, что он сделал (или не сделал) и что он имел в виду (или не имел). Возможно, причина кроется в том, что Джесс впервые встречается с моим другом и не хочет ставить меня в неловкое положение. Но, скорее всего, у нее наконец-то складываются полноценные отношения в которых думаешь собственной головой, а не спрашиваешь на каждом шагу совета у близких.

– Постойте-ка! – восклицаю я с напускным изумлением. – Так вы собираетесь провести День благодарения вместе? В Бирмингеме?

Джесс сияет, и голос ее теплеет.

– Да. Мы с Майклом едем ко мне домой.

Я гляжу на Майкла.

– О, в самом деле? Это очень ответственный шаг для такого, как ты.

– Кому ты рассказываешь! – подхватывает он. – Я же рискую жизнью, отправляясь туда.

Джесс закатывает глаза и восклицает:

– Может, хватит нести эту чушь! – Она оборачивается ко мне: – Ведет себя так, словно на дворе середина прошлого века, а он отправляется в южные штаты.

Майкл смеется:

– Просто не хочу, чтобы меня линчевали, когда покажусь в тех местах с блондинкой.

Джесс фыркает. Она очень гордится своими южными корнями, невзирая на то, что не испытывает желания снова жить в Алабаме.

– Закончил представление? – обращается она к Майклу.

Он берет ее за руку:

– Прости, милая. Ты же знаешь, что я жду не дождусь, когда познакомлюсь с твоей семьей и увижу твои родные пенаты.

Джесс выглядит полностью удовлетворенной. Майкл наклоняется и целует ее.

Рты у них слегка приоткрываются, словно меня здесь нет и в помине. Утыкаюсь в газету, представляя, что Бен точно так же целует Такер. Кажется, Джесс и Майкл правы. Я должна поговорить с Беном до праздников.

* * * * *

На следующее утро прихожу на работу с твердым намерением связаться с Беном до конца дня. Учитывая нашу последнюю перепалку по телефону, решаю, что лучше всего воспользоваться электронной почтой. Следующие полчаса сижу за столом и ломаю голову над приветствием. Исправляю «Дорогой Бен» на «Здравствуй, Бен», затем пишу «Привет, Бен», в итоге оставляю простое «Бен». Нажимаю двоеточие, потом стираю и меняю на запятую, а потом выбираю свое любимое сугубо деловое тире. Впрочем, точка с запятой также мила моему сердцу, и Бен как-то указал мне на эту особенность в одной из наших ранних переписок. Он тогда написал что-то вроде: «Не маловато ли здесь точек с запятой? Уверен, ты любишь эту милую крошку». Я ответила так: «Я люблю точку с запятой; и тебя я тоже люблю». Тогда я впервые написала Бену эти слова. Может быть, осторожная точка с запятой смягчит его сердце, напомнив былые времена. Пока обдумываю второе предложение, звонит телефон. Это Маура. Отвечаю, благодарная за передышку:

– Привет. Как дела?

– Он все отрицает, – сообщает сестра.

– Неужели? – говорю я. Сама не знаю, чему так удивляюсь. С чего бы прирожденному и законченному лжецу внезапно одуматься и начать говорить правду?

– Да, – устало подтверждает Маура. – Он так убедительно и так обстоятельно отнекивался! Так умело выкручивался, что я чуть не купилась. Настоящее помешательство, учитывая, что я смотрела видео и слышала запись. То есть он отлично умеет пудрить мозги.

– Ты сообщила о доказательствах?

– Еще нет, – отвечает она. – Но собираюсь припереть его к стенке в эти выходные. Скажу, что хочу развестись. Что устала жить во лжи. Я не могу оставаться с ним только ради детей. И, кроме того, сомневаюсь, что детям пойдет на пользу такая обстановка. Они всегда чувствуют, когда что-то не ладится. Мы ведь чувствовали.

– Да уж, – подтверждаю я, вспоминая, как мне было тоскливо после ночевок у друзей, чьи родители, казалось, по-настоящему любят друг друга. Обычно мне удавалось убедить себя в благополучии нашей семьи, пока я не становилась свидетельницей подлинного семейного счастья.

Сестра продолжает:

– Я имею в виду, что другого выбора нет, разве что засунуть голову в песок и смириться с судьбой.

– Мне так жаль, Маура. Я бы очень хотела как-то для тебя все исправить.

– Знаю, – откликается она. – Спасибо.

– Дать телефон моего адвоката? Она настоящая акула, – предлагаю я. – Вытрясет для тебя все, что пожелаешь.

– Надеюсь, до этого не дойдет. Предпочитаю нашего семейного адвоката в роли посредника, при условии, что Скотт проявит благоразумие. Я собираюсь сообщить ему, что рассчитываю продать дом и поделить всё имущество. И, разумеется, намерена получить опеку над детьми. Этот пункт может стать самым большим камнем преткновения.

– Ты уверена, что это – именно то, чего ты хочешь? – спрашиваю я и чувствую прилив невероятной печали, представляя, как трое детей вынуждены разрываться между двумя домами. Как Маура прощается с ними рождественским утром, отправляя к папочке открывать подарки. Я размышляю: существует ли хоть самая крошечная вероятность того, что Скотт изменится? Способна ли Маура понадеяться на чудо и дать бабнику еще один шанс? Хотя, возможно, я просто вспоминаю свой собственный поспешный развод и то, какую роль в моем скоропалительном решении сыграло фарисейское негодование. Не была ли я чересчур зациклена на собственной непогрешимости и желании насолить Бену за то, что он нарушил наш договор? Не совершает ли Маура сейчас ту же ошибку? Откашливаюсь и мягко говорю:

– Тебе не кажется, что ты немного торопишься? Ты и правда все тщательно обдумала?

– Всё давно к тому шло, Клаудия, – не уступает сестра. – Мое терпение лопнуло.

– Что скажешь детям? – спрашиваю я.

– Не знаю пока, – отвечает она. – Мальчишки еще совсем маленькие. Хоть тут повезло.

– Да, – соглашаюсь я, полагая, что у ребят, вероятно, останутся очень скудные воспоминания (если вообще останутся) о днях, когда родители жили вместе.

– Ладно. Дафна хочет забрать мальчиков вечером в пятницу, и я надеялась, что ты сможешь взять Зои на выходные.

– Разумеется, – соглашаюсь я.

– Спасибо, – благодарит Маура.

Мы обе на несколько секунд замолкаем. Затем Маура кашляет и  оживленно говорит:

– Вот и все. Еще пять дней, и прощайте мистер и миссис Степфорд.

Во всей этой ситуации с сестрой есть нечто такое, что подогревает мое стремление связаться с Беном. Поэтому, положив трубку, я спешно дописываю письмо:

Бен –

Надеюсь, ты жив и здоров. Мне жаль, что наш последний разговор закончился так нелепо; ненавижу ругаться с тобой. Я подумала, не могли бы мы встретиться в ближайшее время? Хочу обсудить с тобой один вопрос. Жду ответа.

Клаудия.

Делаю глубокий вдох и, пока не передумала, нажимаю «Отправить». Тут же хватаюсь за голову и молюсь, чтобы Бен поскорее прервал эту му́ку. Проходит десять минут – ничего. Иду в туалет, затем наливаю кофе, вспоминая правило, которое частенько повторяла Джесс:  «Под неусыпным оком телефон не зазвонит». Возвращаюсь – папка входящих писем пуста. Секунду спустя почта издает сигнал. Но послание не от Бена. И следующее, и последующее тоже. Убавляю звук и отодвигаю стул от монитора. Разрешаю себе проверять сообщения только раз в полчаса. По-прежнему ничего.

Время тянется, и вместо нервозности меня одолевает настоящая злость. По-глупому раздражаюсь на каждого знакомого, который среди всех дней в году выбрал именно этот, чтобы сказать «привет» или поделиться какой-нибудь шуткой. И когда Джесс пересылает мне игривую переписку между ней и Майклом под заголовком «Ну разве он не классный?», я впервые чувствую укол зависти к их отношениям. Не черной, конечно, но все же зависти. «Это несправедливо», – думаю я и немедленно укоряю себя за одну из самых бесполезных и контрпродуктивных мыслей, которые могут возникнуть у женщины в переломный момент. «Жизнь вообще несправедлива, – внушаю я себе. – И все, кому  исполнилось десять лет, об этом знают». Затем ощущаю, как екает сердце — меня посещает куда более печальная и отрезвляющая мысль: «Но сейчас ты сама во всем виновата».

Глава 27

Без вестей от Бена проходят четыре мучительных дня. Рисую в голове трагичные сценарии один ужаснее другого: Бену настолько наплевать, что он оставляет мое письмо болтаться во входящих, забыв мне ответить; Бен хмурится, глядя на экран, и с отвращением удаляет мое сообщение; Бен пересылает мое послание Такер, и они вместе смеются над моим отчаянием. Порываюсь позвонить Энни и спросить, не разговаривала ли она с ним и не знает ли каких-то новостей о его жизни. В конце концов, Энни ведь лихо делилась с Беном подробностями моих отношений с Ричардом. Но я не хочу идти по этому пути. Не желаю превращать глубоко личный разговор в испорченный телефон. Вдобавок я не верю, что Энни будет действовать сугубо в моих интересах. Да, она моя подруга, но она дружит и с Беном, а к настоящему времени, возможно, даже сблизилась с Такер.

Джесс со мной согласна.

– Разберись с ним сама, без посредников, – советует она.

– А если он мне так и не ответит?

– Ответит. Наверное, он не сидит в офисе, а работает где-то на объекте или что-то вроде того. Или занят, или просто из вредности хочет, чтобы ты понервничала. А если верен последний вариант, значит, ему до сих пор не все равно.

– Ты права, – соглашаюсь я, но морально готовлюсь к тому, что моя слабая надежда угаснет навсегда. Что я больше никогда не поговорю с Беном по душам.

Вечером пятницы, после долгого обеда с одним из моих любимых литературных агентов, сажусь почитать несколько присланных авторами напрямую рукописей – презрительно называемых «самотеком», так как в основном это высосанные из пальца графоманские потуги. В общей массе они настолько ужасны, что большинство издательств и редакторов отказываются их принимать. Нет смысла тратить на них ограниченные редакционные ресурсы. К настоящему моменту за тринадцать лет чтения самотека я представляла на редколлегии только одну такую рукопись, которую минут через шесть с начала презентации с треском забраковали.

Однажды Бен спросил, почему я не брошу бесполезного занятия.

– Ты же не покупаешь лотерейные билеты и не играешь в казино, – сказал он. – Так зачем тогда читаешь самотек?

Я объяснила, что поступаю так из иррациональных соображений. Что частично берусь за самотек из-за глубоко укоренившегося еще в детстве невроза: желания подходить ко всякому делу скрупулезно, охватывать все сферы своей деятельности. Ведь никогда не знаешь, где найдешь следующий феноменальный роман. Но помимо этого, призналась я тогда, мне нравится сама концепция самотека.

– Как так? – зацепился Бен, проглядывая очередное безграмотное сопроводительное письмо из-за моего плеча. – Неужели тебе нравится концепция скучных, банальных сюжетных линий и изобилие грамматических ошибок?

– Сложно объяснить, – вздохнула я тогда. – Штука в том, что самотек абсолютно демократичен. Мне нравится иметь возможность дать зеленый свет неустроенному писателю. Нравится представлять, как вчерашний неудачник преодолевает все препоны и добивается величия.

– Ну, мне такой ход твоих мыслей только на пользу, – усмехнулся Бен и поцеловал меня. – Потому что я сам вроде как попался тебе в самотеке свиданий вслепую.

Я тогда рассмеялась и подтвердила, что так и есть.

– Страшно представить, что бы я упустила, если бы решила тебя отшить!

С того дня, если Бен надевал разные носки, сжигал тост или делал что-нибудь из рук вон плохо, я называла его «мужем из самотека». Это была одна из многих наших интимных шуточек.

Поэтому кажется закономерным, что ответ Бена наконец приходит как раз в тот момент, когда я изучаю несколько рукописей, отобранных для меня Розмари как наиболее многообещающие из вороха самотека. При сигнале уведомления о новом письме я поднимаю глаза и в ужасе вижу во входящих его имя. Сердце бешено колотится, но я сижу с открытым ртом, парализованная страхом. Что-то в этих жирных буквах «Бенджамин Дэвенпорт» кажется мне зловещим. А может, загвоздка в том, что письмо без темы. Внезапно я почти на сто процентов уверяюсь, что фразы Бена будут резкими и негативными: «Не вижу смысла встречаться. Мне нечего тебе сказать».

Проходит целый час, прежде чем я набираюсь смелости открыть письмо. Дважды читаю три предложения, пытаясь уловить смысл: «Следующая неделя очень суматошная. Как насчет после Дня благодарения? В понедельник тебе удобно?»

Ничего. Сообщение абсолютно ничего не проясняет, но мне определенно не кажется многообещающим, что Бен не обратился ко мне по имени и не написал ни единого вежливого слова на прощание. Поверить не могу, что четыре дня томилась ожиданием ради этих сомнительных трех предложений. Но в общем и целом я чувствую облегчение. Это не самое худшее, что могло бы быть. И я продолжаю цепляться за надежду, отсылая ответ: «Конечно. Таверна Пита в двенадцать?»

Как самый старый из действующих пабов Нью-Йорка, «Таверна Пита» привлекает толпы туристов, но мы с Беном никогда не были против многолюдья. Мы много раз сидели в этом баре, поэтому, едва нажав кнопку «отправить», я начинаю переживать, что Бен подумает о моем сентиментальном выборе. Но его ответ приходит мигом: «Увидимся там. Хорошего Дня благодарения».

«А вот это вряд ли», – думаю я, царапая красными чернилами поперек титульного листа драгоценной рукописи какого-то автора слово «Отказано».

* * * * *

Позже тем же вечером, возвращаясь с работы, я замечаю Мауру и Зои, спешащих в сторону дома Джесс. Одной рукой Маура держит дочку за руку, а в другой несет ее спальный мешок «Даша-следопыт» и холщовую фирменную торбу с монограммой. Шнурки розовых кроссовок Зои развязаны и волочатся по мокрому тротуару.

Наконец заметив меня, племянница визжит: «Тетя Клаудия!», словно я какая-то знаменитость. Зои творит чудеса с моей самооценкой.

– Эй, Зои! – кричу я. – Ты приехала ко мне на выходные?

– Ага! – вопит в ответ она. – И мама сказала, что я могу ложиться во сколько захочу и есть что угодно!

Перевожу взгляд на Мауру, чтобы та подтвердила слова дочери. Сестра устало пожимает плечами. Она выглядит одинокой и отчаявшейся, и слишком обессиленной, чтобы спорить о времени отхода ко сну или о сладких хлопьях. Интересно, неужели уже берется курс на «подкупи своего ребенка», которым зачастую следуют разведенные родители? Все дети знают, что у развода родителей есть одна выгодная сторона – возможность манипулировать чувством вины, замотанностью и состязательным духом мамы и папы, чтобы выжать максимум пользы для себя любимого из обоих лагерей. Помню, когда мама ушла от нас, у меня стало вдвое больше рождественских подарков, причем их цена тоже удвоилась.

Зои отпускает руку Мауры и ковыляет ко мне. Наклоняюсь, чтобы завязать ей шнурки на бантик. Потом целую племянницу в холодную розовую щеку и шепчу ей на ухо:

– Угадай, что я для тебя приготовила?

– Что? – подпрыгивает от нетерпения Зои.

– Печеньки «Поп-тартс»!

Зои обожает клубничные печенья, но прежде они ей доставались только по особым поводам. До недавнего времени Маура сходила с ума по органическим продуктам.

– С каким вкусом? – теребит меня Зои.

– Клубничные. С глазурью и обсыпкой, – искушаю я. – Парам-пам-пам!

Зои лучится улыбкой. До чего же приятно, когда кого-то так легко порадовать. Жаль, что я не могу помочь решить проблемы и Мауре. Я выпрямляюсь и обнимаю сестру. Под пальто от «Берберри» чувствуются ребра и костлявые плечи.

– Ты стала совсем худющая, Маура, – хмурюсь я. – Я за тебя волнуюсь.

Маура вздыхает и касается скулы.

– Знаю. Выгляжу изможденной, да?

– И никакой не изможденной, – возражаю я. – Просто слишком худой. Нужно следить за собой.

– Забавно, – говорит Маура. – До этой недели я всерьез считала, что нельзя быть слишком богатой или слишком худой. Сейчас я уже не так в этом уверена. Лучше бы я была бедной и толстой, но счастливой.

Зои перебивает мать возгласом:

– А Джесс дома? Можно мне будет примерить ее туфли?

– Конечно! Все сто пар! – подхватываю я, думая, что если в глазах Зои я выступаю в роли какой-никакой знаменитости, то Джесс уж наверняка занимает позицию вровень с Мадонной. Даже шестилетка не может не заметить превосходство в красоте и стиле.

Маура бросает взгляд на свои часики от Картье и опять вздыхает.

– Ладно. Мальчики у Дафны, а Скотт ждет меня к восьми. Пожалуй, мне пора домой.

– Удачи, – напутствую я. Затем беру сестру за руку и заверяю, что люблю ее. Мы с Маурой редко говорим это друг другу, хотя никогда не подвергаем сомнению.

– Спасибо, Клаудия. Я тоже тебя люблю, – слабо улыбается Маура. Затем присаживается перед дочерью и убирает с ее лица прядь волос. – И тебя, тыковка.

– Люблю тебя, мамочка, – откликается Зои и обнимает мать за шею.

– Веди себя хорошо, слушайся тетю, – наказывает Маура.

– Хорошо, мама.

Маура улыбается дочери, потом встает и смотрит на меня.

– Позвони, когда сможешь, – прошу я.

Она кивает, разворачивается и быстро идет к серебристому «рейнджроверу», цокая шпильками ботильонов по асфальту. Несколько секунд я смотрю ей вслед, охваченная тревогой. Предстоящий мне обед в «Таверне Пита» кажется вполне обыденным в сравнении с тем, что ждет сестру в эти выходные. Наверное, сказывается переменная "три невинных ребенка" в уравнении, которое решает Маура, троих невинных детей.

Опускаю глаза на Зои и вижу, что она тоже выглядит обеспокоенной. Девочка щурится, глядя, как мать заводит машину и отъезжает от обочины. Маура машет нам и слегка бьет по клаксону. Зои машет в ответ и одними губами произносит:

– Пока, мамочка!

Я никогда прежде не видела племянницу такой печальной и невольно задумываюсь, в чем причина ее грусти: чувствует ли она неладное или просто слишком мала, чтобы две ночи провести вне дома. Взъерошиваю ее волосы и шучу:

– Готова залезть в теплую духовку, Зои-пирожочек?

Она кивает и с восходящей интонацией говорит:

– Тетя Клаудия?

– Да, милая? – замираю я, страшась ее вопроса.

И, конечно, она задает один из фирменных.

– Почему мама такая грустная?

– Мамы иногда грустят, вот и все, – даю я универсальный ответ.

Зои вздыхает:

– Вчера в машине она сказала слово на букву «п», а потом расплакалась.

– Иногда мамы произносят плохие слова, а иногда расстраиваются, – утешаю я. – Но все наладится, милая. Все будет хорошо.

– Обещаешь? – спрашивает племяшка и смотрит на меня обеспокоенными голубыми глазенками.

Я паникую, пытаясь угадать правильный ответ. Могу ли я дать такое обещание? Что именно подразумевается под «хорошо»? Совершенно точно я не хочу врать Зои. Внезапно на память приходит один жуткий выпуск «Семейной вражды», который я посмотрела лет в семь. На суперигре вопрос был следующий: назовите пять главных тем, насчет которых родители постоянно лгут. Помню, как усердно думала, пытаясь припомнить хоть что-нибудь подходящее, а потом семья Джонсонов принялась выпаливать: «Это… Санта Клаус! Пасхальный кролик! Зубная фея!» Момент был чудовищный. Отчасти потому, что я внезапно узнала горькую правду о моей любимой троице, но самое кошмарное, что как раз в тот день мне пришло написанное от руки письмо с Северного полюса – драгоценное письмо, которое, как сказали по телевизору, было фальшивкой. Тогда я сорвала его с доски над своим столом и предъявила родителям обвинение во вранье.

Сейчас я тщательно обдумываю вопрос Зои и решаю, что все-таки все будет хорошо. И поэтому говорю:

– Да, Зои. Обещаю.

Обнадеженная племяшка улыбается, потом сует ручонку мне в ладонь и говорит:

– Мы можем теперь пойти есть «поп-тартс»? На ужин?

– Отличная идея, – киваю я. – «Поп-тартс» на ужин. И на десерт!

– И на закуску? – уточняет она.

– Ага, и на закуску, – с улыбкой подтверждаю я. – Что может быть лучше?

* * * * *

Пока мы с Зои заканчиваем наш изысканный ужин из трех перемен клубничных «поп-тартс», с работы возвращается Джесс. Они с Зои обнимаются и здороваются, а я осторожно интересуюсь, придет ли позже Майкл. Джесс качает головой и говорит, что ей хочется провести вечер только с нами. Я рада, потому что ума не приложу, как объяснить Зои совместную ночевку неженатых мужчины и женщины. И тут Зои поворачивается к Джесс и приступает к допросу:

– Кто такой Майкл? Ваш парень?

– Ага, – с улыбкой подтверждает Джесс. – Мой парень.

– Вы его любите? – тут же выпаливает Зои.

Джесс глядит на меня и смеется.

– Бьет не в бровь, а в глаз, – замечаю я.

– Что это значит? – спрашивает Зои.

– Ты задаешь очень хорошие вопросы, – перевожу я.

– О. – Зои снова выжидающе смотрит на Джесс.

– Да, – кивает та. – Я его люблю.

– А почему?

– Ну-у… Он умный. И милый. И забавный. И очень-очень красивый.

Зои хмурит светлые бровки, переваривая информацию, а потом задает вопрос, ответ на который интересен многим.

– Вы поженитесь?

Джесс наконец выглядит озадаченной.

– М-м-м. Ну, Зои, я пока не знаю. Поживем, увидим.

– Когда увидим?

– Хм-м. Сложно сказать.

– Почему сложно?

– Ну-у, потому что иногда влюбляешься в человека, который на самом деле не является твоей второй половинкой. И должно пройти время, прежде чем это выяснится, – объясняет Джесс гораздо лучше, чем смогла бы я.

– Надеюсь, вы с вашим парнем поженитесь, – говорит Зои. – Это будет по-настоящему романтично.

– Очень романтично, – соглашается Джесс. – Давай загадаем желание, чтобы у этой истории был счастливый конец.

Зои жмурится и про себя загадывает желание. Открыв глаза, она с серьезным видом смотрит на Джесс.

– Дядя Бен и тетя Клаудия ра… развелись, – сообщает она, словно меня нет в комнате.

– Знаю, – кивает Джесс, не глядя на меня.

– Но тетя Клаудия любила дядю Бена, – продолжает Зои и смотрит на меня. – Правда, тетечка?

– Правда, – киваю я. И, ступая на скользкую дорожку, добавляю: – И всегда буду любить.

Зои приободряется.

– Значит, может быть, что вы снова поженитесь?

«Вот оно», – думаю я. Единственная моя великая надежда выявлена и озвучена ребенком. Обдумываю варианты ответов. Сначала решаю сказать, что это действительно возможно. Что я очень этого хочу. Что всем сердцем скучаю по Бену и понимаю, что совершила ужасную ошибку, не решившись родить ему ребенка. Что на свою беду я была слишком упрямой, несгибаемой, мстительной и гордой. И что я очень надеюсь, что время не окончательно упущено.

Но боязно озвучить что-либо из этого. Страшно себя сглазить. Вместо этого я произношу туманное и безразличное:

– Ну, Зои, на это желание я бы не стала задерживать дыхание.

Как всегда поняв меня буквально, Зои театрально набирает в легкие воздуха и не дышит. Щеки надуваются, а личико краснеет.

– Дыши! – смеясь, прошу я.

Она качает головой, и уголки ее плотно сжатых губ приподнимаются в улыбке.

– Зои! Дыши! – повторяю я и щекочу ее, пока девочка, хихикая, не выпускает воздух изо рта.

Когда она наконец успокаивается, то говорит:

– Тетя Клаудия?

– Да, Зои?

– Если вы с дядей Беном снова поженитесь, пусть это будет поскорее. Знаешь, почему?

Я с тревогой смотрю на нее и сосредоточиваюсь на зуде в пояснице. Конечно, малышка и не подозревает о стареющих яйцеклетках. Конечно, она не в курсе, что я собираюсь предложить Бену ребенка в обмен на шанс получить мужа обратно. Наконец я говорю:

– Почему же?

– Потому что если вы будете тянуть, я слишком вырасту и не смогу держать для тебя букет.

Я с облегчением улыбаюсь.

– Хмм, резонно, Зои. Но тебе еще расти и расти.

– Но все равно, не тяните, – не уступает она. – И на этот раз не избегайте друг от друга.

– Сбегайте, – поправляю я.

– Сбегайте, – повторяет за мной племянница.

– М-м-м, ладно. Хорошо. Посмотрим, – бормочу я, задумываюсь, как долго Зои может бомбардировать нас вопросами. Если я перестану осторожничать, не исключено, что она сумеет навести меня на разговор о переписке с Беном, о нашем предстоящем свидании за обедом и о моей отчаянной надежде на то, что бывший муж не влюбился до одури в девушку по имени Такер.

Мысленно готовлюсь к новому вопросу, который оказывается блаженно безобидным:

– А сейчас уже можно попримерять туфли?

– Конечно, – говорю я, испытывая облегчение. Ура, мне не придется рассказывать племяннице о Такер – легконогой, густоволосой и готовой родить докторше, которая совершенно точно не способна любить Бена так сильно, как люблю его я.

Глава 28

На следующее утро я просыпаюсь и вижу, как Зои в лавандовой ночной рубашке в горошек стоит на цыпочках у окна моей спальни, прижимаясь к стеклу носом и ладошками. Изучаю ее серьезный профиль и встопорщенные от статического электричества волосики и наконец прерываю сосредоточенность малышки вопросом:

– Что там такого интересного, Зои?

Она поворачивается и бежит к моей кровати с криком:

– Снег, снег идет, тетя Клаудия!

– Правда?

– Да! Сама посмотри!

Я следую за ней к окну, вспоминая, какой восторг вызывал снег в детстве. Теперь же он просто создает неудобства, особенно в городе, мигом покрывая улицы грязным слякотным месивом. Но я забываю о житейском дискомфорте, выглядывая из окна вместе с племянницей. И даже чувствую некоторое разочарование, когда вижу лишь несколько разрозненных снежинок, не собирающихся на земле в сугробы.

– Непохоже, что снег уляжется, – говорю я. – Обычная ноябрьская дразнилка.

Зои выглядит удрученной, а в моей памяти всплывает, как мы с сестрами, бывало, воспаряли духом в снежное утро, но затем надежды пропустить занятия безжалостно разрушал диктор по радио, который весьма жизнерадостно объявлял, что все школы открыты. Или, что еще хуже, перечислял школы, которые не будут работать, а потом уточнял, что наша явилась исключением и уроки начнутся вовремя, не дав нам ни часика в утешение. Одним из самых счастливых дней моего детства стал тот, когда мама воскликнула, что не поддержит такое дурацкое решение: «Я не стану рисковать, отправляя вас в школу на автобусе! Объявляю День Снега!» Да, в том, что наша мамочка не следовала общим правилам, имелись некие второстепенные плюсы.

– Если снег ляжет, пойдем кататься на санках в парк? – спрашивает Зои.

– Конечно, – киваю я, думая, насколько же ярче эмоции, когда ты еще ребенок. Радость необъятнее, разочарование болезненнее, надежда осязаемее. – Хочешь станцевать снежный танец, чтобы помочь снежинкам?

Зои снова расцветает и уточняет:

– Что такое снежный танец?

Я подскакиваю на матрасе и изображаю карикатурный ритуальный танец, которому малышка пытается подражать. Мы взмахиваем руками и ногами, пока не выбиваемся из сил. Потом я говорю:

– Ладно, пора выдвигаться! У нас впереди насыщенный день!

– А куда пойдем, тетя Клаудия?

Я обрисовываю план: дневной спектакль, поход в старейший магазин игрушек «ФАО Шварц» и катание в запряженной лошадьми карете по Центральному парку.

Зои выглядит радостной.

– Что ж, тогда переоденусь в платье.

– Да, давай, – поддерживаю я. – И думаю, сегодня не помешает накраситься, согласна?

Зои еще больше расплывается в улыбке. Она настоящая девочка, и постоянно требует то проколоть ей уши, то побрить ноги, то нанести макияж. Маура меня убьет, если я проколю малышке уши или дам ей бритву, но немного румян и блеска для губ – совсем другое дело. Зои чинно шагает в ванную и более взрослым голосом, чем ей пристало по возрасту, говорит:

– Почему нет, тетя Клаудия? Отличная идея.

* * * * *

Несколько часов спустя, после интересной постановки «Короля Льва», мы с Зои выходим из театра «Новый Амстердам»[12] на Сорок второй улице. Солнце ярко светит, и от снега не осталось и следа, но день все равно кажется зимним и праздничным. Город уже украшен лампочками и гирляндами, а по улицам ходят толпы понаехавших к Рождеству туристов. Зои надевает пушистый розовый берет и того же цвета перчатки, а я быстро ловлю такси и прошу водителя отвезти нас к гостинице «Плаза», поскольку «ФАО Шварц» находится через дорогу от нее. По дороге в центр мы распеваем «Акуна матата» – очень прилипчивая мелодия. Пока мы веселимся, я почти забываю о настоящей причине того, что Зои на выходные осталась у меня. Узнает ли она когда-нибудь правду о нашем совместном уик-энде? Не будут ли ее воспоминания скорее грустными, чем веселыми?

Мы выходим из машины на подъездной дорожке к гостинице. Отдаю водителю деньги и придерживаю дверь, выпуская Зои. Она выскакивает из такси, начисто забыв, что в джемпере в рубчик и в модном пальтишке должна вести себя как леди. Затем указывает на синелицего мима, который застыл в странной позе рядом с фонтаном перед отелем.

– Можно пойти на него посмотреть? – спрашивает Зои.

– Конечно, – разрешаю я, а сама вспоминаю, как Бен постоянно негодовал: «Почему это считается талантом? Кому вообще интересно учиться такой фигне?» Очевидно, многие не разделяют его мнения, потому что вокруг мима собралась внушительная толпа зевак, снимающих зрелище на видео.

Зои стремглав бежит к неподвижной фигуре, а я, стоя у лестницы, достаю из сумочки сотовый телефон. Хочу посмотреть, не звонила ли Маура. Обнаруживаю новое сообщение, но оно от Дафны. Одним глазом приглядывая за Зои, слушаю рассказ Дафны о свежеиспеченном лимонном пироге и как мальчики теперь облизывают ложки. Затем сестра добавляет, что от Мауры никаких известий. «Скрести пальцы, чтобы новости были хорошими», – завершает она свою речь.

Вряд ли хорошие новости по версии Дафны те же, которые хотела бы услышать я. За исключением случаев насилия в семье, Дафна убеждена, что пары с детьми должны во что бы то ни стало оставаться вместе. А мне кажется, что все зависит от счастья. Не такого счастья, как на семейной рождественской фотографии, а настоящего, всеобъемлющего счастья.

Проматываю сообщение Дафны и слушаю старое послание от Бена, которое мне не хватило духу удалить после развода. Это единственная сохранившаяся у меня запись его голоса. В словах нет ничего особенного – он просто диктует номер нашего офтальмолога, но один лишь голос Бена заставляет мое сердце трепетать. Жаль, что не получится поговорить с ним раньше следующего понедельника. Обещание готово сорваться с языка: «Я рожу тебе ребенка, Бен. Я готова на все, лишь бы тебя вернуть».

Нажимаю кнопку сохранения, закрываю телефон и поднимаю глаза на Зои, все еще зачарованную неподвижным мимом. Теперь она держит свой берет в руке, и солнечный свет падает на ее волосы, отчего они кажутся рыжее, чем обычно. На один восхитительный момент я чувствую, что меня переполняют ощущения мира и благоденствия.

А в следующую секунду все разом меняется.

Сначала я замечаю мальчика, щуплого скейтбордиста в мешковатых шортах, высоких кедах и оранжевом шлеме. Рассеянно удивляюсь, что он в такой холодный день вышел из дома без пальто. Он не старше двенадцати, а в движениях проскакивает подростковая неуклюжесть, хотя трюки паренек выполняет быстро и уверенно. Начинающий каскадер явно рисуется, но притворяется, будто не замечает нескольких восторженных зрителей, уже уставших от созерцания мима. Должно быть, он одиночка: мальчишки его возраста обычно ходят стайками. Смотрю, как он перелетает несколько ступенек, ловко приземляется и снова разгоняется. И тут вижу, что Зои бежит ко мне как раз на пути движения скейтбордиста. Я замираю, уже зная, что сейчас случится, но бессильная предотвратить неизбежное – совсем как при просмотре особо жуткой сцены в фильме ужасов, сопровождаемой зловещей музыкой. И вот мальчик на полной скорости мчится навстречу Зои и кричит: «Эй! Эй! Поберегись!» Вижу, как моя девочка в последнюю секунду пытается свернуть в сторону, и молюсь, чтобы навыки лихача победили силу инерции. Но в момент разворота подросток соскальзывает с доски и врезается в Зои. Малышка падает на спину как кукла, и ее голова с глухим стуком ударяется об асфальт. Скейтбордист лежит рядом с ней: похоже, он больше смутился, чем поранился.

Слышу свой крик и стук сердца в ушах. Кажется, что все вокруг движется в замедленном темпе, пока я пробираюсь сквозь толпу и падаю на колени рядом с Зои. Ее кожа посерела, веки прикрыты, а по левой щеке струится кровь – прямо на воротник из белого кроличьего меха. Меня переполняют ужас и паника, пока проверяю, дышит ли она. Да, дышит. Но в голове бьется мысль: «А если она умрет?» Настойчиво убеждаю себя не сходить с ума, ведь дети не умирают от столкновения со скейтбордом. Это просто небольшой несчастный случай. Но страх не унимается: «Сотрясение мозга, черепно-мозговая травма, увечье головы и шеи, паралич». Вспоминаю другие несчастные случаи, например, с мальчиком из сюжета новостей, который остался парализованным после обычной игры в хоккей на льду. В голове проносится образ Зои, приезжающей на школьный выпускной в инвалидной коляске.

«Соберись же, – приказываю я себе. – Действуй и перестань драматизировать!»

Но все, что я могу, – повторять имя Зои и осторожно встряхивать ее за плечи. Малышка не реагирует. Лихорадочно пытаюсь вспомнить правила оказания первой помощи, выученные сто лет назад в скаутском отряде и на уроках в старших классах: «Никогда не перемещайте человека с черепно-мозговой травмой или травмой шеи, проверьте зрачки, наложите шину, чтобы остановить кровь, вызовите скорую, позовите на помощь».

Я чувствую взгляды окружающих и слышу беспокойный ропот вокруг, пока нашариваю в сумке гигиеническую салфетку. Когда прижимаю ее к голове Зои, веки бедняжки трепещут и она открывает глаза. С огромной благодарностью произношу ее имя. Зои хнычет и трогает лицо. При виде крови на розовой перчатке малышка вскрикивает, поворачивается на бок, и её тошнит. Где-то на периферии сознания всплывает, что рвота – признак сотрясения мозга, но понятия не имею, ни насколько оно серьезно, ни как его лечить.

Зои садится и начинает, подвывая, звать Мауру и Скотта.

– Мамочка! Папочка! Хочу к мамочке!

Скейтбордист, прихрамывая, подходит к нам и бормочет извинения.

– Простите, – мямлит он, – она выбежала мне поперек дороги.

Похоже, он боится влипнуть в неприятности. Мне хочется обвинить его, накричать за катание на доске в толпе, но я просто говорю:

– Все нормально.

Мальчик незаметно исчезает, зажав под мышкой свою доску. Я переключаюсь обратно на Зои, и тут внезапно, словно из ниоткуда появляется пожилой мужчина и приседает рядом с нами. Он хорошо одет, а низкий голос звучит успокаивающе. Он осторожно спрашивает, моя ли это дочь.

– Нет, я ее тетя, – виновато признаюсь я.

И такое случилось, когда племянница была под моим присмотром.

– Я поймал вам машину, – сообщает незнакомец, указывая на автомобиль, стоящий на дороге перед отелем в нескольких метрах от нас. – Вас отвезут в медицинский центр Нью-Йоркского Университета. Наверное, девочке просто наложат несколько швов.

При упоминании о наложении швов Зои хнычет, а потом бурно протестует, когда мужчина пытается поднять ее с земли.

– Позволь дяде донести тебя, милая, – прошу я.

И она успокаивается. Несколько секунд спустя я сажусь в машину, а спаситель передает мне Зои и мягкий белый платок с вышитыми инициалами «У.Р.Г.».

– Все будет в порядке, милая, – говорит он.

Не уверена, обращается ли он ко мне или к Зои, но мне хочется поцеловать этого доброго седоволосого незнакомца, чье имя начинается на букву У. Он диктует водителю адрес больницы и закрывает дверь. Пока мы едем по Пятой авеню, Зои сворачивается в клубочек на сиденье и всхлипывает. Я прижимаю платок к ссадине на ее голове. Волосы спутались и липкие от крови. В какой-то момент я осознаю, что оставила берет малышки на тротуаре, и чувствую себя еще более виноватой. Сначала я допустила несчастный случай, затем потеряла любимый головной убор племянницы. Могу только вообразить, что подумает Маура, выслушав мой рассказ о случившемся: «Знаю, ты любишь Бена, но ты уверена, что способна быть матерью?» Звоню сестре – и на домашний телефон, и на сотовый – и с облегчением слышу включившуюся голосовую почту. Я еще не готова каяться, равно как и не хочу расстраивать Мауру, которой и так несладко. Пытаюсь успокоить Зои, повторяя последние слова незнакомца. Говорю ей, что все будет в порядке. Но в ответ она только хнычет и требует мамочку.

* * * * *

По приезде в больницу кровь из ранки сочится гораздо слабее, и я больше не беспокоюсь о параличе или повреждении мозга. Но нас все равно вызывают почти сразу же после регистрации. Что очень отличается от посещения неотложки с Беном, когда он сломал лодыжку, играя в флагбол, – в тот раз мы просидели в приемном покое семь часов. Или от случая, когда я отравилась суши и буквально умирала от рези в желудке, но все равно дожидалась приема, пока врач не осмотрел, казалось, всех бандитов и «Ангелов Ада» в Нью-Йорке.

Поэтому я чувствую гигантское облегчение, когда племяшке предоставляют первоочередность и нас ведут в смотровую. Медсестра помогает Зои переодеться в больничную рубашку и снимает ее основные жизненные показатели. Секунду спустя за ширму влетает жизнерадостный ординатор, который представляется доктором Стивом. Доктор Стив напоминает гибрид Дуги Хаузера[13] и Джорджа Клуни из сериала «Скорая помощь». Он очень молод, но все равно уверен в себе и харизматичен. Пока он выспрашивает подробности несчастного случая и осведомляется у Зои о ее самочувствии, перемежая медицинские вопросы с болтовней о школе и любимых занятиях, я вижу, что малышке он нравится и способен ее успокоить. После короткого осмотра он обращается к Зои со словами:

– Что ж, Зои, ты довольно сильно поранилась, поэтому вот что мы сделаем. Для начала устроим тебе маленький рентген головы, а потом наложим несколько крохотных швов за ухом.

При упоминании швов Зои опять пугается (медикам нужно придумать для них новое название: ну какому ребенку понравится мысль о том, что его кожу будут сшивать иголкой?), но доктор Стив улыбается и обещает наложить швы не только не больно, но еще и чудесной розовой ниточкой, которая через несколько дней рассосется. Зои продается с потрохами.

– А зачем рентген? – спрашиваю я, все еще опасаясь, что племянница могла серьезно повредить голову.

– Просто мера предосторожности, – обращает свою улыбку уже ко мне доктор Стив. – Буду очень удивлен, если обнаружится что-то помимо легко устранимого повреждения.

Я киваю и благодарю его. Доктор Стив уходит, чтобы организовать для Зои рентген и принести волшебную розовую нитку, а я пока отыскиваю в сумке лист бумаги и предлагаю малышке сыграть в «виселицу».

Два часа и минимум переживаний спустя исследование рентгеновского снимка подтверждает врачебный прогноз, и Зои выглядит как новенькая с пятью розовыми шовчиками и по уши влюбленная в доктора Стива. Тот вручает ей леденец на палочке – хороший, с жевательной конфетой внутри – и говорит:

– Итак, Зои, ты мне нравишься и все такое, но я очень надеюсь, что больше никогда тебя здесь не увижу.

Зои неуверенно улыбается и становится непривычно стеснительной.

– Так что скажешь, Зои? Обещаешь не гулять на пути разгона скейтбордистов?

Зои обещает, что постарается, и врач дает ей пять.

Интересно, проходил ли доктор Стив курс лекций по умению обращаться с больными детьми, или у него все получается естественно? Возможно, все дело в практике. Возможно, мне удастся найти книгу из серии «для чайников»: «Как справляться с неотложными состояниями и проблемными детьми».

Потом я думаю о Бене. Если повезет, и он вернется, то мне не придется быть идеальной мамочкой. Мы сумеем разбираться со всем вместе. Представляю себе нашу малышку, прибежавшую с большой занозой. Бен бы прихватывал пинцетом, а я сидела рядом, держа наготове пластырь с котом Гарфилдом. Когда-то мы с Беном были одним целым. И будем им снова.

А потом мы с Зои идем к выходу, держа в руках документы о выписке и запасные леденцы, и я вдруг слышу за спиной смутно знакомый голос:

– Клаудия? Это вы?

Сердце уходит в пятки, когда я догадываюсь, кто меня окликнул. Медленно поворачиваюсь и смотрю прямо в большие зеленые глаза Такер Янссен.

Глава 29

– Привет, Такер, – здороваюсь я, разглядывая голубую больничную униформу под идеально выглаженным белым халатом и сверкающий стетоскоп. И, конечно, длинную гриву светлых волос, собранную в фирменный конский хвост. Такер даже симпатичнее, чем мне помнилось. Но, скорее всего, потому, что накрашенная женщина выглядит совсем иначе, чем она же после пробежки. Меня передергивает от мысли, как фантастически она, должно быть, смотрится в вечернем наряде. Я падаю духом и оглядываюсь на дверь в надежде, что наша беседа будет короткой. Хотя нас и связывает кое-что общее, мне нечего ей сказать.

– Привет, Клаудия, – произносит она как ни в чем не бывало.

«Ты, вообще-то, не должна знать, что Такер – медик», – напоминаю я себе и, пытаясь сымитировать крайнее удивление, выдыхаю:

– Так ты врач?

– Ну да, – отвечает она с показной скромностью. – Детский хирург.

– Ого, здорово.

– А ты здесь зачем? – спрашивает Такер, скользя взглядом по Зои. – Все в порядке?

Хотя ее участие и кажется искренним, оно все равно меня бесит. Мнительность, конечно, но я чувствую, что она меня осуждает. Оценивает размах моей халатности. И приходит к выводу, что при любом раскладе из меня  вышла бы непутевая неумелая мать.

– Племянница немного поранилась, вот и всё. Но она уже в порядке, – поясняю я.

– Бедняжка, – мурлычет стерва.

И тут вновь вернувшаяся в хорошее настроение Зои вмешивается:

– А у меня пять швов!

«Что же еще она скажет?» – паникую я и молюсь, чтобы Такер не упомянула Бена, потому что тогда остановить словесный поток болтушки-племянницы уже не получится. Будто наяву слышу: «Откуда вы знаете дядю Бена? Тетя Клаудия развелась с ним, потому что не хотела детей. Но она говорит, что никогда его не разлюбит. И если они снова поженятся, я буду рассыпать лепестки на свадьбе!»

Само собой, реплика Зои позволяет Такер продолжить разговор. Она наклоняется, подмигивает и словно по секрету спрашивает:

– Розовенькие?

– Ага! Розовенькие, – сияет Зои.

Такер треплет малышку за волосы и восхищенно улыбается. Потом выпрямляется и говорит:

– Чудесный ребенок.

– Спасибо, – улыбаюсь я, хотя не уверена, что уместно принимать комплименты чужому ребенку, пусть это и моя племянница. Переминаясь с ноги на ногу, снова смотрю на дверь, и тут мозг напрочь отключается. До смерти не хочется переходить на другие темы, вроде марафонов или Бена. Интересно, знает ли Такер о моих планах увидеться с ее парнем? Подозреваю, что знает. Ведь рассказал же мне Бен о подарке от бывшей, который та прислала, когда мы уже год как встречались. Помню, я тогда спросила, изо всех сил стараясь изобразить непринужденность:

– О, как мило. Что же она тебе подарила?

– Поэтический сборник, – ответил Бен как ни в чем не бывало, словно для него это ничего не значило.

Но мне-то было сложно представить более угрожающе многозначительный подарок, чем книга, не говоря уж о поэтическом сборнике, и стоило огромного труда удержаться от вопроса, что за издание и какой тематики стихи. Тогда я с деланным безразличием промычала:

– О, так любезно с ее стороны.

– Ага, – согласился Бен, – Мне все равно. Это не имеет значения. Сказал тебе просто, чтобы ничего не скрывать.

В этом весь Бен – прямой и честный. Так что, уверена, он не стал скрытничать и по поводу нашего намеченного обеда.

Как и следовало ожидать, Такер начинает выпытывать:

– Ну, как ты вообще поживаешь, Клаудия?

Слова сами по себе невинные, но в ее голосе звучит оттенок снисходительности и жалости. Она весьма тонко демонстрирует свои права на мужчину. Ведет себя так же, как я при встрече с Николь на заре наших с Беном отношений. Такер мила и полна чувства собственного достоинства, но вместе с тем ясно показывает, кто тут победитель.

– Отлично, а ты? – отрезаю я. Меня такой повадкой не испугать. Я была замужем за Беном. Подумаешь, пробежали вместе марафон, все равно она не заслужила права на подобные претензии.

– Превосходно, – спокойно парирует Такер. Ей нет нужды говорить: «И совсем я тебя не боюсь».

Моя неловкость перерастает в возмущение, пока обдумываю ее ответ. Ну конечно, «превосходно» кроет «отлично». Сучка просто жаждет меня обойти. Вся презумпция невиновности, которую я ей выделила, испаряется сквозь приоткрывшуюся больничную дверь. Вдруг накатывает желание влепить Такер пощечину или плеснуть ледяной водой в лицо. Выкинуть что-нибудь эдакое, на что способны только персонажи комедийных сериалов.

Но порыв сдувается, когда она поднимает руку, чтобы перекинуть свой проклятый конский хвост на другое плечо. Я вижу ее кольцо.

Кольцо с бриллиантом.

Кольцо с бриллиантом на левом безымянном пальце.

Не могу точно сказать, продемонстрировала ли Такер его специально, но совершенно уверена, что она перехватила мой взгляд. Так что выбора нет, надо признаться. Делаю глубокий вдох, собираясь с духом, указываю на ее руку и говорю:

– Поздравляю.

Стерва победно улыбается и скользит взглядом по руке, прежде чем спрятать ее в карман халата. Потом заливается румянцем и щебечет:

– Спасибо, Клаудия. Это произошло так быстро.

– Да. Ну что ж, поздравляю, – повторяю сама не своя от опустошения. Я едва способна смотреть перед собой, не то что соображать.

Такер начинает расспрашивать о моих планах на День Благодарения, но я перебиваю ее сообщением, что нам на самом деле уже пора домой. Беру Зои за руку и вывожу на улицу, где ловлю такси. Назвав таксисту адрес, погружаюсь в созерцание кварталов, что проносятся за окном. И тут вдруг четко понимаю, что этот день навсегда останется худшим во всей моей жизни. Не будет больше никакой надежды. И время ничего не исцелит. Печать этой встречи в больнице останется на мне навсегда. Станет частью меня. Вообще-то, уже стала. Я пытаюсь сконцентрироваться на дыхании, умоляя себя не заплакать, но проигрываю эту битву. Чувствую, как отчаяние комом нарастает в горле. В конце концов где-то между больницей в Ист-Сайде и квартирой лучшей подруги я окончательно расклеиваюсь на глазах шестилетней племянницы.

– Что случилось, тетя Клаудия? – спрашивает Зои дрожащим от страха голосом. Она никогда раньше не видела моих слез. – Почему тебе грустно?

– Потому что у меня болит сердце, – говорю я, вытирая слезы тыльной стороной ладони.

– А почему? Почему оно у тебя болит? – подхватывает малышка, сама готовая расплакаться.

Я не могу ответить, так что она продолжает спрашивать. Снова и снова.

– Потому что я люблю дядю Бена, – наконец сдаюсь я.

– А почему ты из-за этого грустишь? – недоумевает она и берет мою руку в маленькие ладошки.

– Потому, Зои, – вздыхаю я, не в силах попытаться оградить ее или скрыть правду, – потому что дядя Бен женится на другой.

– На той тете докторе? – угадывает Зои, и ее глаза распахиваются от ужаса.

Сквозь новый приступ слез я киваю и шепчу:

– Да.

* * * * *

Провожу остаток дня, пытаясь объяснить Зои одну из самых грустных закономерностей в любви и в жизни: иногда что-то происходит не в свое время, и понимание сути игры приходит слишком поздно. Рассказываю племяннице, что развод с Беном был большой ошибкой. Мол, я хотела построить жизнь по-своему, и когда Бен не вписался в мой план, бросила его. И теперь самый дорогой мне человек не со мной. Теперь Бен принадлежит другой. Такер. Тете доктору.

Возможно, Зои действительно улавливает смысл моей исповеди, по меньшей мере она притворяется, будто понимает, и выражение ее лица становится почти до смешного философским. Мне немного стыдно вываливать так много на малышку, которая сегодня ушиблась головой и чьи родители на грани катастрофы. Но я не могу сдержаться. В ее компании, в ее невинных комментариях есть что-то успокаивающее.

– Просто будь счастлива, тетя Клаудия, – выдает этот маленький психолог, успокаивая меня в очередной раз. Можно подумать, быть счастливой действительно просто.

– Попробую, – улыбаюсь я ей.

Но внутри звучит: «Никогда. Никогда больше я не буду по-настоящему счастлива».

Вскоре возвращаются домой Джесс и Майкл. Пока я знакомлю Зои и Майкла и они жмут друг другу руки, замечаю, что мои заплаканные глаза не ускользают от внимания Джесс.

– Что случилось? – спрашивает она одними губами над головой Зои, ошибочно предположив, что сегодня я переживаю из-за племянницы.

– Представь самое худшее, – отвечаю я.

Джесс секунду прикидывает и затем попадает чуть не в яблочко:

– Бен и Такер поженились?

– Почти горячо, – вздыхаю я.

– Объявили о помолвке? – в ужасе вопрошает Джесс.

Я уныло киваю.

Подруга замирает с раскрытым от удивления ртом, и Майкл выдает за нее:

– Ну ни хрена ж себе!

Джесс сурово смотрит на него и кивает на Зои. Знаю, малышка непременно передаст Мауре, что слышала плохое слово, однако в свете сегодняшних событий одно маленькое нецензурное словечко не кажется таким уж вопиющим.

– Извини, – кривится в мою сторону Майкл.

– Я уже слышала такое раньше, – сообщает Зои, скрестив руки на груди. Малышке определенно пришлась по вкусу роль в этой взрослой драме.

– Он тебе позвонил? – начинает допрос Джесс. – Или Энни сказала?

– Нет, – отвечаю я, позволив себе горький смешок. – Вообще-то, мы наткнулись на Такер в неотложке.

– В неотложке? – изумляется Джесс.

Они с Майклом пораженно слушают, пока мы с Зои потчуем их кровавыми подробностями несчастного случая и визита в больницу. Вместе с Майклом осмотрев швы у Зои и похвалив ее за храбрость, Джесс возвращается к главной теме: как выглядело кольцо, назначена ли дата свадьбы, и не думаю ли я, что Такер беременна.

В ответ я лишь трижды пожимаю плечами и в итоге вздыхаю:

– В любом случае, говорить об этом бессмысленно.

– О нет, вовсе не бессмысленно! – вскидывается Джесс. – «Пока не проиграно все – не проиграно ничего», так ведь?

– Послушай ее, сестренка, – Майкл обнимает Джесс.

Смотрю на эту блаженную парочку в плену разгорающейся страсти, на влюбленных, которые, наверное, и представить не способны, как можно чувствовать себя иначе, чем они.

– Нет, ребята, все кончено, – говорю я, глядя на свою сегодняшнюю подпевалу в ожидании подтверждения. – Верно, Зои?

Она мрачно кивает:

– Точно. Все произошло совсем не вовремя.

* * * * *

После того как Джесс и Майкл уходят ужинать, мы с Зои, свернувшись калачиком на диване, смотрим оригинальную «Ловушку для родителей» с Хэйли Миллс. В детстве это был мой любимый фильм, и хорошая девочка Зои раз за разом повторяет, что «старомодная» версия нравится ей больше, чем новая, с Линдси Лохан.

Вдруг звонит телефон, и я вижу, что это Маура. У меня екает сердце в предчувствии более серьезной семейной драмы. Да и независимо от того, чем сестра хочет со мной поделиться, я просто боюсь ей рассказывать о происшествии с Зои.

– Это твоя мама, – говорю я, нажимая кнопку паузы на пульте, и отвечаю на звонок. – Привет, Маура, – осторожно начинаю я. Так как Зои сидит рядом, придется задавать вопросы завуалированно.

– Я хочу поговорить с мамочкой! – хнычет Зои. Ее голос вдруг становится чересчур уж детским и плаксивым.

– Погоди, Зои, – прерываю я малышку и спрашиваю Мауру, как у нее дела.

– Нормально, – отвечает она увереннее, чем я ожидала.

– Что происходит? Как ты?

– Я в порядке, но не могу сейчас говорить, правда. Он на кухне, – шепчет она.

– Можешь хоть намекнуть? – настаиваю я, отражая попытки Зои завладеть телефоном.

– Если в двух словах, ему очень-очень жаль. Вроде как молит о прощении. Твердит, что не знает, почему он такой, какой есть. Говорит, ему нужна помощь. Хочет встретиться с моим психотерапевтом, Шерил, от чего прежде наотрез отказывался. Клянется, что сделает все, чтобы сохранить семью, – торопливо шепчет сестра. – Никогда не видела его таким. Все не так, как раньше. Думаю, это из-за того, что я повела себя по-другому. Не проронила ни слезинки.

Покосившись на Зои, пытаюсь подбирать нейтральные слова.

– Он пытается убедить, будто у него зависимость?

– Ну, он не сказал это прямо. Но я вижу, что он очень несчастен.

«Может и так, – думаю я, – но это не дает ему права трясти хвостом по всему Манхэттену, делая несчастными и всех остальных в семье». Но выносить суждения и принимать решения за сестру не мое дело, так что я просто спрашиваю:

– Как ты вообще?

– Не знаю, – хмыкает Маура, – но для разнообразия у меня теперь есть преимущество. И это, конечно, бодрит.

Следует долгая пауза, и затем она интересуется, как там Зои.

– Сидит рядом и терпеливо ждет своей очереди с тобой пообщаться. Сейчас передам ей трубку. – Я резко вдыхаю и говорю: – Но сначала мне нужно тебе кое-что рассказать.

– О боже, что случилось? – перебивает меня Маура.

Восхищенная материнским чутьем сестры, заверяю ее, что с Зои все в порядке. Потом выдаю щадящую версию происшествия. Опускаю часть про Такер и заканчиваю словами:

– Мне очень жаль, что я это допустила.

– Не говори ерунды, – отрезает Маура, но ее голос немного дрожит.– Несчастные случаи происходят со всеми, и это не твоя вина. А теперь дай-ка мне Зои.

– Ага.

Передаю трубку племяннице, которая, конечно же, немедленно заливается слезами, едва услышав мамин голос. Полагаю, это естественная реакция, когда говоришь с самым любимым в мире человеком. Из чего, кстати, следует, что не стоит мне обедать с Беном. Я просто разревусь за столиком.

Зои своими словами рассказывает Мауре о несчастном случае, о поездке в госпиталь, о докторе Стиве и – швах! – переходит на тему помолвки Бена и Такер. У меня нет сил, чтобы остановить ее или хотя бы вмешаться. Кроме того, описание малышки очень точное, вплоть до «светлого конского хвоста» и «блестящего кольца с большим бриллиантом».

Когда племяшка наконец возвращает телефон, я слышу голос Мауры:

– Это правда?

– Боюсь, что да. У нее не настолько богатое воображение.

– Господи, мне так жаль.

– Да, – отвечаю я, – мне тоже.

В свете произошедшего Маура решает, что Зои стоит вернуться домой уже сегодня.

– Ей лучше быть здесь, с нами, – говорит она.

Многозначительное «с нами» не ускользает от моего внимания, как и тот факт, что чуть позже Маура и Скотт приезжают вместе. Интересно, значит ли это, что Маура собирается дать Скотту «еще один шанс»? Или же она так показывает Зои, что родители очень любят ее, несмотря на то, что больше не любят друг друга?

В чем я уверена, так это в том, что Маура выглядит гораздо лучше, чем когда сдавала мне Зои всего двадцать четыре часа назад. Сильная женщина с превосходной осанкой и хорошим цветом лица. Скотт, напротив, мертвенно-бледен и ведет себя как-то неловко и боязливо.

Мне кажется, все легко могло бы сложиться по-другому. Скотт мог бы нагло выдать: «Ладно, ты меня поймала. Теперь давай-ка разведемся». Или еще хуже: «Я люблю эту женщину, и мы хотим пожениться».

По крайней мере выбор теперь за Маурой. А право принимать решения всегда придает силы. Я рада, что у моей сестры есть хотя бы это. Жаль, что у меня и этого не осталось.

Раза четыре целую Зои на прощание и обещаю ей скоро устроить еще одну ночевку, чтобы все-таки дойти до «ФАО Шварц» и покататься в карете по парку.

– Не исключено, в следующий раз даже будет снег, – говорю я, заранее скучая по ней.

– Мамочка, можно мне будет опять к тете Клаудии, и поскорее? – хнычет Зои, глядя на Мауру.

– Конечно, – улыбается та.

Скотт подхватывает Зои, а сестра тем временем сжимает мою руку и шепчет:

– Береги себя.

– Ты тоже.

Когда за моей любимой племянницей и ее родителями закрывается дверь, я произношу вслух со всем сарказмом, на который способна:

– Ну, Клаудия, сегодня первый день твоей новой жизни.

Эта избитая фраза никогда мне не нравилась – как за банальность, так и за заложенный в ней призыв провести день фантастически продуктивно. Так что, естественно, я решаю сделать прямо противоположное. Укутываюсь в плед и забираюсь в кровать, даже не потрудившись сначала принять душ и смыть с себя миазмы от больницы и Такер.

Глава 30

Следующие три дня маятник моего настроения качается от тупого неприятия до душераздирающего горя. На работе затишье, как и всегда перед праздниками, так что большую часть времени я редактирую дома, причём в основном в постели. Джесс сообщает, что чрезмерная сонливость – признак депрессии. Как будто Америку открыла! Она потчует меня зажигательными ободряющими речами в духе Ричарда Симмонса. Я отмахиваюсь и бормочу, что у меня всё будет прекрасно. Хотя сама в этом вовсе не уверена.

Кульминация наступает среди ночи, когда я пробуждаюсь ото сна, в котором воспроизводила заключительную сцену «Выпускника». Всё точно как в фильме, только я – Дастин Хоффман и прорываюсь на свадебную церемонию, а Бен, в отличие от киношной Элейн, не оставляет глубоко беременную Такер у алтаря. Вместо этого он и вся его семья просто смотрят на меня как на сумасшедшую, пока Энни и Рэй не хватают меня под руки и не уводят из церкви, а потом совсем одну впихивают в тот самый автобус из фильма. Просыпаюсь вся в поту, со слезами на глазах и настолько переполненная яростью, что боюсь сама себя.

На следующее утро обнаруживаю Джесс в её комнате, занятую последними приготовлениями к поездке в Алабаму с Майклом. Вопреки здравому смыслу, рассказываю ей о кошмаре.

– Так… – тянет Джесс. – К счастью, ты вернёшь себе Бена до дня их свадьбы.

Я непонимающе смотрю на неё, и подруга напоминает:

– Например, в понедельник?

Качаю головой и заявляю:

– Я не намерена устраивать дурацкий вечер воспоминаний. И не собираюсь рвать себе сердце, попусту встречаясь с Беном в понедельник.

– Что?! – восклицает Джесс.

– Я всё отменяю, – решительно говорю я.

– Нет, ничего подобного, – еще более решительно возражает она.

– Это бессмысленно, – констатирую я, безразлично пожав плечами.

– Чего-чего, а смысла здесь предостаточно, – парирует Джесс. – Послушай, Клаудия. То, что они помолвлены, не меняет общей картины.

– Не-а, еще как меняет, – не соглашаюсь я.

– Нет, не меняет! – упорствует она. – Если Бен смог развестись с любовью всей своей жизни, он, конечно же, вполне способен расторгнуть помолвку.

– А откуда известно, что Такер – не любовь всей его жизни?

– Потому что любовь всей его жизни – это ты, – припечатывает Джесс. – И такая любовь может быть только одна.

– С каких это пор ты прибегаешь к этой банальной сентенции?

– С тех самых пор, как наконец-то познала настоящую любовь.

– Так. У меня для тебя новость, Джесс. Бен любит Такер, – упорствую я. — Он не сделал бы предложения без любви. Пусть он хочет ребёнка, но не до такой же степени.

– Отлично. Может, он и любит её в каком-то смысле. Но тебя он любит гораздо больше, и ты это отлично знаешь. Это ему пока не все ясно. Ну так нужно его просветить. Едва до Бена дойдет, что теперь ты хочешь детей, он мигом порвет с Такер.

– Я не хочу детей.

– Хочешь!

– Не хочу, – стою я на своем. – Я только теоретически готова родить ребенка Бену.

– Что в лоб, что по лбу.

– Не совсем.

Джесс застёгивает свою красную сумку от «Тодс» и заключает:

– Что ж, давай позволим Бену самому принять решение. Как думаешь?

* * * * *

Тем временем мои планы на День Благодарения остаются неопределёнными вплоть до позднего вечера. Маура почти всегда устраивает обед на своей территории, но, по очевидным причинам, этот год – исключение. Дафна – самая логичная замена, потому что папа, ясное дело, откажется идти в гости к Дуайту и матери. Но когда я озвучиваю этот очевидный выход в разговоре с мамой, она заводит излюбленную шарманку: «вы, девочки, никогда сюда не приезжаете». А потом ни к селу ни к городу добавляет, что мы так по-настоящему и не приняли Дуайта. Я не в настроении выслушивать этот бред, так что быстро перебиваю её высокопарные стенания:

– Послушай меня. Собираемся у Дафны. Ты даже готовить не умеешь.

– Можно ведь заказать еду с доставкой, – парирует она.

– Мама, забудь. Решение принято.

– Кто сказал? – спрашивает мама голосом капризного ребёнка.

– Я. Так что либо присоединяйся к нам, либо нет. Выбирай.

Кладу трубку и прихожу к выводу, что единственное преимущество падения на самое дно заключается в том, что больше никто и ничто не может меня смутить или вывести из себя. Даже мама.

Через несколько минут она перезванивает и примирительно лепечет:

– Клаудия?

– Да? – откликаюсь я.

– Я решила.

– И?

– Я приду, – кротко произносит она.

– Хорошая девочка.

* * * * *

Утро Дня Благодарения серое, мрачное и промозглое, да ещё и не по сезону тёплое – угнетающее сочетание для праздника. Чтобы вылезти из постели, принять душ и одеться, приходится собрать в кулак всю силу воли. В голове всплывает один из маминых жизненных постулатов – если нарядишься и будешь красиво выглядеть, то почувствуешь себя лучше. И хотя, по существу, я с этим согласна, все равно надеваю старую водолазку и джинсы с протёртыми коленками. Говорю себе, что по крайней мере это лучше треников и кроссовок, которые пока не на мне только потому, что вспомнился пункт «носит треники и кроссовки в День Благодарения» из листовки «Как распознать потенциального самоубийцу».

Поймать такси не получается, поэтому иду до Пенсильванского вокзала пешком и едва не опаздываю на полуденный поезд. Занимаю место, расположенное спиной по ходу движения, из-за чего меня всегда укачивает. Затем, примерно на полпути к Хантингтону, вдруг осознаю, что оставила на кухонном столе двадцативосьмидолларовый тыквенный пирог из «Валтасара», и чертыхаюсь вслух. Сидящая через проход старушка поворачивается и неодобрительно на меня смотрит. Я мямлю «извините», хотя про себя думаю «не лезьте не в своё дело, мэм». Следующие двадцать минут переживаю, что превращаюсь в озлобленную стерву, которая терпеть не может стариков. Или ещё хуже – в желчную ворчунью, ненавидящую молодёжь.

Когда папа встречает меня на вокзале, первым делом говорю, что нужно заехать в продуктовый и купить пирог.

– К черту пирог, – отмахивается папа, что я интерпретирую как «я слышал о помолвке Бена».

– Не-е. Ну правда, па, – канючу я. – Я же обещала Дафне, что принесу тыквенный пирог.

Перевод: «Я полная неудачница. Все, что у меня осталось – умение владеть словом».

Папа пожимает плечами, и через несколько минут мы останавливаемся на стоянке у магазина «Вальдбаум». Вбегаю внутрь, хватаю два уже уцененных куцых тыквенных пирога и направляюсь к кассе «двенадцать предметов и менее».

«Меньше», – поправляю про себя и вспоминаю, как забавлялся Бен, когда я отмечала грамматические ошибки на вывесках. Двенадцать предметов и меньше, чёрт возьми. Искренне надеюсь, что Такер – технарь в самом строгом смысле слова и постоянно портачит с числительными. Она выпускница Гарварда, так что наверняка её оговорки не очевидны, вроде как во фразе «не больше пятьсот тридцати семи». Но, если повезёт, она может оказаться склонна и к другим типам ошибок – тем, какие умные люди допускают из убеждения, что они умные. Например, говорят «двухтысячно десятый год».

Прелесть такого варианта в том, что Бен при каждом подобном ляпсусе будет невольно думать обо мне. В один прекрасный день он может не выдержать и поделиться с Такер фокусом, которому я давным-давно его научила: «В количественных числительных рассматривай каждое слово в отдельности и так же и склоняй: нет пятисот, нет тридцати, нет семи – пятисот тридцати семи, а в порядковых склоняется только последняя часть – две тысячи десятый, две тысячи десятого…» Может, глаза стервы сузятся, а на лицо ляжет тень. «Тебя так натаскивала бывшая жена?» – спросит она с презрением, рождённым ревностью и провалом попытки соответствовать моему уровню. Потому что Такер может помешать любящим воссоединиться, но никогда не растолкует грамматическое правило так, как умею я.

Потом, оплачивая многострадальные пироги и флакон взбитых сливок, вижу, что в очередь за мной становится мой школьный парень Чарли. Обычно мне нравится встречаться с Чарли и другими школьными друзьями, но развод все переменил. Крушение брака – не та новость, о которой хочется перекинуться парой слов, но избежать упоминания, как правило, не получается. Кроме того, я уже исчерпала квоту случайных встреч на этой неделе и не чувствую особого желание проявлять дружелюбие. Опускаю голову и сую кассирше двадцатку.

Стоит мне только порадоваться, что удалось уйти незамеченной, как Чарли за спиной спрашивает:

– Клаудия, это ты?

В голову приходит мысль притвориться, будто я ничего не слышала, и просто отойти. Но мне нравится Чарли, и не хочется, чтобы он думал обо мне как о задравшей нос горожанке – с его стороны уже было разок такое обвинение. С улыбкой оборачиваюсь и стараюсь казаться олицетворением счастливого уравновешенного человека.

– Привет, Чарли! – здороваюсь я. – Счастливого Дня Благодарения!

– Тебе тоже, Клаудия! – говорит Чарли, проталкивая вперёд свои покупки: галлон молока, три банки клюквенного соуса и упаковку тампонов. – Как дела?

– Отлично! – восклицаю я, опускаю глаза и вижу, что его сын трясёт оранжевую коробочку «Тик-Так». Он выглядит точь в точь как Чарли на детсадовских фотографиях в рамочках, которые я видела у него дома во время нашего романа. Малыш смотрит на отца и спрашивает:

– Можно взять, па?

Предчувствую стандартные слова: «Нет, положи на место» – рефлекторный ответ родителя в продуктовом магазине, но Чарли кивает:

– Конечно, почему бы и нет? – и бросает «Тик-Так» на ленту.

Я улыбаюсь и вспоминаю, что именно это мне и нравилось в Чарли больше всего – его автоматическая реакция на все про все «Почему бы и нет?». Чарли всегда был оптимистичным и жизнерадостным. С одной стороны, я могла бы рассудить, что эти качества делают его простачком, но теперь считаю, что они просто приносят счастье. В конце концов, у него есть семья и он покупает средства личной гигиены для супруги. А я – одинокая разведёнка, которую в машине ждет отец.

– Так чем занимаешься? – улыбаясь, спрашивает Чарли.

– Особо ничем, – пожимаю я плечами и, в попытке сменить тему, задаю вопрос о его сыне:

– Это твой старший?

– Нет! – восклицает Чарли. – Это младший. Джейк. Джейк, это Клаудия.

Мы с мальчиком пожимаем друг другу руки, и я молюсь, чтобы этот разговор окончился побыстрее, но Чарли не унимается:

– Как Бен?

– Честно говоря, мы развелись.

– Мне жаль.

– Не жалей. Он снова женится, – говорю я и смеюсь над собственной остротой. Чарли тоже, но это неловкий сочувственный смех, а не искреннее веселье. Мы обмениваемся еще парой любезностей, обещаем передать привет семьям. Уверена, он всё это время думает: «Я знал, что так будет. Знал, что она обречена на несчастную жизнь – понял это, еще когда после нашего выпускного она сказала, что не хочет детей».

* * * * *

Приехав к Дафне, мы с папой убеждаемся, что у нее все под контролем. Но под «контролем» подразумевается совсем не безупречное совершенство Мауры. Наоборот, дом Дафны в состоянии шумной сумятицы. На кухне беспорядок, а транслируемый футбольный матч Тони пытается перекричать обожаемый Дафной альбом Энрике Иглесиаса и их безумных йорков. И все же от порога вкусно пахнет и чувствуется уют. Сестра стоит у плиты, все четыре конфорки горят. На ней фартук с надписью «Есть чё?», и она кажется расслабленной. Отец присоединяется к Тони в гостиной, а я кладу пироги и взбитые сливки в холодильник и говорю:

– Надеюсь, у тебя есть запасной десерт.

– Конечно, – гордо улыбается Дафна и указывает на свежеиспечённый хрустящий пирог на столе.

– Итак, – я сажусь на стул. – Есть новости от Мауры? Он приедет?

Понятное дело, я имею в виду Скотта. Дафна берется чистить зеленое яблоко и докладывает, что по состоянию на утро Маура ещё не решила, позволит ли мужу приехать на наше сборище или оставит дома одного. Самое приятное, что родители Скотта и семья его сестры уже запланировали на праздник поездку в Диснейуорлд, так что если выбор Мауры падет на второе, у Скотта точно не будет запасного варианта.

Мгновение спустя мы слышим голоса мамы и Дуайта у входной двери.

– Приве-ет! – выпевает мама, вплывая в кухню. Она сильно надушена и одета в струящийся ансамбль от «Сент-Джон» и темно-синие туфли на высоких каблуках. Этот костюм вызывает в уме формулировку «нарядный повседневный стиль» – любимый дресс-код мамы на ее собственных вечеринках. Несмотря на аллергию на собак, мама подхватывает на руки йорков Дафны и позволяет им облизать ей губы: – Приветик, Гэри! Приветик, Анна! – воркует она, а я думаю, что сюсюканье с собаками раздражает пусть всего лишь на крохотную капельку, но больше, чем лепеталки с детьми.

Дуайт тоже придерживается нарядного повседневного стиля. Он щеголяет мокасинами с кисточками, «рейбеновскими» очками и пиджаком с блестящими золотыми пуговицами. Дуайт снимает очки и преподносит Дафне три бутылки мерло. Потом потирает руки, да так энергично, что ладони вполне могут воспламениться.

– Так-с, дамы, что новенького? – спрашивает он, оглядывая кипящие кастрюли. – Здесь вкусно пахнет, Даф!

Потом, наблюдая, как Дуайт важно разгуливает по кухне, я вспоминаю, как Бен однажды подражал его походке и пошутил:

– Ты когда-нибудь замечала, что таз Дуайта появляется в комнате за мгновение до него самого?

Мне всегда нравилось, когда он высмеивал Дуайта, однако мысль о том, что Бен может поделиться разными анекдотами о моей семье (пусть даже о мамином втором муже) со своей невестой производит очень странный эффект – создает доселе не существовавшую лояльность. «Дуайт – неплохой парень», – думаю я и приветствую его поцелуем, наверное, вообще в первый раз за всё время знакомства. Жду, пока мама опускает собак, моет руки и пользуется ингалятором. Потом обнимаю её.

– Как хорошо, что ты приоделась, – шепчет Вера мне на ухо.

Усмехаюсь и отвечаю:

– Да. И тебе наверняка будет приятно узнать, что если произойдет несчастный случай и фельдшеру «скорой» придется меня раздевать, он увидит моё лучшее бельё.

Она улыбается, словно говоря: «Я хорошо тебя воспитала».

Раздается трель дверного звонка, и  мы нервно переглядываемся. В воздухе носится вопрос: «Придет ли Скотт вместе с семьёй?»

Даже мама подчиняется всеобщему настроению.

– Открой, – поручает мне Дафна, нервно теребя фартук.

Иду к двери и искренне удивляюсь, увидев Скотта. Значит, я и правда считала, что Маура прибегнет к ссылке. В голове всплывает фраза Хиллари Клинтон о проштрафившемся Билле: «Этого пса сложно удержать на крыльце». Ясно, что то же самое можно сказать и о Скотте. Хотя вот он здесь, опять на крыльце и рука об руку с Маурой.

– Привет, ребята, – здороваюсь я и наклоняюсь, чтобы сначала обнять детей. Зои показывает на швы, точнее, на место, где они были.

– Смотри, исчезли, – говорит она. – Прямо как обещал доктор Стив!

Я смеюсь и ещё раз её обнимаю.

Выпрямившись, упираюсь взглядом в глаза Скотта. На этот раз они не кажутся самодовольными бусинками. Наоборот, видно, что Скотт огорчён и раскаивается. А Маура выглядит на редкость энергичной. Думаю про себя: «Беззаботная и уверенная в себе популярная девочка на свидании с целующим землю под её ногами третьесортным поклонником». Для них это полная смена ролей, и меня переполняет ностальгия и воспоминания, какой была Маура до эпохи Скотта. Что же стало первопричиной? Неужели поведение мужа превратило мою сестру в жертву и заставило жить в состоянии перманентной тревоги? Или же сначала приоритеты Мауры изменились так, что она пустила кого-то вроде Скотта в свою жизнь?

Я холодно здороваюсь с зятем и целую сестру. В кухне звучат еще несколько натянутых приветствий. Потом мы всем кагалом перемещаемся в гостиную смотреть футбол, который по-настоящему интересует только Тони. Стараюсь не думать о Бене и сосредотачиваю внимание на Мауре и Скотте. Он следит за каждым её вздохом, наполняет бокал вином, растирает ей плечи, управляется с детьми, когда они капризничают, и мне на память приходит одна из теорий Энни касательно отношений. Так называемая «теория великодушного диктатора» гласит, что отношения идеальные, когда соблюдён баланс сил. Но если кто-то и должен иметь больше власти, так это женщина. Аргументация Энни состоит в том, что большинство мужчин, держа в руках власть, злоупотребляют ею и потакают своим природным инстинктам и желаниям. С другой стороны, если главная в доме женщина, то она управляет в интересах семьи, а не в своих персональных. Поэтому матриархальные общества мирные и гармоничные, а патриархальные в конечном счете уничтожаются в войнах.

Конечно, когда Энни впервые поделилась со мной этой теорией в колледже, я первым делом попыталась развенчать её примером своих родителей. Рассказала, что в руках мамы концентрировалась вся власть, но ею двигали исключительно собственные интересы, в то время как папа был хорошим парнем, исполненным благих намерений. Однако, оглядевшись по сторонам, я была вынуждена неохотно признать, что Энни по большей части права и, кажется, моя семья – исключение из правила. Почти у всех моих друзей с разведёнными родителями матери выступали в роли пассивных мучениц, а у тех, чьи родители состояли в крепких браках, матери были влиятельными, а отцы – безумно их любили.

Теперь я смотрю на Мауру, воображая её коронацию как великодушного диктатора. Вот правительница, которая после узурпации трона могла бы жестоко оставить Скотта дома наедине с замороженным обедом «Свонсон», но вместо этого привезла мужа с собой на наше семейное празднество. Она продемонстрировала чуточку милосердия и поманила грешника помилованием в краткосрочной перспективе. Некоторые скажут, что это делает её дурой или трусихой. Может, неделю назад я бы и сама так сказала. Но, наблюдая за Маурой сегодня, я думаю, что ее решение скорее обусловлено силой духа, желанием соблюсти интересы детей и найти максимально удовлетворительный выход из ситуации. Всё же, несмотря на детей, я убеждена, что Маура достигла черты. Если Скотту повезёт пережить этот случай без особых последствий, наверняка сестра не потерпит ещё одного предательства, даже намёка на него. Это последний, окончательный шанс на искупление грехов. И, судя по всему, Скотт тоже это осознает.

Интересно, хватит ли одного волевого усилия, одного такого прощения, чтобы расставить всё по местам в жизни сестры и её семьи. Потому что, в конце-то концов, власть – это одно. Любовь же – совершенно другое.

* * * * *

Когда индейка готова, Дафна зовет нас перейти в столовую, несмотря на упрашивания Тони поесть перед телевизором, чтобы досмотреть игру. Дафна не удостаивает его ответом, а просто говорит:

– Налетайте на напитки и идем!

Дуайт, стоящий с бокалом вина в одной руке и банкой диетического «Доктора Пеппера» в другой, берёт на себя инициативу. Завернув за угол, он кричит:

– Ух ты! Только посмотрите! Распределение мест!

И действительно, Дафна разложила на столе банкетные карточки из коричневого картона с именами-наклейками.

А на ломберном столике карточки поменьше отмечают места для Зои, Патрика и Уильяма.

Маура быстро обходит стол, проверяя имена, как делают гости на свадебном приёме. Она меняет местами карточки Скотта и Дуайта, чтобы не пришлось сидеть рядом с мужем. Скотт хмурится, а остальные делают вид, будто не заметили, и рассаживаются.

Тони произносит благодарственную молитву. После этого Дафна настаивает на соблюдении семейной традиции – каждый из нас должен назвать что-нибудь, за что он особенно благодарен. Лично я думаю, что это весьма опасная затея, учитывая сомнительные обстоятельства, которые захлестнули нашу жизнь именно в этот четверг. Но я не собираюсь раскачивать лодку. Вместо этого отчаянно пытаюсь придумать, что бы сказать.

Дафна даёт последнее наставление:

– Помните: никаких повторений. – Потом командует: – Дуайт, можешь начинать.

Дуайт улыбается и говорит:

– Ну ладно. Я благодарен за пищу на этом столе, которую Дафна приготовила для нас. Всё выглядит великолепно!

– Чёрт побери, Дуйат! – злюсь я. – Ты сказал мои слова.

Он смеётся и ехидничает:

– Я также благодарен за то, что мне первому дали слово!

Зои требует слова следующей. Она благодарит за то, что её голове уже лучше и что в прошлые выходные она замечательно повеселилась с тётей Клаудией. Я улыбаюсь малышке. Затем Зои добавляет, что выскажется и за Патрика с Уильямом. Она говорит, что братья благодарны за все их игрушки и книги.

Мама предсказуемо перехватывает инициативу за взрослым столом. Она смотрит в потолок, будто обдумывая щедрость выпавших на ее долю благодеяний. Вере всегда удаётся непредсказуемая и привлекающая внимание благодарственная речь. В один год это было: «Я благодарна, что Росс Перо преуспел на выборах этого года». В другой раз: «Я благодарна, что теперь мой муж Дуайт понял, что подарки из «Коля» и подобных розничных магазинов не приветствуются, несмотря на все его благие намерения».

В этом году мама придерживается самопревозносительного курса и заявляет:

– Я благодарна за творческую энергию, которую даровал мне Господь, когда я начала новую и захватывающую карьеру фотографа.

Стараюсь не засмеяться в голос, и в этом мне помогает Скотт, который должен выступить следующим. Его глаза закрыты, как при молитве. Помню, в прошлом году он был благодарен, что фондовый рынок наконец отошёл от кризиса и экономика вернулась на круги своя. В этом году Скотт кашляет и говорит:

– Я благодарен за то, что сижу за этим столом.

Эти его слова – самые искренние и простые из всех, что я от него слышала, и я невольно умиляюсь. Я ещё далека от прощения блудного зятя, но возникшее сочувствие может стать достойным первым шагом. И мне действительно почти жаль его. А вот Маура, наоборот, выглядит совершенно невозмутимой, когда быстро произносит:

– Я благодарна за прекрасных детей, заботливых родителей и верных сестёр.

«Ой», – думаю я.

– А за папу? – спрашивает Зои. Этот ребёнок не упускает ни одной мелочи.

– Ах да, спасибо, Зои, – поправляется Маура. – Я благодарна, что у тебя есть папа, который любит тебя и твоих братьев.

Кажется, это успокаивает Зои, так что мы переходим к нашему папе. После того как он говорит, как и всегда, что благодарен за здоровье каждого из сидящих за столом, наступает моя очередь.

Знаю, у меня есть много поводов для благодарности, но все мысли только о Бене. О том, что моя жизнь отчаянно пуста без него. На минуту я задумываюсь, оглядывая лица, обращенные ко мне. Мы с Беном были отдельной маленькой семьёй, но теперь моя семья только здесь, в этой комнате. И, похоже, только она у меня и будет.

– Я благодарна за любовь всех, кто здесь присутствует. За то, что уверена: какие бы трудности не встретились нам на пути, мы все равно останемся друг для друга родными людьми.

Ненадолго воцаряется молчание. Даже Патрик и Уильям кажутся приунывшими.

– Итак, – передаю я эстафету, – Даф?

Все мы смотрим на хозяйку дома. Они с Тони берутся за руки и улыбаются друг другу, и я сразу догадываюсь, что у них важная новость. Что всем нам сейчас будет чему порадоваться.

И действительно, Дафна с ангельской улыбкой говорит:

– В этом году мы с Тони хотим сказать вместе. – Она оглядывает нас и объявляет: – Мы благодарны, что Господь наконец благословил нас ребенком.

– О Боже! – ахает мама. – Ты беременна! Это же чудо!

– Нет, мама, – быстро поправляет Дафна, – я не беременна. Но ты права – это настоящее чудо.

Её голос срывается, будто она вот-вот заплачет, и Тони перехватывает инициативу:

– Мы усыновляем ребёнка. Мальчика. Он должен родиться двадцать второго декабря.

Первоначальная ошарашенность вскоре сменяется искренней радостью, такой, когда смеются сквозь слёзы. Дафна берёт себя в руки и настаивает, чтобы мы кушали, пока еда не остыла.

– Как будто мы можем есть! Расскажи поподробней, – просит Маура. Она встаёт и обнимает Дафну, потом целует Тони.

Ее пример заразителен, и выстраивается очередь, чтобы поздравить довольных будущих родителей. Кажется, даже Скотт забывает, что он в немилости, и дает Тони пять.

Когда мы снова садимся и приступаем к трапезе, Дафна рассказывает о судьбоносной встрече с биологической матерью её будущего сына в обувном магазине «Летящая походка» в торговом центре Хантингтона. Зачин вызывает смех у слушателей, потому что это характерно для Дафны – мигом сдружиться с незнакомым человеком.

– «Летящая походка»? – переспрашивает Маура и шутливо декламирует девиз компании: – Выглядят как шпильки, носятся как кеды!

Дафна улыбается Мауре:

– Знаю, тебя ужасает моё чувство стиля, но эти туфли ужасно удобные. И я же не пытаюсь впечатлить пятиклассников своей обувью.

Папа с притворным раздражением вскидывает руки вверх:

– Хватит болтать о туфлях! Расскажи, что произошло!

– Хорошо, – кивает Дафна. – Значит, села я примерить туфли, и вдруг рядом со мной опустилась милая беременная девушка, очень молоденькая. Я заметила, что она без обручального кольца, и задумалась, это из-за того, что пальцы отекли, или же она не замужем и случайно залетела. И я склонилась ко второму варианту, потому что уж очень юной она выглядела. Признаюсь, что с горечью подумала: «Разве это справедливо? Разве справедливо, что некоторые женщины так просто беременеют, когда ребенок им в общем-то и не нужен?»

– Дафна! – дружно восклицаем мы с Маурой. Дафна известна в семье как самый тягомотный и уклоняющийся от темы рассказчик.

Дафна смеётся и закругляется. Они с этой девушкой, Эмбер, заговорили об удобстве обуви из «Летящей походки». Эмбер поделилась с Дафной, что работает официанткой по ночам и у неё постоянно болят ноги. Дафна в свою очередь рассказала, что она учительница и, конечно же, тоже знает о больных ногах не понаслышке. Оказалось, что Эмбер учится в колледже на преподавателя. Дафна спросила в каком. Эмбер ответила, что в Хофстре – там же училась и Дафна. Они обсудили знакомых им обеим профессоров, занятия, которые посещает Эмбер, и где бы ей хотелось преподавать.

Наконец Дафна спросила новую знакомую о ребёнке, и через несколько минут вежливой болтовни о поле и предполагаемой дате рождения, Эмбер прямо выложила, что она нечаянно залетела (порвался презерватив) и её парень, теперь уже бывший, потребовал, чтобы она сделала аборт. Её родители были с ним солидарны. Но Эмбер просто не смогла на это пойти. Хотя разумом она понимала, что не готова стать матерью и предпринимать такую попытку было бы несправедливо по отношению к ребёнку. Она хотела лучшей жизни для сына, и поэтому решила отдать младенца на усыновление. Изучила разные агентства и наконец зарегистрировалась в одном в Вестчестере, из тех, что практикуют процедуру открытого усыновления. Эмбер рассказала, что уже встречалась с несколькими парами, но пока не нашла ту самую. Все казались очень милыми, но не возникло флюидов, хорошего предчувствия. А малыш уже скоро родится, и время на исходе.

Дафна прерывается, чтобы сделать глоток воды, и продолжает:

– И тут я буквально разрыдалась над этим парнем, Бо, который помогал мне примерить мокасины шоколадного цвета. А потом доверилась Эмбер и подробно рассказала ей о наших попытках. Когда я закончила, мы уставились друг на друга, глаза в глаза. И в это мгновение поняли, что наша встреча – это судьба. Мы купили одинаковые туфли и отправились в ресторанный дворик, чтобы поговорить поподробнее. Тем же вечером Эмбер пришла к нам на ужин и познакомилась с Тони. Они тоже поладили. Да, Тони?

Он кивает:

– Ага. Мне она правда нравится. У неё хорошая голова на плечах.

– И большое чуткое сердце, – добавляет Дафна.

– Как она выглядит? – интересуется Маура.

Дафна описывает:

– Довольно симпатичная. Прямые каштановые волосы, тёмные глаза и красивая улыбка. Она высокая – как минимум метр семьдесят.

– Здорово быть высоким, – вставляет Тони. Сам он низкого роста и часто сетует по этому поводу. По словам Дафны, в молодости он отлично вел мяч и выполнял трёхочковый бросок. Будь Тони чуть выше, мог бы играть в сборной колледжа по баскетболу.

– Вы знаете что-нибудь об… отце? – спрашиваю я.

– Да. Мы видели фото биологического отца, – отвечает Дафна, искусно поправляя меня, и одновременно подчеркивая, что единственным отцом ребенка будет Тони, а не тот прыщавый подросток, который сначала оплодотворил Эмбер, а потом бросил её и уговаривал сделать аборт. Больше никогда так не оговорюсь. Сестра продолжает: – Выглядит как нормальный обычный парень. Тоже учится в Хофстре.

– И ростом под метр девяносто, – усмехается Тони.

– А что такое открытое усыновление? – докапываюсь я.

Дафна объясняет, что Эмбер останется частью жизни их сына, и добавляет:

– Мы хотим, чтобы он знал свою биологическую мать.

– То есть решение уже принято? – спрашивает папа.

Дафна кивает и поясняет, что они с Тони уже разобрались с большей частью документов и заплатили комиссионные. Потом она говорит:

– Это замечательно, и всё происходит так быстро… У нас очень много дел в следующие несколько недель!

Мама кажется встревоженной, когда задает вопрос, который занимает и мои мысли, но я бы никогда его не озвучила:

– Откуда вы знаете, что Эмбер со временем не передумает и не попытается вернуть ребёнка?

Дафна отвечает терпеливо, но убедительно, как будто сама уже думала об этом, но теперь нашла выход:

– На самом деле, мама, при открытом усыновлении существует меньшая вероятность, что биологические родители передумают. Они мирятся со своим первоначальным решением, так как могут воочию видеть, что ребёнок счастлив. И в некотором смысле, открытые усыновления лучше и для самого ребёнка, потому что ему не придётся всю жизнь задаваться вопросами о биологической матери.

Кажется, Веру аргументы не убедили.

– А есть какие-нибудь ограничения для вашей Эмбер?

– Послушайте, это действительно хорошее агентство, – вступает Тони. — Они помогают в разработке индивидуального плана и основных договоренностей по поводу посещений, писем и звонков. Сейчас мы как раз занимаемся деталями. Но ясно, что у нас с Эмбер нет разногласий. Она хочет видеться с ребёнком несколько раз в год, а не торчать у нас каждый день. Она хочет идти дальше и жить своей жизнью.

– Да, но что вы скажете вашему сыну? – упорствует мама. – Не запутает ли его эта карусель?

Я вижу некую иронию в том, что наша нестандартная мать сбита с толку столь необычной договорённостью. Судя по выражению лица Мауры, она думает о том же. Но Дафна, сохраняя терпение, говорит:

– Мама, давай разберемся. Путается ли ребенок, когда неотъемлемой частью его жизни являются тети, дяди и бабушки?

– Нет, – признает мама.

Тони резко замечает:

– Эти люди такие же родственники. Но ведь их общение с ребенком никаких неудобств не доставляет, верно?

Мама кивает.

Тони развивает успех:

– Родители есть родители. Дети знают, кто для них главный. Мы занялись открытым усыновлением, потому что его предпочла биологическая мать. И она выбрала нас. Эмбер не захочет ломать собственную судьбу, вмешиваясь в жизнь нашего сына.

Дафна подводит итог:

– Биологические родители ребёнка – часть его самого. Это правда вне зависимости от того, познакомились бы мы с Эмбер или нет. И мы хотим, чтобы наш сын её знал. Думаем, так будет лучше для всех. В теории это может показаться странным, но, встретившись с Эмбер, вы сами увидите, что такой путь – самый правильный.

Я знаю, что Дафна подразумевает под этими словами. Когда смотришь на дело со стороны – это одно, а когда примеряешь его к себе и близким людям – совсем другое. И несколько примеров этого феномена сидят сейчас за этим столом. Может, теоретически мне и сёстрам, и даже папе, следовало бы ненавидеть маму. Но мы ее не ненавидим. Мы терпим и даже любим Веру, несмотря на её натуру. Может, теоретически женщина должна уйти от мужчины, который ей изменяет. Но в случае Мауры такой выход неверен. Может, теоретически я и не считала для себя желательным обзаводиться детьми. И до сих пор не считаю. Но глядя, как Тони с Дафной смотрят друг на друга, я задумываюсь, а что бы я чувствовала, если бы вновь была с Беном и ждала ребёнка. Нашего ребенка. И впервые за всю свою жизнь я почти его захотела.

Глава 31

Дафна пытается уговорить меня переночевать у нее, но я отказываюсь, ссылаясь на несделанную работу. Правда же в том, что мне просто хочется побыть одной, упиваясь жалостью к себе без свидетелей. И следующие три дня именно этим я и занимаюсь. Тону в «а если бы…», «что могло бы быть» и «чего никогда не будет».

Каждый день, проснувшись, когда получится, принимаю душ и чищу зубы, но на этом уход за собой заканчивается. Заказываю еду с доставкой, чем жирнее, тем лучше. Топлю горе в вине, открывая бутылки задолго до темноты. Слушаю грустные песни или веселые, напоминающие мне о Бене, а значит, тоже грустные. Читаю старые журналы. Перебираю наши фотоальбомы и коробки, забитые театральными программками, билетами на концерты и записками, которые мы оставляли друг для друга на кухонном столе. Простые обыденные слова вроде «Вернусь через час. С любовью, Бен». Я переживаю заново наше прошлое, дольше всего смакуя крохотные, интимные и на первый взгляд незначительные моменты. Моменты, когда я верила, что мы с Беном вместе навсегда.

Не отвечаю на телефонные звонки и не выхожу из квартиры до воскресного полудня. Местные новости и вид за окном дают мне знать, что на улице промозгло и сыро, но я все равно не надеваю ни перчатки, ни шарф, ни шапку, а накидываю только куртку на подкладке из искусственного меха. Тяжелая дверь квартиры захлопывается за мной, и я вдыхаю холодный воздух. Приятно до боли. Иду куда глаза глядят, плетусь шаг за шагом по почти пустынным улицам, пока не оказываюсь на скамейке в парке Вашингтон-сквер. За столиком неподалеку два старика играют в шахматы. Они выглядят близнецами, но, возможно, просто в моих глазах все старики похожи друг на друга. В любом случае эти двое почти зеркально отражают друг друга: одинаковые узловатые руки в пигментных пятнах, темно-коричневые кепи и черные ортопедические ботинки, носы которых смотрят чуть в стороны из-под складных стульев. Я знаю лишь основы шахмат – какая фигура как ходит, – но все равно притворяюсь, будто обдумываю стратегию игроков. Сосредоточенно хмурюсь и киваю, словно говоря: «О! Блестящий ход. Ты его уел!» Старики не обращают внимания на единственную зрительницу, отчего я чувствую себя невидимой, словно ветер, и неизбывно одинокой. Проходит, наверное, час, прежде чем один из них наконец молча выигрывает, даже не произнеся: «Шах и мат».

Встаю и иду домой на ветру в темноте, не в силах думать ни о чем, кроме Бена и Такер, как радостно они смеются там, где светло и тепло, наслаждаясь своей помолвкой.

Тем же вечером беру телефон, намереваясь позвонить Бену и отменить нашу встречу. Оправдание заготовлено из серии «на работе завал». Возможно, я даже воспользуюсь банковским выражением Джесс: «Нужно тушить пожар». Вспоминаю, как Бен однажды поддразнил Джесс, сказав: «Это оскорбительно для славных пожарных, – и добавив, – и не обижай так Чарли», подразумевая моего первого парня.

Но пока происходит соединение, я быстро отключаюсь, решив дождаться утра и уж тогда позвонить в последний раз. Вдруг Бен сейчас с Такер? Невыносима сама мысль о том, что Такер будет маячить неподалеку или даже сидеть на полу вплотную к Бену и слушать мой голос в трубке. Это лишь насыплет соль на рану, а мое состояние вполне можно так назвать.

Несколько бесцельно убитых часов спустя я лежу в кровати и пытаюсь заснуть. Уже проваливаясь в сон, слышу голоса вернувшихся из поездки Джесс и Майкла и их веселый влюбленный смех. Они еще на блаженном раннем этапе отношений, изобилующем меткими шутками, понятными только им двоим. Накрываю голову подушкой и говорю себе, что Такер никак не может быть еще и остроумной вдобавок к остальном совершенствам. Жизнь несправедлива, но я давно уяснила, что Бог старается не смешивать чувство юмора и густые волосы. Скорее всего, это была моя последняя сознательная мысль перед забытьем, потому что, проснувшись, я живо помню сон о Такер. Помню, как я снова вбила ее имя в поисковик и обнаружила, что по субботам она выступает комиком в Виллидже. Судя по четырехзвездочным рецензиям, ее монологи состоят из очень смешных одностиший о материнстве и беззлобных подколок в адрес обожаемого жениха.

На улице все еще темно, с виду два или три часа ночи, но, взглянув на часы, обнаруживаю, что уже ровно пять. В четыре с чем-то я бы осталась в постели, но пять утра – уже нормально для начала нового дня.

Встаю и принимаю долгий горячий душ. Потом одеваюсь, словно и в мыслях не держала отменять встречу с Беном. Похоже на бритье ног перед первым свиданием, когда стягивать брюки не планируется. В конце концов, а вдруг я не смогу дозвониться до Бена? Продинамить его никак нельзя. Или вдруг та частичка моей души, которая хочет этой встречи вне зависимости от обстоятельств, возобладает над разумом?

Надеваю самый дорогой костюм и самые высокие каблуки, укладываю волосы в идеальную прическу и аккуратно наношу макияж. Крашу губы красной помадой, потому что красная помада всегда придает уверенности в себе. В качестве финального штриха надеваю на левую руку броское кольцо, подаренное Ричардом. Я знаю, что выгляжу стильно, и, когда выхожу из комнаты, выражения лиц Майкла и Джесс это подтверждают.

– Черт, девочка, – говорит Майкл, поднимая глаза от хлопьев с изюмом. – Отпадно смотришься.

Джесс обнимает меня и говорит:

– Ага. По крайней мере вид у тебя победительницы.

Я не пропускаю ее слова мимо ушей. Несмотря на бравурные заявления подруги, что ничего не стоит расстроить помолвку Бена, даже она, кажется, выбросила белый флаг. Интересно, что изменилось за эти праздники? Возможно, на Джесс повлияло время, проведенное вместе с Майклом и родными, и теперь она представляет, как Бен точно так же хороводился с семьей Такер.

– Спасибо, Джесс, – слабо улыбаюсь я.

Она сострадательно смотрит на меня и говорит:

– Крепись.

Майкл кивает и эхом повторяет напутствие. Да уж, по всем фронтам едины. Интересно, станут ли они со временем похожи и внешне? Это было бы настоящим достижением для межрасовых отношений, но от этих двоих можно ждать чего угодно.

* * * * *

По дороге на работу убеждаю себя, что позвоню Бену около десяти. Но утро выдается суматошным, и мне действительно приходится тушить пожар. Поэтому, когда бьет одиннадцать, я еще так и не позвонила. Понимая, что отменять встречу за час до назначенного времени – это дурной тон, я внушаю себе, что должна быть взрослой и примерной. Должна прийти вовремя, посмотреть Бену в глаза и поздравить с помолвкой. Самый правильный путь.

И вот сорок пять минут спустя я еду в такси в «Таверну Пита» на углу Восемнадцатой улицы и Ирвинг-стрит, составляя в уме уместные фразы: «Поздравляю с помолвкой, Бен. Очень рада за вас с Такер и желаю вам всего наилучшего». Но стоит мне войти в паб, уже украшенный белыми ветвями, красными огнями и фигурками Санты, и увидеть читающего газету Бена, как все заготовленные реплики мгновенно вылетают из головы.

Мы запланировали встречу на довольно раннее время, чтобы опередить наплыв спешащих на бизнес-ланч, поэтому Бен смог устроиться за самым знаменитым столиком в Нью-Йорке, тем самым, где О. Генри предположительно написал «Дары волхвов». Делая несколько шагов к бывшему мужу, я вспоминаю строчку из рассказа О. Генри о том, что жизнь состоит из «слез, вздохов и улыбок, причем вздохи преобладают». Бесспорно, он был прав.

Бен поднимает голову и смотрит мне в глаза. Мы оба вежливо киваем. Он складывает газету и отодвигает ее, а я снимаю куртку, сажусь и здороваюсь. Руки трясутся, а голос будто чужой.

– Привет, – говорит Бен, и я не могу определить, что означает его тон. Голос кажется одновременно и веселым, и грустным. Внешний вид бывшего мужа слегка изменился, но сам он остался прежним. Волосы немного длиннее, чем раньше, и похоже, что он отрастил их намеренно, а не просто долго не заходил в парикмахерскую. Не хочется, чтобы его новый образ мне нравился, но это так. На Бене темно-зеленая толстовка с капюшоном, которую он купил еще до нашего знакомства. Я вспоминаю текстуру мягкого хлопка и борюсь с отчаянным желанием коснуться рукава. Внезапно приходит в голову, что Бен явился сюда не с работы. Его рабочий гардероб довольно неформальный, но не настолько. Чашка кофе перед ним уже наполовину пуста. Поэтому я спрашиваю:

– Давно здесь сидишь?

– Не очень.

– Мы ведь договорились на полдень, да?

– Точно. На полдень.

– Пришел с работы?

– Нет, – качает головой Бен. – Сегодня выходной.

Открываю рот, намереваясь сказать, что можно было встретиться где-нибудь в другом месте, чтобы ему не пришлось ехать сюда из Верхнего Вестсайда, но прикусываю язык, когда до меня доходит, что Такер может жить здесь поблизости, в окрестностях парка Грэмерси. Поэтому просто киваю и интересуюсь:

– Взял отгул?

– Ага, – тянет Бен и расстегивает молнию толстовки на несколько сантиметров – достаточно, чтобы я увидела его старую футболку с концерта «REM». Помню, как он купил ее в тот вечер, когда чуть не поймал губную гармошку Майкла Стайпа. А в левом рукаве этой футболки дырка, в которую я раньше постоянно продевала палец.

Через минуту приходит официантка и спрашивает, готовы ли мы сделать заказ. Изъявляем готовность, хотя я еще и не думала о еде. Бен заказывает сэндвич с копченой грудкой индейки.

– Мне то же самое, – говорю я, потому что это требует меньших усилий, чем любой другой вариант.

– Что будете пить? – не отступает официантка.

– Колу, пожалуйста, – брякаю я, хотя кофеин – последнее, что мне сейчас нужно.

Она кивает, забирает у нас меню и шустро уходит. А я думаю: «И что дальше?»

Бен прерывает недолгое молчание:

– Слушай, я уже знаю, почему ты захотела сегодня встретиться, Клаудия.

– Правда? – а я до сих пор гадаю, зачем мне это понадобилось. Чтобы поздравить его с помолвкой? Или отговорить от помолвки? Выжидательно смотрю на Бена, надеясь, что он скажет все за меня.

– Ага, – Бен проводит рукой по волосам и утыкается взглядом в стол. – И это очень великодушно с твоей стороны.

– Правда? – повторно удивляюсь я. Бен, наверное, думает, что я пришла лично его благословить. Считает бывшую жену зрелой и великодушной. Убеждаю себя, что должна оправдать его чаяния.

Бен кивает. Затем расстегивает молнию до конца и снимает толстовку. Стреляю глазами на знакомую дырку, выдавливаю улыбку и говорю:

– Ну, спасибо.

Знаю, что должна сказать больше, сказать все, что он от меня ждет, но не могу вымолвить ни слова. Просто не могу себя заставить произнести поздравление и проститься навсегда.

Поэтому лишь слабо шепчу:

– Я хочу, чтобы ты был счастлив.

Вот и все – на большее я не способна.

Повисает долгая пауза. Бен вертит в пальцах пачку леденцов без сахара, а я поправляю свою куртку на спинке соседнего стула. Мы одновременно смотрим друг на друга, и я с удивлением вижу в лице Бена сожаление.

– Я тоже хочу, чтобы ты была счастлива, Клаудия. Очень хочу. Но, извини, не могу тебе позволить сделать это.

Пытаюсь переварить его слова, но не нахожу в них смысла.

– Сделать что? – уточняю я.

– Выйти замуж за Ричарда, – выпаливает он, указывая на кольцо на моей левой руке.

– Что-что? – переспрашиваю я, окончательно запутавшись.

Бен говорит тихо и очень быстро:

– Я знаю, что ты пришла сообщить о своей помолвке с Ричардом. И уверен, тебе кажется, что в нем ты нашла что-то, чего не было у нас: обещание той жизни, какую ты хочешь, которую заслуживаешь. Я понимаю, что уже опоздал, слишком опоздал. Клятвы нарушены, мосты сожжены. Но я не могу не сказать тебе, Клаудия, я должен сказать, что люблю тебя всем сердцем и готов на все, чтобы тебя вернуть. Мне не нужен ребенок. Я не хочу ребенка, если он не от тебя. Я не хочу никого и ничего, кроме тебя.

Я цепенею и лишаюсь дара речи. Просто не могу поверить, что действительно это слышу. Это мои слова, те самые слова, которые я хотела сказать Бену, порывалась много-много раз – по крайней мере пока не увидела кольцо Такер. Мне сложно переварить все сразу, поэтому начинаю с простого вопроса. Смотрю на Бена и спрашиваю:

– А что насчет Такер?

– А что с ней? – переспрашивает Бен с таким же огорошенным видом, как я себя чувствую.

– Разве ты на ней не женишься?

Бен смеется и отрицательно мотает головой.

– Но я видела ее кольцо, – настаиваю я.

– Клаудия! Такер помолвлена с каким-то парнем по имени Стив, – веселится Бен. – Они вместе работают. С чего ты вообще решила, будто то кольцо подарил ей именно я?

– Но вы же вместе бежали марафон… – бормочу я, чувствуя себя по-дурацки из-за всей этой истории с поисковиком.

– Ну да. Именно это обычно и делают с партнерами по бегу, – пожимает плечами Бен. – Вместе бегут марафон.

Меня переполняет облегчение, такое восхитительное, что оно больше походит на радость. Будто я жила с неизлечимой болезнью и сию минуту узнала, что диагноз был поставлен неправильный. Узнала, что проживу долгую-долгую жизнь. Из горла вырываются какие-то звуки, но я не уверена, смех это или слезы. Скорее всего, и то, и другое.

– Ну а я не выхожу замуж за Ричарда, Бен. Я с ним даже больше не встречаюсь.

– Не встречаешься? – переспрашивает он. – Но Энни сказала, он подарил тебе кольцо.

– Подарил, – киваю я, снимаю перстень с пальца и кидаю в сумочку. Вытираю слезы, потом уточняю: – Но это было не обручальное кольцо, а так, просто.

Бен расплывается в улыбке:

– Значит, у тебя никого нет?

– Ага, – отвечаю я. – А у тебя тоже никого?

Все еще улыбаясь, он кивает. Затем, внезапно посерьезнев, тянется к моим рукам. Я вкладываю кисти в его ладони. Меня захлестывает тепло и ощущение благополучия, лишая дара речи. Отчаянно хочется признаться Бену, что я пришла к тем же выводам по поводу наших отношений. Что я бы сделала все, лишь бы вернуть его, даже если бы мне пришлось родить ему ребенка. Что я почти захотела ребенка от него. Что все, чего я желаю, – разделить с ним жизнь, какой бы она ни была.

И я все это ему скажу. Скоро. Но прямо сейчас я просто сжимаю его руки и смотрю в глаза единственному мужчине, которого любила и люблю по-настоящему.

Довольно долго мы молчим, а потом я наконец говорю:

– Даже не верится, что ты свободен.

– Так и есть, – кивает Бен. – Но я собираюсь пригласить кое-кого на свидание.

– О, неужели? – с улыбкой подхватываю я. – И кого же?

– Бывшую жену, – вздыхает Бен. – Как думаешь, она согласится?

– Думаю, да, – не колеблюсь я. – Для тебя она согласится на что угодно.

Глава 32

На календаре канун Рождества и уже почти стемнело – мой любимый час в году.

Мы с Беном в машине, пересекаем мост Триборо на пути к дому Дафны и Тони. Сегодня мы впервые увидим их сына, Лукаса, который родился три дня назад, точно по расписанию, – самый чудесный подарок им на Рождество, какой только можно вообразить.

Тихо играет музыка – по радио передают песню Нэта Кинга Коула «На Рождество я буду дома». Бен держит руль двумя руками в классической позе водителя. Обычно он ведет себя более расслабленно, даже когда движение плотное, и мне приходит в голову, что он напряжен из-за предстоящей встречи с моей семьей. Спрашиваю, так ли это, и признаюсь, что и сама нервничаю насчет визита к его родным завтра днем.

Словно пойманный на горячем, Бен перехватывает руль снизу одной рукой и говорит:

– Возможно, я действительно немного волнуюсь, но, скорее, просто предвкушаю встречу со всеми ними.

– Даже с моей терехнутой матушкой? – с улыбкой поддразниваю я.

– Даже с терехнутой старушкой Верой, – подтверждает Бен, укоризненно качая головой. – Я люблю все, что имеет к тебе отношение.

Наклоняюсь и целую его в щеку. Мы воссоединились всего месяц назад, и разные мелочи до сих пор приводят меня в восторг. Например, уколы его щетины всего через несколько часов после бритья. Совместные поездки в автомобиле. Прослушивание рождественской музыки. Все, что мы делаем вместе с Беном, кажется новым, исполненным смысла и возвышенным. Подозреваю, такой эффект продлится еще очень долго. Может быть, всегда.

Полчаса спустя мы съезжаем с Лонг-Айлендской магистрали и поворачиваем на Хантингтон. Уже совсем стемнело. Бен указывает на серебристую луну и россыпь звезд, не видимых с Манхэттена.

– Звезды – лучшее, что есть в пригородах, – вслух констатирую я.

– Да, – подхватывает Бен, но тут же добавляет: – Хотя этой причины недостаточно, чтобы переезжать за город.

После памятного примирительного обеда он так и фонтанирует подобными согласительными комментариями. Как и я, хотя мы оба до сих пор осторожно обходим решающую причину нашего развода. Мы совсем не говорим о по-настоящему серьезных вещах, разве что только когда рассказываем друзьям и родственникам о том судьбоносном дне в «Таверне Пита». Скорее всего, нас и сегодня попросят повторить этот рассказ. Скорее всего, мы закатим глаза и протянем: «Опя-ять?», но втайне насладимся каждой минутой этой истории – нашей истории. Тошнотворные часы перед встречей, постепенное понимание, эйфорическая поездка в нашу старую квартиру после того обеда. Уверена, сегодня, как обычно, к повествованию прибавится какая-нибудь новая подробность. Возможно, я подведу под наше воссоединение литературную подоплеку, о которой никогда не забывала: мы сидели за столиком О. Генри и разыгрывали собственную вариацию на тему «Даров волхвов» – каждый из нас стремился пожертвовать чем-то ради другого, ради любви. Подходящий штрих на Рождество.

Когда мы подъезжаем, Зои поджидает нас у двери. Распахивает ее и кричит:

– Дядя Бен!

Малышка без пальто и теплых ботинок бежит к нам по подъездной дорожке.

Бен подхватывает ее, кружит и восклицает:

– Зо-зо! Как я рад снова тебя видеть, детка!

– Я та-а-ак по тебе скучала, дядя Бен! – вторит Зои, с обожанием глядя на него.

– Я тоже, милая, – отзывается Бен.

– Я знала, что ты вернешься! – заявляет Зои, и я вдруг пугаюсь, что однажды она узнает, что не у всех историй счастливый конец. Если повезет, не на примере своих родителей. Пока что они, похоже, продолжают сохранять хрупкий мир.

– Что ж, ты мудрая малышка, – говорит Бен и ставит Зои на крыльцо. – А теперь идем в дом. Ты так до смерти замерзнешь.

Зои улыбается и берет его за руку.

– Ага! Пойдем в дом и посмотрим на малыша Лукаса!

– Эй, Зои, а я что, пустое место? – восклицаю я с притворным возмущением, оказавшись при Бене второй скрипкой.

Племяшка оборачивается через плечо и роняет:

– Привет, тетя Клаудия! Можешь тоже пойти с нами!

К этому времени все члены семьи, кроме Дафны и Лукаса, собрались в фойе и широко улыбаются.

– Всем привет! – смущенно здоровается Бен.

Папа делает шаг вперед, как патриарх семейства и официальный рупор нашего клана.

– Добро пожаловать назад, приятель! – произносит он и протягивает Бену руку.

– Рад вернуться, Ларри, – отзывается Бен, и мужчины обмениваются рукопожатием, пока мама их фотографирует. Она делает еще один снимок, когда папа ворчит: «А, к черту!», и обнимает Бена так, словно тот только что возвратился с войны где-то на другом конце света.

Остальные родичи по очереди тоже подходят поприветствовать Бена. Сначала Маура, Скотт и мальчики. Затем Дуайт. Потом Тони.

– Поздравляю, – говорит ему Бен.

– И я тебя, мужик, – отвечает Тони.

Мама фотографирует каждое объятие, беспрестанно щелкая затвором. Я не возражаю, потому что не хочу портить ей настроение и потому что уверена, что еще не раз захочу вспомнить этот вечер.

Наконец мама церемонно передает фотоаппарат Дуайту, оставив последнее объятие за собой.

– Бен, дорогой, – выпевает она и делает паузу для вящего театрального эффекта, – что тебя так задержало?

– Не знаю, Вера, – смеется Бен. – Был дураком.

– Да, был, – со слезами на глазах кивает мама, и указывает на меня. – Как и вот эта моя глупая дочь.

– Так, ладно, достаточно! – говорю я, смеясь над преувеличенным энтузиазмом родных. – Мы тут на смотрины ребенка собрались!

– Да! Заходите сюда! – зовет Дафна из гостиной.

Заворачиваем за угол, и вот она – моя сестра в льстивом свете очага с новорожденным сыном на руках.

– Бен, Клаудия, это ваш племянник Лукас, – говорит Дафна. – Лукас, познакомься с тетей Клаудией и дядей Беном! Именно так ему и следует тебя называть, правда, Бен?

Бен берет меня за руку:

– Да, Даф. Именно так и следует.

– Что ж, подойдите и посмотрите на него повнимательнее, – с гордостью произносит Дафна, отворачивая голубое одеяльце с лица Лукаса.

Этой минуты я боялась с самого Дня благодарения. Будут ли мои чувства иными, нежели к троим кровным племянникам, рожденным Маурой? Я беспокоилась, что будут. Но едва взглянув на Лукаса, я чувствую облегчение от того, что меня переполняют те же эмоции. Гордость, изумление, признательность и предвосхищение будущего.

– Он великолепен, – выпаливаю я.

Слишком хорош, чтобы быть настоящим. Но он настоящий.

– Знаю, – улыбается Дафна. – Сама никак не могу в это поверить.

– Тетя Дафна, пожалуйста, можно мне подержать маленького Лукаса? – встревает Зои, и Уильям с Патриком тут же присоединяются к ее просьбе.

– Не сейчас, – спокойно говорит детям Маура. – Сейчас Лукасу нужна его мамочка.

Дафна с благодарностью смотрит на сестру. Очевидно, она еще не готова пускать драгоценное дитя по рукам. Она слишком долго ждала этого момента.

Как и все мы.

* * * * *

Тем же вечером, но намного позже, мы с Беном возвращаемся в нашу старую квартиру. Я снова начинаю чувствовать себя там как дома, и это очень хорошо, потому что в январе Майкл собирается переехать к Джесс. Они называют это пробным периодом, но я все прекрасно понимаю. Иногда проще привыкать к переменам постепенно.

Как мы с Беном сейчас. Я перевезла обратно к нему примерно половину своего гардероба, и теперь копаюсь в ящиках комода в поисках красной фланелевой пижамы.

Бен смеется, и я интересуюсь:

– Что такое?

– Так и знал, что расхаживание в красивом белье после воссоединения долго не продлится.

– Сегодня же канун Рождества! – восклицаю я. – Время выглядеть уютно, а не сексуально.

– Что ж, у меня для тебя есть новость. – Бен лукаво подмигивает.

– Какая? – с улыбкой спрашиваю я.

– У тебя получается и то, и другое.

Улыбаюсь и ухожу в ванную чистить зубы. Потом довольно долго сомневаюсь, но принимаю таблетку. Возвращаюсь в спальню, где Бен ждет меня в зеленых фланелевых пижамных штанах. Мы выключаем свет и забираемся под одеяло.

Наши поцелуи сначала нежные и ласковые, но быстро перерастают в жадные и страстные.

– Как я могу так сильно тебя любить? – на секунду прервавшись, шепчет Бен.

Один из тех вопросов, на которые просто нет ответа. Совсем как попытки объяснить магию, чудеса или веру.

– Не знаю, – выдыхаю я, думая, что мне много чего неизвестно. Я не знаю, смогу ли преодолеть когда-нибудь свой страх перед материнством. Смогу ли когда-нибудь родить. Смогу ли быть хорошей мамой.

Но сейчас Рождество, мы с Беном снова вместе, и это все, что имеет значение. Я крепче обнимаю любимого и шепчу его имя, как главное желание и как обещание на будущее.

__________________________________________________

Перевод осуществлен на сайте http://lady.webnice.ru

Куратор: LuSt

Перевод: LuSt, -Tess-, ЛаЛуна, blackraven

Редактура: LuSt, codeburger

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Сжигательницы лифчиков – один из современных мифов.

В 1968 г. в г. Атлантик-Сити, штат Нью-Джерси, во время конкурса красоты "Мисс Америка" группа демонстранток (400 феминисток) пикетировала шоу провокационными лозунгами типа "Давайте оценивать себя как людей" и "Посмотрите на эту милашку: она делает деньги на собственном мясе". Феминистки притащили живую овцу и короновали её "Мисс Америкой", а затем побросали туфли на шпильках, бюстгальтеры, бигуди и щипчики для бровей в "Мусорный бак Свободы". Но сжигать не сжигали. Да, они хотели, но полиция отсоветовала устраивать костёр на деревянном настиле, сославшись на опасность пожара.

Миф о сжигании бюстгальтеров начался со статьи молодой американской журналистки из "Нью-Йорк пост" по имени Линдси ван Гельдер. В 1992-м она дала интервью женскому журналу "МS": "Да, я с восторгом упомянула о том, что демонстрантки собирались сжечь свои лифчики, пояса для чулок и прочее бельё в мусорном баке... Однако редактор, который придумывал для статьи заголовок, решил пойти ещё дальше и назвал их "сжигательницами лифчиков".

Заголовка оказалось достаточно. Журналисты по всей Америке ухватились за идею, не удосужившись прочитать саму заметку. В ловушку попались даже такие добросовестные издания, как "Вашингтон пост". Они даже отождествили членов "Национальной группы в защиту прав и свобод женщин" с теми, кто якобы "сжигал своё нижнее бельё во время демонстрации протеста в Атлантик-Сити на недавнем конкурсе красоты "Мисс Америка".

2

Келли Рипа (англ. Kelly Ripa, род. 2 октября 1970) — американская телеведущая, актриса, продюсер и комедиантка. Она ведет популярное телешоу "Live! with Kelly and Michael" (2001 — наст. время), за которое получила премию «Эмми» в категории «Лучшая ведущая ток-шоу» в 2011 году. Как актриса она снялась в мыльной опере «Все мои дети» с 1990 по 2001, а также в ситкоме «Королева экрана» с 2003 по 2006 года. В 2012 году "The Hollywood Reporter" назвал Келли Рипу «Одной из самых влиятельных персон в медиа-бизнесе».

3

Джуди Блюм – автор многих романов для подростков, самый известный: «Ты здесь, Бог? Это я, Маргарет». Клаудия ссылается на её роман «Ворвань» о полной пятикласснице, которая делала доклад о китах, после которого к ней приклеилась кличка «Ворвань» - название подкожного жира у китообразных.

4

Прокрастинатор — человек, который постоянно откладывает неприятные дела на потом.

5

«Грязный мартини» – Согласно одной версии, данный коктейль назван в честь своего создателя - Мартини де Анна де Тоггия, согласно другой - по имени городка Мартинез в штате Калифорния, США. В любом случае, его название не имеет никакого отношения к известной марке вермута. Вам понадобится:

- 90 мл водки или джина

- 5 мл сиропа из банки с оливками

- 30 мл сухого вермута (по желанию)

- зеленые оливки

- зубочистки, колотый лед, шейкер

Приготовление: В шейкер или стакан для смешивания поместите колотый лед, влейте водку, сухой вермут и немного сиропа от оливок  (из консервной банки). Если вы делаете с джином, то сухой вермут добавлять необязательно. Встряхните и перелейте в стакан "мартини". Добавьте в коктейль одну или две оливки наколотые на зубочистку и подавайте.

6

Розанна Розаннаданна (Roseanne Roseannadanna) – персонаж Джильды Рэднер (Gilda Radner) из ранних выпусков комедийного телешоу «Субботним вечером в прямом эфире» телеканала NBC. Прототипом стала телеведущая новостного канала Роуз Энн Скамарделла. Характерной чертой внешности Розанныданны была копна черных вьющихся волос.

7

Трайбека (TriBeCa от англ. Triangle Below Canal Street — «Треугольник южнее Канал-стрит») — микрорайон Округа 1, расположенный в Нижнем Манхэттене, Нью-Йорк.

8

Секретный Санта (англ. Secret Santa), иногда также называется Полианна (Pollyanna) в честь романа Элеанор Портер, — рождественская церемония анонимного обмена подарками группой людей. Секретным Сантой называется как само действо, так и любой из его участников. Целью является ограничение цены и количества подарков. Проводится следующим образом: ближе к Рождеству свёрнутые бумажки с написанными на них именами участников кладутся в шляпу, и каждый тянет имя человека, которому будет покупать подарок. Подавая своё имя можно также указать краткий список желательных подарков, из которых даритель будет выбирать. Очень часто заранее оговаривается максимальная цена подарка. На праздник выкладываются все приготовленные подарки с указанными на них именами получателей (но не дарителей).

9

Амниоцентез – пункция полости амниона для взятия на диагностику амниотической (полостной) жидкости; метод амниоцентеза как одна из основных процедур пренатальной диагностики позволяет (после культивирования содержащихся в пробе клеток) идентифицировать генные и хромосомные мутации, а также определять пол эмбриона; А. обычно проводится не ранее 16 недель после зачатия.

10

Ti amo, anche – (итл.) Я тоже тебя люблю.

11

«Доктор Фил» – ток-шоу, выходящее с 2002 года на телеканале ABC. Ведущий программы – американский психолог доктор Фил Макгроу проводит беседы с участниками шоу и предлагает собственные решения их проблем.

12

Театр «Новый Амстердам» (New Amsterdam Theatre) - старейший театр на Бродвее. Был построен еще в 1903 году. Сегодня входит в Национальный реестр исторических мест США. В конце XX века театр New Amsterdam был флагманской площадкой Корпорации Уолта Диснея для демонстрации всех премьер диснеевских фильмов. Сегодня это ведущий бродвейский театр.

13

Дуги Хаузер - Персонаж американского телесериала «Доктор Дуги Хаузер», мальчик-вундеркинд, который в 16 лет уже работает врачом в клинике.

Content

Эмили Гиффин
Детонепробиваемая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Примечания