Мария Скрягина

Вид на Старый город

Сегодня утром, впрочем, как и всегда, шпили собора святого Петра удерживали небо над городом. Полусонная Марта смотрела в окно — вот он, словно сошедший со старинных полотен, загадочный, средневековый, со шпилями, башнями, красными крышами, с перекинутым через Дунай мощным мостом.

Марта снимала маленькую квартирку в доме на левом берегу реки. Ее окна выходили на Каменный мост, одну из основных достопримечательностей города — самый старый в Европе, построен в двенадцатом веке. И, видимо, поэтому хозяйка, госпожа Хандке, считала возможным брать весьма немаленькую квартирную плату, словно это была не подсобка какого-нибудь домашнего эльфа, а роскошные покои во дворце Тюрн-унд-Таксисов, местных князей. Но Марта смирилась с размерами помещения, главное — вид на город, реку, на темно-изумрудную воду, белые теплоходы, восходы и закаты, да, река могла примирить с чем угодно.

Каждое утро по пути на работу Марта заходила в «Норму» — небольшой, дешевый магазинчик. Пустой в ранний час — пара убогих стариков или студентов, еще не разобранный товар, нагроможденные друг на друга коробки, тележка в узком проходе… Она мельком осматривала помещение, стараясь заприметить, на месте ли Франк. Про себя Марта называла его менеджером. Но кто он был в этом магазине, и бывают ли вообще в «Норме» менеджеры, она не знала.

Франк обычно сидел за кассой или разгружал товар из грузовичка на улице, возил коробки по магазину, раскладывал продукты на полках. Часто он являлся на зов кассирши — какой-нибудь молодой студентки, когда ломалась касса, когда что-то было не так с ценой да и во многих других случаях он являлся на громкое, на весь магазин «Фра-анк! Фра-анк!». Приходил откуда-то из недр, из служебных помещений, пахнущий дешевыми сигаретами, спокойный, в синем халатике, исправлял все, что нужно и уходил. Он был высокий, рыжий, с белой кожей, с рыжеватыми же усиками. И таким меланхоличным выражением лица, что, первый раз его увидев, Марта решила, что он ангел, которому однажды в сильный ливень переломало крылья и он оказался на земле — да, вот, сидящий за кассой ангел.

Сосредоточенный на своем, едва глядит на покупателей, безразличный к происходящему вокруг. Всегда странно цедит сквозь зубы цену: «трцть птцть» — если бы она не знала, сколько стоят ее сигареты, она бы никогда не разобрала. Иногда Франка не было в «Норме», и Марта придумывала про него различные истории — возможно, он секретный шпион и находится на задании, а, может быть, он играет главную роль в новом блокбастере (конечно, хорошо загримировавшись), или, скажем, участвует в гонках «Формулы-1» и так далее, и так далее. Так Марта по-своему боролась с наступающим утром и предстоящим днем — спокойным, скучным, таким же, как вчера. Купив очередную пачку тонких дамских сигарет, она бросала последний взгляд на меланхоличного ангела, выходила из магазина и закуривала.

Становилось легче. Можно было перебраться на ту сторону, в Старый город и идти узкими улочками на работу, в туристическое бюро. Там у дверей звенели совсем не волшебно колокольчики — не звали они за тридевять земель, они просто что-то бубнили, заунывно, устало, разочарованно. Хозяйка бюро уже пила свой утренний кофе, никогда не предлагая Марте. Держала дистанцию и была любезна словно по контракту. Они здоровались, мило улыбались друг другу, разбавляя тишину комнаты ничего не значащими фразами. Приходили клиенты — в основном постоянные. Они собирались навестить дальние страны. Но все те места, куда они ехали, уж Марта-то знала, были сущим обманом — теплые берега, отели, толпы туристов, расписанные достопримечательности, нет, настоящие дальние страны и были далеко, недоступно. В них не достанешь путевки и не забронируешь места в таком вот бюро. И потому Марта не завидовала своим клиентам, а даже жалела их. Но знали ли они, насколько обманывались? Или специально стремились погрузиться в этот обман?

Заканчивалась рабочая неделя, казалось, в выходные будет полегче. Но даже пробуждение в субботу было пугающим и таким оно было с детства. Однажды маленькой Марта прочитала фантастический рассказ — человек просыпается совершенно один в мире, а все люди после применения неизвестного оружия куда-то исчезли. Вот так по выходным в городе — тишина, на улицах ни одного человека, пустые тротуары, никто никуда не спешит на велосипеде, не шуршат по древней брусчатке машины и даже автобусы ходят по особому расписанию, неуловимые, словно призраки.

Марта прислушивалась, приглядывалась: может быть, то оружие уже сработало? Но утро перерастало в день, появлялись на Каменном мосту многочисленные, болтливые туристы, сверкали фотоаппаратами, ели неизменные жареные сосиски в самой старой городской забегаловке на берегу, садились в прогулочные теплоходы, и Марта вздыхала облегченно.

В выходные было тоскливо, не работали ни магазины, ни библиотеки, ни государственные учреждения, жизнь замирала. Несмотря на отсутствие необходимости тащиться в бюро госпожи Бауманн, вдруг не оказывалось никаких других важных дел. Можно было посмотреть телевизор, заняться стиркой или приборкой, но это казалось слишком скучным и банальным. Позвонить Кристофу? В последнее время ей все меньше хотелось его видеть. Друзья? Да, у Марты были друзья, школьные, в университете, но постепенно она перестала находить с ними общий язык. Во всем городе не было человека, которому Марта была бы нужна. Стоило заплакать и броситься в Дунай. А можно было уйти в город.

Регенсбург основали во времена императора, философа-стоика, Марка Аврелия, во втором веке нашей эры. Крепость Кастра Регина предназначалась для защиты северных рубежей империи от варваров. А однажды эти варвары все-таки пришли, прямо с той стороны Дуная, где жила Марта. Ее часто забавляла эта мысль, что она вроде бы как в стане врага, разрушившего мощную империю. Теперь варвары, они же германские племена, повсюду, а от римлян остались лишь крепко сбитые, привлекающие туристов развалины — домов, крепостных стен, башен. «Старый», «древний» — эти слова о городе так уже навязли на зубах, что иногда Марта переставала в них верить. Вся старина казалась иллюзией, выдумкой, декорацией, мифом.

В выходные, проходя мимо закрытой и грустно пустой «Нормы», Марта гадала, где же сейчас Франк. Как он проводит свободное время, чем занимается, есть ли у него девушка. Может быть, она такая же рыжая и белокожая, как он. Марта представляла, как эта странная пара, взявшись за руки, бродит бессловно по переулкам. А, возможно, наоборот, с ней-то, с незнакомкой, Франк говорлив и весел, рассказывает ей смешные случаи с работы. М-даа, Франк. Как-то незаметно она привязалась к нему, непонятному, нелепому, случайному человеку.

Все изменилось в один день. Тогда в городе началось наводнение, вода стала прибывать уже ночью, воздух вдруг наполнился тихим гулом, стал тяжелым, влажным, а утром все увидели — Дунай вышел из берегов. Такое бывало не раз, почти каждый год, только сейчас вода не останавливалась, поднималась все выше и выше, затопляя набережную, причалы, стремясь подобраться к первым этажам домов. Марта шла по берегу, вдыхая волочившуюся ветром влагу, смотрела себе под ноги, задумавшись о каких-то пустяках, как вдруг до ее сознания дошел торжественный гул.

Она остановилась и зачарованно взглянула на темную, бездонную воду. Та неслась, неумолимая, гневная, блестя гранеными боками, и гудели от боли быки Каменного моста, разрезая черное полотно в пышную белую пену.

В тот момент безумство реки передалось Марте. Ей захотелось шагнуть туда, в движимый неизвестным рычагом безудержный хаос. Марта даже почувствовала сладость в груди от этого желания. Шагнуть в бесконечность, в черноту, в зыбкость… Она долго стояла на берегу возле моста, слушая рев Дуная, а вода все пребывала и пребывала.

Река неистовствовала, она будто желала во что бы то ни стало сорвать с места город, с мачтами собора и башен, подобный старому галеону, выброшенному когда-то на мель. Вырвать с корнем и унести далеко-далеко, к не достигнутому много лет назад морю. Лучше бы река обратила свои силы на Пассау с парусами собора св. Стефана, в них еще мог подуть ветер, а здесь город слишком прочно врос в землю. На этот раз он снова устоял, только Марта не устояла. Ее навсегда унесло Дунаем, земле она больше не принадлежала.

Той весной Марта совершила самый непоправимый поступок. Дело было на семинаре фрау Иоганны Хаберер, преподавателя гендерной социологии, то есть социологии полов. Это была женщина лет сорока, но моложавая, стройная, с короткой стрижкой. Феминистка, священник протестантской церкви. Читая лекцию, рассуждая о чем-то или комментируя тему семинара, она неизменно засовывала одну руку в карман брюк, а другой энергично жестикулировала. Хаберер была склонна к самолюбованию и театральности. Свой предмет она целиком преподносила как апофеоз феминизма, постоянно приводя примеры из своей жизни, чего и как она добилась, какие барьеры сумела преодолеть. Так что лекции и семинары неизменно превращались в бенефис фрау Хаберер. Марту это раздражало, но еще больше она не могла терпеть темы хабереровских семинаров, высосанных из пальца, и ее слишком предвзятого отношения к студентам.

После доклада Юлии, девушки из России и местного оболтуса Матиаса Баумгартена все и началось. Матиас как всегда был пустословен и велеречив, свою часть доклада он сочинил едва ли не за ночь, а бедняжка Юлия просидела две недели в библиотеке, что прекрасно знали все. Однако фрау Хаберер, оценивая выступление обоих, похвалила Матиаса за прекрасную «высокую репрезентативность работы», «глубокую транспарентность текста», а Юлии предложила еще поработать над языком. Действительно, у той не совсем все хорошо было с немецким, но она старалась. Наверное, многих на курсе раздражало ее искреннее прилежание. Бедняжка Юлия не понимала, что главным было не знание, ради которого она сидела над книгами дни и ночи, главным была именно пресловутая репрезентативность — то есть умение преподнести свое отношение к преподавателю и предмету. Не зря Баумгартен каждый раз после семинара подходил к Хаберер и восхищался то темой, то мнением да вообще Бог знает чем, что выеденного яйца не стоило. Юлии же это и в голову не приходило, впрочем, как и самой Марте, и многим другим студентам.

Фрау Хаберер предложила высказаться о докладе учащимся. И тут Марту прорвало, она, даже неожиданно для себя, выдала целый монолог о субъективизме, о поверхностности знаний, о предвзятости. Все сидели с каменными лицами, физиономия у Хаберер вытянулась, а на Марту словно нашло вдохновение, никогда она так ясно и четко не выражала свои мысли. Неизвестно, что последовало бы дальше, но на полуфразе Марту прервал звонок, она замолчала. Фрау Хаберер проглотила ком в горле, объявила докладчиков и тему следующего семинара и попрощалась со всеми.

— А Вы, фрау Фишер, пожалуйста, останьтесь, хочу дослушать Ваши мысли. — Когда студенты вышли из класса, она холодно бросила:

— Извольте объясниться, фрау Фишер. Вы недовольны тем, как я преподаю? Мой преподавательский стаж практически равен Вашему возрасту, поэтому, смею надеяться, в педагогике и своем предмете я кое-что смыслю. К чему сводятся Ваши претензии?

— Мне кажется, Вы должны расширить круг тем для семинаров, а, кроме того, более объективно относиться к студентам. Думаю, это бы сделало занятия намного продуктивнее и интереснее.

— Вот как? — она закусила губу, на миг задумалась, потом ее лицо просветлело. — Фрау Фишер, а Вы собираетесь учиться дальше? Не разочаровались в социологии?

— Пока нет.

— Ну, что же, я подумаю над Вашими предложениями, считаю конфликт исчерпанным. — Она тепло улыбнулась. — А Вы, молодец, фрау Фишер, так смело, в глаза, при всех. Уважаю.

Румынка Симона позвонила утром в субботу. Марта еще просыпалась, а в телефонной трубке уже звучал набатом тревожный голос. «Что-то важное… Срочно… Встретиться…». Марта тогда мигом соскочила с постели, оделась, хлебнула угрюмого растворимого кофе. Через полчаса она уже была в городском саду. Лаура сидела на лавочке у входа.

— Ты знаешь, я в хороших отношениях с секретаршей декана, у нее мать из Румынии, вот мы и подружились. Вчера вечером возвращались вместе из университета и они мне рассказала такое… Боже, Марта! Декан Хюбнер и фрау Хаберер написали письмо в фонд, куда ты подавала документы на продление стипендии. Теперь тебе ее точно не видать. Вот копия. — Лаура протянула листок бумаги.

Марта начала читать. «Плохо коммуницирует», «не интегрируется в коллектив», «слабо социализируется», «считает себя самой умной», «горделива, высокомерна, малоактивна», «склонна к самолюбованию», «отсутствие такта», «общаясь преимущественно с несколькими иностранными студентами, искажает их представление о Германии и немецком образовании», «ее присутствие вызывает у учащихся неуважение к университету» и так далее, и так далее. Даже самый жалкий студент не мог представить себе такую характеристику. Марта побледнела. Да, со стипендией точно покончено. Да и как дальше учиться на этом факультете?

— Ты должна подать на них в суд! — Симона родилась в семье юристов, и об этом часто можно было догадаться. — За клевету!

— А ведь декан был последнее время так мил со мной, все время улыбался, шутил, спрашивал об успехах в учебе. Да и Хаберер не уступала ему в любезности. Вот, значит, как. И думали, наверное, что не узнаю. Как подло — тайком составить такой донос и улыбаться в глаза.

— Марта, они тебя давно невзлюбили. Ты же знаешь, их всегда раздражало, что у тебя есть свое собственное мнение. А еще ты часто игнорировала вечеринки факультета.

— Правильно, потому что мне абсолютно неинтересно сидеть, напиваться и терпеть чьи-нибудь приставания. И еще мне неинтересно коммуницировать со всякими болванами вроде Матиаса, и подлизываться к преподавателям…

. — Какая подлость! Но что делать, Марта?

— Ничего уже не сделаешь. Не знаю, наверное, я даже не смогу остаться на факультете. Меня будет все время тошнить. Придется бросить университет.

— Марта! Решение слишком важное, чтобы вот так, сгоряча…

— Нет, Симона, я как представлю, что увижу их лица, что буду сидеть на их лекциях и семинарах…

Письмо с отказом о продлении стипендии пришло через две недели, Марта с трудом дотянула семестр до конца и забрала документы. Она еще точно не знала, вернется ли к учебе. Мать, не знающая подробностей, отчитала ее по полной программе:

— О чем ты думаешь? Какое будущее планируешь? Хочешь, как твоя кузина, фасовать мусор на мусороперерабатывающем заводе? Или сидеть кассиршей в «Норме»? — при этих словах Марта невольно улыбнулась. — Смеешься? А ведь уборку туалетов никто не отменял. Для чего, кстати, нужны квалифицированные кадры, а у тебя даже такого образования нет. Марта! Это все не игрушки! Не забывай, в стране сейчас пять миллионов безработных, и никто не знает, сколько их будет завтра. Нужно закончить учебу, получить диплом, найти приличную работу, зарабатывать хорошие деньги. Марта, подумай! Мы с отцом, конечно, всегда будем тебе помогать, но ты уже в том возрасте, когда нужно самой становиться на ноги, строить свое будущее. Нельзя терять времени!

Время. Какое страшное слово. Время упускаешь, времени всегда не хватает, его не вернуть. Марта тогда все выслушала и почему-то не испугалась. Было внутреннее ощущение того, что она поступает правильно. Все будет, как нужно. Это только дело времени.

Кристоф тоже был не в восторге от ее поступка. Они сидели в японском ресторанчике недалеко от собора, потягивали пиво, ели суши. Марта думала найти хотя бы у Кристофа поддержки, понимания, но он тоже бубнил что-то о будущем, об испорченной репутации, о важности учебы. У него в жизни все хорошо, все распланировано. Ему такой форс-мажор непонятен.

Марта смотрела на Кристофа и думала о том, что перед ней сидит совершенно чужой человек. Что она знает о нем? Что он способный студент, что любит пикники по выходным, интеллектуальное кино и модерновые театральные постановки, что у него вся неделя расписана чуть ли не по минутам и красным маркером в ежедневнике напротив некоторых дней отмечено «Марта». Он очень уверен в себе, хорош в постели, привлекателен. Он никогда ничего не обещал Марте, а Марта — ему. И все вроде бы нормально. Вроде бы…

Кристоф попросил счет, потом они вышли из ресторана, а Марта все смотрела на него, как на незнакомца. Хотя внешне они даже похожи — высокие, худощавые, короткостриженые, темноволосые, их можно принять за брата и сестру. Но что там у обоих внутри? Они никогда не откровенничали друг с другом, как будто это было лишним, или даже опасным. Отсутствие откровенности и доверия связывало их, словно договор. Пожелай кто-то большего (конечно же, она, Марта) — и все рассыплется.

Несмотря на заверения матери о поддержке, пришлось срочно искать работу — надо было платить за квартиру, да и тех, кто отсылал ей счета за телефон, свет, страховку, ничуть не волновало, что пополнение банковского счета переводами из фонда больше не предвидится. С работой Марте повезло — хозяйка туристического бюро фрау Бауманн искала себе новую помощницу взамен той, что оставила ее чуть ли не в разгар сезона. Так появилось в ее жизни вредное пиликанье будильника по утрам, с трудом открывающиеся глаза, покупка сигарет в «Норме», дорога через мост и небольшая комната в обрамлении живописных фотографий. Марта привыкала. Во всяком случае, старалась делать вид, что ничего страшного не произошло.

У Кристофа были экзамены, конец семестра, потом он уехал к родителям в Ганновер. Марта оказалась предоставленной сама себе. В будни работала, в выходные гуляла по городу. Гуляла бесцельно, но не уподоблялась любителям рассматривать витрины. Она будто искала кого-то.

По Дунаю шли корабли — шикарные, белопалубные, из фешенебельных кают наблюдали европейские достопримечательности американские туристы, такие путешествия были довольно дороги, и обычно только они могли их себе позволить. Дунай, Дунай… Когда-нибудь она уплывет по Дунаю, только встретит на своем пути не знакомые с детства названия — Австрия, Венгрия, Болгария, Румыния, нет, это будут другие, волшебные страны. Марта еще спасалась мечтами, но чувствовала себя все неуверенней в предоставленной ей реальности.

Незаметно закончилось лето. Ее клиенты уже вернулись загоревшими, посвежевшими, с новыми впечатлениями, с массой фотографий и видеозаписей, с пакетиками сувениров и с планами на следующий отпуск. А для Марты время будто замедлило бег — дни были похожи один на другой, ничего не происходило и решения насчет собственного будущего не было.

В одно из воскресений Марта медленно шагала по переулку Остенгассе. Теснились стены домов, блеклые, выцветшие, но с симпатичными, милыми ставенками, с уютной черепицей. Вдруг открылся за коваными, чугунными воротами осенний садик — растения в кадках, нагроможденные друг на друга яркие, золотистые тыковки, сквозь которые просвечивали солнечные лучи. Марта застыла у накрепко запертых ворот, стояла, любовалась и ощущала чувство потерянного, недоступного рая. Не добраться. Завиток решетки, замок. Не дотянуться даже рукой.

Она уходила и знала, что вряд ли еще когда-нибудь набредет на этот садик, слишком неожиданно нашла его, словно кто-то хотел открыть ей нечто тайное, дать знак. За спиной оставалось волшебное видение: залитый солнцем кусочек двора, не обернуться — исчезнет, так пусть будет, будет, будет…

За углом обнаружился антикварный магазин с красивой, ручной работы кованой вывеской, с изящно оформленной витриной. Вот ее мать, к примеру, терпеть не может старые вещи, никакие, даже ценные. Они-де, сохраняют ауру старых владельцев, они зачастую громоздки, непрактичны и лишь занимают место и собирают пыль. Старшая фрау Фишер была поклонницей всего новенького, чистенького, только что сошедшего с конвейера или покинувшего помещение фабрики. Это для нее по телевизору крутили рекламу: «Еще новее! Самое новейшее! Новее не бывает! Новое-новое-преновое! Покупайте! Новые функции, новые возможности, новый дизайн! Удобство и комфорт! Идите в ногу со временем! Будьте модными, стильными, современными!» Бр-р.

Антиквариат? А почему бы и нет. Сам город вон, как товар из антикварной лавки, как его мать только терпит и не боится ауры старых владельцев.

— Извините, Вы не выпьете со мной чашечку кофе? А то жене нельзя, у нее сердце. — На пороге магазина стоял высокий бородатый мужчина, европеец, лет за шестьдесят, почти седой.

Марта удивилась. Это было, мягко говоря, необычно. Вот так запросто пригласить прохожего на кофе. Из глубины помещения раздался женский голос, Марта ничего не разобрала, говорили не по-немецки.

— Простите, я не представился. Димитр Димов, антиквар, владелец лавки. — После этих слов на пороге появилась женщина. Она взяла мужчину под локоть и, вероятно, попыталась затащить его внутрь. Антиквар же, чуть поклонившись и высвободив руку, сделал радушный жест:

— Прошу.

Марту позабавила эта сценка. Она улыбнулась:

— Хорошо, я зайду.

Хозяин развел руками. Женщина поджала губы. Марта оказалась в лавке древностей. Массивные шкафы темного дерева, уставленные безделицами — статуэтками, кувшинами, вазами, шкатулками, фарфором, статуями побольше, белыми, черными, серебристыми, золочеными, тут же старинные лампы, часы, гравюры, угол с иконами, шкаф с книгами. И, видимо, уголок для посетителей — столик, кожаный диван и кожаное кресло. Все это было расставлено аккуратно и с идеей создать настоящий интерьер, но все же пространство было слишком перегружено вещами.

— Понимаете, это очень глупо — сидеть одному с чашкой кофе. Даже не с кем поговорить. У жены сразу найдется занятие на кухне. А вы никуда не торопитесь?

— Нет, у меня есть время.

— Вы, наверное, студентка?

— Да, то есть, не совсем. Я сейчас нахожусь в академическом отпуске.

— А где Вы учились? На каком факультете? Любопытно, чем интересуется молодежь.

— Социология.

— Наука об обществе? Что ж, занятно. Располагайтесь. Посмотрите, какой ароматный кофе. А пирог! Моя жена изумительно готовит. Это болгарский пирог с брынзой, очень вкусный, попробуйте. Вы не стесняйтесь. Простите, что я так запросто. Вы не беспокойтесь, я не надеюсь, что Вы у меня что-то купите — молодежь в наше время не интересуется стариной…

Но, понимаете, я живу в Восточном переулке. А что такое переулок? Это не улица, это так, завиток, уголок, и очень скучно бывает в таком уголке. Как будто жизнь проходит мимо. Казалось бы, что старику, доживай спокойно свой век, но не хочется принимать одиночества. Вы меня понимаете? С женой прожили полвека, она — моя второе «я», так что без слов понимаем друг друга. А еще хочется узнать что-то новое о мире, услышать новую мысль. Понимаете?

Марта улыбалась и кивала. И даже воспринимала все происходящее как само собой разумеющееся. Как будто ее каждый день приглашают на кофе неизвестные владельцы незнакомых магазинов. Мать бы закрыла глаза от ужаса и долго бы удивлялась, почему Марту не ограбили и не продали в рабство в Турцию.

— Знаете, мой сын меня как-то осуждает за пристрастие к старине, за привязанность к вещам. Не знаю, может, он просто человек другого поколения, и ему не дано чувствовать время, которое заключено во всем этом. Ведь это не просто вещи — это плоды творчества, труда, это воплощенные идеи, поиски, мечты. Нет тех мастеров, которые создали эти предметы, нет их владельцев, а вещи несут в себе память о них. Они и свидетельства своей эпохи, и чьей-то частной жизни. Их делали с любовью, какие-то — с кровью и потом, их творили, чтобы радовать взгляд, чтобы украшать жизнь. Мир старинных вещей — особый мир, каждый предмет несет в себе Историю, неужели это не фантастично? Вы еще не появились на свет, а перед этой гравюрой уже прошла жизнь трех поколений людей. Через эти вещи прошлое может говорить с нами, разве нет? По сути, я продаю не материальные предметы, а тайны, я продаю остановившееся время. Почему мой сын не понимает этого? Почему?

Марта слушала с удивлением. Этот простой на вид человек, чудаковатый иностранец, говорил не хуже какого-нибудь преподавателя философии или культурологи из университета. А еще стало ясно, что ему не нужны были новые мысли «с улицы», ему нужны были уши, которые могли бы слышать.

— Знаете, приходите к нам на обед в воскресенье, мне было бы приятно с вами побеседовать. Жена приготовит что-нибудь вкусное, она прекрасно готовит, просто прекрасно! Придете?

— Приду, — Марта улыбнулась. Одиночество роднит даже с незнакомыми людьми.

Позвонил Кристоф. Сказал, что возвращается в Регенсбург, зайдет в понедельник, в половине седьмого. Марта и не заметила, что на носу начало нового семестра. Кристоф говорил что-то про университет, про поездку на остров Рюген, Марта слушала, и ей казалось, что это сбой телефонного соединения, что она случайно вклинилась в чужой разговор. Откуда этот незнакомый голос знает ее имя?

Она вежливо попрощалась и отправилась в гости к антиквару и его жене. Марта проходила мимо маленького Интернет-кафе, как вдруг увидела Франка, он сидел вместе с подростками и играл в обычную стрелялку. Она вспомнила фантазии насчет того, как этот рыжий ангел проводит свои выходные, и испытала разочарование! Никакой рыжеволосой феи, прогулок в переулках и нежных разговоров! Он сидит и убивает придуманных монстров, и, возможно, так проводит все свободные вечера! Да, все мы люди…

На этот раз Димитр проводил Марту наверх.

— Присаживайтесь.

Это была обыкновенная жилая комната, не претендующая на собрание раритетов. Большой стол посередине, вокруг стулья, рядом диван, телевизор, два шкафа с книгами, иконы. Стол уже был сервирован — белая, полотняная ажурная скатерть, блюда с закусками, цветы, все нарядно и торжественно, так что Марта даже смутилась.

— Располагайтесь, не стесняйтесь. Мы с женой очень любим гостей, сын обычно занят, редко бывает, сидим одни, что сказать — скучно. И Ваш визит — для нас праздник. Давайте, пока Светла на кухне, выпьем за встречу. Это очень хорошая ракия, из Болгарии. Такая вкусная, ароматная — пейте, пейте! — Он протянул Марте рюмку.

— А я никогда не пила ракию. Она очень крепкая?

— Я бы сказал, она очень вкусная! Попробуйте. — Ракия была сладкая и крепкая, и Марта отпила совсем чуть-чуть.

— Знаете, Вы только не обижайтесь, но я бы хотел спросить… Вы такая грустная всегда, у Вас ничего не случилось? Можете не отвечать, но вдруг я могу чем-нибудь помочь?

— Даже не знаю, как сказать… С одной стороны — да, со мной произошла неприятность, а с другой — что в этом такого?

— Что-то личное? Секрет?

— Нет, я могу рассказать, но, боюсь, Вы меня не поймете.

— Глупости! Говорите.

Марта, смущаясь и сбиваясь, рассказала антиквару об университете, о конфликте с преподавателем, о доносе декана. Димов внимательно слушал, качая головой и причитая: «Ай-ай-ай!».

— Я Вам скажу, эти люди — просто подлецы! Подлецы! И правильно Вы сделали, что ушли оттуда.

— Ушла, но что мне делать дальше, я не знаю. Такое чувство, что все едут куда-то, а я застряла в пробке. И мотор ко всему заглох. Депрессия, одним словом.

— Знаете, в жизни каждого человека бывают такие моменты. Тоски, отчаяния, переживаний, сомнения, непонимания, одиночества. Кажется, что дальше дороги нет, все — тупик. Но главное — не принимать это состояние как данность. Не смиряться, бороться, а если нет сил на борьбу — просто терпеть, выдержать время. Иногда мы очень много взваливаем на себя, думая, что управляем всем миром вокруг. И забываем, что есть Божественный Промысел, что Бог нас не оставляет.

Я уже старый человек, и у меня была непростая жизнь. Не помню, как я поверил в Бога, может, я уже родился с этим знанием, во всяком случае, мои родители были очень набожными людьми. Правда, это знание о Боге мне ничего не давало — как будто я знал, что вот, на соседней улице живет некий Мирко. Ну, живет и живет, я его очень уважаю, хорошо к нему отношусь, стараюсь его не сердить, и даже читаю ему молитвы.

И только по прошествии лет я понял, каковы отношения человека с Богом, каковы мои личные с ним отношения. Что это очень живая вещь, что Бог живой, что Он — личность, что Он имеет Промысел о каждом, о каждом заботиться, каждого любит. Это открытие очень потрясло меня.

Сейчас мир вокруг, он, как бы это сказать, светский — он хочет нашу жизнь разрезать, Богу — Богово, человеку — человеческое. Как будто не было никакого Христа, Богочеловека, на земле. Но, как только появляется эта граница, человек опустошается, что он, без своего Творца?

Когда-то один католический священник, отец Николаус, очень интересно рассказывал мне о потере западным человеком единства. Единства души и тела, единства личности, единства веры.

Марта вздрогнула:

— Откуда Вы знали его? — комок в горле.

— Он как-то покупал у меня иконы. Потом остался на чашечку кофе. Хороший священник, искренний. Я слышал, он умер… Жаль. А Вы тоже его знали?

— Он крестил меня. Даже больше, он привел меня к вере.

У Марты внутри что-то всколыхнулось, будто спавшая крепким сном птица услышала свое имя ли, знакомый ли голос. Эта птица вынула голову из-под крыла, расправила крылья, она боялась лететь, и все ждала того голоса, который бы дал ей правильное направление.

Вошла Светла, оглядела стол.

— Димитр! Ракией и разговорами гостя не накормить.

— А что же ты возишься, дорогая?

— А что же, жаркое само приготовится? — супруга взяла суровый тон, но ссора не успела разгореться.

— Айдэ[1], милая, присаживайся, будем потчевать фрау Марту. Но сначала помолимся. — Все встали, Димитр прочитал молитву на болгарском, перекрестил стол.

Светла все подкладывала и подкладывала Марте в тарелку неисчислимые яства, Димитр под укоризненные взгляды жены подливал ракии, рассказывал забавные истории из своей жизни, про посетителей магазина, иногда между супругами разгоралась перепалка, после которой сразу следовало: «Айдэ, милая!» и становилось ясно, что все это не больше, чем игра. В конце концов, Марта уже не смогла осилить баницу с тыквой и грецкими орехами, на что Светла строго сказала:

— Заверну тебе домой.

Хозяин ушел варить кофе по-турецки, а Светла, наклонившись к Марте, зашептала:

— Девочка моя, а я думаю, что все это ерунда. Депрессия, стресс. Тут у всех чуть что: «Я в стрессе, я в стрессе». Пожили бы с наше. А вообще что для женщины главное — муж, дети, семья, остальное, если надо, приложится. Замуж тебе надо, вот и все. И кучу детишек. Тогда ни на какую депрессию времени не останется.

— Чему ты там поучаешь бедную фрау Марту? Учишь печь пироги?

— Печь пироги? Велика наука! Учу ее жизни, они, молоденькие, сейчас думают все не о том. А потом, видите ли, немецкая демография бросает им вызов. Еще бы!

Светла понесла на кухню поднос с грязными тарелками.

В доме воцарился запах кофе. Димитр допивал ракию.

— Знаешь, я тебе тоже что-то скажу. Что меня мучает. У меня есть сын, он очень хороший человек, но иногда я его не понимаю. Он слишком, как бы это сказать, не эгоистичен. Он думает, что у каждого человека в этом мире есть своя миссия. Что все мы, словно Христос, имеем важный, осмысленный путь и не должны растрачивать жизнь на сиюминутное или жить только для себя.

У него уже с юности были подобные устремления. Когда Светла заболела раком, решил, что будет врачом, чтобы спасать людей. Приходит десятилетний мальчик со слезами на глазах и говорит, что не хочет, чтобы люди умирали… Я думал, что с годами это пройдет, что это период взросления, максимализма. Ведь учиться на врача очень сложно, и работа эта нелегкая, а не дай Бог, твой пациент умрет… А он нет, не передумал. И сейчас очень хороший специалист.

Но ему все мало. Развелся с женой из-за того, что она не захотела усыновить ребенка. У них не было детей, а тут больной мальчик из Болгарии, без родителей. Мой сын загорелся, очень хотел ему помочь, а невестка встала в позу: «Чужой мне не нужен!» И все тут. Уж не знаю, прав ли был сын, но живет теперь один: и ни жены, и ни ребенка. И, знаешь, иногда так рвется в Болгарию, говорит, все, переезжаю. А зачем он туда поедет? Где там работать? Ни хороших больниц, ни хороших денег за труд, кому он там нужен?

И странно мне, он же здесь родился, что ему до Болгарии? Ну, съезди на родину предков, ну, навести родных, помечтай о несбывшемся, но зачем жизнь себе ломать? Так хорошо устроился в Германии, работа, жилье, машина, не понимаю. Зачем метаться? Там родным уже не станешь, а здесь можешь все потерять. Это я по себе знаю. Эмигрантская судьба нелегкая. В чужой стране — чужой, а вернешься в свою — тоже чужой. Такой вот парадокс. Нет, я не обо всех говорю, о себе, конечно.

А вообще, знаешь, не то, чтобы я его не понимал… Просто иногда кажется, его жизнь — вроде как упрек моей. Вот он смог не только для себя жить, а я нет. Я сразу решил, кто мне близкий, а кто далекий, и границ не переходил. Думал прежде всего о семье, о детях, о друзьях.

Он людям жизни спасает, а я над старинным барахлом трясусь. Он от Болгарии с ума сходит: «Родина моя, родина!», а мне и здесь хорошо, моя Болгария — в Регенсбурге, и мне ее достаточно. И чувствую я себя как будто проигравшим, а он будто выиграл. Только никто не спорил и не сражался.

Нет, дети должны быть лучше своих родителей это так, лучше, удачливее, умнее, красивее. Только при взгляде на таких детей вдруг понимаешь, что свою-то жизнь прожил не так. А время уже ушло.

Извини, Марта, я так долго говорил. Это все ракия-ракийчица! Да и, если честно, побеседовать по душам не с кем. Жена скажет: «Не говори чепухи!» Сосед Мирко и вовсе не поймет, о чем я. А с другими и откровенничать не хочется. Так и живем, люди, каждый в своей скорлупе.

Вернулась Светла с пакетом, где томилась румяная баница, попробовала кофе. Что-то сказала по-болгарски. Димитр ответил, оба рассмеялись, потом извинились перед Мартой, и лица у них были очень счастливые.

Встреча с этой пожилой парой принесла тепло в ее жизнь, но это было тепло на один вечер. Как отцу было не по себе из-за сына, так и ей становилось тоскливо при мысли о том, что есть такие добрые, гостеприимные семьи, словно из сказки. Есть, но только не у Марты. Отец с матерью не смогли сохранить брак, сама Марта блуждала впотьмах, пытаясь разобраться в нагромождении кусков, которые якобы составляли ее личность. До такого вот гостеприимного очага в собственном доме ей еще долго не добраться. Да и ожившая птица не давала покоя. Марта озябла в тоненькой курточке, сжалась в комок. Вечер был сырой, влажный, фиолетовый туман закрывал прорехи между домами, длинным занавесом окутал собор. Марта вышла к нему — громадине, застыла на пустой площади. Она была раздавлена — размерами, густотой мрака, тишиной, в которой раздавались лишь ее шаги по брусчатке. Средневековье нахлынуло волной.

— Готика, — отметила Марта и побрела домой.

Формально Марта была католичкой, но именно формально. Нет, она верила, что Бог есть, даже скорее точно знала, что Он существует, но для нее Он был слишком далеко. Самое важное — живая связь с Ним — была в какой-то момент утеряна. Марта помнила из детства и юности это особое, радостное ощущение Его присутствия, Его любви, но потом оно исчезло. И как возобновить состояние Богообщения Марта не знала, не хватало той первоначальной искры, которая могла воспламенить ее веру. Поэтому внутри было пусто, а Бог был где-то там. От такого положения вещей становилось печально и одиноко. Бог был ей нужен, но как Его найти? Как обрести пламень в сердце? Тайна.

Она бывала в церкви на Рождество и на Пасху, иногда, проходя мимо храма, захаживала на службу. В доме Бога были все атрибуты Его, но от того сердце Марты сжималось сильнее от непонимания — ну, почему она не чувствует, не видит духовным зрением? Величественность соборов тяготела: Марта, ты неправа, Марта, ты слепа, вот же Он! Марта начинала ощущать себя чужой и уходила. Ей не было дела до того, как верят остальные, насколько искренна их вера. Ей было больно от того, что она сама была неполноценна. И каждый раз, входя в церковь, она покидала ее, спасаясь бегством, потому что надежды не оправдывались — Бог не спускался с небес и не подавал ей руки… Что-то должно было случиться в ее жизни, что-то такое, чтобы вера зажглась.

После разговора с Димитром Марта поняла, что вера, исчезнувшая со временем — когда? при каких обстоятельствах? — отодвинутая на периферию сознания, как что-то лишнее, на самом деле есть то, без чего Марта не может жить. Вера, словно птица Феникс, ждала огня, чтобы воскреснуть из небытия.

Жизнь стала опустошаться с разводом родителей. Марта молилась горячо как никогда, Марта ходила в церковь, просила совета священника, но ничего не происходило. Скандалы у Фишеров были все ожесточеннее, крики матери все громче, лицо отца все угрюмее. Атмосфера в доме стала совсем удушающей. Иногда вообще никто не с кем не разговаривал, все сидели по своим комнатам и смотрели телевизор. Отец предпочитал задерживаться на работе, Марта — в библиотеке.

Тогда она с головой ушла в учебу. Твердо решила не зависеть от родителей, всего добиваться сама, получить стипендию на образование и сделать головокружительную карьеру. Таким образом доказав родителям, что и без них, так жестоко с ней поступившими — разрушившими самое дорогое, что у нее было — ее семью, она сможет справиться. Потом боль от развода притупилась, и вроде бы на Бога она не держала зла. Но все же, когда Он не помог, Марта от Него отступилась. Закрылось сердце, исчезли молитвы, богослужения, стерлись из памяти лица знакомых прихожан, только голос отца Николауса иногда еще звучал в памяти.

«Именно вера делает человека единым, цельным существом. Грех ведет к разрушению человеческой личности, к ее духовной деградации. Верующий человек целостен, и потому он не может в одном случае быть атеистом, в другом — мусульманином, в третьем — буддистом. Нет, он должен быть христианином во всем. Одобряя аборты, разводы, женское священство, браки гомосексуалистов, секс до брака и вообще секс без любви, то есть, потакая общественному мнению, человек разрушает в себе Христианина».

Отец Николаус своими проповедями немало людей обратил к вере, в политкорректном обществе он был неполиткорректным, зло называл злом, а добро — добром. Сходить бы сейчас на его проповедь, и может быть, зажглась бы искра в ее пустом сердце, ведь сказано в Евангелии — «В начале было Слово», но нет больше отца Николауса, он умер вместе с прошлым веком.

Она лежала, смотрела в потолок и ждала, когда начнется это. Это будет неприятно, больно, она будет чувствовать себя злой, плохой, жестокой. Конечно, можно отменить собственное решение, чтобы уже совсем не усугублять ситуацию, но Марта молчит, лежит, смотрит в потолок и ничего не отменит.

Вчера она совершила открытие, которое окончательно расстроило ее. Она узнала о себе нечто нелицеприятное, о чем даже и не задумывалась. Потому что это было привычно, это было, как у всех.

У нее был любовник, но не было любви. Как она докатилась до такого? Как позволила себе? Потому что это было удобно — вместе проводить время, коротать вечер за бутылкой вина, потом в постели, никто никому ничего не должен, ни сцен, ни обязательств. Ни будущего. Ни настоящего счастья.

Марта знала, что Кристоф не поймет, обидится, воспримет все на свой счет, в конце концов, разозлится и хлопнет дверью, чтобы уже никогда не вернуться. Марта будет сидеть у окна с пылающим от стыда и вины лицом, выкурит полпачки сигарет, но все равно, она ничего не отменит. Она будет храброй, эта новая Марта.

«В моей жизни не произошло ничего страшного — никто не умер, никто не болен, я сама жива, здорова, у меня есть работа, рядом мои родители, я живу в городе, который люблю, и все же, все же… Откуда такая тоска внутри? Откуда мгновенно охватывающее острое отчаянье?

Переползаю из одного дня в другой, и ничего не меняется. Даже как будто становлюсь невесомей, прозрачней, я будто макет, или фигурка из японского бумажного театра.

Марта исчезает, потому что ее не интересует жизнь. Я заставляю себя выйти из дома, словно боюсь, что, оставшись, сольюсь с интерьером или в конторе фрау Бауманн меня случайно прихватят вместе с рекламным буклетом. Я еще борюсь, я вытягиваю себя за волосы. Но разве я смогу одна? Неужели некому помочь?»

Город был полон людей — горожане, студенты, туристы — никто не терял времени, все спешили по своим многозначительным и выверенным маршрутам, у всех была цель. Цель обычная, простая — посетить супермаркет или торговую галерею, пообедать в ресторанчике, посмотреть древний собор и пару римских развалин, цель солидная — получить образование, повышение, прибавку к зарплате. Со своей карманной фрустрацией, готовой выскочить наружу вместе с носовым платком, ключом от квартиры или горстью мелочи, не имея внутренней карты с проложенной магистралью, Марта была маргиналом, кем-то с обочины. Кому остается только наблюдать за интенсивным движением. Такой человек почему-то легко попадает под колеса…

Мать переживала из-за университета, она не могла понять, что творится с ее дочерью, всегда столь прилежно относившейся к учебе. Регулярно она звонила с новыми идеями и советами. «Я тут подумала. Знаешь, тебе бы стоило заняться политологией. Вот дочь одной моей знакомой окончила курс и сейчас работает в Брюсселе. По-моему, замечательно». Марта молчала. «Нет, ну, ей уже и Брюссель не нравится!». В следующий раз речь заходила о Сорбонне, о Женеве, Кембридже, дочери и сыновья подруг успешно продвигались по университетской и служебной лестнице, писали дипломы и диссертации, устраивались на самые хорошие места, и лишь неудачница Марта проводила лучшие годы, занимаясь, неизвестно чем. Возможно, этими примерами мать хотела подтолкнуть дочь к новым решениям относительно собственной судьбы, надавить на амбиции, на тщеславие. Но таковые у Марты отсутствовали.

Амбициозность Марты была скорее онтологической — она желала найти свое место в жизни. Стоило понять сначала, что есть сама Марта, а уже потом следовать дальше. Но пока ключей к этому открытию не имелось. Так она переживала личностный кризис, и боролась из последних сил. Поддержать ее было некому. Или она думала, что некому.

Отец вообще всех удивил. Он решил жениться. Мать и дочь уже привыкли, что у отца теперь собственная жизнь, что он живет с девушкой, ненамного старше самой Марты. Но все же им казалось, что некое право собственности на него они сохраняют. И даже, возможно, после того, как эта «вертихвостка» бросит его, он вернется в семью. Теперь же становилось ясно, что их отношения носят долгосрочный характер, что отца у них отбирают навсегда. Марта удивилась, что чувство собственности впервые заговорило в ней и при чем, в полный голос. Она обиделась. Ей уже ничем не хотелось с ним делиться, просить совета. А отец считал, что его дочь выросла и сама может разобраться в своих проблемах. И даже не видел ничего страшного в том, что она оставила университет. Он достаточно зарабатывал и мог подкинуть ей на расходы. Остальное его не касалось.

Больше всего Марту поразило, что куда-то исчез Франк. Она заглядывала в «Норму» теперь уже без всякой надобности. Покупала пакетик сока, глупо озиралась по сторонам, вызывая любопытство девушки на кассе. Она даже хотела подойти и спросить: «Не подскажете, где Франк?» Может в отпуске? А если заболел? А если он в больнице? А если застрелен компьютерными монстрами? От его исчезновения было тревожно, но и узнать правду она боялась, как будто посягала на запретную тайну. В конце концов, кто он ей? Продавец из магазина, с которым она перебрасывалась парой фраз, смысл которых сводился к звону монет.

Марта ощутила, что ее жизнь будто кто-то скомкал, словно ненужную бумагу — почитал-почитал, что там написано и не понравилось. Неудача с университетом, который гарантировал ясность и успокоение относительно будущего, все изменила.

Когда-то социология привлекла ее возможностью понять не просто одного человека, а общество в целом. Казалось, через это можно приблизиться к загадке жизни, понять, как устроен мир. Только ничего не получилось. Все эти фокус-группы и проценты просто фиксировали реальность и мало что объясняли. В Бога верят 74 процента немецких детей и только 23 процента молодых немцев. А что же стало с 51 процентом? Где он растерял свою веру? Не выдержал искушений взрослого мира? Стал циничным? Почему отвернулся от Него? Опросы молчат, потому что молчат сердца…

Университет теперь ассоциировался у Марты с пауком, в сети которого она попала по неосторожности. Наверное, нужно было подавать документы куда-нибудь в другое место, но она слишком любила свой город, свое средневековье и Дунай.

Даже внешне здание университета напоминало громадного паука — построенное в шестидесятые годы, по моде того времени, оно представляло из себя множество серо-черноватых корпусов, переплетенных между собой переходами. Оно не имело отношения к городу, пришедшему из средних веков. Да, с первого взгляда Марта должна была понять, что это не то. Хотя при чем тут университет? Ошибка коренилась где-то глубже, это была заноза, которую еще предстояло найти, вытащить и исцелиться. А пока она беспрепятственно отравляла Марте жизнь.

Был вечер пятницы, дождь беспощадно заливал город. Марта сидела в своей крохотной квартире, и настроение у ней было хуже некуда. Пустота, образовавшаяся внутри, словно голодный зверь, была готова поглотить ее целиком. Ни надежд, ни желаний, ни мыслей, и непонятно, откуда взявшаяся боль, тягучая, изматывающая, такая, что нет сил терпеть. Да, так болит пустота. Надо ее заполнить, быстрее, быстрее… Марта попыталась спастись сигаретой, но опустошение было слишком сильным — руки не слушались, она закрыла лицо руками и заплакала. Она все поняла.

— Плохо, плохо, человеку без Бога, так где же Ты? Ищу Тебя, тоскую, а Ты не приходишь, не протягиваешь руки, не спасаешь. Что я делаю не так? Может, верю не так? Может, духовно бесчувственна? Но не по воле своей. Господи, услышь меня, не оставь!

Дождь и Марта рыдали вдвоем. Тучи, словно набрякшие веки, прикрыли усталому, грустному небу глаза, спрятали заодно шпили собора святого Петра и дерзкие башни. Приходит время плакать, и от этого никуда не деться.

Вновь с небывалой и опасной тишиной пришли выходные. Марта тоже проснулась с установившимся молчанием внутри. Молчала боль, молчала пустота, но в сердце по-прежнему чувствовалась тяжесть. Надо было что-то делать, двигаться, менять картинку вокруг себя, иначе — Марта была в этом уверена — все начнется заново, душу разорвет на куски адский зверь, и захочется совершить что-то непоправимое.

Она перешла мост, пошла по противоположному берегу Дуная. Остентор — Восточные ворота, манили выйти за пределы города и отправиться в путешествие. Там, за пределами Регенсбурга (а вот и автобус), имелось необычное, красивое место, которое Марта любила еще со школьных времен. Вальгалла.

Вальгаллой в скандинавской мифологии называли небесный чертог павших в бою храбрых воинов, которые там пируют, пьют неиссякающее медовое молоко козы Хейдрун и едят неиссякающее мясо вепря Сэхримнира. В этом замке павшим воинам и богу Одину прислуживают девы воительницы — валькирии. Освещается Вальгалла блестящими мечами. В общем, отличное место.

Вальгалла же регенсбуржская имела с мифологической ряд сходных черт — устремленность к небу (ее выстроили на высоком берегу Дуная) и память о достойных людях. В Пантеоне германской славы находились бюсты и мемориальные доски около двухсот выдающихся людей, и не только немцев. Здесь можно было увидеть мраморных Иоганна Себастиана Баха, Альбрехта Дюрера, Мартина Лютера, Отто фон Бисмарка, Коперника, Барклая де-Толли, австрийскую императрицу Марию-Терезию и русскую Екатерину II, Эйнштейна и многих других.

Вальгалла была заложена одним из знаменитых баварских королей, Людвигом Баварским и возводилась на протяжении тридцати лет, с тысяча восемьсот шестнадцатого по сорок второй год. Людвиг отличался горячей страстью к древней Элладе, поэтому архитектор Лео фон Кленце построил здание в древнегреческом стиле, по образцу Парфенона. Массивный храм, возвышающийся над водами Дуная, с гигантской лестницей, в окружении темноватых холмов с выступающей местами горной породой. Такое сочетание древнегреческой архитектуры, светлого камня и суровой германской природы особенно поражало воображение в ненастный, бессолнечный день.

Ко всему Вальгалла имела непростую историческую судьбу: ее величие и имперский дух были по достоинству оценены Гитлером, Вальгалла стала местом паломничества вождей рейха, символом нацистского духа. «Дойчланд юбер алес»[2].

Марта благоговела перед такими сооружениями — готическими ли соборами или горными замками, Пантеоном славы, для нее они были свидетельством соприкосновения человеческого мира с иным. Когда построенное человеческими руками становится выше человека и знаменует собой нечто таинственное, недоступное. Нет, человек не хотел оспорить талант и мощь Бога, он лишь хотел дотянуться до Него, показать, что и он достоин своего Творца.

Вальгалла же символизировала могущество и достижения не просто человека, а нации — людей, объединенных одной территорией, одним языком, одними ценностями, одной культурой. Она соединяла не только человека с Богом, но и людей между собой. Марте была близка эта идея сплоченности, она слишком хорошо знала, что такое одиночество.

По крутой тропинке Марта стала взбираться на холм. Это потребовало немало сил («Слишком засиделась я в своем бюро!»), но, наконец, она оказалась наверху, дорожка упиралась в правую стену здания. К фасаду можно было пройти через боковые арки, образованные колоннами. Сквозь них было видно только небо — нежно-голубое, безграничное небо, будто и, правда, это был самый настоящий небесный чертог.

Марта стояла на площадке перед Вальгаллой. Вниз, к Дунаю, вели крутые ступени, но вход на эту смертельно опасную лестницу был перекрыт. Туристы толпились на импровизированном балконе, фотографировались, говорили на всех известных языках. Тут же играли дети, одна пара была с грудным ребенком и еще беременная женщина с мужем и друзьями. Да, это странное место притягивало всех, независимо от национальности и возраста.

Марта подошла к перилам. Она почувствовала то же самое, как тогда, при наводнении Дуная. Весь внешний мир выключился. Перед ней раскинулась бездна. Лишенная всех правил земного мира, кусок потустороннего, обладающий невыносимой притягательностью. Бездна кричала во всю свою придунайскую глотку: «Шагни, Марта! Ну, же! Будет легко! Узнаешь тайны мира сего! Разрешишься от боли! Познаешь сладость! Станешь птицей небесной, коснешься неба!» Бездна звала, увещевала, и смятение вдруг охватило Марту: «Боже, как я устала от всего. Я устала быть одна, у меня нет больше сил, мне не выдержать, так что же тогда? Поддаться?»

А потом она вдруг почувствовала себя под защитой. Под защитой Того, Кого дьявол однажды искушал на крыле храма: «Если Ты Сын Божий, бросься вниз; ибо написано: Ангелам Своим заповедает о Тебе, и на руках понесут Тебя, да не преткнешься о камень ногою Твоею». И бездна замолчала, будто никогда не раскрывала своего лукавого рта. В голове у Марты билась лишь одна мысль: «Бог не оставляет. Бог не оставляет никогда!». От этого открытия хотелось плакать.

— Интересуетесь безднами? — из разноязыкой толпы мужской голос по-немецки. Марта вернулась к действительности. — Вы хорошо себя чувствуете? Вы очень бледная. — Молодой человек похлопал себя по щекам, вероятно решив, что она плохо понимает по-немецки. — Может, воды? Я врач. — Он взял Марту за руку, и она поняла, что ноги просто подкашиваются. — Вам плохо? Можете идти?

— Да, сейчас. — Она заметила, что разговоры на площадке стали тише и все смотрят на нее. Марта попыталась улыбнуться.

— Почему-то стало тяжело дышать, мало воздуха.

— Наверное, у вас плохие сосуды или что-то с давлением. Идемте, здесь рядом кафе, посидите, выпьете воды.

Он смело взял ее под руку и повел по аллее в направлении площадки, где останавливались автобусы с туристами и имелась лавка с сувенирами.

— Меня зовут Пламен. А вас?

— Планен[3]? — глупо переспросила Марта. Молодой человек рассмеялся.

— Нет, к немецкой пунктуальности и, в частности, планированию, это отношения не имеет. В переводе на немецкий это значит: «Огонь».

— Извините, я не расслышала. А я Марта. Вы турист?

— Да, турист из Эрлангена. — Он снова рассмеялся. — Нет-нет, я просто потомок эмигрантов, удачно прижившийся на немецкой земле.

— Я была в Эрлангене в прошлом году. Наша группа ездила туда на семинар по социологии религии.

— Не очень городишко, да? По сравнению с Регенсбургом? Сухой, протестантский, со скучными зданиями — фантазии архитекторов хватило ровно на три сооружения, это вы хотите сказать?

— Ну, в целом, да.

— Плюс отсутствие Дуная не придает местечку шарма. В общем, жуть. Но что делать — там хорошая клиника, где я изволю трудиться.

— Вы так смешно говорите.

— Ага, сочиняю на ходу. Вам лучше?

— Вы меня развеселили.

— Зачем вы полезли на эту верхотуру, если плохо себя чувствуете?

— Вообще-то у меня нет проблем со здоровьем.

— Ну, что ж, постарайтесь впредь не злоупотреблять любованием столь масштабной архитектуры. Надеюсь, ваш следующий пункт — не Нойшвантайн[4]?

— Нет, мне нужно вернуться домой. Единственная опасность — это Каменный мост, который мне нужно будет форсировать. — Да, нелегкий маршрут, берегите себя! — Так они дошли по аллее до кафе.

— Марта, если мы выпьем вина за знакомство, это не будет выглядеть слишком вызывающе? И не повредит вашему здоровью?

— Я думаю, не повредит.

Марта чувствовала себя легко, как будто ее посадили на облако и тянут теперь на веревочке в волшебную страну. И облако плывет без преград, оставляя внизу все неприятности и печали. Напряжение последних дней спало, коварные демоны исчезли, и дышать стало легче.

— Что вы делаете в следующие выходные? Только не говорите, что у вас по плану посещение Зальцбургской крепости. Хотя, наверное, я бы составил вам компанию. Только в целях обеспечения вашей безопасности, не подумайте ничего иного!

— А вы, правда, хотите поехать в Зальцбург?

— Почему бы и нет. И еще, Марта, давай перейдем на «ты», по-моему, мы уже достаточно выдержали паузу вежливости.

— Хорошо, Пламен. И запиши мой телефон!

В следующие выходные они поехали в Зальцбург, потом в Вюрцбург, потом — в замок Нойшванштайн, потом на Рождественскую ярмарку во Франкфурт, любоваться небоскребами. И Пламен все смеялся над ее любовью к очень высоким объектам.

С этим странным человеком, не похожим ни на одного ее прежнего знакомого, ей было легко и просто. Как будто она знала его очень давно. Веселый, добрый, открытый, щедрый. С ним не нужно прятаться под маской, что-то скрывать. Можно говорить обо всем, спрашивать совета, искать поддержки.

А вообще Марта не обманывала себя — она знала, что очень любит его, что исчезни он сейчас, тогда действительно жизнь не будет иметь смысла. Ничего еще не было произнесено вслух, но Марта была уверена, что Пламен чувствует то же самое.

Еще во Франкфурте, опаздывая на поезд, когда он, недовольно взмахнул рукой: «Айдэ, милая!», она поняла, кого он ей все время напоминал. Своего отца, чуть-чуть, неуловимо. Она тогда удивилась: «Почему именно он?» Рассмеялась: «Ну, надо же, как бывает!» И рассказала Пламену о встрече с его родителями.

После Франкфурта, в очередной выходной, который она теперь ждала, как манны небесной, Марта пригласила Пламена к себе в гости. Он пришел, замер на пороге ее квартирки:

— Знаешь, а у меня дежавю. Я уже видел тебя вот так, стоящей у окна. Может, ты мне приснилась. А, может, знал, что тебя встречу. Подумай, как это удивительно, живешь себе спокойно, а где-то уже ходит человек, с которым Бог готовит тебе встречу, сплетаются разные пути, события, чтобы — раз, и увидеть, и взять руку, и увести… — Подошел и обнял. — Не покидай меня, Марта!

Потом они пили кофе, смотрели на красноверхий Старый город, и Пламен рассказывал о себе то, о чем раньше молчал.

— Со своей бывшей женой, Эмилией, я познакомился в Болгарии, в онкологической больнице, она подвизалась там волонтером. Очень красивая, солнечная, добрая. Я влюбился с первого взгляда, мы поженились, и я увез ее в Германию. И сначала все было вроде бы хорошо, она стала учить немецкий язык, поступила в театральную студию, получила гражданство. А потом…

Мои родители думают, я развелся из-за того, что Эмилия не хотела усыновить ребенка. Но это не так — я же не какой-нибудь робот, я понимал, что не каждый человек может на такое решиться, и не настаивал, я просто предложил.

Но она вдруг устроила скандал. Стала кричать, что я занимаюсь глупостями, ерундой, что порчу ей жизнь, и зря она что ли свалила из этой дерьмовой страны, чтобы потратить свою молодость на горшки и какашки, что уж, в конце концов, я мог бы ей сделать и своего ребенка, и вообще, как я могу переживать из-за чужого мальчика в то время, как у нее нет машины. Представляешь? У нее нет машины! И все, я понял, что с таким человеком больше жить не смогу. Что все это время она притворялась, играла роль понимающей, любящей жены. И, наверное, больше всего ей нужно было от меня немецкое гражданство, как ни печально. Да…Она очень хорошая актриса. Снимается сейчас в телесериале. Может, дойдет до большого экрана, с ее-то талантом.

Но самое странное, когда я проснулся на следующее утро, я понял, что ее не люблю! Совсем! Как будто это было наваждение, морок, и оно ушло в один миг. Я переживал, боялся страданий, собственной слабости, что не выдержу, захочу к ней вернуться. Но Бог меня помиловал, не допустил бессмысленных мучений.

— Я всю жизнь прожил среди вещей, ведь мой отец антиквар, и меня всегда удивляло, отчего люди так ими — вещами, дорожат. Больше, чем человеческими жизнями. Для меня несопоставимо — купить машину за двести тысяч евро или за эти же деньги сделать ребенку операцию, чтобы спасти его от рака. Кто придумал такие весы? Зачем?

Новые машины, новые дома, новые мобильники, новые компьютеры, шмотки от домов высокой моды, брилллианты, меха, и рядом — люди, дети, которые умирают от болезней, от голода, от отсутствия воды, люди, которые живут на улице, питаются отбросами. Мир вещей поглотил мир человеков. Нам кажется, если наш собственный кусочек бытия уютен, обустроен, то и дергаться не надо. А остальные пусть сами как-нибудь справляются. Или думаем, что кто-нибудь другой придет на помощь. Центр жизни человека сместился, он уже вне его «я». Он переложен на государство, на общество, на благотворительные фонды, на церковь, на общественные организации. А человек, мол, может, просто жить. Точнее, проживать. И обустраивать свой мирочек в ногу с модой.

Знаешь, тошнит от этого. И, например, от миллионных гонораров актеров. Чем он или она лучше обыкновенного трудяги? Чем его труд престижней и тяжелей? Что он дает такого обществу, за что надо платить такие деньги? У меня внутри все переворачивается, когда я слышу эти цифры. Потому что автоматически перевожу их в человеческие жизни. Вот ребенок из Украины, из России, из Болгарии, из Белоруссии, из Казахстана, из Польши. Вот родители, которые бьются из последних сил, чтобы собрать на операцию десять тысяч евро, двадцать, сто, двести… Вот глупый фильм с глупым актером, который получил миллион долларов за то, что походил в кадре. Но какая польза предъявлять кому бы то ни было претензии? Надо делать свое дело.

Я не хочу сказать, что вот, смотрите, как я-то хорош, совсем нет. Я выбрал свой путь, и просто следую ему, не без ошибок и трудностей, не без соблазнов. Но хочется, хочется что-то изменить в лучшую сторону, смиряться нельзя.

Я бессеребренник, Марта, мне не нужно все это барахло, и, если будешь жить со мной, смогу лишь беречь тебя от бездн и любить… Но ни богатством, ни дворцовыми покоями не одарю.

Марта улыбнулась: без серебра она смогла бы прожить, а вот без Пламена…

Еще несколько дней, и осень упадет с дерева года, как большой кленовый лист, пропахший медом. Соки деревьев и трав уже замедлили свой бег, и лишь Марта ожила вопреки всем календарям. В нее вдохнули жизнь. Вернулась вера, пришла любовь, сердце превратилось в сияющее солнце, способное согреть и осветить весь мир.

В ее жизни появился человек, который не просто полюбил ее. Именно с ним ей было в одну сторону по дороге жизни. Эта вещь больше всего удивила Марту. Бог позаботился не только о ее сердце, но и о душе. Духовное одиночество теперь ее не страшило, рядом был человек, который понимал ее и, более того, ценил в ней и дар веры, и духовный поиск, и мучения. Он мог понять ее слезы о Боге. Разве это не Чудо? Сломленная, отчаявшаяся, одинокая, она вдруг обрела не только себя, но и свою вторую половину. Могло ли быть иначе? И как все устраивается в этом мире?

«Что ж, хотя „Норма“ — не самое худшее место на Земле, но и его мне придется сменить», — Франк внимательно разглядывал свою странную посетительницу, озаренную нежным светом Марту. «Да, эта работа меня совсем измотала, поищу другую». И Франк стал думать, как будет брать расчет, сдавать дела и даже с сожалением оглядел магазинчик. «Но, возможно, на новом месте трудиться тоже будет интересно».

Франк уже было собрался назвать привычную цену за сигареты, но Марта протянула коробку шоколадных конфет. Удивленный, он отдал ей чек и подумал: «Да, все еще лучше, чем я мог предположить». Его лицо осветилось сиянием Марты, и он решил, что как раз в таком виде неплохо предстать перед начальством.

Больше Франк и Марта не встречались.

Вечером, в канун Рождества, Пламен повел Марту на Остенгассе. Он не мог удержаться от смеха, когда представлял себе удивленные лица родителей. Марта то и дело одергивала его, но все было бесполезно, время от времени он начинал так хохотать, что случайные прохожие делали слишком серьезные лица.

— Gruss Gott! Мир вам!

— Входи, сынок!

— Папа, я узнал, что тебе приглянулась одна весьма симпатичная девушка.

— Смеешься над отцом! Как не стыдно!

— Я решил тоже за ней приударить.

— Глупости!

— Не верит! Входи, Марта!

— Добрый вечер!

— Ничего не понимаю. Это розыгрыш? И давно вы знакомы?

На шум пришла Светла, заохала, заахала, Марта стала рассказывать историю знакомства с Пламеном, Пламен стал снимать с нее пальто, старший Димов только покачивал головой, а в двери уже звонил сосед Мирко с женой — начиналась предрождественская кутерьма.

И Марта знала, каким будет вечер — с большим, нарядным столом, со сладкой ракией и многочисленными тостами, с разговорами, шутками, песнями, игривыми препирательствами, это будет вечер дружной, теплой семьи, которую ей кто-то подарил в не самое лучшее время ее жизни. И ей очень хотелось, чтобы этот Кто-то отныне был рядом всегда.

Было одиннадцать часов утра. Город, наполненный торжественной тишиной и спокойствием, принимал Рождество. Время от времени начинали звенеть в церквях колокола, делясь радостной вестью о рождении Спасителя.

Марта и Пламен поднялись на один из регенсбуржских холмов, где стояла церковь святой Троицы. Марта вспомнила миг, когда перед ней открылась бездна Вальгаллы. Теперь все было иначе. Лежащий внизу город напоминал самую настоящую рождественскую открытку. Средневековые домики, чьи крыши покрыты легким снежком, дымок из труб, башни, Дунай. Все нежно-розово-голубое, освещенное зимним солнцем. Да, это был город, которому открылась Тайна о мире.

В нем рождались и умирали тысячи людей, здесь было прожито множество трагедий и драм, здесь совершилась не одна любовная история, и произошло множество открытий, но главным было не потерять в этом потоке свою историю. И написать ее собственным почерком, выбрать свой шрифт — строгую готику или витиеватую кириллицу, но так, чтобы уже не довлело ни средневековье, ни собственное прошлое. Вид на Старый город отныне будет таким, каким захочет Марта.

Послесловие

«Уважаемая госпожа Фишер!

Прошу простить меня за задержку с отправкой письма. После смерти о. Николауса мне пришлось тщательно разобрать его архив, привести в порядок различные бумаги и документы, а также подготовить к публикации его последний труд „Дар веры“. Теперь, выполняя его просьбу, посылаю Вам письмо, написанное им незадолго до смерти. Выражаю Вам мои искренние соболезнования в связи с кончиной о. Николауса. Наш приход понес невосполнимую утрату, но нужно жить дальше. Будем рады видеть Вас в нашей церкви.

С наилучшими пожеланиями,

Секретарь прихода св. Франциска Хильдегарда Каммель»

«Дорогая Марта!

Прости за то, что в последние годы я уделял тебе мало внимания, может быть, решив, что ты уже достаточно взрослая и другие, неокрепшие души, нуждаются во мне больше, чем ты.

Сейчас, когда врачи не обещают мне долгих лет, да что там, месяцев, жизни, я хочу постараться успеть завершить те дела, на которые раньше не хватало времени и которые можно было отложить до завтра.

Дорогая Марта, так хочется узнать, как ты живешь, счастлива ли ты, чем занимаешься и не разочаровалась ли в вере.

По своему опыту я знаю, что вера не есть нечто данное один раз и навсегда. Это не водительские права, которые тебе выдали и теперь ты можешь спокойно ехать по жизни. Жизненный путь нелегок. Не всегда огонь веры горит ровно, иногда он жарок и велик, иногда спокоен, светел, а иногда еле теплится. Вера пульсирует. Идут годы, многое происходит в нашей жизни, человек меняется, меняется и вера. Она не становится лучше или хуже, она становится другой. Мы можем поддаваться искушениям, соблазнам, сомнениям, оставлять и предавать Бога, но главное — помнить, что Он никогда нас не предает. И значит, всегда можно вернуться.

Можно уйти от веры, сказав — зачем мне все это: какой-то Бог, перед которым я должен отчитываться, признавать вину, когда со всех сторон кричат, что у тебя есть права, в том числе право на грех. Можно, как будто в супермаркете, сложить в тележку веры только то, что нравится — веру во Христа, Деву Марию и позабыть о Таинствах и Воскресении. Можно съездить в Тибет и принять буддизм — красиво и экзотично, и вроде бы тоже во что-то веришь. Можно стать аккуратным прихожанином, посещать все службы, исповедоваться и причащаться, но в своем сердце оставаться холодным и равнодушным. Можно утратить восприимчивость неофита и относиться к церковной жизни как к привычке и обязанности, не воспринимая чудо Богообщения.

Сценариев много. И даже, выбрав что-то одно раз, нельзя быть уверенным, что все не изменится. Вера — это не только радость, вера также и труд. Без духовной работы мы всегда можем ее утратить. Помни это, моя дорогая Марта. Нельзя самоуспокаиваться, „Бодрствуйте на всякое время!“ говорил Господь.

Если ты спросишь меня, боюсь ли я умирать, то скажу честно — страшат мысли не о самой смерти, страшно, что там — буду ли я достоин предстать перед Господом.

Дорогая Марта! Я запомню тебя такой, какой ты была на Конфирмации — юная, светящаяся, молодая девушка, которая нашла бесценное сокровище и хочет поделиться им со всем миром. Береги же его, и да благословит тебя Господь,

С любовью во Христе, вечно твой, о. Николаус.

31 мая 200… года,

Монастырь Нидеральтайх»

Примечания

1

Айдэ (болг.) — давай.

2

«Deutschland uber alles» — «Германия превыше всего». Слова немецкого гимна, написанного в 1841 году.

3

Das Planen (нем.) — планирование.

4

Neuschwanstein («Новый лебединый камень») — замок в немецких Альпах, построенный при короле Людвиге II по проекту Эдуарда Рейделя.

Content

Мария Скрягина
Вид на Старый город

Примечания